# Детская боль

Андрей Ревович Соколов

Детская боль

Посвящается Житниковой Елене Андреевне, которая родилась 23 февраля 1919 года,

стала женой офицера артиллериста и фельдшером медицинской службы.


Когда же это произошло?..


С утра светило яркое солнце - и казалось, что за окном мороз. Он напрашивался по всем канонам январских ассоциаций у человека, живущего с детства в средней полосе России. Прохладная не отапливаемая палата мед роты так же способствовала этому подсознательному обману, и даже на оконных стеклах внизу образовались запотевшие уголки. Но за окном стояли зеленые эвкалипты, и своим присутствием создавали иллюзию скорее ранней осени, чем середины зимы.


После завтрака все ходячие пациенты по узкому коридору потянулись на свет - к выходу, на воздух - погреться на солнышке в курилке перед модулем. Маскировочная сеть да деревянная лавка - вот все удобства военной беседки.


Не то это было место, чтобы куда-то спешить. Местный люд - из госпитальных офицеров и солдат наслаждался дымком первой сигареты после утреннего армейского кофе. Корешились небольшими группами в основном по палатам. Каждый доставал свою пачку и предлагал собратьям на выбор. Особым шиком была "Ява в мягкой пачке", или курили то, что было. Все - в одинаковых синих халатах, запахнутых на одну сторону под пояс, в накинутых на босу ногу кроссовках, или тапочках, с многозначительными буквами "ХО" (хирургическое отделение), коротали время до "врачебного обхода" и ждали новостей.


Сегодня утром на дежурство заступила Наташа. В белом халате, с какой-то папкой в руке, она решительным шагом направлялась к входу в больничный модуль.

Вся военная братия издали заприметила медицинскую сестру, и самые нетерпеливые, при ее приближении, заранее стали выкрикивать утренние заздравные, чем, безусловно, вызывали смешки и неудовольствие старших собратьев.


- Наташа, здравствуйте!

- Доброе утро, Наташа!

- С добрым утром, сестричка, как Вам сегодня спалось? - задал самый животрепещущий вопрос кто-то "опытный" и особо дерзкий.

- Доброе утро! Доброе утро! Спасибо, не переживайте - спала хорошо, - добродушно улыбаясь, отвечала Наташа, парируя многозначительные взгляды.


Она была из Казахстана. Прекрасные восточные глаза и вьющиеся темные волосы вызывали всеобщее обожание мужчин 66 бригады под Шамархелем, а так же за ее пределами. Пределов было не так уж много: центральная улица Джелалабада - дуканные ряды с торговцами индусами, куда доводилось выехать крайне редко. Вот, пожалуй, и все мужики, если конечно ни считать самих подопечных из мед роты.


Каждый пациент в душе считал себя "героем", а потому полагал, что имеет право на маленькую толику женского внимания, ну, или хотя бы на пару слов в ответ. Медсестер просто заваливали всякими высказываниями: остроумными и не очень. За день девушки так уставали от наших "шурави", что терпения не оставалось никакого.


Наташа была особенная: легкая, веселая, она никогда не нервничала по пустякам. Ее обожали и уважали. Мало того, что у нее была "легкая рука", а когда вам колют антибиотики каждые четыре часа, поверьте, это не маловажно. Так она еще запросто могла найти подход к любому парню в "синей шинели", в каком бы состоянии тот ни находился: от полной беспомощности во время болевого шока, до навязчивого ухаживания выздоравливающего "неотразимого гусара".

Бог наградил ее умным и добрым сердцем.


После утреннего врачебного обхода Наташа открыла дверь в угловую палату. Это было самое большое больничное помещение на пять коек. Напротив входа справа лежал молодой парень и читал какую-то потрепанную книгу. Все пациенты немедленно обратили взоры на медицинскую сестру в больших очках с красивой роговой оправой.


- Андрей, с КПП на уазике везут афганцев с Шамархеля. Дети на чем-то подорвались. Видимо понадобится твоя помощь, - сказала Наташа озабоченным голосом и ушла, закрыв за собой дверь.

В другой ситуации ребята по палате обязательно бы как-нибудь пошутили, делая притворно - завистливые лица. Но когда дело касалось детей - ни у кого язык не повернулся.

Парень у входа отложил книгу, встал с кровати, развел руками и, молча, вышел в коридор.


Уазик сначала подъехал к приемному отделению - соседнему модулю метрах в семидесяти от помещения мед роты. Прошло еще минут двадцать, прежде чем оттуда вышла дежурная медсестра. Рядом с ней не шел, а скорее бежал, семеня мелкими шагами, немолодой афганец. На руках он нес девочку лет четырех или пяти. Ребенок уже не плакал, а скорее поскуливал. На ее пыльных смоляных волосах и на пестром рваном платье, отдаленно напоминавшем цыганский наряд, выступала кровь. Казалось, что у несчастного отца сейчас подкосятся ноги, и он упадет. На лице засохли слезы - он был весь убитый горем.


- Здравствуйте, - поприветствовал их Андрей.

Дежурная сестра приемного отделения Татьяна ответила кивком головы.

- Старшего мальчика спасти не удалось - его привезли уже мертвого, - горько добавила медсестра, проходя вперед.

- Да еще "эти" - на КПП целый час не могли разобраться, - не пропускали, все боялись, что диверсия какая-то, - пожаловалась Татьяна Наташе, которая встречала ее перед "Операционной".


Отца девочки, через переводчика Андрея, попросили положить ребенка на операционный стол, а самому одеть белый халат.

Ребенок заплакал с новой силой.


- Как ее зовут? - спросил хирург.

- Нум е це дей?

- Азиза, - произнес отец дрожащим голосом, и не смог сдержать слез.

- Спокойно, Азиза. Молодец. Все будет хорошо. Умница девочка, - нежным голосом пытался успокоить ребенка хирург. Остальной персонал операционной, состоявший из анестезиолога и двух сестер, готовился к предстоящей операции по извлечению осколков.


- Скажи отцу, чтобы подержал ее за руку, - будем разрезать одежду...

Для афганского человека согласиться на такое было настоящей пыткой...


- Азиза - "Красивая" - незамысловатое восточное имя, - размышлял Андрей, стараясь не смотреть на то, что совершалось на операционном столе.

- Бабушка Елена (тоже красивая) - сельский фельдшер, так и не получила высшего медицинского образования, с детства внушала ему, что самая лучшая профессия - быть хирургом. Она хотела, чтобы кто-то из ее детей или внуков пошел по ее стопам и выполнил заветную мечту. Но сын, как многие послевоенные мальчишки, любил машины - и стал водителем. Дочь - мама Андрея, любила географию и иностранные языки, - и стала учителем немецкого. Его самого, и подавно, - занесло неведомо куда.


- Нет, - лучше сомневаться: сможешь ли стать хорошим переводчиком, чем не дотянуть до настоящего хирурга, - оправдывал себя Андрей, с огромным уважением относясь к работе людей в былых халатах. Мама рассказывала, что в детстве они спасли его по меньшей мере дважды, но теперь он все равно до конца не понимал, как можно так хладнокровно извлекать из детского тела металлические осколки...


- Как это случилось, - спросил Андрей афганца.

- Сын разжег костер и что-то туда положил, - Азиза была рядом с ним, - лицо отца опять задрожало.


Андрей ругал себя за это бестактное любопытство.


Он вспомнил, как сам в детстве любил жечь костры и бросать туда все, что могло бабахнуть: бутылки с карбидом, банки из-под дихлофоса, охотничьи патроны, которые он нашел у отца. И ведь понимал, что очень опасно, но радость грохнувшего взрыва все равно пересиливала.


У афганских детей, к сожалению, выбор - что положить в костер, был намного богаче.


Судя по окровавленным рваным кусочкам светлого металла, это могла быть граната для "подствольника" - малого гранатомета, который крепился на любой автомат Калашникова, или еще что-то подобное.


У взрослых - свои игры, изобретательности им не занимать. Они всегда заняты, им - не до детских проблем, пока не произойдет что-то непоправимое.


Операция продолжалась второй час.


Во время долгих ночных переходах у Андрея выработалась привычка что-то постоянно анализировать: прокручивать по многу раз совершенные боевые операции, в попытке найти для них оптимальное решение, или просто вспоминать наиболее зацепившие эпизоды из прошлой жизни.


Боль этого ребенка вдруг напомнила ему другой эпизод из детства.


Осенью 73-го года Андрей вместе с родителями приехал к детскому магазину "Теремок", что был рядом с остановкой "Хлеб завод" у Площади Кирова в Куйбышеве.

Это был один из самых заветных магазинов с большими стеклянными витринами. А за ними - что душа пожелает! Все как на картинках в детской энциклопедии: для 5 лет - одни игрушки, для 7-8 - другие.


Андрей немного завидовал своему младшему двоюродному брату Мишке, который жил в этом доме на четвертом этаже у своей бабушки, и мог каждый день любоваться детским магазином и внутри, и снаружи.


Они вошли в знакомый подъезд и стали подниматься по ступеням. На лестничной клетке четвертого этажа стояли люди, многие мужики курили. Вдруг, из двери, прямо навстречу Андрею, выскочил пятилетний Мишка и веселым возбужденным голосом закричал:


- Проходите, проходите скорее - она там, она там лежит!

- Тише, тише Миша, не кричи, - сказала мама Андрея и попыталась прижать к себе маленького мальчика, но тот вырвался и убежал обратно в квартиру.


Когда стали выносить тетю Галю, веселый сорванец встал на пути и завыл. Он пытался оторвать чужие руки от гроба. Потребовалось несколько человек, чтобы оттащить его в сторону.


- Красавицу Галину Соколову знала вся Безымянка! - говорил Мишкин отец - дядя Юра, который в 62-ом играл в "Крыльях Советов".

Она "сгорела" как то очень быстро - от рака желудка. Врачи были бессильны.


Хирург продолжал извлекать мелкие осколки. Операционные сестры шили Азизу и обрабатывали раны.


Андрей вдруг понял, почему судьба постоянно посылала ему в друзья врачей: Юру Сараханова, Сурначева, Сан Саныча, - она постоянно напоминала ему, кем бы он мог стать, если бы послушал мудрых людей.


А мозг продолжал предательски выкапывать из глубин сознания горестные переживания.


Алексей Гаврилович был компаньоном. Так говорил дедушка Коля про пожилого пасечника с протезом вместо правой ноги. Каждое лето старики и дети жили шумной компанией в лесу на пасеке.Это была настоящая "вольница" - родители приезжали только по выходным дням.


Когда шел дождь, дети прятались в четырехместной брезентовой палатке, а взрослые сидели под навесом за фанерным столом, вокруг которого были сколочены деревянные лавки.


Палатка устанавливалась на деревянном настиле из досок, поднятой на полметра от земли.


Позже купили двухъярусную, чешского производства, отличную палатку, в которой было всегда сухо. А в той брезентовой было сыровато, и если во время дождя провести пальцем по внутренней поверхности полога, начинала здорово протекать.


Взрослые ругались, а дети тайком продолжали рисовать мокрые узоры.


Дождь закончился.

- Наташа, надень мне басиночки, - обращался трехлетний Андрей к пятнадцатилетней красавице.

- Ой, хитрец! - заливалась Наташа звонким девичьим смехом, и ее голос далеко разносился после дождя в чистом лесу, - Сам ведь умеешь обувать сандалии.


Но у малыша было свое мнение на этот счет. Когда он спускал ножки с настила, и Наташа наклонялась, чтобы его обуть, ее прекрасные волосы были прямо перед его лицом. Делая вид, что просто держится за большую девушку, Андрюша осторожно гладил ее по голове и думал, что никто этого не замечает.


Следующим летом Наташа на пасеку не приехала. Алексей Гаврилович с гордостью рассказывал деду Коле о своей старшей дочери. О том, как он бывший военный летчик в строгости воспитывал своих детей. О том, что Наташа уже начала готовиться, и через год обязательно поступит в архитектурный, один из самых престижных ВУЗов в Куйбышеве. Да как же могло быть иначе у заслуженного летчика, инвалида Великой отечественной войны.


Алексей Гаврилович бил врага на штурмовиках Ил-2, имел много наград, был ранен, ему ампутировали правую ногу.

Государство раз в семь лет выделяло ему новый автомобиль "Запорожец". Но и сам он был мужик старательный: построил хороший дом, воспитывал вместе с женой Симой троих детей.

И пчелы ему здорово помогали.


Ранней осенью 69-го Алексей Гаврилович вышел на крыльцо своего дома в поселке Керамика. За палисадником на улице он услышал звонкий смех дочери.


- Наташа - домой!

- Сейчас, папа.

- Кому сказал - домой немедленно! - стал заводиться отец, понимая, что дочь с кавалером. Но дочь не спешила, и разгневанный отец, превозмогая боль от протеза, с палочкой в руке вышел за калитку.


Увидев на лавочке свою дочь на коленях у взрослого парня, Алексей Гаврилович швырнул клюшку и выдернул ремень из брюк...


Он потом рассказывал своему компаньону деду Коле, что не ударил дочь, а только замахнулся и что-то сказал...


Перенести такой стыд на глазах у своего молодого человека Наташа не смогла и, разрыдавшись, бросилась прочь.

Строгий отец пошел домой.


Солнечным осенним днем Наташу хоронили на кладбище в Смышляевке, недолеко от взлетного поля и Авиационного завода, где во время войны собирали штурмовики Ил-2.


Она попала под поезд на повороте железнодорожных путей за заводом Стройкерамика. Об этом сразу же сообщил машинист локомотива товарного состава.


На похоронах четырехлетнему Андрюше было очень горько. Но больше всего его поразила тетя Сима, которая еле дошла до свежевырытой могилы и упала на руки родственникам, потеряв сознание, когда застучали два молотка.


Алексей Гаврилович стоял рядом, опираясь двумя руками на трость, и не мог пошевелиться.


Звонкий Наташин смех так и остался в памяти Андрея эхом в мокрых ветвях тонкого леса, умытого теплым июльским дождем 68-го года...


Операция завершилась.

Азиза спала. Афганскую девочку накрыли простынкой и передали отцу. Он долго благодарил и плакал. Ему еще предстояло забрать сына из приемного отделения.


В беседке перед модулем Андрей спросил:

- Наташа, как тебя звали в детстве?

- Зачем тебе? - Ты все равно не запомнишь.

- Я запомню, точно запомню, - грустно улыбнулся Андрей.

- Ну, хорошо - Гульжанар, - ответила Наташа, и напряженность как-то вдруг спала - всем стало легче.

- Гуль-жанар - обязательно запомню, - произнес Андрей и подумал, что "Цветок и солнце" - не так уж сложно запомнить, а для кого-то "Самый драгоценный солнечный цветок".


Послышался шум винтов. Этот звук над "Приемным отделением" всегда приносил вопрос:"Кто?" Это был тяжелый и очень длинный вопрос со множеством если. Если вертолетчики, то откуда и с какой эскадрильи? Если спецназ, то Длелалабадский или Асадабадский, и с какой роты? Если пехота, то (чаще) разведчики или со сторожевых застав, и опять же, с какой? Ну и конечно мольба: пусть будут только "трехсотые"! Вертолет приземлился. Доктора наспех докуривали сигареты.

Через несколько часов после операции в соседнюю палату привезли вертолетчика с сильными ожогами.

Андрей помогал ему принять удобное положение во время приемов пищи. Капитан Александр Селиванов, превозмогая боль, скрепя зубами, рассказывал Андрею, что короткие винты 24-ки плохо набирали высоту...Он не мог себе простить гибель борттехника Володи Яковлева.


Значит это было 12 января 1987 года.