# 7. Пристань Отчаяния. Последняя патриотическая

Артур Валерьевич Черный

ПРИСТАНЬ ОТЧАЯНИЯ


Находка вернулся от Севера со своими бойцами через неделю. Вернулся сияющий, как врата рая. С новыми рассказами, как они всыпали взбучки "укропам", и с документальным видео этого боя; где только слыхать, как в поле стучит пулемет да видать, как с неба приземляются мины, и больше ни черта не понятно.

Мы уезжаем следующей партией: я, Доктор, Орда, Сапожник, Связист. Каждый не ходит - летает с вещами от комнаты до машины: а вдруг переменит решение Сочи... Даже старый Орда прыгает на плацу молодым петухом.

И вот мы снова валяемся на полу в салоне "Газели", когда Карабах гонит машину к Северу. Казак давно вышвырнул стулья, взятые нами с бензозаправки. В динамиках орет музыка, и изредка из кабины долетают слова Карабаха: "Зарядить оружие!", "Быть готовым на ходу прыгать!", "На предохранитель!"...

Далеко позади остался Донецк.

Уже в сумерках мы высаживаемся у огромного особняка с края деревни. Железный, порушенный во многих местах, забор, заброшенное хозяйство двора: тракторные колеса, тросы, тазы и бидоны, лопаты и грабли, картофельная ботва, обугленный, с запахом гари, пень, да серый осенний туман над убранным полем.

Карабах выгружает на землю колбасу и консервы, хлеб и патроны - не с пустыми руками пришли. Во дворе в бурых "горках", за плечом автоматы, стоят ополченцы. Сразу выделяется один: в казачьей папахе, с черной завитой бородой, разговорчивый и радушный.

- Японец, - подходит он к каждому и, по-особому, принятому лишь на этой войне обычаю, протягивает руку, согнутую в локте. - Ну, шо, ребята, располагайтесь.... Сейчас поужинаете, плов зараз у нас подошел...

- Два к Стоматологу, двое здесь у Японца, один к Синему, - делит по линии передовой Орда нашу группу. - Пойдешь к Синему, - отправляет он меня в путь, о котором уже рассказал мне вернувшийся с Находкой Шайтан:

"Вот где пропасть!.. Вот где болото!.. Это они там, Находка да остальные, с "укропами" воевали, а я был у Синего... За горами, за лесами, за черным погорелым лесом жил Синий... Это край мира. Я, знаешь, что слышал там по ночам? Вой Цербера..."

"Значит, к Синему... Куда ворон костей не носил..." - думаю я, ругнув Орду черным словом. - "Ну, я вспомню тебе еще..."

Карабах высаживает меня в полную тьму - не видно рук, поднесенных к лицу. Кто-то впереди зажигает карманный фонарик:

- Откуда?

- От Сочи.

- Иди прямо.

В глаза лезут ветки деревьев. Иду, закрыв ладонью лицо. Прямо во мраке, как вход в другой мир, открывается дверь в небольшую избу. Да не изба - только три на три комната, с телевизором да диваном. На полу настелены одеяла, наглухо закрыто окно, тумбочка - что-то вроде стола. На ней огромный таз жареной рыбы с ломтями хлеба. Сидят перед телевизором трое бойцов.

- Курить - на улицу! - отправляет один другого к дверям. - Я - Хомяк. Это Кеша со Щукой, - встает он навстречу. - Бери, ешь. После поговорим... - пододвигает он рыбу.

У рыбы особый невыносимый речной вкус, какой я забыл в последние двадцать лет, покинув деревню. Наловлена в "совке" - небольшом озере, местными рыбаками. Ходили здесь с удочками, пока не встретились с Синим:

- Много тут ловите? - сразу по делу спросил командир.

- Сетей, вишь, нема... - развели те руками.

Синий приволок из деревни сто метров сетей. Теперь каждый день свежая рыба: хоть жарь, хоть парь.

Раздевшись до пояса, сидит он на деревянном полу: зеленый командир группы, всего четверть века истоптавший травы. "Парень - огонь!" - оценил его душу Японец.

- Почему Синий? - спрашиваю я у него. - Пьяный что ли?

- Да, вроде не пью... Но лет пять так зовут, - снимает он берцы.

Прошлой ночью избушку бомбили из минометов "укропы". Клали в десяти метрах по навесной. Эти живут тут полмесяца, привыкли, что здесь край земли; днем загорали на солнце и спать ложились в трусах. Вот и под минометами выскакивали из избушки в трусах. Отсиделись в окопах, переждали весь минопад, и нынче что-то никто не спешит раздеваться.

- Теперь только одетым... - залезает в спальник Хомяк. - А, ты, колбасу-то, на гвоздик подвесь, - показывает он мне в потолок. - Мыши упрут. У Шайтана-то вашего в первую ночь унесли. Тожь на столе оставил.

Ночью во всех стенах избушки скребутся мыши. Ночью, как обещал Шайтан, мне снится вой Цербера. Тоскливый, распевный вой голодных собачьих ртов, за избой Синего, на самом краю земли...

- Летят! - распахивает дверь часовой, и с маху ударяет по выключателю.

В толкучке - погашена лампа, прыгаем мы в синий провал двери. Откуда-то из темноты бьет по украинским позициям танк. А с тех позиций швыряют по нам летучие мины. Они хорошо свистят в тишине, но падают не на нас, в какой-то дали. А мы сидим в окопах, гадая, когда будет наша. Свою пулю ты не услышишь, а свою мину услышать можно.

Прошла артдуэль, а мы еще ждем по окопам.

- Сколько время? - слышно кого-то.

- Пол третьего.

- Ничего не будет, - точно говорю я. - Чеченцы также - до двух стреляют, после отбой. Тоже люди, спать хотят. Или рано утром приходят.

Кончилась ночь.

Я сижу у воды на деревянных настилах пристани, наконец, понимая, куда я попал и, о чем говорил мне Шайтан. Вот эта пропасть... Вот это болото... Вот эта Пристань Отчаяния, за которою лает Цербер, от которой отчаливает Харон...

Качаются на воде черные мокрые доски, о которые ударяет с разбегу волна. Мутно-белая, как лица утопленников. Ползут по берегам "совка" речные холодные испарения - непроходимые туманы Стикса. И ледяной ветер гоняет у причала бледные зыбкие тени, не заплативших за переправу. А над причалом, расплывшись в тумане, плывет в высоте деревянная изба Синего - пропахший дымом костров, проеденный мышами дворец, обглоданный по краям железными челюстями мин. И осыпаются грязные за дворцом окопы, и ветшают за ними разбитые стены руин - сокрушили камень железные болванки снарядов. И лишь только он, деревянный терем - один уцелевший, медленно гниет у воды.

...Стояла избушка у берега моря и жили в ней Рогатый, Щука, Хомяк, Гоша и Кеша, Кум и Куб... И был у них командир Синий... И все имена как специально для этих мест.

Но, вытащенная на камни, брошена у пристани лодка Харона. Нет перевозчика мертвых. Ушел сдавать получку за прошлый век.

Я ночью чуть не вышиб глаза - торчат по кругу избы саженцы яблонь. И вот рано утром спиливаю ножовкой весь сад - пять или шесть деревьев. Рядом у стола во дворе возится Синий: достает из снарядных ящиков свиной антрекот - будущий завтрак. По одному - сходить в туалет и умыться, тянутся за двери бойцы. Малость потопчутся и обратно. Я тоже спускался на пристань, заледенел от воды и от ветра за пару минут. Часовой утренней смены - ответственный за завтрак, раскладывает костер. У огня, швыряя на сковороду ломти свинины, распоряжается Синий.

- Нас нынче на праздник позвали: Япона-мать тридцать девять лет прожил. Скоро пойдем, - сидит он в дыму, как ворон на пепелище.

Праздник на заставе у Стоматолога - трехэтажном особняке на берегу озера. Богатом, словно вчера из него бежал Крез. Во всех комнатах цветные ковры, дорогие одеяла, красивая мебель, окна из пластика, уложенная кафелем кухня, резные шкафы, в золоченых обрезах книги... Всё, чего ты никогда не имел.

- Ну... Залетела ворона в боярские хоромы, - стою я посреди зала в грязных ботинках на бесценном ковре.

Это Революция Семнадцатого года: мир - хижинам, война - дворцам. И идут после штурма по Зимнему его новые властелины - мятежные матросы Балтики, в черных бушлатах, с красной повязкой на рукаве...

Во дворе в летней кухне пьют красное, на вишне, вино восставшие шахтеры Донбасса. На огромной веранде дубовые столы с лавками, вместо поленьев, пылают в камине громадные бревна. Не у костра - у пожара, стоим мы, поближе к огню, на весу подливая друг другу вино. Лежит на столах богатая закуска царей: хрен с помидорами, маринованные баклажаны, свежий хлеб, различная солонина, копченая колбаса...

- ...И когда у них бунт был, у этих майдаунов, когда они скакали там - обезьяны, и когда власть после делили у себя в Киеве - я работал еще. - Чокается со всеми Японец - бывший шахтер, полный кавалер ордена "Шахтерской славы". - А вот после Одессы понял уже, что нельзя. Я третьего мая последний раз на шахту пришел, отдал заявление. Мне начальник: "Да, подожди еще! Всё образуется..." "Нет, - говорю, - не буду я больше на них работать!"... В Славянске я был, возил на позиции продовольствие, медикаменты с Донецка... Сколько раз хотел бросить - "Не могу, - говорю я бойцам, - баранку вертеть! Возьмите к себе!" А они: "Погоди! Мы в тебе и уверены, что не бросишь. Будешь возить, пока не убьет. А, знаешь, сколько уже со страха сбежало?.. На кого мы надеялись... Езжай снова! Каждому назначен свой день"... А после уже не возил - ушел в пехоту... Разное было... А вам ребята, - обращается он ко мне, единственному здесь россиянину - Док и Сапожник еще утром укатили в разведку, - спасибо, что приехали с помощью. Здесь только одно, во что мы всё верим - это Россия.

Поют под огнем в камине дубины. Хорошее у всех настроение и, захмелевшие, смеются бойцы.

Руслан и Лёха:

- А меня однажды тоже друзья позвали на день рожденье... - хочет что-то сказать простоватый Лёха.

- Но только ты появился, очень о том пожалели! - сразу заканчивает плутоватый Руслан.

Улыбается Японец - простой русский мужик, всегда с грустными глазами на добром спокойном лице.

- Он на Грабском один против БМП "укропского" выходил, - негромко говорит рядом Синий, пока не слышит Японец. - Группу уходящую прикрывал. Они в сторону уходят, а он встал в полный рост в чистом поле напротив брони с автоматом. В ней аж опешили! Стоят на месте всем экипажем, не шелохнутся - мозг свой в порядок приводят... Вот торчат в поле друг против друга ополченец и БМП. И этот уже умирать вышел, ему все равно, и те ни вперед, ни назад... Наконец, ствол начал вниз опускаться... Остановился и замер. Всё. Сейчас ни пера от Японца не останется... А группа, что он прикрывал, обошла БМП. Прямо в бочину ей с двух "Шмелей" вдарила. Начисто всех сожгли.

Куда-то ушел уже Синий, пришли другие бойцы, рассказывает что-то еще бородатый Японец... "Не пьянь из Макеевки, - гляжу я на этих людей, - язык оторвется, кого так назвать..."

Я стою с ними, с вином у большого огня, далеко-далеко от их военного мира.

Всё здесь не так... Это ведь не Чечня. Война только еще началась. Здесь люди другие. Не уставшие от войны. Они еще полны ненависти, еще вспоминают, еще веселятся, еще радуются вчерашним победам... Еще не поняли, что солдатская доля - неволя: служи сто лет, не выслужишь и ста реп. Еще богатые. Еще не поняли, какие они богачи! Еще не завелась в карманах чахотка. И ломятся от закуски столы, и в стаканах не паршивый технический спирт - сотня сортов вина. Выбирай - капризничай! Еще всё у них на столах - не подмела война дом; с ней-то не наготовишь новых припасов. Они говорят: "Донецк - военный город", а я был в нем, говорю: "Мирный!" По улицам ходят живые люди, и квартиры полны нажитого добра. Но война до дна сушит! До самого дна... Я попал в Чечню в шестой год войны, и в Грозный в десятый год войны. Там ничего не было. Дороги с трупами, а вдоль дорог руины с окопами. А в домах только голые стены. Даже деревянные рамы и косяки вырваны с корнем - пошли на костры. В Грозном целые улицы в центре города без людей...


"Они еще не поняли, - вижу я наперед. - Здесь никто не устал от войны. Здесь радуются победе, что только начало большой длинной песни. Допеть которую смогут лишь пули..."