# Я многое помню

Олег Палежин

Я многое помню. Помню нашу кухню в небольшой, но уютной двухкомнатной. Прихожую, с просмотром диафильмов по вечерам прямо на входной двери, и ковёр на стене. Он нападал на меня по ночам. Окутывал моё детское тело и душил. Я просыпался от очередного кошмара и мчался со всех ног, в комнату родителей. Кричал, наверное тогда, впервые безрезультатно. Никогда не думал, что от страха может пропасть голос. Спать с родителями, я не мог. Не позволяли мокрые плавки. Шаг за шагом, на ощупь, возвращался назад, в свою комнату. Утром отец с досадой докладывал маме:


- Опять, мокрое пятно на диване. Рыбак Тихого океана, вышел на тропу войны? Иди глянь Надя...


Меня не ругали. Утром на это не было времени, а вечером желания. По лицу было видно, что я наказываю себя сам. Стою и плачу от стыда. Голос вернулся и ковру на стене в очередной раз, всё сошло, с рук. Папа ведёт меня за руку, в сад "Тополёк". Тополя и кусты жёлто-зелёных акаций такие огромные, но отец мне кажется выше. Выше всего, что вокруг. За моей спиной, почти у входа, слышится странный звук - "шлёп". Я оборачиваюсь и вижу маленький, едва пушистый комочек на углу, в крупной расщелине между плит. В миг, из-под крыши нашего садика раздалось чириканье в несколько воробьиных клювов. Из гнёзда выпал птенец.


Мы нетерпеливо ждём когда нас выведут на прогулку. Облепили своим детским любопытством окна второго этажа и ждём.


Я шёл первым во главе траурной церемонии и нёс мертвого птенца, к месту захоронения, на территории сада. За мной, дружно не в ногу, вся старшая группа. Естественно я испытывал гордость и чувствовал некую важность неповторимости процесса. Воспитатель Тамара Григорьевна, наблюдала за нами не вмешиваясь. Молодая девушка в красивом, легком, и светлом плаще.


Наши детские пухлые пальчики рыли песок. Хлопая ладошками, укрепляли стенки могилы птенца. Девочки щепали ещё зеленую траву, наполняя ей, песчаное дно.


Сегодня впервые наша группа не толпилась у гаража деда Бори. Автомобили, самокаты, велосипеды и красные пластмассовые автоматы, сегодня никого не интересовали.


- Это что за войско, в куче с песком? - спросил пожилой завхоз дядя Боря, у воспитательницы.

Девушка грустно улыбнулась, глядя на нас и многозначительно вздохнув, ответила:

- Людей, всегда объединяет только одно, - радость и горе. Всё остальное, напускное Борис Евгеньевич. Наши дети тому яркий пример.

- Так может гараж с игрушками не открывать?

- Не открывай. Через минут двадцать перезахоронением птенца займутся.

- Случилось чего, Тамара? А ли мне кажется? Если обормот Витька опять домогается, ты мне жалуйся. Вмиг решу.

- В том то и дело, что нет, - отвернула своё красивое лицо в сторону Тамара Григорьевна.

- Вас баб не поймёшь, - прищурился завхоз. - То не так, да это, не то. Чего ж парня мучаешь и себя за одно? Глянь на него - герой-афганец. Говорят орден Красной Звезды получил. Прям как я, в свои молодые...

- Так ты у нас тоже герой деда Боря? - засмеялась наконец Тамара, присаживаясь рядом на лавочку.

- А то, - резво вытряхнул остатки табака из своей трубки Борис Евгеньевич. - И у меня такова награда имеется. С сорок третьего, проклятого. А ль по твоему не заслужил? - нахмурил седые, но до сих пор густые брови Борис.

- Что вы, что вы, - смутилась девушка. - Я не хотела вас обидеть.


Потом Тамара надолго задумалась, изредка морщась от едкого дыма махорки, опустила свой взор на свои резиновые полусапожки и тихо сказала:


- Мы ведь молодёжь одним днём живём, дядя Боря. Даже и не знаю хорошо это, или плохо. Только о своём думаем. Я о нем, а он...

- А он о тебе, - закончил её предложение завхоз. - Писал ведь тебе из-за речки? Писал! - поднял пожелтевший от табачного дыма указательный палец завхоз. - И ты отвечала исправно. В чём же дело?

- Ой вам ли не знать, раз таким же героем домой вернулись, - с обидой прозвучал её голос.


Дед Борис засмеялся, вспомнив своё бурное возвращение, с фронта в родную деревню овдовевших баб. Затем глубоко затянулся через силу уняв смех, дабы не обидеть Тамару, но было поздно. Крупными каплями нависли слезы на её ресницах. "Вот так и начинается дождь", - подумал завхоз.


- Раз в нем свинца, да пороху до сих пор, выше крыши, может другого найдёшь, а Тамара? По умнее, да поспокойнее. Вы кажись их "каблучками" называете?

- Кому нужны такие? - она перестала плакать и взглянула в водянистые от прожитых лет, почти белесые глаза Бориса Евгеньевича. - Вот ты скажи мне только честно деда. Ты за какой юбкой по молодости бегал? Наверняка за той, о которую запинался, да в лоб получал?

- Конечно, - с гордостью выпрямил спину дед, и как Наполеон, взглянул куда-то в сторону, продолжая курить трубку, - зачем мне та, которая для всех? По сей день Машеньку Ильину помню. Ох и неприступная была, як эти чёртовы высоты под Сталинградом... И моя Аглая Петровна баба породистая...

- Что ж вы о женщинах, как о лошадях говорите Борис Евгеньевич? - недовольно спросила Тамара.


Завхоз взглянул на пасмурное сентябрьское небо и ответил своим прокуренным, скрипучим голосом:

- А в наше время, женщины такими и были. Всю страну многострадальную кормила земля и русская баба. Нас бойцов картошкой да хлебом, а детишек молоком грудным пока мы немца били. Потому Аглая Петровна для меня и есть родина. Я и на партсобрании так председателю брякнул, от того выговор получил. Смеялось надо мной дурачьё молодое, но сам председатель кажись понял, о чём я...


Тамара молчала и не сводила взгляд с Бориса Евгеньевича. Смотрела на его морщинистое сухое лицо, своими влажными от недавних слез, зелёными глазами. Чувствовала, что если сейчас встанет и уйдёт, то не услышит самое важное.


- Женщина, такие лишения и невзгоды терпела, что и лист бумаги не расскажет, сколько бы об этом не писали Тома, - все ещё не сводил взгляд с неба Борис. - Я может быть именно в войну и понял, что баба гораздо сильнее и выносливее мужика. Все ниточки жизни женские руки тянули в один клубок. Оттого теперь и крепка Россия. Знать бы на долго ли. Родину Мать впервые увидел, так слезу вышибло, - сказал гордо Борис Евгеньевич. - Говорят она у нас выше заморской-то?

- Выше-выше, - аккуратно стряхнула пепел своей ладонью Тамара, с пиджака деда. - А Аглае Петровне-то говорили хоть раз об этом?

- Зачем? - неожиданно взглянул по сторонам завхоз и даже немного приподнялся с лавочки. - Зачем ей говорить? Она и так всё знает и чувствует. Я конечно поливаю её иногда словами ласковыми, как цветочек аленький, но редко. Только для того чтобы не пересохла, не завяла, - хитро улыбнулся дед.

- Разве в этом секрет отношений?

Эх дурёха, - вздохнул завхоз по доброму, - не должно быть секретов в отношениях. Слово-то какое выдумала - отношения. Коли любишь, - то сердце, грудь жжёт, не иначе. Это каждая живая душа чувствует, а ты мне про отношения какие-то... Отношения к любви не относятся, запомни дочка...

- Старомодный вы папаша, - звонко и весело засмеялась девушка и Борис Евгеньевич поддержал её от всей души, захлебываясь старческим кашлем.

- Дело в сорок шестом, зимою было, - продолжил Борис. - С госпиталя после ранения, да поездом, через всю страну. Ох и насмотрелся я, во что немец земли наши превратил. А народ-то до чего довёл. Баб с детьми целый вагон. Я сахарок с хлебом весь раздал, а затем и паёк отдал. Никогда больше такого не видел, как малышня хлеб ели. До последней крохи. Вот и задуматься пришлось Тома, кому тяжелее было, нам солдатам или тем, кого защищать шли? Но я не об этом. Я о том, как смотрели-то на нас милые женщины наши. Такого взгляда уже не сыщешь. Сейчас девушки, на парней так редко смотрят, а ты смотришь... На Виктора...


Тамару выдал румянец, который появился вопреки её желанию. Сама не заметила, как сломала белый ровный ноготок об деревянную поверхность лавочки. Взвизгнула от неожиданности и серьёзно так сказала завхозу:


- В то время, женщины знали кого, и за что любить...

- Вот и я тебе о том-же Тома. Человек порохом обожженный, баловать не станет. Ты в него только уверенности добавь. В мирной жизни-то мы всегда первое время потеряны. Всё приглядываем куда якорь кинуть. Многие как дети себя ведут.

- А если и я обожгусь? - спросила Тамара.

- Не исключено, - ответил честно дед Борис, - всё в руках Господа, и даже такой старый дурак как я.


На лавочке снова раздался дружный смех. И звучал он странно. В этом смехе слились воедино тяжесть прожитых лет, надежда и отчаянье, звонкая молодость и мудрая старость. Дороги длинною в целую жизнь с многочисленными перекрёстками, сгоревшими позади мостами, снова пересеклись. Эти голоса дополнили друг друга чём-то общим и практически неуловимым. Затем превратились в звук шагов, в молчаливых и идущих людей, чередой нескончаемых поколений...

Я многое помню... В тот день, я был уверен, что Тамара Григорьевна не будет меня ругать за выплеснутый стакан ненавистного мне молока на пол.... она не обратит на это никакого внимания и просто нальёт мне сладкого чаю.