# 9. Легенды Олимпа. Последняя патриотическая

Артур Валерьевич Черный

ЛЕГЕНДЫ ОЛИМПА


Короток на шахте осенний день. Темнеет и нечего делать разведке, когда одна задача ей - наблюдать. И вот мы плетемся обратно к позднему ужину в Пантеоне Богов. Так я нарек пансионат после Пристани Отчаяния.

И вот вечера в Пантеоне Богов.

Когда собрали отряд, мы даже не поняли, что здесь за люди. Такая меж ними бездна с "чиполлинами" Сочи. "Уж не россияне ли? Не интернационалисты?.." Нет ведь. Все местные. Просто не в кабаках сидели, а черту в зубы смотрели.

Мы сидим разной публикой в комнате командиров взводов - щуплого Рощи и плечистого Зема. Первому двадцать семь, второму двадцать один. Где-то еще носит Синего, что мельтешит по всем этажам. Революция выдвигает всегда молодых. Старики не могут снести перемен.

Зем - это не человек. Это песня. Песня, которую до войны знала до буквы вся Украина. А он бросил всё в Украине и ушел в ополчение на Донбасс. Штурмовал в апреле Луганское СБУ, записался в "Восток", попал в мае в Донецкий аэропорт, прошел там самые первые, самые жестокие бои, в июле вернулся живым с Саур-Могилы, да в августе поймал в Ясиноватой залп "Града". Потом госпиталь, потом "Беркут".

- Мы по девятьсот мин в день из одного ствола выстреливали. У подносящего из ушей и носа кровь шла. У нас потом пушку заклинило... И позицию не меняли - не до этого было. Они же перли и перли... - вспоминает Зем минувшее лето.

Пулеметчик Шаман - бывший солдат Украины. До призыва жил в Запорожье, работал кочегаром в котельной. Дезертировал на сторону Новороссии еще в мае, и всю компанию, с начала боев за Донецкий аэропорт, провоевал против "укров".

- А что я, по своим буду стрелять? - возмущается он Украиной.

Пулеметчик Казах - публика из Афгана. Вынимает из ранца солдатскую панаму - ту самую, старую и побелевшую, с красной советской звездой.

- Тридцать один год ей, ребята, - держит в руках он свою ностальгию.

Азербайджанец Архан - бывший гвардеец президента Алиева. Крепкий, тяжелый, из чистых, как статуя, мускулов. Закончил у себя на родине институт, десять лет назад приехал в Донецк, завел здесь семью, работал на стройке разнорабочим, вышел в архитекторы. В мае пошел воевать. Сначала у Беса, нынче у Севера.

- У тебя дети не знают, как взрываются мины, а моя дочка знает... - говорит он не для упрека кому-то в дверях.

Только что сел рядом Синий. Но вечно на шиле, и не может оставаться больше пяти минут. Бывший менеджер, тайком от родителей сбежал на войну, и врет им по телефону, что четвертый месяц отдыхает в российском Крыму. В отряде ходит рассказ: Синий отбивает атаку, бьет с АГС по "укропу", в кармане звонит мобильный. Он берет паузу у атаки, прикладывает к уху трубу и вслух: "Алле! Добрый день!.. К сожалению, мы не можем поставить вам гвозди. В настоящий момент наша фирма временно приостановила свою торговую деятельность. Мы позвоним вам, когда снова откроемся ...Очень приятно. До свидания". Кладет мобильный в карман и снова за АГС: тах-тах-тах...

Но было еще раньше. Отряд Севера дрался с "украми" на Грабском. Для Синего это был первый бой. Когда их зажали на краю села в трех двухэтажках, и с тыла стали отрезать техникой и пехотой, побежал со страха, оставив ПК, фланговый пулеметчик. Синий упал к пулемету. Упал и кричит Архану, что в полсотне метров хлещет с "Утеса": "Как работает пулемет?!" И Архан, ведя бой, объясняет ему, как открывать, заряжать, и стрелять. А в поле смыкает за ними кольцо украинская броня и пехота. Синий справляется с пулеметом, начинает бить по врагу и, вместе с Арханом, они четыре часа держат другим "коридор".

- И, ты, сколько убил? Прямо по наступающим цепям бил? - бывший сам в том бою, сидит в казачьей папахе Японец, накручивает на палец черную свою бороду.

- Ну, я ж не считал! - скороговоркой, как привык, откликается менеджер. - Стрелял, когда цепи вставали. И заваливал их обратно. И не стрелял, как ложились. А после вставали не все... Ну, грех на душу не беру - врать не стану, - оборачивается он ко всем, - а человек сорок я там уложил...

Японец. Про этого просто не напасешься страниц... "Я же во всех жопах здесь был! Только на Саур-Могиле я не был..." - говорит он сам про себя.

- На нас танки на Грабском шли!.. А мы гонялись за этими танками, как туземцы с копьями. Только вместо копий, гранатометы. С нами "афганцы" были - те очумели. Они такой войны и не видели. Подбили так танк, загорелся. Он еще с километр ехал, горел, потом встал. Мы когда "укропов" разбили, пошли посмотреть. Люки открыли, а там танкисты сгорели, сидят за штурвалом обугленные. Так и не вылез никто... Чеченцы с нами были откуда-то. Сидели вчетвером в одной воронке - мина к ним прилетела. Все в клочья. Другие чеченцы нам после боя: "Ребята, вы под чем?" Да, ни под чем! Мы родину свою защищаем! Из них многие после того боя сломались: выкопали своих убитых, сказали: "Идите вы на хрен со своими разборками!", и вернулись в Чечню.

Японца тяжело контузило в том бою, и командир сдал его в группу раненых. Наказал шоферу чеченцу: "Этого в любом случае увезти!" Только пропал командир, тот встает с носилок и пошел. Ему: "Куда?! Тебя сказали забрать!" А он: "Так это Японца сказали забрать. А я не Японец. - И на какого-то ополченца показывает: - Японец вон, по двору у вас ходит". И шагом обратно в бой.

- Я - простой русский мужик, - сидит он, с круглым вперед животом, неуклюжий, как плюшевый медвежонок. Так это ведь не в бою. - Мне царь нужен. Какой-никакой, а царь. Хоть Путин, хоть Сталин.

Иногда, посчитать души, появляется Север. Широкоплечий, в казачьей папахе, с русыми усами и голубыми глазами.

- Я у тех танкистов телефоны забрал, - спокойно говорит командир. - Звоню матерям: "Ваш сын, Петя или Вася, нами убит. Он пришел на чужую землю уничтожать мирных людей. Стрелял в наши семьи, разрушал наши города..." А там мне никто не верит. Одна смеется и называет дебилом: "...Иди к дьяволу! Мой сын на учениях в Днепропетровске!" Другая кричит: "Какой Донбасс?! Он там никогда не был..." А их ведь на самом деле, якобы, на учения в Днепропетровск отправляли. А самих сюда... Ведь не они же семьям соврали. Им самим в шапку наложили...

Малой - старший сын Севера. Двадцать лет, везде за отцом. На счету подбитый танк и два БМП. "Этот не паникует, - слышал я за него. - Увидит, что на него броня лезет, присядет, положит у ног автомат, возьмет из-за спины "Муху", прицелится - всё аккуратно, не торопясь, и уж тогда бахнет. И не промажет". Как началась война, а батя из дома, старший за ним.

- А ну, дома сидеть!

- Не возьмешь с собой - пойду к другим, и буду у них. Всё равно уйду!

Приоткрыто окно, и течет в комнату холодный осенний ветер, но накурено и душно в нашем собрании. Где всё перемешано, как в толпе: и негодяй и святой, и барин, и еврей, и всякий скот из Ноева ковчега... Идет военный-откровенный разговор: дымится кофе и сигареты, ходят по комнате люди и боевые истории, рисуются планы разгрома врага, как на поверке, называются вслух имена не наших уже городов: Львов, Киев, Полтава... Брошен на табурет телефон и слышится негромкая песня: "...По дорогам гибели мы гуляли, друг! Раскаленный добела, отзвенел песок. Видно время пробило раздробить висок!.."

Шахтеры, трактористы и кочегары... Такие люди, что прошел бы мимо и никогда не взглянул. А они здесь, танки, как пух жгли....

Сидит у окна, хватанувший где-то спирта Сапожник. Траурный, как всегда, когда пьян, с накрененной головой, а всё со своими шутками-проститутками:

- Аля-улю, гоню гусей!.. - ощупывает он пальцами сломанный нос.

Раздолбай, что девать некуда, а воин отменный. Работает пулеметом, что бог. Валит цели вчистую. Остался на контракт после срочной. Служил в разведке, излазил все горы в Чечне, в Дагестане. Участвовал в русско-грузинской восьмого года. Где-то оторвало ему большой палец на правой руке. Принес в тряпке в военный госпиталь - снова пришили. Работает, как только из магазина. Но порвал связки на левой, стала сохнуть рука. Тут и комиссовали: не годен. Работал таксистом в Ростове-на-Дону, пока не потащило сюда.

На кровати, нога на ногу, перебирает пальцы интеллигенция - тонкий, с манерами франта, азербайджанец Стоматолог - бывший зубник в донецкой больнице. За спиной Аэропорт, Иловайский котел, да такие палестины, что кто бы слыхал: Ясиноватая, Еленовка, Зуевка, Зугресс, Кировское, Зеленое, Грабское...

- Я двадцать лет прожил в Донецке и мне не безразлично, что с ним случится... А кто здесь писатель? - стреляет он глазами по россиянам.

- Тебе зачем? - выдаю я себя.

- Интересно пообщаться с интеллигенцией, - показывает он белые зубы.

Еще один, их с Арханом, земляк - Брат Али. Снайпер-разведчик и сам длинный, как снайперская винтовка. Вечно сам по себе, заросший темною бородой. До войны работал в Донецке сам на себя. "Смысли, торговлем занимался", - говорит он, коверкая русский. Отметил 31 мая день рожденья и на след день пошел в ополчение. Сначала на блокпостах, потом попал к Северу, в его первый отряд в девятнадцать бойцов.

- Я про Севера знай. Такой камандир, он никогда не боялся. Всегда в бой шел первый. Мы без Севера никто были... - тихо заявляет он свою окопную правду. - Такие, как Север, освобождали Донбасс...

- Да, нам ничего не нужно. Ни наград, ни известности. Жили - никто не знал, и дальше так же тихо своё проживем. Лишь бы все это кончилось, - одно за всех говорит Японец.

- Мы в семьи свои хотим вернуться, - продолжает за ним Шаман.

В белой вязаной шапочке Роща. Не может простить былому, что его обмануло:

- Если бы тогда...С этим количеством людей и техники... Мы бы до Львова дошли...

Он должен выяснить всё для себя:

- И деньги, вам, за это не платят? И в военный билет не запишут? И в стаж не пойдет? - сидит он на тумбе против меня.

- На все вопросы - нет, - спокойно допиваю я кофе.

- Просто так? Сами?.. - вмешивается кто-то еще. - Но ведь не ваша война... Наша!

- Я тоже думал, что не моя... - Хочу я что-то сказать, но так и не заканчиваю для них свою мысль. А просто сижу и молчу. Да разве здесь всё объяснишь?..

Вечера в Пантеоне Богов... Длинные да былинные... Куда слетелись переломать старый мир - да вот завязли в болоте - все герои Олимпа. Вечера в Пантеоне... Здесь, на земле, не на небе, на переднем краю, лицом к Украине, спиной к Новороссии. Когда сзади бои, а впереди - Иисус сохрани... Синие Афинские вечера: банки-жестянки с холодной тушенкой да жидкой сгущенкой, отсыревший в карманах табак, дурной да с хандрой самогон, пир на столах да дыра в карманах, а в рядок на скамьях нищие боги со скатками на плече, да с заплатками на рукаве...


Висит за ЦУМом в центре Макеевки огромный рекламный щит, с обрывками прошлых афиш. А в середине уже замытый дождями плакат: бородатый ополченец в тельняшке, с автоматом наперевес. И, точно огонь, слова: "Стань легендой! Армия Донецкой Республики".

Какие судьбы! Какие люди!.. Вся жизнь - неслыханный шедевр!

Вам жить сто лет, и не дотянуться, не дорасти до них никогда. Никогда не стать этой Легендой.