# "Три дня Коленьки Данцевича"

Николай Михайлович Долматович

Рассказ о моем детстве

Николай Долматович


Не подражая, а в знак глубокого уважения к творчеству

А. И. Солженицына, светлой памяти моих родителей, посвящается.

Январь 2010г.


"Три дня Коленьки Данцевича"


Повесть


ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.


В пять часов утра, как всегда, послышалась обычная возня возле печки. Громыхнув ведрами, Мать вышла на улицу, оставив за собой раскрытыми настежь двери хаты и сеней. Утренняя прохлада свежего летнего воздуха приятно начала заполнять небольшое пространство хаты. Было раннее летнее утро, начало июля. Десятилетний Коленька лежал за печкой на полатях. Мальчик, проснувшись от стука, под мерное тиканье висящих на стене ходиков, начал тереть свои заспанные глазки кулачками. Восходящие лучи утреннего солнца, пробиваясь в небольшие окна хаты, всё больше наполняли её пространство ярким светом.

Поправив под собой сбившуюся на досках полатей в ком телогрейку, Коленька, повернувшись на второй бок, увидел свернутого в калачик лежащего рядом Витьку, раскрытым. Широкие полати, не смотря на раннее утро, были уже на половину пустыми. Двоих старших братьев, Мишки и Ваньки, должных находиться по бокам младших, уже не было.

Не полных пяти лет братик, ежась от холода, плотнее сжимался в комок, подтягивая покрытые мурашками ножки под домотканое полотно задравшейся ночной рубашечки. Заботливо укрыв младшенького краем домотканого покрывала, служившего братьям одеялом, Коленька опять закрыл глазки и погрузился в негу утреннего сна. Продрогший Витька непроизвольно потянулся к теплу. Распрямляясь, он плотнее прижался к телу Коленьки. Нежно приобняв сонного братика, Коленька опять начал засыпать сладким сном.

Внезапно, сквозь сон, Коленька почувствовал сверху на правом боку укус блохи. Он был уже готов к этому, так как незадолго почувствовал в этом месте щекочущую возню. Осторожно запустив руку под рубаху, быстро ладошкой накрыл это место. Под одним из пальцев почувствовал знакомое шевелящееся, пытающееся вырваться из капкана вредное насекомое. Помня советы старших братьев, привычным движением, прижав посильнее ладошку к телу, начал тереть ею о бок.

-Длинные прыгучие ноги блохи при этом поломаются, а, если посильней прижать, то и совсем поотрываются и она тогда не упрыгнет от тебя. Попалась, которая кусалась, - учили они.

-Бери её тогда, ложи на один ноготок, а вторым сверху щёлк, - и готово,- не раз показывали они.

Но чтобы сделать это, надо было вставать, садиться и расправляться с блохой. Находясь в сонной неге, делать этого Коленьке не хотелось.

-Потом, - про себя решил он, зажимая шевелящуюся блоху между мочками двух пальцев правой руки.


Через некоторое время, сквозь сон, мальчик услышал раздающиеся во дворе звенящие звуки отбиваемой отцом косы. Вначале неясные в сонном сознании ребенка, словно в тихий такт ходиков, звуки ударов молотка, всё больше прояснялись в сознании. В хату вошла Мать. Раздался звук поставленного на лаву у окна подойника, звенящий стук упавшей на его корпус проволочной дужки-ручки. Еле уловимый приятный запах парного молока, усиливаясь, всё отчетливее начал распространяться по хате. После непродолжительной возни, послышался тихий шум процеживаемого сквозь марлю молока, в отстойник для сбора сливок. Стекая в отстойник, оно окончательно заполнило атмосферу хаты вкусным запахом. Проглотив излишки появившейся слюны, Коленька опять приоткрыл глазки, но вставать не стал, заопасался. Вспомнилась вина вчерашнего... . Зачесались, казалось уже за ночь прошедшие, зажившие места порки, заданной Отцом провинившемуся сыну вчера вечером.

В памяти начали всплывать события вчерашнего дня.

Отец с Матерью и двумя старшими братьями, уходя на покос грести сено, оставили третьего сына дома с заданиями. Присматривая за маленьким Витькой, с утра дежурить возле деревенского магазина и если привезут хлеб, то купить как можно больше, сколько будут давать в этот раз на семью булок хлеба, покормить днем свиней и кур, а вечером, встретив с пастбища корову, загнать её во двор и напоить водой. Предупредив, что с покоса они придут как всегда поздно вечером, родители, загрузившись водой, едой и инструментом, ушли на покос. Вот уже неделю стояло вёдро, самая пора для заготовки сена.

Коленька уже знал, что сена нужно было заготовить на зиму для своей коровы-кормилицы, как любовно, всегда поглаживая, называла её Мать, два хороших стога. Но в колхозе покос выделялся с условием на пятую часть. То есть, для обеспечения своей ковы сеном в два стога, нужно было заготовить их десять, тогда получишь свои два стога. Остальные восемь стогов шли на корм колхозному стаду. Средний стог сена, в два зимних воза, косцом косился от зари до зари в два дня. Через неделю сушки всей семьей за день металось два стога. Ручной труд по заготовке сена на палящем солнце от зари до зори, был адским. Коленька уже не раз привлекался к этому, и всякий раз радовался в душе, когда родители, в очередной раз, уходя со старшими братьями грести сено, оставляли его дома. Он с особой благодарностью смотрел на младшего братика, являвшегося основной в этом причиной, да и за домашней скотиной, тоже необходим был присмотр. Уже не впервой для Коленьки было справляться с такими заданиями. С недавнего времени для него это стало делом обычным, но вчера день не удался.

После ухода родителей с братьями на покос, Коленька, почувствовав себя полноправным хозяином в доме, обошёл с осмотром двор, оглядывая, хорошо ли заперты свиньи в загородке, налил по указанию уходящей матери в миску воды бесцеремонно разгуливающим по двору курам и вышел из двора за калитку на улицу. Маленький Витька после завтрака играл в тени дома на завалинке. По улице цугом одна за другой, семьями, торопились люди на покос. Нагруженным инструментом, едой и водой людям предстоял четырех-километровый путь в сторону болота.

Из двора, напротив, с граблями и вилами на плечах, гуськом, начали выходить соседские дети. Ребят у соседей было пятеро. Трое старших: девушка и двое парней, выйдя на улицу, тоже потянулись в сторону болота. Следом, с платком завязанным по привычному, через плечи за спину в виде рюкзака, наполненном едой и с маленькой канистрой воды в руке, вышла их бабушка.

Сгорбленная, но крепкая ещё старушка, в лаптях, засеменила вслед за внуками. Отец с матерью, нагруженные ещё больше, последовали за детьми. Мать на ходу давала указания младшему сыну, оставленному присматривать за ещё меньшей сестричкой и домом.

Соседский мальчишка - Мишка, был на год моложе Коленьки, а его младшая сестричка была ровесницей Витьки. Соседка, тетя Нина, спросив у Коленьки, пойдет ли тот ожидать хлеб к магазину, и, получив от мальчика утвердительный ответ, начала наказывать своему сыну, делать это вместе. Покончив с указаниями, она бросилась вдогонку удалявшимся: мужу со старшими детьми. Деревня пустела. Все взрослые с детьми постарше сегодня уходили в основном на покос, дома оставались лишь малолетние дети да немощные старики.

В округе деревня была самой большой, за что дополнительно и прозывалась "Китаем". Состояла из пяти больших улиц с магазином и клубом в её центре. Школа находилась на одной из улиц невдалеке от них. Располагалась деревня на линии раздела двух природных урочищ. С одной её стороны начиналось тянущееся на сотни километров урочище Пинских болот, а с другой, - массивы хвойных и смешанных лесов.

Со своим ровесником Мишкой, Коленька дружил, они никогда не ссорились, потому, что ладили. Обходя коровьи лепешки, мальчишки, шлепая босиком по уже разогретой уличной пыли, сошлись на середине улицы.

-Это наш столб, - пропищала тоненьким голосом маленькая Надька, верхом сидящая на лежащем у своего забора бревне.

-У нас тоже есть столб, - возразил ей приближающийся к брату Витька. Уединенная игра на завалинке видимо наскучила мальчику, и он решил присоединиться ко всем. И словно в солидарную отместку соседской девчонке, тут же отбежал к своему забору и точно также верхом уселся на лежащее там на дровяных подкладках зашкуренное сосновое бревно. По деревне давно уже ходил слух, что скоро будут проводить в хаты электричество, а затем и радио, и каждый из хозяев для этого должен запастись опорой для проводов. Прошедшей зимой это и было в основном всеми сделано. Дожидаясь своего часа, притянутые из леса сосновые бревна лежали уже почти у каждого двора.

К магазину идти было ещё рано. Идти туда нужно было не раньше, чем туда поедет на велосипеде дядя Миша. Заведующий деревенским магазином, он же и продавец - дядя Миша, жил невдалеке, на этой улице, и мальчишкам оставалось лишь не просмотреть когда кооператор или магазинщик, как прозвали его на деревне взрослые, выйдя с велосипедом из своего двора направиться в сторону магазина. Кооператором или магазинщиком, взрослые начали называть дядю Мишу, недавно, с той поры, как в деревне открылся магазин, и он стал там работать. Закрепившиеся за ним эти названия, в устах людей чередовались, но кооператор - как более значимое и важное, особенно в устах взрослых, ревниво, даже с оттенком зависти звучало чаще. Все быстро к этому привыкли и приняли как данность. Вскоре и четверо его детей: две дочери и два сына всеми деревенскими прозывались не иначе как кооператорскими. А тетя Алеся - его жена, помогавшая мужу торговать в магазине, тем более, по двум основаниям, получила кличку кооператорши.

Почему эту семью называли магазинщиками, Коленьке было понятно, а почему кооператорами - не до конца. Начало догадки в сознании ребенка вносило слово, находящееся на вывеске недавно отстроенного из сосновых брёвен небольшого здания деревянного магазина.

С боку, рядом с надписью большими красными буквами на фанерном щите: "Магазин", сверху вниз читалось слово "кооп".

Кооператорской семейке в деревне все завидовали. По разговорам взрослых следовало, что "работа у них была легкая и не пыльная, а главное..." Выражения взрослых "легкая и непыльная" Коленька понимал, а вот загадочное недосказанное окончание "а главное", в разговорах взрослых не пояснявшееся, оставалось для него загадкой. Постичь эту загадку он и не пытался, так как ему это было неинтересно. И потом, занятый игрой и своими мыслями рядом с беседующими взрослыми, он не особо вникал в их разговоры. Дальше мальчику слышалось, что за три года работы в магазине двор и дом кооператора по сравнению с остальными в деревне начал внешне изменяться в лучшую сторону.

-Через год, как в магазине работать стал, велосипед купил, - завистливо звучало в устах взрослых. Мечтательные разговоры о дощатом полу в хате родителями велись часто. Коленьке они были приятны и ободряли душу мальчика. Он видел уже этот пол в школе, магазине и деревенском клубе. Ровный и чистый, пол приятно ощущался под ногами и был теплее глинобитного. Но дальше разговоров дело не двигалось, так как денег на покупку досок у родителей не было.

-Откуда всё это берется? - загадочно при обсуждении звучало в устах взрослых мужиков. И тут же, словно ответом, тоже, непонятное Коленьке. Да, у нас трудом праведным не наживёшь палат каменных.

-В магазине легче, чем в поле или на покосе, - слышалось в женском кругу взрослых при обсуждении кооператорши.

-Да и детки их не парятся так, как наши от зори до зори на палящем солнце в трудах вместе с нами, - летело вдогонку очередное язвительное дополнение.

Коленька ничего ещё этого до конца не понимал и разговорам взрослых особого значения не придавал, но и взаправду видел, что кооператорские дети всё лето были свободны от дел, купались весь день в пруду, гуляли в лесу. В этом он им тоже завидовал.

- Не надо самому ни сено делать на корову, ни дрова заготавливать, всё колхоз даст. Как же, он теперь тоже интеллигенция! Работай на него, а он тебя ещё и обсчитает в магазине, - не унимались в нападках на магазинщика взрослые.

-А уж как лебезят да угождают председателю, или секретарю, если те зайдут в магазин, - слышалось дальше.

-То-то! Есть от чего..., звучало непонятное для Коленьки.

Играя однажды с кооператорскими детьми, он оказался в их доме, где было значительно красивее и богаче. На стене висел красивый ковер, пол был досчатым и даже выкрашен краской.

Тетя Алеся начала кормить своих детей обедом. Неведомый ранее вкусный запах еды распространился по всему дому. Находясь в стороне от стола, Коленька, принюхиваясь, попытался рассмотреть впервые увиденные им макароны. Вдруг тетя Алеся, положив в мисочку несколько ложек макарон, угостила ими Коленьку. Мальчику они показались значительно вкуснее наскучившей дома однообразной картошки и капусты, которые выращивались на домашнем огороде.

А ещё помнится Коленьке, как сын кооператора однажды угостил его привезенным из города кусочком арбуза. Дал один раз куснуть. Сладкую розовую, сочную мякоть ягоды, виденной на картинке в букваре, тогда он тоже попробовал впервые.

-Жесть купил, скоро ею крышу перекроет. У одного его на всей деревне будет на доме жестяная крыша, - слышалось в разговорах взрослых дальше. Все деревенские дома были крыты в основном гонтом, а некоторые даже ещё и победнее,- камышом или соломой.

-Магазин, клуб и школа и то шифером крыты, а этот на жесть замахнулся, - укоряли смелость кооператора люди.

Оживления возле кооператорского двора не наблюдалось, и друзья решили до отправки к магазину заняться ещё одним делом. Им они почти каждый день по возможности, то ли вместе, то ли поодиночке занимались с той поры как ушли на летние каникулы.

Указание детям классных учителей было подкреплено большим, не мыслимым для деревенских мальчишек и девчонок денежным стимулом в пять рублей. Пять рублей для них было суммой немыслимой, запредельной.

-Давай сегодня у вас поищем, - предложил Мишка.

-Прошлый раз у нас искали и не нашли..., - аргументировал свое предложение сосед-дружок. Друзья направились во двор Коленьки. Сразу за няньками, словно хвостики, повыскакивав с бревен, обнятых нежными пухлыми ножками, потянулись и малыши. Во дворе дома, открыв рядом с находившимся колодцем калитку, друзья вошли в огород. Но заранее зная, что малыши, барахтаясь в высоких для их роста огородных зарослях, лишь сильно повредят растения, младших в огород не пустили, заперев за собой калитку перед их носом на засов. Немного похныкав над несправедливостью у калитки, Витька с Надькой привычно направились к завалинке, где они уже не раз в играх вместе проводили время.

Сразу за калиткой у забора, отделявшего двор от огорода, размещались небольшие грядки с овощами. Дальше вся площадь огорода была засажена к этому времени уже отцветавшей картошкой. Среди ровных ухоженных рядов картошки островками выделялись места посадок молодых фруктовых деревьев. Ещё невысокие, года два-три назад посаженные Отцом, маленькие деревца набирали силу. Размещенные в шахматном порядке деревца были окружены тремя-четырьмя растениями конопли. Мощные, выше деревьев, сочные стволы конопли, ярусно обрамленные пышными ветками с множеством продолговатых листьев, словно стражники, видимо, своим запахом, защищали молодые побеги фруктовых деревьев от тли, так жадно их пожиравшей. Коленька уже знал, что выполнив летнее свое назначение, осенью, конопля отцом будет выдернута из земли, высушена и обмолочена, зерна скормлены курам, а из обтрепанных стволов извлечены волокна из которых длинными зимними вечерами будут изготовлены большой прочности, так необходимые в хозяйстве бечевки.

Картошка была основным продуктом питания всех деревенских семей. Её остатки скармливались прожорливым домашним животным, которых также необходимо было чем-то кормить, и особенно этот вопрос озадачивал зимой. Поэтому к ней относились с благоговением, и каждая семья старалась её посадить и вырастить с учетом возможного неурожая как можно больше. Неурожайный год для людей оборачивался настоящим горем, от него обязательно по возможности, каждая семья, таким образом, и страховалась.

Поэтому вся оставшаяся площадь огорода и засевалась картошкой. Огорода, как правило, было недостаточно и работникам колхоза, на каждую семью, в зависимости от её количества, при условии выработки минимума трудодней в году в поле выделялся ещё участок. Если хотя бы один из родителей в колхозе не работал, то участок уменьшался вдвое, а если оба, то участок не выделялся, а власти могли уменьшить и огород. Закладка в огороде сада грозила в будущем сокращением посевов второго хлеба. И, покуда деревца были маленькими, то рядом с ними могла ещё расти картошка. Но в будущем, разросшиеся корни деревьев не смирятся с частой глубокой рядом с ними перекопкой. И землю под деревьями придется залужить. А покуда, площадь огорода по максимуму использовалась под посадку картошки.

Мальчишки знали, что ходить между рядами картошки нужно аккуратно и бережно, чтобы их вторжение в посевы не было замечено родителями. Иначе за причинение вреда растениям от взрослых неминуемо последует взбучка. И хотя взрослые с усмешкой отнеслись к "очередным выдумкам учителей" и ругали своих детей, запрещая им понапрасну топтать картошку, дети всё-таки не теряли надежды и верили в удачу. А для Коленьки это было вдвойне необходимым.

-И когда этот жук появится у нас, - внимательно осматривая листву картошки, озабоченно произнес невдалеке идущий Мишка. Множество виденных ранее знакомых жучков и букашек беззаботно ползало по картофельным листьям, а заветного жучка, виденного на картинке, которую показывала всему классу учительница так и не встречалось. По словам Елены Ильиничны, этот небольшой жучок, размером с ноготок, с черными и желтоватыми полосками на спине, как он и выглядел на картинке, добрался к нам из Америки и его надо поймать, чтобы он не размножался, а то он может поесть всю картошку. А тому, кто его найдет и поймает, надо отнести жучка в аптеку. Там и дадут за него пять рублей. Что-то учительница говорила ещё про его личинки, красненькие, их на картинке рядом с жучком было много, но за них в аптеке дадут лишь по несколько копеек за штуку. Елена Ильинична говорила и как называется этот жучок, как-то непривычно, по-американски, но мальчики его название уже забыли.

О значении картошки в хозяйстве семьи Коленька уже ясно понимал. Понимал, почему её нужно сажать как можно больше и бережно ухаживая, вырастить её при этом тоже как можно больше. То, что жук, появившись, уничтожит картошку, поставив семью на грань голода, пугало мальчика. Но жук ему сейчас был очень необходим. - Главное было его вовремя поймать, чтобы он не размножился и не уничтожил всю картошку, и сдать в аптеку, - думал Коленька.


-Ребята, не топчите картошку, идите играйте на улицу, - вдруг раздалось из соседского двора. Коленька с Мишкой, от неожиданности немного даже испугавшись, повернули головы на голос. Там из-за забора виднелась большая голова соседки - бабушки Аньди. Старушка строго посматривала, на, как ей казалось, бесцельно вытаптывающих картофельные ряды мальчишек. Бабушка Аньдя была старенькой и больной и всегда находилась дома. У неё постоянно болела голова, и чтобы уменьшить боль, она заматывала её множеством платков, даже в летнюю жару. Отчего голова была большой как у совы, а маленькая старушка от этого казалась смешной. Бабушкой она была доброй, но сейчас Коленьке она показалась вредной. Она мешала их важному делу.

-А то я маме всё расскажу, - начала угрожать бабушка, видя, что на мальчишек ее первоначальное замечание особого воздействия не возымело.

-У, старая..., - раздалось недовольное из уст рядом стоящего в растерянности Мишки. Не обращая внимания дальше на слова, неопасной, находившийся за заборами бабушки, мальчишки продолжали поиски.

- Вот бы найти жучка,- крутилась заветная мысль в голове у бродивших по картофельным рядам друзей, которую они не раз вслух друг другу и высказывали. Коленька уже не раз слышал от Мишки несколько вариантов, как тот распорядится полученными за жучка деньгами.

И каждый раз они были новыми. Но сам он точно знал, на что потратит полученные деньги. Он отдаст их Маме, чтобы она купила ему всё необходимое для поездки в Артек, главным из которого являлись ботинки. Блестящие кожаные ботинки, которые он видел на ногах городских детей, приезжающих в гости в деревню. Только в них, по словам Елены Ильиничны, можно ехать в Артек, а не босиком или в сапогах.

Эта необычная для него история началась еще весной 22 апреля, на школьном торжественном собрании, посвященном 96-ой годовщине рождения Владимира Ильича Ленина.


Не чувствуя под собой ног от спешки, Коленька бежал со школы домой. Бросив на лаву в хате сумку с учебниками, снял школьную форму и быстро переодевшись в домашнее, он выскочил во двор.

-Не хочу, - бросил он на ходу в ответ на обычное мамино: "Садись, ешь!", - Коленька выбежал из двора на улицу и бегом направился в сторону деревенского выгона.

-Только бы эти гусеницы были на месте, - билось тревожное в сознании мальчика.

-И только бы об этом не догадался ещё кто-нибудь другой,- переживал Коленька.

Уличное стадо коров люди пасли по очереди, на выгонах по краям деревни за своей улицей. Ещё прошлым летом в одну из очередей Коленька с Отцом пас уличное стадо. Подальше от деревни, где выгон начинал переходить в болото, на возвышенности, раньше долго, сколько помнит Коленька, постоянно лежали бетонные и металлические конструкции. Их на то место откуда-то привозили и сгружали. Проводилась мелиорация, больших, поросших кустарниками и зарослями заболоченных неудобий возле деревни. От них толку было никакого, как говорил Отец.

-Хотя кто знает, почему так Бог устроил, - звучало сомнительное в конце его слов.

Огромные просторы земли пустовали, не принося пользы, даже сена там нормального не было, а лишь в огромном количестве развелось и жило зверьё и птицы, да росло много грибов и ягод. А в мокрое даже летнее время там и ходить было опасно.

В наиболее низких местах, редко пересыхающих и постоянно заполненных водой, водилось много рыбы и раков. А бобров со старшими братьями Коленька частенько сам ходил гонять. Хотя поймать их было невозможно, но деревенским мальчишкам забава эта очень нравилась. Их было столько много, что для Коленьки было непонятно, почему бобров запрещалось стрелять охотникам в отличие от лис, волков и зайцев. Уж эти звери виделись им реже, хотя домашнюю скотину и птицу сберегать от них, и особенно зимой, необходимо было бдительно. А грибы в кустах на возвышенностях косили косой и брали только мясистые: белые, подосиновики и подберезовики, да ещё если только лисички. Остальные принимались за волчьи, и пренебрежительно разбивались ногой.

Землю к этому времени уже всю расчистили и осушили, прокопав системой канав, сведенных в большой коллектор. Были построены дороги, мосты со шлюзами. Неудобья превратились в большие черноземные плодородные поля, дававшие необычайно большие урожаи моркови, свеклы, картофеля и любых других овощных культур.

Все конструкции к этому времени были пущены в дело, площадка, где раньше так любили играть деревенские мальчишки, опустела и потеряла для них свою привлекательность. Но вот с некоторых пор из уст Отца в адрес "ведомства Мураховского", как называл мелиорацию Отец, начали звучать нотки недовольства. Коленька уже знал, кто такой Мураховский. По словам Отца, это большой начальник, который сидит в Москве и портит здесь своей мелиорацией нашу землю. Звери ушли, рыбы и раков не стало, ягоды и грибы на этих местах исчезли и идти за ними надо было уже в другие места, на другой край деревни в лес, где их и раньше было намного меньше. Взрослые говорили, что изменилась даже и погода, но Коленька этого не замечал. А вот возникающие сухим летом пожары торфяников, дымивших до зимы, досаждали всем.

-Только бы эти гусеницы были на месте, волнуясь, бежал Коленька к площадке, огибая ещё не просохшие от весенней распутицы места деревенского выгона.

Ему опять вспомнилось как тогда, прошлым летом тракторист из мелиорации менял на своем тракторе гусеницы. Коленька смотрел, как ловко тот "переобувал" свой трактор. Отец даже помогал ему в этом. Разъединив гусеницы и стащив их с катков трактора назад, он, соединил конец старых с новыми, раскатанными в две дорожки перед трактором и наехал на них. Потом отсоединив старые истертые гусеницы от новых, новые соединил в непрерывную цепь на катках трактора. Всё оказалось так просто и понятно, что Коленька потом ещё долго восхищался как тракторист просто справлялся с такой казалось бы непосильной для человека работой.

Мелиорация, выполнив свою работу, ушла из деревенской округи. На пустой площадке, где размещалась техника и конструкции, брошенными оказались лишь вдавленные, глубоко поросшие травой старые гусеницы, да ещё несколько больших и мелких железок. Деревенских ребят играть туда уже не тянуло. На заросшие травой, почти уже незаметные брошенные гусеницы и железки Коленька не раз ещё натыкался при очередной паске коров или проходя там по каким-нибудь другим делам. Наверняка эти тяжелые железки видели и другие мальчишки. Это и беспокоило Коленьку.

Его мысли переключились к недавнему, прошедшему в конце уроков торжественному построению школы.


Деревенская школа была большой, по одному классу каждого года обучения. В сентябре равномерно, год от года, восьмилетка пополнялась первоклассниками в среднем в двадцать пять - тридцать малышей. Столько же восьмиклассников каждый год из школы и выпускалось. Коленька учился на хорошо и отлично и в классе по учебе уверенно занимал третье место. Лучше его в классе учился Якунин Ванька, его мама работала в колхозе бухгалтершей, а папа в строительной бригаде. Зато у Ваньки не ладилось чистописание, а Коленька писал красивее его. Второй в классе по учебе шла Танька, её мама работала в конторе, а отец учетчик. Таньке по чистописанию Елена Ильинична всегда ставила пятерку. Буковки у нее были ровные, красивые, как на прописях. Коленька хоть и старался, но у него они такими не получались. А у Таньки всегда получались без помарок, да и понятно, ведь она девочка. Потом в классе по успеваемости шёл Коленька. Ну, а потом кто..., неизвестно..., может Нэлька. Это потому что у неё мама библиотекарша, а отец в колхозе секретарь, и оценки ей Елена Ильинична поэтому завышает. Об этом в классе все знают. И хоть у Нэльки в классе самый красивый городской портфель, а на ногах красивые городские ботиночки с белыми носочками и она часто посматривает на Коленьку и подлизывается, Коленьке она не нравится, а нравится Светка. Светка живет на той улице, где школа, и учебники она тоже носит в торбе.

Старшая пионервожатая школы, Тамара Ивановна объявила в конце торжественного собрания, что в школе организуется сбор металлолома. Была установлена норма. Каждому пионерскому отряду или классу нужно было собрать тонну. В сборе металлолома должны были принять участие и октябрята. Им на класс норма устанавливалась в два раза меньше чем пионерам. Дальше выступил директор школы Валентин Адамович и объявил, что на школу впервые дали одну путевку в пионерский лагерь Артек. И долго и интересно рассказывал про этот лагерь. И какой класс займет в сборе металлолома первое место, то этому классу путевка и достанется. А в классе сами ребята и решат, кому эту путевку дать. Ученик при этом должен был хорошо учиться, не иметь замечаний по дисциплине и собрать больше всех металлолома. Коленьке очень захотелось попасть в этот сказочный лагерь, о котором поведал директор школы. Очень хотелось увидеть море и горы, о которых он и раньше слышал, но никогда ещё не видел. За учебу он особо не волновался. Со сбором металлолома тоже складывалось всё хорошо. А вот дисциплина волновала.

Особенно вспоминались два случая, могущих помешать ему получить путевку. Прошлогодний, когда они втроем курили в кустах по дороге в школу. Пашка стащил у отца папиросы и предложил друзьям попробовать покурить, как это делают взрослые. Папиросы оказались горькие, и все от дыма до слез раскашлялись. Девочки увидели это и рассказали всё Елене Ильиничне. Учительница отругала троицу октябрят-курильщиков перед всем классом и на один урок поставила всех в классные углы на колени на горох.

А Коленька, помнит, тому был и рад, так как этот урок он не выучил и мог схлопотать двойку. А за двойку можно было от родителей, и особенно от Отца, получить ремня. Горох, он догадался, из-под коленок незаметно повыгребал, так что было совсем не больно, а к концу урока от скуки начал его даже по горошинке клевать.

Но это было в прошлом году.

-Может Елена Ильинична уже всё забыла? - грела мысль надеждой мальчика.

А вот второй случай произошедший недавно, зимой, волновал его больше.

В классе с Коленькой учился Федька. Особо близкой дружбы у Коленьки с ним не было, так как жил он на другой улице, но часть пути со школы до дома у них была совместной. Фамилия у Федьки была не то, чтобы смешная, но интересная - Кот. Ею Федьку в классе все иногда и дразнили. Часто дразнил и Коленька. Дразнить было весело и хотелось, потому, что Федька дразнился. А тогда он додумался подразнить Федьку ещё поинтересней. Шёл урок, который Коленька хорошо знал. Он тянул руку, но Елена Ильинична почему-то его не вызывала, а вызывала других учеников и Коленьке дальше стало неинтересно. Он взглянул на тянущего руку впереди сидящего через проход справа Федьку. Учительница Федьку вызвала, он правильно ответил, сияя, обернулся назад, встретился глазами с Коленькой и, довольный, снова тянул руку. Коленьке вдруг захотелось досадить Федьке. Он вспомнил, как вчера дома его научил старший брат мяукать. Набрав в рот побольше воздуха он начал его, выдавливая, пропускать через щербинку верхних передних зубов. В классе среди общего шума разговоров периодически начало раздаваться тихое мяуканье котенка. Скоро жалобные звуки тихого писка начали всё больше привлекать внимание учеников. Позабыв про урок всё большее их количество начало осматриваясь, искать по углам и под партами вдруг появившегося в классе котенка. Федька сразу разгадал подвох. Он, обернувшись, зло сверкнул глазами на Коленьку. Коленька на время прекратил издавать мяукания и урок опять вошёл в свою колею. Во втором раунде его шалость была разгадана отдельными учениками. После слов ничего ещё не подозревающей Елены Ильиничны: "Где это котенок пищит?" - полкласса учеников взорвалась дружным хохотом, оборачиваясь, посматривая с Федьки на Коленьку. Федька при этом вскипел ещё больше. Всё поняв, Елена Ильинична подошла к Коленьке и оттаскала его за ухо. Но на этом всё не закончилось. После урока, на перемене, между друзьями опять возникла перепалка. Коленька мяукнул, а Федька за это плюнул ему в лицо. Собрав слюну во рту, в отместку, плюнул в лицо Федьки и Коленька. Начали драться. В этот момент в класс вошла Елена Ильинична. Растащив драчунов за уши, она отвела их в кабинет директора.

Валентин Адамович сидел за столом и что-то писал. Директора школы Коленька уважал и любил. Он всегда выступал перед учениками, много и интересно рассказывал. Одет он всегда был чисто и красиво, был строгим, но добрым. А ещё все знали, что Валентин Адамович вовремя войны был партизанским командиром и был ранен. На праздники он всегда был с медалями и орденом и рассказывал про войну. Но сейчас сидящий за столом директор Коленьке показался очень строгим. Испуганным рядом стоял и Федька.

С "галганами", - с теми мальчиками, с которыми не справляются учительницы и ведут в кабинет директора, директор обходился строго. Без ремня тут обычно дело не заканчивалось. Все дети в школе это знали. Знал это и Коленька. Почему всех нарушителей дисциплины директор называл "галганами", никто не знал.

-Наверное, это было какое-нибудь любимое слово директора, - думал Коленька, стоя в кабинете.

-Ну, галганы, что натворили, рассказывайте, - прекратив писать, осматривая друзей, строго спросил Валентин Адамович.

Коленька не знал, что ответить, потупя голову, молчал. Первым не выдержал Федька.

-А он меня постоянно дразнит, - взглянув на директора, с чувством своей правоты, громко пожаловался он.

-Как он тебя дразнит? - задал вопрос Федьке директор.

-Котом, - после небольшой задержки, видно, додумав, - быстро ответил тот.

-Ну, и что в этом плохого? Это же твоя фамилия! А кот - хорошее домашнее животное, - как бы успокаивая, разнервничавшегося Федьку, спокойным голосом произнес Валентин Адамович.

Коленька, услышав, что аргументы Федьки директор серьезными не признал, решил ещё больше улучшить свое положение.

-А он мне плюнул в лицо, - указывая кивком головы на стоящего рядом Федьку, пожаловался он.

-И он мне тоже плюнул, - тут же раздалось и из уст Федьки.

-А он первый плюнул, - опять указывая на Федьку, не сдавался Коленька.

В кабинете директора стало тихо. Валентин Адамович встал и вышел из-за стола.

-О, так вы, я смотрю, верблюды, плеваться друг на друга начали, - произнес он, подходя к друзьям.

-Плеваться нехорошо. Некультурно. Вы же октябрята. Что, забыли, что это за ребята, и какими вы должны быть? Как вы должны учиться, относиться друг к другу, к старшим, - напомнил директор.

-Посмотрите, что за значки у вас на груди, - продолжил он.

Коленька посмотрел на пятиконечную звездочку, приколотую на груди с алыми концами, в центре которой был барельеф маленького мальчика со светлыми кудрями.

-А он мне плюнул "хреквинами", - произнес Федька, пытаясь увеличить тяжесть содеянного противоположной стороной.

-Какая разница, кто как плюнул. Плеваться нехорошо, - повторяясь, опять строго произнес директор.

-Что же мне с вами делать? - после недолгого молчания заговорил он.

-Вот что, друзья, давайте-ка мне слово, что больше ссориться и драться не будете. Миритесь. Обнимите друг друга и идите на урок, - посоветовал он.

Драчуны молча стояли рядом друг с другом, не думая мириться. Такое их поведение директору не понравилось.

-Миритесь! Я вам что сказал! - уже громко вспылил директор.

Хоть и испуганно, но с гордыми взглядами неприязни, посмотрев друг на друга, драчуны по-прежнему стояли на месте.

-Ну, тогда я вас помирю, - произнес Валентин Адамович, вытаскивая из брюк ремень.

Не успел Коленька опомниться, как сильная рука директора схватила его за шкирку, перегнула через коленку, и три хлестких удара ремня прошлись по его отставленной попе.

После чего настала очередь Федьки.

-Хорошо, что мама сегодня заставила поддеть вторые штанишки, так как похолодало, - всего и успел подумать Коленька, как экзекуция Федьки тоже была закончена.

Притворно изобразив, после повторного требования директора примирение, драчуны вышли из кабинета директора и направились в свой класс.

-Расскажите об этом дома родителям, - прозвучало им вслед грозное директорское указание.

-Ага. Сейчас расскажу. Чтоб отец добавил, рука у него потяжелей твоей будет, - потирая зад, с обидой на директора подумал Коленька.


-Не надо было Федьку дразнить, тогда бы и он не начал плеваться, тогда бы и не было бы всего этого, - вспоминая случай, сожалея о прошедшем, винил себя Коленька.


Коленька облегчено вздохнул. Радость сиянием озарила его лицо. Гусеницы лежали на месте. А вдали от соседней улицы через выгон к нему приближался одноклассник Пашка. С Пашкой Коленька был в дружеских отношениях, несмотря на то, что он и жил на другой улице. Наверное потому, что фамилия у Пашки была такая же, как и у Коленьки. В деревне ещё у некоторых семей, исключая даже родственников, были такие фамилии. Когда учительница сегодня объявила, что после школы пойдем всем классом собирать по деревне металлолом, Коленька, не до конца всё объясняя Пашке, попросил его придти на это место выгона. Об этом они договорились идя со школы домой. Коленька чувствовал, что ему понадобится помощь товарища. Вдвоем мальчишки начали выворачивать из дерна край одной гусеницы, закручивая тяжелую металлическую полосу в рулон. Завернув в рулон метра три полосы, сильно уставшие, мальчишки, вытирая со лба пот, присели на получившийся большой грязный от мокрой апрельской земли металлический рулон.

Отдохнув, начали выдирать из травы и скатывать эту же гусеницу с другой её стороны. В конец обессилев от тяжелой работы, опять присели на рулон, задумчиво посматривая на вторую, ещё не выдранную, вросшую в землю гусеницу.

-А как их будет погрузить на телегу, чтобы потом отвезти на школьный двор, - отдыхая, думали мальчишки. Что завтра будет телега с лошадью, и завхоз будет свозить собранный классом металлолом, ребятам сообщила учительница. Посовещавшись, ребята решили приготовиться к этому, разъединив гусеницы на части. Для этого нужен был инструмент. Решили, что Коленька сбегает домой за инструментом, а Пашка останется металлолом караулить.

-Да, если появятся другие ребята, говори, что это металлолом третьего класса. Мы его первые нашли, в волнении, отправляясь домой за инструментом, подсказал Пашке Коленька.

-Нужно взять молоток, пассатижи и какой-нибудь штырь, чтобы выбивать пальцы из траков, - бежал и думал Коленька, какой необходимо взять инструмент.

Отцовский инструмент лежал в сенях в ящике. К нему он относился бережно и когда сыновья без него им распоряжались - то не любил. И если в такие минуты старшим братьям редко задавал вопросы: "Куда и зачем берешь инструмент, то Коленьке мог это и запретить.

Отца в это время дома не было.

-Хорошо, - подумал Коленька.

Войдя в сени и копаясь в темноте в ящике, на ощупь Коленька отыскал нужный инструмент, распихал его по телу под одежду.

Выбежав из сеней, встретился с идущей в дом Мамой, относившей свиньям корм. С пустыми ведрами, она шла по двору, приближаясь к сеням.

-Где ты бегаешь? - увидев сына, укором за напрасную трату времени, произнесла она.

-Пока светло, делай уроки, а то вечером опять будешь долго лампу жечь, - укорила она сына.

-Успею!- ответил, убегая, Коленька.

Выбежав из двора, увидел невдалеке, у соседского двора, Елену Ильиничну с ребятами. Ребята, собирая металлолом по дворам, складывали его в очередную кучу возле забора. Улов их был небольшим и по весу совсем незначимым, так как на ржавые консервные банки да пришедшие в непригодность дырявые ведра, выносимые из дворов, было много желающих и из других классов.

Коленька подбежал к учительнице и под восторженные взгляды ребят всё ей рассказал о найденном в большом количестве очень тяжелом металлоломе. Всей гурьбой повалили на выгон.

Назавтра, после уроков, свезли весь металлолом на школьный двор. Помогал муж Елены Ильиничны Иван Федотович. Он работал в школе трудовиком и физруком. И завхоз школы с подводой.


На построении школы, перед уходом на летние каникулы было подведение итогов по сбору металлолома. Первое место занял третий класс школы, перевыполнив свою норму в три раза. Валентин Адамович постыдив пионеров - старшеклассников, объявил, что путевка в Артек по праву достается третьеклассникам. И особенно отличился в сборе металлолома Коленька. Коленька директором был вызван из строя. Валентин Адамович пожал ему руку и сказал, поглаживая головку, что ему, видно, и достанется путевка в Артек.

-Может, Валентин Адамович про тот случай с Федькой тоже забыл, подумал тогда Коленька.

Всё стало точно известным в конце мая. Учебный год заканчивался, и впереди были летние каникулы. Дня за три до ухода детей на каникулы в классе Елена Ильинична проводила собрание, на котором всем классом и решили: отдать летнюю путевку в Артек Коленьке. Елена Ильинична отпустив всех учеников, Коленьке сказала остаться. С бушующей в душе радостью Коленька, собравшись для ухода домой, подбежал к столу учительницы. Когда дверь класса за последним учеником закрылась, Елена Ильинична внимательно посмотрела на Коленьку. По её взгляду Коленька понял, что учительница осматривает его одежду. Школьная форма к концу учебного года была уже порядком поизношена. Её взгляд в конце задержался на обуви мальчика.

Зимой Коленька каждое утро с удовольствием обувался в снятые с печки просушенные, теплые валенки, дополнительно накручивая на ноги ещё и онучи. Сшитые Мамой из старых шерстяных лоскутов с ватой, валенки хорошо грели, были легкими и мягкими. А натянутые на них самодельные резиновые калоши, склеенные из камер автомобильных колес, продававшими их по осени всех размеров откуда-то появлявшимися в деревне коробейниками, хорошо скользили по укатанным зимним дорогам и горкам. Так обувались почти все остальные ученики в школе. В купленных в городском магазине дорогих валенках ходило немного ребят. И хотя городские валенки с калошами и были красивее, но Коленьке они не нравились, так как были твердыми и не гнулись. А неглубокие калоши слетали от резких движений, и в такие моменты их необходимо было к ногам привязывать.

В осеннюю грязь и весеннюю распутицу наступала очередь кирзовым сапожкам. Опять же с онучами. Сапожки родители покупали в магазине, а Коленьке они, как и много всего другого из одежды, чаще всего доставались после старших братьев.

Всё лето, как и остальные ребята, Коленька бегал босиком и лишь в школу, покуда было тепло и сухо, в кедах. Давно купленные родителями, не имевшие сноса китайские кеды, ранее ношенные по очереди старшими братьями, вот уже второй год носил и Коленька. На них и остановила свой взор Елена Ильинична в конце осмотра.

Опустил свой взгляд за ней вниз и Коленька. Зашнурованные конопляными бечевками вместо давно порванных шнурков, на босую ногу, они хоть и были ещё целыми, но вид имели неприглядный. Большим пятаком светилась заплатка на правой коленке брюк, так как была из немножко другого, не совсем подходящего по цвету материала.

А на левой стороне брюк выше коленки, на бедре зияло застиранное Мамой пятно от чернил. Это Мишка Никонович виноват. Коленьке вспомнилось это, как давно, ещё в начале зимы, когда дежурный по классу в начале уроков принес из учительской ящичек с чернильницами и все старались себе на парту, на двоих, ухватить красивые фарфоровые, всегда бежали к ящику. Потому, что фарфоровых беленьких с красивыми цветочками на боках было в ящичке всего шесть, а остальные восемь - стеклянные и от чернил внутри их синие и не красивые. А все хотели, чтобы у них на партах стояли фарфоровые, беленькие, красивые с голубыми цветочками на боках. Всегда такую у дежурного старался ухватить и Коленька. И вот однажды, когда Мишка не удержал ящик, Коленька и получил на штанину это пятно и не один он тогда. И ещё пол тогда в классе вымазали, а одна стеклянная чернильница даже разбилась.


Пальцы ног Коленьки при этом невольно начали поджиматься, словно желая развернуть заношенные носки кедов назад и спрятать их от взора учительницы. Бушующая в душе мальчика радость уже поутихшая, совсем исчезла, сменяясь смущением. Коленьке почему-то вспомнилось, ясно вспомнилась ещё и заплатка на левом локотке, которую учительница сейчас не видела. И это слабой искрой радости отозвалось в его душе.

-Для поездки в Артек нужны "городские" ботиночки, ясно понял Коленька. Такие, как у Нэльки. И не на босую ногу, а с беленькими носочками.

-А, может, Мама успеет к поездке купить ещё и новый школьный костюм, - пронеслась мысль в его голове. Она как-то раньше, зимой, когда латала, вздыхая говорила, что на следующий год надо покупать новый костюм, - вдруг вспомнилось Коленьке.

Эта мысль обрадовала Коленьку, он поднял свой взор и посмотрел на Елену Ильиничну.

- А ты хочешь поехать в Артек?- вдруг спросила его учительница.

Поехать в Артек Коленьке очень хотелось. С того самого времени, как Валентин Адамович рассказал о чудесном лагере на берегу моря, в воображении десятилетнего мальчика рисовались картины не виданных ранее гор рядом с бескрайним по своим размерам морем, с плавающими в нем большими кораблями и выныривающими дельфинами. Коленька уже представлял себя купающимся в его почему-то соленой, теплой и лучше держащей человека на поверхности, по словам директора, воде.

-Если попаду в Артек, обязательно сам хлебну воды и попробую, правда ли она в море соленая, - уже несколько раз думалось Коленьке.

-Ну а лучше ли в морской воде держаться на поверхности и теплее ли она, я быстро пойму, - думал он.

Много купаясь летом вместе с гусями и утками в деревенских прудах, водоемах и канавах, Коленька уже научился хорошо плавать и нырять.

Он вспомнил, как однажды, во время купания с ребятами в водоеме, поднырнул под плавающее в стороне утиное стадо, много проплыл под водой до него и, выныривая, поймал одну утку за ногу. И вот теперь очень хотелось, ещё и в море покупаться.

-Да, хочу, - быстро произнес он, радостно махая головой.

-К поездке надо подготовиться, - после небольшой задержки, отводя свой взор в сторону на окно класса, как-то для Коленьки непонятно и загадочно, тихо, задумчиво со вздохом, не торопясь, произнесла Елена Ильинична.

-Надо быть чисто и аккуратно одетым, иметь необходимые для этого вещи, - продолжила она уже громче и веселей, отрываясь от окна, и опять переводя свой взор на Коленьку.

Её взгляд остановился на висевшей через плечо Коленьки холщовой торбе, в которой находились его учебники и тетради. Настоящие, как их называли ученики - "городские" портфели и сумки были у меньшей части учеников класса.

-Для вещей должен быть чемоданчик, - вставая со стула, произнесла Елена Ильинична и тут же добавила: "В Артеке ты будешь представлять лицо школы, и школу там надо не опозорить."

-Ну ладно, скажи Маме, чтоб встретилась со мной, мы с ней об этом поговорим, - в конце сказала учительница и отпустила Коленьку.


Домой из школы этим ясным весенним днем Коленька впервые шёл задумчивым и невеселым. Его не радовали как раньше ни яркое на чистом небе весеннее солнце, ни зазеленевшие красивые ветки кустов и деревьев с порхающими на них птичками. Он думал о тех вещах, которые должны быть для поездки в чемоданчике, которого тоже пока ещё не было.

-Наверное, нужно мыло и полотенце, - роясь в своем сознании, пришёл к выводу Коленька.

-Ну, полотенце Мама даст. Красивое, вышитое, даже из тех особых, праздничных, которые не на каждый день. Оно, правда, не "городское", а самодельное, льняное.


Поздней осенью, когда уборочные работы заканчивались, отец с матерью начинали трепать приварованный в колхозе лён. Потом его чесали на пряжу. Мать, засиживаясь с соседками длинными вечерами на посиделках допоздна за прялкой, скручивала эту пряжу на веретёна в нитки. Зимой в хате устанавливались отцом кросна, и мать по вечерам допоздна ткала холсты, из которых всё для дома нужное потом шилось и делалось.

-Может, и с таким в "Артек" пустят, - надеждой осенилась мысль мальчика.

-А мыло дома всегда есть. Его мама в магазине покупает. Правда, лишь хозяйственное, так как кусок побольше, а стоит поменьше, чем то, "городское".

-В Артек, наверное, с таким не пустят, подумал Коленька.

-Нужно будет целый кусок того, розовенького, вкусно пахнущего, куски которого он видел на полке деревенского магазина. Завернутые в белые бумажки с нарисованными на них ягодками земляники на ветках, вдвое меньшие куски лежали рядом с бутылочками одеколона аккуратной стопкой на полке в отличие от хозяйственного, находившегося на полу в ящике.

-И оно должно быть в новой мыльнице, а не такой, как у нас, - догадкой осенило мысль Коленьки дальше.

-Да, денег, наверно, надо с собой взять. Наверное, целый рубль, - очередной заботой пришло вдруг ему в голову.


-Что ещё скажет Елена Ильинична Маме?

-Наверное, зубную щетку и порошок! Коленьке вдруг вспомнилось, как однажды учительница говорила, что зубы надо чистить щеткой с зубным порошком и сказала поднять руку, кто это делает. Видя, как быстро и уверенно первой руку подняла Нэлька, вслед за ещё немногими как бы назло ей, чтоб не хвасталась, поднял руку и Коленька, хотя зубных щеток и порошка в семье не было.

-Зубы. Когда огурцы и яблоки грызёшь, тогда они и чистятся, - сказала тогда Мама, когда дома об этом спросил её Коленька.

-У молодых они и так блестят, а у старых как их не чисть, всё равно повыпадают, - добавила она.

Всё яснее Коленька начал осознавать, что теперь все эти вещи для него являются пропуском в Артек.

Думы, где Мать возьмет денег, чтоб всё это купить, переживанием начали терзать душу мальчика. Заботой мучили его сознание. Вдруг Коленьке вспомнилось, как в прошлом году в школе собирали подарки африканским школьникам. В каждом классе собирали посылку, в которую ученик должен был положить тетрадку, ручку с двумя перьями "звёздочка", ластик, простой карандаш и линейку. Учительница говорила, что африканские школьники наши хорошие друзья, а живут они бедно и им надо помочь. А мама этим была недовольна. Говорила, что сами без штанов ходим, а неграм помогаем... . Может в Артеке встречу негритянского мальчика. Интересно посмотреть, какие они, - идя домой думал Коленька.

За мыслями не заметил, как пришёл домой. Вечером рассказал, что говорила Елена Ильинична, Маме.

-Хорошо, я поговорю с учительницей, - уходя заниматься хозяйством, тихо ответила Мать.

* * *


Часто проверяя правой рукой в кармане штанишек данные матерью одной монетой пятьдесят копеек, с неоднократным и строгим наказом не потерять, другой держа за ручку младшего братика, Коленька направился к магазину. Рядом, также держа за ручку свою младшую сестричку, пылил друг Мишка. На середине улицы повернули в узкий проход, соединявший шедшие параллельно две деревенские улицы, и, выйдя на другую улицу, бабушкинскую, как всегда называл её Коленька, повернули в сторону магазина. На этой улице, в другой её стороне от магазина, жила его бабушка, и много других бабушек его друзей со своей улицы. Бабушкинская улица была постарше той улицы на которой жил Коленька. Он уже знал, как в деревне появляются новые улицы. Отец как-то ему это объяснял. Когда дети вырастают , то они отделяются от своих родителей и начинают строить свои хаты. Вот и с бабушкинской улицы дети отделились от своих родителей и на краю выгона, в деревне, появилась ещё одна новая улица. И ещё он сказал, что когда мы, его дети, все вырастем и поженимся, то опять начнем строить на краю выгона, как и он когда-то, себе хаты.

- В деревне тогда появится ещё одна улица,- говорил отец.

- Я тогда со Светкой поженюсь, если она конечно тоже так захочет, - всякий раз при этом думал Коленька.

- Только мама постоянно говорит, чтобы мы, когда вырастем, уезжали в город. Там жить легче,- вспомнилось Коленьке. А в город ему ехать не хотелось.


Босая компания приближалась к деревенскому магазину, где уже собирался народ. Слабые, неспособные к труду старики и старушки с малолетними детьми со всех улиц деревни каждое утро стекались сюда, занимали очередь с одной целью - дождаться привоза хлеба и получить свои заветные буханки.

Стараясь занять места поудобней, для заведомо долгого ожидания, на ранее кем-то наспех оборудованных незамысловатых сидениях в тени, они приветствовали хорошо знакомых друг другу людей и заводили свои неспешные разговоры.

- А ведь в этой компании может быть и бабушка, хотя...,- подумал Коленька и тут же засомневался. Подошёл поближе, разглядел.

- Ну, правильно, нет бабушки. Она ведь говорит, что не любит лясы в безделье точить.

- Всегда занятая..., - как-то сожалеюще, что не увиделись, подумал Коленька. Она старая, в колхозе работать её уже не заставляют. Как бабушка говорит, отстали от неё колхозные бригадиры на работу в поле гонять. Если только попросят в уборочную народу немного помочь. Как всегда копается сейчас, наверное, в своем образцово-показательном огородике.

- Так её ухоженный огородик соседки прозвали,- вспомнилось Коленьке. А деда нет. Из партизан, когда наша Армия пришла, на фронт его забрали. Там он и погиб в конце войны в Германии. Это отцовы родители, а мамины в другой, далекой деревне живут. Редко приезжают в гости. Потому что, как мама говорит, дорого и за своими делами некогда им,- грустное при этом вспомнилось Коленьке.


-А привезут ли сегодня хлеб? - слетал из людских уст друг другу основной интересующий их вопрос.

Дети, не особо прячась от набирающего силу солнца, расположившись сложившимися компаниями невдалеке от взрослых, занялись своими делами и разговорами. Коленька, в очередной раз, убедившись, что полтинник на месте, уселся на траву возле забора в круг ребят своей улицы.

-Что же это такое? Вчера и позавчера хлеб не привозили, - послышались стенания со стороны сидящей на ящиках в тени дерева группы стариков. Далее послышалось, что хлеба на семью дают мало, всего лишь по две - три буханки.

-Да оно и понятно, почему с хлебом так. Ведь прошлый год в стране был неурожайный, а как в этом году будет, один Бог знает,- говорили старики.

-А белый хлеб дают только по справкам от врача лишь больным. Что хлеб с каждым разом все хуже и хуже, - слетало с их уст.

- Со сладковатым привкусом, словно не пропеченный, клейкий,- звучало недовольное из уст старушек.

-Это потому, что в ржаную муку кукурузную начали добавлять, - озвучила давно бытовавшее мнение бабка Ульяна.

Бабушка Ульяна была доброй старушкой и Коленьке она нравилась. С её сыном, дядей Иваном, отец Коленьки с детства был закадычными дружками. Часто по вечерам, обычно зимним, Отец ходил к своему другу и брал с собой Коленьку. Бабушка Ульяна, всегда хорошо встречала Коленьку, о чем-нибудь гладя по головке спрашивала, и всегда давала гостинчик: или очищала морковку, или сваренное в крутую яичко, либо политую алеем и посыпанную солью горбушку хлеба. А однажды дала даже настоящую конфету, беленькую, завернутую в красивую бумажку карамельку с медиком внутри.

Дальше заслюнявив свою самокрутку, заговорил дед Федор. По его выходило, что в этом виноват какой-то "лысый и пузатый дурак". Какой "дурак" додумался сыпать в ржаную муку кукурузную и зачем он так делал, Коленьке было непонятно.

- А по-моему, там всё наоборот, в кукурузной муке немножко ржаной, - глядя на бабку Ульяну с правотой на лице смело заключил дед Федор.

Дед Федор был для Коленьки большим авторитетом, потому, что был на войне, и там как он всегда говорил, потерял свою ногу. Жил дед со своей старухой недалеко, рядом, в конце улицы и был для Коленьки почти соседом. Дети его уже все давно стали взрослыми и, как говорил дед, убежали из колхоза в город. Коленька слышал много рассказов о войне. В войну дед был пулеметчиком и как он говорил, хорошим пулеметчиком, лучшим в роте. Коленьке помнились рассказы деда о войне.

-Косил я этих фрицев из своего "Дегтярева", как траву косой. Много я их на тот свет с нашей земли отправил, - рассказывал дед.

-Они пойдут в атаку, а я жду, когда командир роты команду даст. Ротный меня любил, в бою всегда при себе держал, потому, что я стрелял метко, - продолжал он.

-Подпустим фашистов поближе, команду ротный даст, я поставлю на прицеле сколько надо расстояния, и давай их косить, они как снопы с ног валятся, а пули свистят вокруг, по пулемету стучат, головы поднять невозможно! - вспоминал дед.

-Постреляем, постреляем с одного места и быстрее менять позицию. Но однажды, то ли замешкались, то ли увлеклись. Общим не повезло нам. Накрыли немцы нас снарядом. Дойдя до этого места дед глубоко вздыхал и на минуту останавливал свой рассказ. Молча курил. Лицо его при этом становилось задумчивым и хмурым.

-Очнулся в госпитале. Сначала не понял где я. Тишина, все в белом ходят, тепло, сухо, после фронта думал, в раю оказался. Весь в бинтах, чувствую - ноги нет. Тут скоро и узнал, что из всей нашей роты нас трое осталось. И ротный, и мой помощник по пулемету погибли, а мне ногу оторвало и сильно контузило, - рассказывая о своем последним бое, говорил в конце дед Федор.

Из другой стороны слышались недовольные высказывания в адрес недавно укоренившегося, нового в деревенской жизни порядка, в обеспечении хлебом.

-Надо опять самим печь - слетело заключение с уст одной из старушек.

-Всю свою жизнь этим занимались, вот и дальше надо продолжать, - говорила она.

-Ага, печь. Я уже и дежу на другие дела приспособила, а в формах все эти годы курей кормлю. - Нам ведь власть что сказала? - что готовый, в магазин возить будут,- вдруг вспомнив, возразила ей вторая. Все притихли, призадумавшись, вспоминая и о своих порушенных для этого дела снастях, восстановить которые после длительного перерыва будет делом непростым.

- А где муки взять? - после небольшой тишины опять заботливо зазвучало в кругу.

-Теперь совхоз, зерно не дают, а деньги платят. В колхозе хоть палочки за трудодни ставили, а зерна на них немного давали. А на нонешние копейки и этого не укупишь, раздалось из уст третьей.

-Как же, весь день работай, а хлеб печь, - ночью что ли, - не соглашаясь, сопротивлялась четвертая.

-А я уже и жернова разобрала, а мельницы теперь нет, - прозвучало из чьих-то уст запоздалое сожаление и о своих порушенных для дела снастях.

-Зерно, как раньше, опять самим молоть, вот и мука, а на эту власть надежды нет. От этой власти хлеба не дождешься, - не унимаясь, стоя на своем, заключила первая из собеседниц. Дав совет товаркам, старушка, вдруг осознав произнесенную ею в сердцах последнюю его часть, испугалась своей горячности и, видя, как все вдруг от услышанного приумолкли, начала опасливо оглядываться по сторонам.

Остальные, поняв, что их зашедшие в тупик рассуждения, стали ещё и опасными, словно опомнившись, тоже с опаской начали крутить по сторонам головами, делая вид, что ничего не слышали. В кругу беседующих воцарилась тишина. Полная непричастность к высказанному изобразилась на их лицах.

-Ну что ж, будем ждать, слетело покорное после небольшого молчания, почти безнадежное, с чьих-то уст и опять наступила тишина.

Прислушивающимся рядом детям, пытавшимся понять из разговоров взрослых, будет ли сегодня хлеб, совсем стало грустно.

В памяти Коленьки всплыли воспоминания, когда мать сама пекла хлеб. Хлеба на семью мать пекла на как можно длительное время, так как часто печь времени не было. Вынутые из печки большие горячие хлебы, наполнявшие хату вкусным запахом, она вытряхивала из форм, раскладывала на лаве под образами, и, давая им остыть, накрывала длинным льняным полотенцем. В хате долго пахло горячим хлебом. И тогда образ его Бога, образ Николая угодника, стоявшего вверху на клинке-киоте в хате рядом с Казанской Божьей Матерью, лысый с круглыми выпуклыми ланитами, обычно строгий и суровый, всё видящий и всё знающий, Коленьке казалось, в эти минуты становился добрее, улыбался и радовался. Ещё горячий, мягкий, только что вынутый из печки хлеб с молоком казался необычайно ароматным и вкусным и особенно его хрустящая корочка.

После непродолжительного молчания, разговор невольно опять вернулся к хлебу.

-Вон Текля, одна живет и до сих пор сама себе хлеб печет, ни на кого не надеется, - утверждаясь в своем, опять заговорила первая из старушек.

-Так в магазине ей хлеба не положено. Она всю жизнь однособницей живет. Как с самого начала не пошла за этой властью, так сама собой и живет, - послышалось заключение кого-то из окружающих.

-Каждое воскресение в церковь за восемь километров туда и назад пешком ходит, не то, что мы - Бога забыли, вспоминаем лишь по большим церковным праздникам, - сетовала одна из старушек.

-И то, идя как бы украдкой, для спроса посторонних другую причину придумываем, - соглашаясь, добавила вторая.

-Смелая она. Никого, никакой власти не боится. Одного Бога боится, набожная, непокорная она! - зазвучало с её уст дальше.

-Это у нее от родителя, - заговорил дед Федор, молча потягивавший до этого свою самокрутку. Заслюнявив окурок и отбросив его в сторону, он продолжил.

-Тот был гордый, непокорный. Хозяин был крепкий, работящий. Когда нас в колхоз погнали из деревни, один он с этим не смирился. Порезал всю свою скотину, не отвел в колхозный загон, за что арестовали и сослали с детьми в Сибирь. А на улице мороз, - дед словно вспомнил, снова доставая свой кисет.

-Понимая, что едут на погибель, её матушка упросила людей взять Теклю. Она ведь в семье младшенькой была, тогда ещё в пеленках, продолжил рассказ дед, крутя новую самокрутку.

-Выросла, а в колхоз так и не пошла, обида на власть за родителей ей этого не позволяет,- проговорил дед, поправляя замасленную кепку на голове.

-Ведь о них до сих пор ни слуху, ни духу..., - сожалеюще произнес он.

-Так и живет Текля в своей покосившейся хатке одна. Огород ей, раз не в колхозе, обрезали по самую завалинку, покоса не дают. Вот она и промышляет всю жизнь летом в лесу травками, ягодами да грибами, а зимой плетением кошёлок. Рынок и спасает, - послышалось от деда дальше. - А сена на свою козу она серпом в лесу накосит, насушит, да на себе и перетаскает вязанками, добавил насчет сена дед. Напрасно люди бросали взгляды в сторону, откуда должна была появиться машина с хлебом. Время подходило к полудню, а машина так и не появлялась.


Рядом с магазином находился пруд. Недавно расчищенный и углубленный, он был хорошим местом для купания деревенской ребятни. Пространство перед магазином оттуда хорошо просматривалось. Детям слушать разговоры стариков порядком поднадоело, а усилившаяся жара усиливала и их давно затаенное желание искупаться. Из уст ребятни, в основном мальчишек, послышались предложения к своим товарищам пойти на купалку.

-Будем наблюдать за магазином, и, если приедет машина, то прибежим назад. Успеем, покуда она будет разгружаться, - убеждали товарищи колеблющихся в выборе.

Ещё немного посовещавшись, все гурьбой туда и потянулись. Проверив в очередной раз в кармане полтинник, Коленька вместе со всеми тоже направился к пруду.

Ребятня повзрослей, на ходу раздеваясь до трусов, кубарем катилась в воду. Как и положено, раздетые догола малыши, из глубины отгонялись своими старшими опекунами на берег. Наконец, смирившись со своим положением и успокоившись, они усаживались у самого берега в воду, и, не обращая внимания на внешние свои разности, начинали лепить из мокрого песка свои незамысловатые, одним им понятные, сооружения. Ребята повзрослей, ныряя и плескаясь в прогретой воде пруда, невольно задирали головы в сторону магазина. Чувство ответственности за порученное дело не давало им покоя. Но из-за берега была видна лишь шиферная крыша магазина. И тогда, кто-нибудь из них, не выдержав, выбегал на берег, осматривал: нет ли у магазина хлебной машины, и сообщал остальным радостную весть.

-Ещё нет, - звучало для остальных с уст мокрого наблюдателя, кубарем возвращающегося назад в воду.

Радость, что купание можно продолжить дальше, охватывала на миг замершую в воде ребятню.

Вдоволь накупавшись в пруду, продрогшие дети бежали греться к невдалеке лежащей на фундаменте большой металлической бочке, в которой хранился магазинный керосин. Не обращая внимания на доносившийся из бочки неприятный запах, они, словно к печке, прижимались к разогретому солнцем металлу, полируя его дальше своими мокрыми телами.

Мать уже не раз посылала Коленьку с круглой восьмилитровой канистрой в магазин за керосином. Керосин был дорогим, стоил четыре копейки за литр и шёл на освещение хаты в тёмное время. Летом он не расходовался, а вот с наступлением осенних и зимних длинных вечеров его расход значительно увеличивался. Уроки детям рекомендовалось делать побыстрее, и после окончания вечерних семейных дел, висевшая в хате над столом керосиновая лампа тушилась. Постоянно помня о расходе керосина, Мать следила за этим.

-Туши лампу, и так керосина сегодня много нажгли, каждый раз сетуя, давала она указание кому-нибудь из старших детей.

Облепившие керосиновую цистерну малыши заметили, как от магазина, вставая со своих мест, начали одна за другой расходиться старушки. Заковылял на своей деревянной ноге и дед Федор. На крыльце магазина, закрывая дверь на замок, появился магазинщик. Всем стало понятным, что пришло время обеда. Быстро одевшись, обгоняя стариков, по домам разбежалась и ребятня.

Придя домой, Коленька, усадив Витьку на полати, начал готовить обед. Шлепая босиком по приятной прохладе глиняного пола, подошёл к печке. Дотянувшись до ручки, прислоненной к челу жестяной печной заслонки, открыл топку. Из стоящих в углу рядом с печкой ухватов взял нужный, привычно, потому, что уже делал это не впервой, начал, но всё же аккуратно, не торопясь, вытаскивать из печки накрытый сковородой большой горшок со щами. Горшок, в котором с утра в печке томились щи на всю семью, был тяжеловат для Коленьки. Осторожно, чтобы не опрокинуть, вытащил из топки горячий горшок и оставил его на краю шестка. И, довольный, что всё сделалось благополучно, со словом "Так!", поставил ухват на место. Взял лежащую рядом с печкой на лавке тряпку, снял с горшка горячую сковородку и перевернутой, как ей и должно быть, положил рядом с горшком на шестке. Исходя от печки аромат горячих щей, кислинкой распространяясь по хате и щекоча ноздри, начал усиливать и без того уже появившийся аппетит.

Из стоящей на лавке стопки накрытой полотенцем глиняных мисок, взял верхнюю, предусмотрительно нужного размера приготовленную Мамой утром детям, с лежащим в ней алюминиевым половником. Подтягиваясь на носках, чтобы было получше видно и поудобнее черпать, осторожно начерпал полную мисочку щей и побыстрее, покуда она ещё не успела стать горячей, отнес и поставил её на стол.

-Пусть щи немного поостынут, а я, покуда, отнесу еду свиньям, - помня наставления Матери, решил Коленька. - Мы не немцы. Это только у них да у лодырей, обед всегда по распорядку, а у нас сначала дело довести до конца, а потом обед,- вспоминая слова отца, произносимые им в таких случаях, проглотив слюнки, подумал маленький хозяин и продолжил.


Закрыл сковородой горшок и также осторожно ухватом отправил его назад в печку. Достал тряпкой стоящую у края топки алюминиевую кастрюльку с картошкой. Оставив её стоящей на месте, закрыл печку заслонкой. Взглянул на уже лежащего на полатях младшего братика. Вышел в сени, где стояла в вёдрах приготовленная утром Мамой еда для свиней. Взяв одно из ведер, Коленька потащил его из сеней в конец двора к хлеву. Ведро было полным и тяжелым. Чтобы не расплескать посередине пути сделал остановку, давая рукам отдохнуть. Так учила Мама.

Учуяв подошедшего с едой кормильца, запертые в хлеву свиньи всполошились, с гиком, шумя, забегали внутри, стуча носами в дверь.

Кормить свиней нужно было раздельно. Годовалого, предназначенного осенью по первым морозам заколоть на мясо, Мать уже начала откармливать и еду ему готовила повкусней и побольше. Но первое ведро на остальных двоих поменьше, Коленька решил отнести первым. Отмахиваясь от всегда крутившегося в загородке роя мух, Коленька взял рядом с калиткой стоявшую палку. Входить в загородку нужно было с палкой, так как только ей можно было призвать свиней к порядку. Открыл хлев, сторонясь с ведром за дверью. Свиньи выбежали их хлева в загородку и, осмотревшись, ринулись на Коленьку, учуяв в его руке ведро с едой. Палкой огрел со всего маху набегавшего первым большого кабана. Видя, что испугавшись силы, вечно голодные животные отрынули в сторону, зашёл в хлев и вылил ведро, в стоящее у входа корыто для двух младших кабанчиков. Зная порядок, те сами, сторонясь выходящего из хлева с палкой и пустым ведром в руках Коленьку, забежали в хлев и прильнули к корыту. Закрыв дверь хлева на запор, Коленька вышёл из загородки и также закрыл её калитку на запор. Поставил здесь же на своё место палку. Сходил опять в сени, притащил второе ведро для большого поросенка. Его корыто стояло на улице в загородке.

Вылив еду в корыто и закрыв на запор калитку загородки, Коленька опять направился к хате. Уткнувшись рылом в корыто, сладко с причмоком кабан начал есть.

-Не забыть бы после кормежки его опять загнать в хлев к маленьким, - вспомнив мамино напоминание, подумал он. Сзади сеней, в пристройке, стояла большая деревянная бочка с кормом для кур. Зашёл туда, взял стоящую рядом жестяную банку- мерку и заглянул в бочку. Зерно в бочке подходило к концу. Разных сортов, оно воровалось всей семьей во время уборочной и ссыпалось в бочку, создавая запас корма для устоявшегося количества своих кур на год.

-Опустела бочка. Ничего, скоро начнется уборочная, натаскаем её опять полную карманами, за пазухой, а то и ночью мешком, - перегибаясь и черпая зерно со дна, подумал Коленька.

Вышел из пристройки и начал горстью посыпать зерно на землю, уже крутившимся под ногами, не дающим прохода проголодавшимся курам. Те дружно накинулись клевать рассыпанные по земле зерна. Из стоящего у колодца на лавочке ведра долил воды в питьевую посудину кур. Подошёл к висящему на заборе возле сеней рукомойнику и начал мыть руки.

Взял мыло из лежащей на прибитой рядом к забору ребром досчатой полочке мыльницы. Долго сколько лет Коленька себя помнил, она здесь и лежала. Вся исцарапанная и затертая от долгой службы, вдобавок ещё и облепленная засохшим мылом, она окончательно, давно уже, потеряла свой внешний вид.

-Не пустят с такой в Артек, - вдруг вспомнилось и заботой пронеслось в голове Коленьки, берущего из мыльницы мыло. Вымыв руки, Коленька вошёл в хату. Небольшое пространство хаты с левой стороны от входа, после стоящей в углу печки с полатями, заполняли ещё две широкие деревянные кровати, стоящие у стен переднего левого угла. Летом братья все вместе спали на полатях, а зимой с удовольствием на печке. Мать с Отцом спали на кровати, которая стояла сразу за полатями, а вторая кровать, самая хорошая, предназначалась для гостей. Кроватные матрасы каждый год по осени Отец набивал соломой, отчего по началу они были толстые и высокие.

Над гостевой кроватью висела купленная мамой у появлявшихся зимой заезжих коробейников рисованная по шаблонам на простынях, заменяющая ковер, картина.

Три былинных русских богатыря, сидящие в доспехах на своих лохматых лошадях сурово взирали с неё. Картина Коленьке понравилась сразу. Он и посоветовал Маме выбрать её при покупке, когда она спросила, какую возьмем? А противная мокрая русалка с рыбьим хвостом, сидящая на берегу лесного озера, Коленьке тогда не понравилась.

В правом, красном углу хаты, у стен, стояли длинные деревянные лавы. Широкие, со спинками, они были удобными для вечерних посиделок и на них худо-бедно, что-нибудь подстелив, можно было переспать ночь, при нехватке кроватей, ещё двоим-троим гостям. Сделанные из тесин местным столяром по размеру под заказ, они сходились в углу. Рядом находился стол. Скатерти на столе не было. Её мать стелила только по большим церковным праздникам или для гостей. Вверху над столом, на клинке, находились покрытые вышитыми рушниками образа: Божьей Матери Казанской - обручальной маминой иконы и Николая Чудотворца.

Коленька знал, что Николай Чудотворец был его Богом. Его заступником и хранителем. Об этом ему не раз говорила Мама. Говорила, что родила она его 22 мая - в праздник Николы-вешнего. Имя Николай Маме не очень нравилось, и она поначалу хотела назвать своего третьего сына как-то по-другому. Но когда крестили, то батюшка с этим не согласился и настоял на святцах.

-Ты что это молодица удумала! Николай младенцу твоему имя должно быть, - настоятельно посоветовал тогда Маме батюшка. Коленька часто просил Маму рассказать, как она его родила и как хотела назвать.

-Только о нем надо каждый день помнить и обращаться к нему за советом и помощью в делах, - всякий раз в конце говорила Мама, заканчивая рассказ Николаем Чудотворцем.

С тех пор Коленька полюбил своего святого. Николай Чудотворец на его взгляд был не очень строгим из всех остальных святых и смотрел на Коленьку, как ему казалось, как-то по-особому, добрее, расположено и каждый раз в конце даже Коленьке казалось, что Святой на миг как бы оживал и одаривал его еле заметной улыбкой. И для Коленьки в этой улыбке Святого чувствовалось его заверение своей несметной силой всегда быть с ним, защитить и оградить Коленьку от любых невзгод.

Первый раз, заметив это, Коленька удивился. Его лицо озарилось, а душу наполнили трепет и радостное волнение. Значит, правильно мама говорила, что есть Бог, что он наблюдает с неба за нами и всё видит.


Витька уже мирно посапывал на полатях. В хате было тихо и прохладно, лишь по стеклу окна, освещенного солнцем, жужжа и пытаясь вырваться на волю, билась муха, да на центре простенка между двумя окнами правой стены отсчитывая время тикали ходики.

От них по обе стороны, бережно помещенные в простую рамочную ограду из-под стекла светились фотографии родных и близких. Двое небольших рамок, с наклоном висевшие на стене, также как и находившиеся невдалеке образа Святых, были любовно покрыты вышитыми рушниками. Уже засохшие, оставшиеся ещё с Троицы, березовые ветки, украшавшие рамки торчали за ними у стены. На всех небольших четырех окнах хаты, сдвинутые к краям, висели занавески.

Стены внутри хаты были обиты дранкой, оштукатурены глиной и побелены побелкой. Каждый год весной, обычно к святому празднику Светлого Великого Дня Пасхи в хате Мама, привлекая сыновей, делала генеральную уборку. Свежей побелкой белились стены и потолок. Выставлялись из окон вторые рамы, а окна мылись. Менялись на свежие рушники на образах и рамах с фотографиями и занавески на окнах.

Пол в хате был глиняным и назывался долом. Прямо по земле был насыпан слой мокрой глины, выровнен и плотно утрамбован. Мыть его было не нужно, а только подметать. И насколько он был приятным для босых пяток летом, настолько неприятен для них зимой. Своей простотой отцу пол даже нравился, дети об этом не задумывались, а Мама мечтала о дощатом. Но пока для семьи это было недостижимым благом. Денег на доски не было. С зарплат родителей собрать на это дело было невозможно, а дополнительно их заработать можно было лишь заготовив летом побольше сена и продав его зимой приезжающим из отдаленных деревень, где не было покоса, купцам. Вторым вариантом заработка было вырастить размером побольше бычка или кабана, и, отрывая от себя, продать на мясо на рынке в городе. То и другое было делом непостижимо трудным.

-Тик-так, тик-так, тик-так,- раздавалось в тишине хаты. Коленька взглянул на ажурный циферблат часов. Прошлой зимой появившиеся, купленные Отцом в городе, ходики Коленьке очень нравились. Особенно нравилась нарисованная на них картинка с играющими в лесу на поваленных деревьях вместе с родителями маленькими медвежатами. Хотя Мишкин отец (он был охотник и всё про медведей знал) и говорил, что картинка на ходиках неправильная, что в медвежьей семье маленьких столько не бывает, Коленьке всё равно картинка нравилась.

-Это было, когда Отец повесил ходики на стену, и они вместе пили самогон, замачивали покупку, чтобы те долго ходили и не ломались, - вспомнилось Коленьке. Поэтому Коленьке подтягивать гирю, чтобы их не сломать, Отец запретил. Стрелки показывали уже почти два часа дня.

Словно жалея младшенького, Коленька тихо полез в стоящую в другом углу хаты напротив печки большую тумбочку, называемую в семье шаховкой, достал из неё банку со сметаной и две алюминиевые ложки. Зачерпнув ложкой побольше сметаны, положил её в стоящую на столе миску со щами. Красивые аппетитные разводы начали проясняться на поверхности щей. Здесь на простенке, вверху над шаховкой висел сделанный отцом блок деревянных полочек, называемых в семье полицей. На трех её занавешенных шторкой полках, удобно расположенных под рукой хозяйки, размещалась посуда, стеклянные банки со специями и солью и другая мелкая кухонная утварь.

Взял на её нижней полке банку с солью, бросил две щепотки в щи, поставил банку на место, ложкой размешал соль в миске.

-Вечно Мама щи недосаливает,- вспомнились Коленьке слова Отца, с которыми в этом он был согласен.

Взмахом руки отогнал от миски крутившихся над ней и раньше мух. Подошёл к полатям и начал будить Витьку. Проснувшись, тот уселся на полатях, обводя сонным взором окружающее пространство. Осмотревшись, полез ручкой под рубашечку, пошарил там и вытащил из-под неё ладошку, взглянул на неё. На маленькой ладошке братика показалась блоха.

-Скочка, - указывая взглядом на находившуюся на ладошке блоху, произнес Витька.

Маленькое, коричневое, чуть побольше макового зернышка насекомое, как ни странно, не упрыгнуло, хотя и должно было по обыкновению это сделать, а как-то боком неестественно ползало по ладошке. Не доверяя младшему, Коленька, ещё не поняв в чем дело, схватил блоху своими пальцами и переложил её на свою ладошку и быстро зажал её в кулачок. Братья переглянулись. Боясь упустить блоху, Коленька медленно начал разжимать кулачок. Блоха не запрыгала, а по-прежнему заползала по ладошке. Братья, вместе уставившись на ладошку, наблюдали за странным поведением блохи. И тут Коленьку осенило. Он вспомнил, как ещё утром поймал у себя на теле кусачую, растер её на мочках пальцев, чем, видимо, повредил ей ноги, но не раздавил тогда.

-Да, точно, это та блоха, опять она попалась, - ясно понял он.

Взял её, аккуратно положил на ноготок большого пальца левой руки, и ноготком большого пальца правой руки надавил сверху. Послышался тихий треск раздавленного насекомого. Слезли с полатей, усевшись за стол, начали есть щи с картошкой. Картошка была старая и уже совсем не вкусная. А кушать хотелось. Проголодались.

-Скоро Мама начнет копать в огороде молодую, та вкусная будет, - вспоминая, подумал Коленька о картошке. Но, по словам Мамы, ещё пока рановато, надо недельки две подождать. Может, после Петрова дня или попозже. Не выросла она ещё.

-А ещё лучше сейчас бы с хлебом, - подумал Коленька, кусая картошку. Но хлеба не было.

Витька отложил недогрызенную, с потемневшими пятнами картошку на стол и ложкой, не торопясь, хлебал щи из миски. Видя это, Коленька заставил младшего опять взять картошку в руку.

-Ешь с картошкой, а то будешь голодный, - заставляя несмышлёныша, со знанием дела, повторил старший слова Матери. Глиняная чашка была уже наполовину пустой, а кушать всё ещё хотелось. Коленька взглянул на неторопливо черпающего из миски щи Витьку, и сам начал помедленнее орудовать в чашке ложкой.

-Хорошо бы сейчас ещё по кусочку сальца с хлебом, - пронеслась мысль в его голове. Сало находилось под строгим учетом Мамы в прохладе, отгороженной части сеней, называемой каморой, сало в доме было единственным ценным и значимым продуктом питания. Оно полагалось лишь тяжело работающим и в питании семьи считалось роскошью. С глубокой осени обильно пересыпанные солью и сложенные в деревянной кадке, называемой уже кубликом куски, мамой равномерными дневными расходами распределялись до следующей осени. И отступления от ежедневного нормированного расхода мамой не допускалось.

-А может, сходить и отрезать тоненький ломтик, - подумал Коленька. Ещё немного помучившись, выбросил лукавую мысль из головы.

-Мама увидит, что след от ножа будет не такой, как у неё, и крышка не так будет закрыта, хоть и отрежешь тоненький ломтик. Было уже раз такое, - вспомнил Коленька. Тогда не наказала, но выговор сделала.

Стук в окно вывел Коленьку из задумчивости. Во дворе у окна стоял Мишка с Надькой и Ленька Бакулов. Соседские мальчишки руками вызывали братьев на улицу. Быстро доев щи из чашки и накрыв её с ложками полотенцем, как учила Мама, чтобы мухи не разгуливались, Коленька, поторапливая Витьку, вышел из хаты во двор.

-Что вы так долго? - укорил Мишка Коленьку. Вон Ленька говорит, на соседскую улицу песок начали возить, пойдем, посмотрим!

-Машины такие большие, их целых пять, сами одна за другой песок на улице высыпают. А дед Аркадий им показывает, куда высыпать - где бывают большие лужи, туда и высыпают, - пояснил Ленька.

-Там уже все ребята играют, - добавил он.

Быстро закрыв дверь сеней и набросив металлическую пластину на вбитый в косяк двери пробой, Коленька воткнул поверх пластины в дужку пробоя, висевшую для этого рядом на веревочке деревянную палочку, обозначавшую, что дома никого нет. Вышли из двора. Коленька закрыл калитку и все впятером быстро направились к магазину.

Вспомнившись, мысль о деньгах испугом отозвалась в его душе. Выпустив руку Витьки из своей руки, Коленька быстро засунул свои руки в карманы штанишек и начал там судорожно искать монету. В одном из карманов нащупал заветный полтинник, о котором за делами уже совсем забыл. От сердца отлегло.

-Хотя бы не потерять, - подумал Коленька, опять беря младшего за ручку.

Пятерка загорелых, с выжженными на солнце волосами ребятишек, босиком по раскаленной уличной пыли заторопилась к деревенскому магазину. Невдалеке от магазина посередине улицы лежало пять больших куч песка. Бегая по ним, играли дети. Рядом на лавочке, у одного из дворов, с самокруткой в руке, сидел в ожидании дед Аркадий и с улыбкой на устах смотрел на играющих детей. Дед Аркадий жил на бабушкинской улице и был хорошим столяром. Во дворе у деда была своя столярная мастерская. Стол-верстак стоял под большим навесом, а вокруг было всё усыпано белой чистой стружкой. По ней мягкой, шелестящей под ногами, было приятно ходить, как в лесу по мху. Ещё под навесом лежало много досок и других деревяшек, из которых всё дедом и делалось. Остальную часть пространства занимали изготовленные дедом для людей: корыта бочонки, кадки и дежечки. Чистенькие, пахнущие вкусно свежим деревом с аккуратными крышками. Коленька все их трогал и осматривал. А прямо над верстаком, на всей большой стене, на полках и в ячейках находились инструменты деда. Их было много, и каждый из них находился на своем месте. Коленька их всегда рассматривал и пытался узнать, для чего каждый из них предназначен.

Весь двор деда был уставлен телегами и санями, новыми, сделанными дедом и отремонтированными старыми. Дед Аркадий их изготавливал и ремонтировал для колхоза. Коленька, когда приходил с Отцом к деду, очень любил лазить по новым красивым телегам и саням. Всякий раз по приходу, дед Аркадий прекращал свою работу, снимал свои очки и о чем-то разговаривал с Отцом, а Коленьке зажимал в верстаке небольшую дощечку и давал построгать её настоящим своим рубанком. Коленька до пота, стараясь, строгал, как учил дед, чтоб стружка была ровной и длинной. Но не всегда получалось. А однажды даже поранил руку. А сейчас дед Аркадий как старый житель улицы, хорошо, с детства знавший все лужи на ней, показывал шоферам, куда ссыпать песок.

Ребята бегали по кучам песка, рассовывая их, и дед Аркадий ребят за это не ругал. Хотелось тоже присоединиться к играющим.

-Сначала дело, - подумал про себя Коленька.

-Пойдем к магазину, узнаем насчет хлеба, а потом и мы придем сюда играть, - предложил он Мишке с Ленькой.

Оставив Надьку с Витькой, уже игравших на куче песка, друзья направились к магазину.

У магазина, на послеобеденное дежурство, в ожидании привоза хлеба, вновь собирался прежний в своем лице народ.

В тени деревьев занимали свои на час покинутые насиженные места немногочисленные старики и старушки. Рядом на солнцепеке компаниями устраивались прибывающие малыши. Скоро на велосипеде к магазину подъехал и кооператор.

-Так привезут сегодня хлеб или нет? - задала одна из старушек вопрос магазинщику.

-Привезут ли хлеб, не знаю, а вот песок уже привезли, - пошутил в ответ дядя Миша.

-А кто его знает, часа два можно ещё подождать, возможно и будет, - уже серьезно ответил он старушкам, ставя свой велосипед к забору.

-Песок - это хорошо, - произнесла та старушка. Хоть лужи позасыпают, но лучше бы они хлеба привезли, - разочарованно добавила она.

Открыв замок, кооператор до конца раскрыл створки дверей магазина и исчез в тени помещения.

-Интересно, все улицы будут засыпать, или только эту улицу? - от нечего делать зарассуждали старики. Не прошло и полчаса, как в деревню со стороны города, пыля, въехало одна за другой пять больших машин. В их кузовах горкой, просыпаясь от тряски на землю, виднелся песок. Проехав в стороне от магазина, колонна направилась туда же к месту разгрузки. Повскакав с мест, туда же, наперерез, другим более коротким путем, бегом, пытаясь не опоздать, направилась и вся детвора от магазина.

-Если хлеб привезут, то увидим машину и вернемся, - звучало предложение из их уст колеблющимся, ещё не побежавшим.

Уж очень всем хотелось увидеть, как машины будут сами, опрокидывая кузова, высыпать песок.

Привезенный песок был желтый и чистый, не сухой и пыльный, а ещё влажный, и из него все хорошо лепилось детьми.

Дети помладше рассевшись по краям куч, с изображавшимися на их молчаливых в этот момент лицах нотками серьезного рассуждения, ладошками, неторопливо лепили из песка, разные, одни им ведомые поделки. Ребята постарше резво бесились, то заскакивая на вершины куч, то спрыгивая или скатываясь с них вниз. Выкапывали руками в песке глубокие ямы-норы, залазили в них с головой, потом, засыпанные друзьями, выползали оттуда, отряхиваясь от песка.

Заботой на душе Коленьки лежала мысль о хлебе.

-Не прозевать бы его привоз, - часто вспоминал он всякий раз, при этом забираясь на вершину кучи повыше и обращая свой взор на видневшийся невдалеке магазин. Но машины там не было. И тут же сразу ему вспоминался должный быть в одном из карманов полтинник. В каком именно кармане уже и не помнилось. Он быстро опускал в оба кармана штанишек руки, отыскивая на их дне монету. Нащупав её в одном из них, мальчик успокаивался.

-Не потерять бы, - в который раз опасаясь худшего, думал он.

- А что, если завязать карман, - вдруг пришла в голову Коленьки мысль. Небольшой кусочек алюминиевой проволоки, лежащий на уличной пыли возле одной из куч, он видел раньше. После пришедшей этой в голову мысли, ему сразу вспомнился и этот кусочек проволоки. Вновь отыскав блестящий на начавшем уже склоняться к закату солнце валявшийся на земле белый кусочек проволоки, Коленька просунул руку за резинку штанишек, вытащил оттуда мешочек кармана с находившейся в нем монетой и туго замотал его проволокой, чтобы монета не могла вывалиться из кармана. Быстро забросил мешочек назад за пояс внутрь холщовых штанишек за резинку, и дальше, не опасаясь, присоединился играть к ребятам.

Скоро рядом начали проходить расходящиеся по домам дежурившие у магазина старушки. Справившись у них о хлебе, заковылял домой и дед Аркадий. Уличное стадо коров появилось у куч с песком неожиданно. Друзья, заметив это, тревожно переглянулись между собой и, без слов прекратив свои игры, и взяв за руки младших, быстро направились на свою улицу по домам. Каждому из них вспомнились наказанные родителями вечерние обязанности.

-Если мы с покоса припозднимся и придем домой позже стада, то встретишь корову, загонишь её во двор и напоишь водой, - возобновилось в памяти Коленьки указание Мамы.

Вечно непонимающие, не торопящиеся, оторванные от своих игр малыши хныкали. Таща их за руки, прошли по узкому проходу, соединяющему соседние улицы и оказались на своей. Несмотря на зашедшее уже за горизонт солнце улица была ещё пуста, лишь редко бегали по ней дети, загоняя вовремя не встретивших своих только что пришедших с пастбища коров во дворы. Как обычно, вот-вот с минуты на минуту должны были чередой, одна за другой появляться семьями люди с покоса. Мишкина корова была старой, и спокойно жуя жвачку, стояла у калитки двора в ожидании хозяев. Увидев это, Мишка обрадовано побежал загонять свою корову во двор. Своей коровы Коленька на улице не увидел. Жили они на краю улицы и видимо, не встреченная корова, постояв у двора, как не раз уже бывало, могла опять уйти на выгон, понял Коленька.

-Оставлю Витьку во дворе, а сам побегу на выгон искать корову, - быстро решил он. Войдя во двор, Коленька услышал тоненький, еле слышный голосок старой соседки.

-Коля, у тебя кабан в огороде давно гуляет, - заметив наконец-то появившегося во дворе соседа, как всегда слабым голоском пропищала из-за забора бабка Аньдя. Известие тревогой обожгло душу мальчика. Вспомнилось то, что в обед, после кормежки, он забыл его загнать в хлев и оставил в загородке.

Со страхом, не чувствуя под собой ног, Коленька побежал в конец двора, пробежал через загородку и открыв калитку, оказался в огороде. В заборе, отделявшем загородку от огорода, зияла проломанная кабаном дыра. Кабан, хрюкая, мирно прохаживался у забора в конце огорода. С палкой в руках, полный ненависти к глупому животному, Коленька сквозь картофельные ряды побежал к кабану. Увидев Коленьку, тот испуганно, понимая своё положение, остановился, уставив на него свой полный ожидания взгляд. Быстро загнав кабана в загородку, а потом в хлев, Коленька начал по-быстрому устранять дыру в заборе.

-Только бы не узнали об этом родители, - сквозь частое биение сердца испуганно думал он.

-А как теперь будет с порушенными рядами картошки, - тревогой отзывалось в душе мальчика.

Бегая за кабаном по огороду, он видел множество разрытых им, испорченных мест в картофельных рядах.

-Ведь Мама рано или поздно всё равно это увидит, - с тревогой подумал он.

Быстрее надо, покуда не появились родители, бежать искать корову, - вдруг осенило мальчика. Пробежав мимо сидящего на крыльце с усталым видом Витьки, Коленька выбежал на улицу. С выгона на улицу уже вошли Мать с Отцом и старшими братьями. Впереди себя они гнали корову. Чувствуя неладное, с тревогой в душе Коленька медленно направился им навстречу.

Все усталые, черные от дневной жары и болотной пыли, нагруженные инструментами, они молча приближались к двору.

-Почему корова по выгону бродит? - послышался грозный окрик Отца. Пройдя мимо Коленьки, Галка, увидев открытую калитку, вошла внутрь двора. Вслед за коровой во двор вошли и все остальные. Увидев Маму, Витька обрадовался, слез с крыльца и с распростертыми ручками ринулся к ней навстречу. Все начали снимать связанные для удобной переноски в связки инструменты с плеч и ставить их к забору.

-Надя, посмотри свою картошку. В огороде полдня кабан пасся, - опять раздался из-за забора слабый голосок соседки. Коленьке на этот раз голосок вечно больной старушки показался ужасно противным, а слабая, казалось ранее - безвредная, вызывающая сожаление старушка, противной и вредной змеей, выносящей ему злой приговор. Услышав это, поставивший уже к забору свою связку инструмента, Отец встрепенулся. Грозно взглянул на Коленьку.

- Что?! - раздалось в его устах.

- Тебя зачем здесь оставили?! - строго спросил он сына.

-Хлеба купил? - почему-то тут же опять спросил он, расстегивая ремень на поясе.

-Нет! Его не привезли! - зная тяжелую руку Отца, испуганно рыдая, закричал в ответ Коленька, приятно себя осознавая, что хоть в этом он не виноват. От шума находившийся у Мамы на руках Витька испугался и тоже заплакал. Коленька увидел поникшие жалеющие его взгляды старших братьев. После двух ударов ремня Коленьку из рук Отца отняла Мать.

- Хватит! - грозно глядя на мужа, произнесла она, прижимая рыдающего сына к своим ногам. Начала его успокаивать. Отец отошёл к колодцу, достал ведро воды, начал поить корову.

-Мишка, - обращаясь уже к старшему сыну, произнесла Мать.

-Умывайтесь, ужинайте, да ложитесь спать, а я пойду в огород, посмотрю что там, - распорядилась она.

Мать подошла к колодцу, достала из него ведро воды, сняла с гвоздя висевшую рядом с колодцем на заборе кружку, напилась воды. Глубоко вздохнув, посмотрела на находившихся у крыльца детей.

-А ты пойдешь со мной в огород, будешь мне помогать, - обращаясь к провинившемуся, приказала она.

-Горшок со щами хоть не опрокинул? - словно вдруг вспомнив, с легкой улыбкой на лице и тенью подозрительной тревоги в душе, чтоб удостовериться в отсутствии дальнейших возможных неприятных сюрпризов, спросила она Коленьку.

-Нет, не опрокинул, - с гордостью в душе, также с чувством достоинства, как он ответил и Отцу насчет покупки хлебе, ответил Коленька Матери, потирая ещё больно зудевшие места от ремня.

- Мой горе хозяин. Видимо, рано тебя ещё дома оставлять, да нет другого выхода, - произнесла она, направляясь в конец двора. Коленька, с виноватым видом, уже совсем успокоившись, пошёл за мамой.

Мама ходила по огороду, осматривая ряды картошки и овощные грядки.

-Хоть всю ночь не ложись. Не жизнь, а каторга какая-то, - слезливо произнесла она, в очередной раз устало нагибаясь над очередным, разрытым кабаном местом в картошке. Коленька, чувствуя свою вину за то, что создал и так без того уставшей на покосе Маме еще, дополнительные заботы, ходил за ней, также нагибался и вслед за Мамой, глядя, как она это делает, руками поправлял соседний порушенный ряд картошки, закрывая землей открывшиеся клубни, попутно внимательней посматривая на ботву.

-А вдруг жучка увижу, - надеждой зароилось в его сознании.

-Не видно. Да и какой жучок, тут не до жучка..., - тут же отвёл от своего сознания он вдруг пришедшую мысль.

-Иди, принеси кошёлку, я насобираю немного молодой картошки покрупнее. Наварим завтра, - приказала Мать сыну.

Коленька ушёл за кошёлкой. Отец возился в загородке, устраняя дыру в заборе. В хлеву за дверью, требуя корма, шумели вечно голодные свиньи. Во дворе, жуя жвачку и отмахиваясь хвостом от мух, в ожидании дойки стояла корова. Принеся кошёлку, Коленька подал её Маме, нагнулся и опять начал ей помогать.

-Расскажи, как же всё это произошло? - вдруг потребовала Мать.

-Наверное, забыл загнать после кормежки кабана в хлев, - взглянув на сына, высказала своё предположение она.

Коленька, вспоминая, в душе хоть и винил за это Мишку с Ленькой, которые тогда торопили его идти играть на песке и отвлекли от главного, но с себя вины не снимал. И рассказывать это Маме не стал.

-Да, - после недолгого молчания тихо произнес он в ответ Матери.

-Коля, Коля, что ты себе думаешь, как же ты такое допустил! Я же тебе говорила, что этого борова нельзя без присмотра в загородке оставлять, - напомнила Мать.

-Ты думаешь, что всё маленький, - опять произнесла она и замолчала.

-Нас ведь свой огород да хозяйство и кормит, без них не выживем. Без них нам - голодная смерть. А ты вот весь этот огород свиньями стравил. Какой тут урожай будет? - упрекая сына, спросила она и тут же ответила, - Не видать теперь по осени хорошего урожая.

Мать замолчала. Закончив работу в одном месте, перешла на другое.

От того, что мы в колхозе от зари до зори всей семьей работаем, проку нет. Здесь с нас за просто так три шкуры сдирают, - поменяв тему, продолжила Мать.

-Бежать из этого колхоза надо в город, там хоть полегче. Мы же здесь хуже рабов. Больше их работаем, и ни абы как, спустя рукава по распорядку. А день и ночь напрягаемся, только бы не умереть с голоду. Ни сторожить нас не надо, - никуда мы не разбежимся. Ни кормить нас не надо, - сами кормимся. Хитро придумано, - в сердцах произнесла непонятное мать и замолчала.

-Вся надежда на этот огород, да свое хозяйство. Хотя и это всё так налогами обложили, дыхнуть не возможно, - неизвестно в чей адрес, рассуждая, упрекнула Мать.

-За землю плати, за хату плати, за корову плати, за поросенка плати, за курицу и ту плати. Всё посчитано, за всё платить надо, - в сердцах начала перечислять она налоги.

-Вон, за яблоньки, хоть ещё и яблок на них нет, посчитали уже, платить придется, - вспомнив, добавила Мать.

-Говорила я Отцу, зачем насажал этот сад, картошка нам нужнее, и так огорода мало, - начала сетовать на затею мужа она.

-Так нет же. Яблочки детям тоже нужны, съесть хочется, чтоб на чужие сады не поглядывали... - вспоминая, повторяла она его упрямство.

-Какие яблочки? Нам не до жиру - быть бы живу, - заключила Мать и замолчала.

Скоро, наверно, и вас посчитают, налогом обложат. Нарожала на свою шею, - с упреком, продолжая, произнесла она.

- А как кормить и одевать вас, их это не интересует, - слетело сердитое с её уст.

-А придёт вам время в Армию идти, - заберут и Мать не спросят, - продолжала стенать она.

В словах Матери Коленька почувствовал какую-то вину своего появления на свет. Мать прекратила работать, разогнувшись, осмотрелась. Уже начинало смеркаться.

-Ладно, горе помощник, с улыбкой произнесла Мать. Прощение и нежность уже светились на её лице. Коленька, глядя на Маму, тоже повеселел. Ему стало легче, чувство вины начало уменьшаться.

-Поздно уже. Иди, умывайся, поешь, да ложись спать, - произнесла она, глядя на сына. Обрадованный Коленька направился из огорода к хате.

-Да не забудь помыть ноги перед сном, - услышал он вдогонку.

На столе стояла недоеденная чашка холодных щей. Рядом стояла кастрюлька с картошкой, да валялись ложки, которыми ели братья, уже мирно посапывающие на полатях.

Коленька взял из кастрюльки одну картошку, доел щи и подошел к полатям.

Начал снимать штанишки. Заметил свои немытые грязные ноги. Вспомнилось указание мамы на счет их помывки перед сном. Вдруг Коленьке вспомнился намотанный на мешочек кармана кусочек алюминиевой проволоки, который как бы кололся и неудобно тер бок ноги раньше. Этого неудобства в последнее время он уже не ощущал, а когда оно прекратилось, Коленька не заметил.

-Пятьдесят копеек?! - сильной тревогой встрепенуло душу мальчика. С волнением, торопясь, он поочередно прощупал оба кармана уже снятых штанишек. Монеты там не было.

-Ещё и деньги потерял, - невольно тихое прозвучало в устах Коленьки, а на глазах появились слезы. Он устало положил на лавку, поверх уже лежащих братьевых, свои штанишки, в растерянности задумался.

-Правильно говорят взрослые, что беда не ходит одна, - вдруг вспомнилось Коленьке. Это даже Мама чувствовала, поэтому и спросила насчет горшка, - вспомнилось Коленьке.

-Как будет недовольна Мама, когда узнает ещё и о потерянных деньгах. А Отец, наверное, опять всыплет ремня, - не зная, что делать, подумал он. В хате уже темнело. Стало почему-то жаль Маму. Он представил её, поправляющую в огороде порушенные кабаном картофельные ряды.

А ей ещё надо кормить свиней, доить корову и ещё..., - подумал он и усталый, с мокрыми глазами, уже забыв о ногах, полез на полати.

-Ведь два раза уже оставался с Витькой, и всё было хорошо. Мама даже похвалила, а сегодня... - засыпая, подумал Коленька. Зевая, мальчик ещё раз потёр кулачками уже просохшие и начавшие чесаться глазки и уснул крепким сном.

В тишине хаты раздавалось лишь мерное тиканье висящих на стене ходиков, да доносимые с улицы глухие звуки ударов от чинимого отцом забора.


День второй

Воспоминания вчерашнего дня в сознании Коленьки мигом пролетев, прекратились.


Сквозь настежь раскрытые двери, с запахом цветущих в палисаднике растений, в хату продолжала литься прохлада свежего летнего воздуха. Звенящие звуки отбиваемой Отцом косы прекратились, и во дворе, у раскрытого окна хаты послышался грузный мерный и неспешный топот. Тяжелые шаги топтания коровы, её отрывистое со свистом дыхание. Покончив с молоком, Мать подошла к печке, начала ухватом орудовать внутри. Послышался треск прогоревших в топке дров.

-Вставай, чего притих. Ведь я знаю, не спишь уже. Да и вставать пора, - поставив громко в угол ухват, обращаясь к Коленьке, произнесла Мать.

Неожиданно несколько звонких, похожих на выстрелы щелчков от арапника пастуха, раздалось снаружи, вначале улицы.

-Выгоняй коровы, - тут же глухо прозвучало вслед оттуда.

Мать, оставив все дела, спешно вышла из хаты выгонять со двора корову на пастбище. Коленька встал, слез с полатей, осмотрелся. Вспомнился утерянный вчера полтинник, и настроение сразу ухудшилось, а на душу начала темной тенью наползать тревога. Его взгляд остановился на правом углу хаты, в котором на клинке стояли покрытые рушниками образа святых. По бокам и поверх рушников находились оставшиеся ещё от Троицы уже высохшие ветки березы, всё это время дополнительно украшавшие образа. Строгие лики святых смотрели на Коленьку.

-Чтоб опять не всыпали ремня, надо попросить у Николая Угодника, - пришла в голову Коленьки мысль.

-Николай Угодник, сделай так, чтоб Мама не ругала меня за утерянные деньги, - перекрестившись, как он видел, вставая утром с кровати, подходит к образам и молясь всегда крестится Мать, но получилось как-то непривычно, неумело, и как бы украдкой, взглядом впиваясь в свою последнюю надежду, обратился к своему Святому Коленька. Не отводя взгляда, он так и остался покорно смотреть в глаза своей надежды. Строгий лик Святого, в полумраке не совсем ещё освещенного угла оставался неизменным. Коленька начал молиться вновь.

-Николай Угодник, услышь меня, ты же всё можешь, сделай так... , не успев в мыслях, повторно крестясь, произнести опять свою просьбу до конца, Коленька вдруг увидел, как лицо Святого на миг стало мягче, а потом словно давая знак, слегка ласково улыбнулось. Лишь коротким мигом была его еле заметная улыбка.

- Нет, мне это не показалось! - ясно понял он.

-Значит, Николай Угодник услышал меня, - радостью отозвалось в душе Коленьки.

В хату вошла Мать. Она взяла стоящую на тумбочке в углу хаты, справа от входа напротив печки, миску с мукой, налила в неё молока, выбила два яйца, бросила туда из стоявшей рядом солонки щепотку соли, кончиком ножа подцепила из тут же стоявшей коробочки соду, стряхнула её тоже в миску, начала ложкой быстро разбалтывать тесто для блинов. Движения её рук во время работы были всегда быстрыми и уверенными. Разболтав тесто, Мать поставила миску на лавку возле печки, в которой уже потрескивали прогоревшие до углей дрова. Быстро схватив из угла насаженную на длинную деревянную ручку металлическую кочергу, начала ею разгребать в печке угли, готовя место для сковород. Вынула из топки кочергу, быстро поставила её на место в угол к ухватам, мельком озабоченно взглянула на стрелки ходиков. Достала из щели под печным шестком, находившиеся там две сковороды, привычно сдув с них пыль, поставила на шесток. Взяла из угла чапельник, ловко подцепляя им сковороды, одну за другой отправила их с шестка для разогрева в топку печки на раскаленные угли.

- Чего стоишь? - обратила она внимание на сына.

- Иди, умывайся, да до завтрака, иди помогай Мишке с Ванькой поливать грядки, - приказала Мать, крутя в руках чапельник.

-Уже неделю жара стоит, всё ведь посохнет, не выживет, - доставая назад из топки разогретые сковороды, про себя, причитая, пояснила она.

-Дома с Витькой сегодня Иван останется, а ты пойдешь со мной на нормы. Вторую прополку сахарной свеклы и моркови бригадир сказал пора делать, - пояснила она сыну, ложкой наливая тесто на раскаленную сковороду.

-Отец уйдет сено косить, а Мишка с утра в Старобин, к председателю, справку на паспорт выпрашивать. Надо надоедать этим сволочам, а то за просто так быстро у них её не вырвешь. А потом придет к нам на нормы, помогать будет, - объявила Мать дневной расклад семейных дел, отправляя чапельником сковороду в печку.

-Да, - вдруг о чем-то вспомнив, произнесла она.

-Деньги положи на тумбочку, хлеб сегодня Ванька сторожить будет, - приказала Мать, увиваясь возле печи.

Коленька, повесив голову, молча замер в тревожном ожидании.

-Я их потерял, - после небольшого молчания, виновато глядя на Мать, произнес он.

Мать, прекратив дела, взглянула на сына. Строгости на её лице не было.

-Я так и знала, что одним огородом эта помощь мне не обойдется, - взмахнув руками, со вздохом произнесла она и слегка заулыбалась.

-А ноги вчера так и не помыл, спал с грязными, - заметив, уже строго произнесла Мать, с укором глядя на сына.

-Горе моё луковое, - укоряла она сына дальше.

-Иди уже, - возвращаясь к делам, произнесла она. Облегчение пробежалось по душе Коленьки.

Натянув лежавшие на скамье штанишки и бросив благодарный взгляд на Николая Угодника, Коленька, довольный, выбежал из хаты во двор, в освещённую ярким солнцем благодать летнего деревенского утра. Разгоняя неспешно прогуливающихся по двору кур, забежал в конец двора, к поросячьей загородке. Глядя на починенное вчера вечером Отцом место в заборе, справил малую нужду. Туалет вообще-то был подальше, за углом хлева, но за здесь, по маленькому, его с Витькой, в отличие от старших братьев, родители пока ещё не ругали. Подтянул штанишки, направился к ведущей в огород возле колодца калитке.

Из находившейся за сенями пристройки с косой в одной руке и косовищем в другой навстречу вышел отец.

- А, ты. Проснулся, - увидев сына приветливо глядя, произнёс он.

Из огорода к колодцу, к находившейся рядом невысокой лавочке со стоявшими на ней вёдрами, часть из которых были пусты, с пустым ведром в руке за водой шёл Иван. Увидев это, отец подошёл к колодцу, доставая из него воду, начал наполнять пустые вёдра водой.

Поливая с Ванькой толстые стебли подвязанных к воткнутым рядом палкам помидор, Коленька рассматривал пока ещё зелёные, гроздьями свисающие со стеблей плоды, в надежде отыскать хоть один красный. Отмеряемая из ведра под каждое из развесистых растений, как сказал Ванька, по три больших кружки вода, быстро уходила в просушенную землю, оставляя на ней лишь мокрые следы. Рядом, поливая лук на соседних грядках, возился Мишка. Во дворе, то и дело раздавались: то звоном отдающиеся от скрепляемой с косовищем по клину косы удары молотка, то звуки доставаемых отцом из колодца вёдер воды с шумом выливаемые в пустые вёдра, то глухие дребезжащие звуки заточки напильником тяпок. Из огорода было видно как в раскрытом дверном проеме сеней с двумя вёдрами корма для свиней в руках, показалась мать.

- Мишка, нащипи луку, иди быстрее завтракай да отправляйся пораньше в Старобин, а то опять председателя не застанешь, - на ходу распорядилась она. Закончив поливать лук, старший брат начал щипать его сочные зеленые перья. Нащипав их большой, еле умещающийся в обхвате ладоней пук, брат направился к стоящим возле колодца вёдрам с водой. Окунув пук в одно из них и поболтав его там, стряхивая воду понёс лук в хату. Скоро мать возвратилась, подошла к умывальнику, начала мыть руки.

- Видела я, как ты забор починил, - обращаясь к отцу, с недовольством в голосе произнесла она. Видимо претензия отца задела, и он не торопился с ответом.

- А что, плохо? - через некоторое время прозвучал его колючий голос.

- А то хорошо. Опять кабан в огород влезет. Легче всего дитя отлупить, - после небольшой паузы, в ответ начали слетать короткие отрывистые фразы укора с уст матери.

- Почини лучше, если ты такая умная. Он вон, какой боров. Ему железный надо. Нельзя его без присмотра во дворе надолго оставлять, - настаивал на своём отец. Мать в ответ промолчала.

- Хороший забор делается из хорошего материала, а где его взять, я их из чего леплю..., - как бы оправдываясь, в сердцах, добавил он.

- А отлупил я его за дело. Ничего, на пользу пойдет. Мозги надо с детства вправлять, что бы набекрень не выросли, а то потом поздно будет. Что бы к делу серьёзно относился и ответственность понимал. Впредь думать будет, а то вырастет беззаботным охламоном, - не унимаясь, отвечал жене он.

- А у меня это всё уже и забылось, - поняв о чём говорилось в перепалке между родителями, подумал Коленька.

- Раз мама меня защищала, значит она меня любит, - ясно пришла ему пробежавшая радостью по душе мысль.

- Как же, ведь она меня даже на девочку не променяла, - тут же утверждением вспомнилось Коленьке.

Эту историю от мамы он слышал не раз. Родила она его по весне, на Николу, ночью, около трёх часов.

- Врачи сказали что мальчик, я и расстроилась, - так обычно в семейном кругу начинала она свой рассказ про это.

- Опять бандит, прости Господи, уже третий, - скажет мать, при этом мило взглянет на сидящего рядом Коленьку и нежно прижмёт его к груди. И Коленьке сразу становится ясно, что - "бандит" - мама просто так говорит, она так шутит, а на самом деле она своих сыночков любит.

- Хоть бы Бог девочку послал. Дочка матери ведь по хозяйству помощница, отрада для души, да и уход по старости. А с сыновьями хлебнёшь без присмотра горя. Хорошо если ещё, какая невестка доброй окажется, - продолжала рассказ мать.

- Посетовала я в палате вслух на это, и сразу ко мне одна, из ещё рожениц, лежавших в палате, тихонько подходит. Женщина из соседней деревни. То лежала тихо мрачная, а тут вскочила, на кровать ко мне подсела, глаза горят, и давай меня упрашивать.

Всякий раз при рассказе в этом месте, Коленька волнением напрягался, ему становилось тревожно. Ему казалось, что как будто, всё добром кончившееся, вдруг может снова вернутся назад и пойти как-то, по другому. И не быть тогда ему со своими родителями и братьями, а с кучей каких-то неведомых чужих старших сестёр, которые по словам той тёти: " Уж его не обидят, затискают, запестуют. Будут холить одного на четверых наконец-то появившегося у них младшенького братика. Уж ему будет там как в раю.

- Они будут бегать вокруг, а Мишки, Ваньки и Витьки рядом не будет. Нет, я так не хочу. Не надо мне этого рая, я хочу быть дома, со своими мамой папой да братьями, - всякий раз при этом думалось Коленьке.

А мать продолжала свой рассказ дальше.

- Смотри, мы с тобой и на лицо похожие и волосы у нас светлые, наши мужики никогда этого и не поймут. А с врачами я договорюсь, ты об этом даже и не беспокойся, - уговаривала она меня.

- Вот видишь, как у тебя мальчики, а у меня ж всё одни девочки рождаются. Вот сегодня перед тобой пятую уже родила. Муж сказал, если опять девку родишь, то там с ней и оставайся. Домой не возьму. Боюсь я этого, больно серьёзно он так всякий раз в последнее время говорит, - сообщала она.

- Я уж было к её просьбам, и склонятся начала. Очень мне девочку хотелось, - продолжала рассказ мать. В этот момент Коленька вздрагивал и недовольно, как бы предостерегая её, с укором посматривал на мать.

- Ты что, Мама! - звучало тревожное в его душе, готовое криком вырваться наружу.

- А потом полежала, подумала. Да как это я потом всю жизнь дальше жить буду, зная, что своё родное дитя кому-то отдала.

-А девочку то, хочется, - опять произнесёт мать

- Если хочешь, договаривайся с врачами, девочку заберу. Мужу скажу, двойню родила, а меняться не буду,- предложила я ей.

После этих слов, сидящий рядом с мамой Коленька, в знак благодарности, прижимаясь, нежно обнимал маму и много раз целовал её. От сердца у него отлегало, волнение уходило.

- Ну, а когда опять, четвёртого родила - Витьку, - указывала милым взглядом мать на потеснившего с недавних пор Коленьку с самого лучшего места - на маминых руках, младшего сыночка, - то и думать о девочке перестала. Видно не судьба мне девочку иметь. Смирилась, - заканчивала свой рассказ Мать.

А Отец в такие минуты, довольный, что всегда получалось как ему лучше, как хотелось, посмотрит благодарно на маму, да и улыбнётся, - вспоминалось Коленьке.

Закончив поливать, Иван с Коленькой вошли во двор.

- Чего с утра ругаетесь? - раздалось с улицы.

У калитки, с землемерным цыркулем на плече, стоял дядя Володя. Дядю Володю Коленька знал. Он в колхозе был учетчиком. Ходил по дворам, всё мерил своим цыркулем и считал, записывая это химическим карандашом, предварительно послюнявив его во рту, в свою мятую тетрадку, которую на пополам вдоль сложенную, с воткнутым внутрь карандашом, он потом всякий раз доставал из-за голенища своего сапога. Оставив своё занятие, отец направился к калитке встречать раннего посетителя. Дядя Володя вошёл во двор, снял с плеча цыркуль, поставил его к забору и начал разговаривать с отцом.


-Ванька, пошли со мной, я тебе покажу, что днем делать будешь, - поздоровавшись с гостем, сказала сыну Мать и повела его в хату.

-Надо уточнить количество твоего хозяйства, да и огород давно не перемеряли, - сообщил Отцу цель своего прибытия дядя Володя.

-А зачем его опять мерить? - имея в виду огород, задал вопрос учетчику Отец.

-Как стояли заборы, так на месте и стоят. По бокам соседи; впереди на улицу не полезешь, сзади..., - отец замялся, - выгон, - вдруг нашедшись, убеждая, произнес он.

-Так что увеличиться он не мог. Да и по хозяйству тоже, вроде ничего не добавилось. Всё, как и прежде было, так что пиши тоже самое, да и делу конец, - посоветовал дяде Володе он. Лукавинка, пробежавшая по лицу Отца, когда он говорил о заборе со стороны выгона, догадкой осенила сознание Коленьки, понявшего опасение Отца о повторном замере огорода.

Ему вспомнилось, как ранней весной Отец, привлекая всех сыновей, чинил забор со стороны выгона. Заборы в семейном хозяйстве были постоянной головной болью. Без них было нельзя, а их устройство и содержание было делом трудоемким и затратным. Ещё учитывая то, что, как часто говорил отец, сетуя на соседей: "Справа вдова, со старой больной Матерью - что с них взять, а слева алкаш, - ему они по фигу, так что вокруг все заборы мои, а не на пополам, как это должно быть", - то эта нагрузка возрастала ещё больше.

Деревянные заборы ветшали быстро. И каждый год приходилось, заботясь заранее о приобретении материала, чинить ту или иную часть забора. Но при этом старые, ещё годные его элементы не выбрасывались, а опять шли в дело и с добавочным материалом забор восставал вновь. Не успеешь починить с улицы, как на следующий год приходится чинить справа, потом слева, дальше смотришь - уже сгнил во дворе. А там подошла очередь опять с улицы. И так вечной заботой постоянная круговерть. И если между соседями при его починке, линия забора оставалась на месте и прямой, то она, определенная властями со стороны выгона, никогда не была ровной и не оставалась на месте. Поддаваясь соблазну хозяев, изгибаясь волной, она упрямо наползала на выгон, по метру, а то и более, захватывая его пространство после каждой очередной починки хозяином своего забора. Коленьке было непонятным, почему, если сзади огорода земли просматривалась даль непроглядная, то её нельзя было взять вдоволь. Всем хватило бы. И лишь воровским способом, при очередной починке забора, можно было увеличивать понемногу площадь своего огорода, скрывая это от властей.

-Вырастешь, сынок, поймешь, - загадочно отвечал на это отец, постукивая обухом топора по очередной, снятой со старого забора деревяшке, чтобы по звуку определить пригодность её повторного использования. Звук был звонкий, основательная твердость чувствовалась в нем.

-Значит, деревяшка ещё лет пять может послужить, пока догниет окончательно, - мимоходом пронеслось в сознании Коленьки, всё ещё ломающего голову над ответом отца.

-Миша, зови гостя в хату. Что вы там во дворе разговариваете? - выглянув из дверного проема сеней, мягким голосом, льстиво и многообещающе заговорила мать. - О чем там можно во дворе беседовать? В хате сядете за стол и всё запишите, - добавила она.

Словно повторяя многообещающее приглашение хозяйки, Отец взглянул на дядю Володю.

-Сейчас зайдем. Вот огород замеряем и зайдем, - твердо, стоя на своем, ответил вдогонку хозяйке учетчик, и взяв стоявший у забора циркуль, он направился со двора на улицу. За ним пошёл и отец. Интереса ради, за взрослыми пошёл и Коленька. Замерив ширину участка, все вошли опять во двор.

-Ну, видел, как саженем мерить надо, - с улыбкой обратился к Коленьке дядя Володя. Коленька ещё не понимая задумки учетчика, согласно кивнул ему головой.

-Ну, вот и хорошо. Пройди вдоль забора и померяй, а я отсюда посчитаю, сколько раз ты сажень переставишь, по-прежнему улыбаясь, сказал дядя Володя Коленьке, указывая на боковой забор внутри огорода.

-Не охота мне в вашем огороде топтаться, - объяснил своё решение учетчик.

Коленька, опять согласно молча, закивал в ответ дяде Володе с полным заверением в глазах, что справится с поручением, и тут же перевёл взгляд на рядом стоявшего Отца. Отец как-то таинственно и встревожено посмотрел на сына. Его взгляд был настороженный и на что-то намекающий. Взгляд Отца вызывал в сознании Коленьки озабоченность.

-Что хочет этим сказать отец? На что намекает? - подумал он. И тут Коленьке вновь вспомнилось про заборы. Его починка весной. Метра два выгона было захвачено тогда Отцом.

-Во всяком случае, при очередном замере длины огорода, это желательно будет скрыть, - говорил тогда отец детям.

-Иначе на столько же уменьшат участок в поле, - объяснял он тогда сыновьям.

И в ответ Коленька понимающим взглядом посмотрел на Отца. Взяв из рук дяди Володи мерительный инструмент, он вошёл в огород и направился к меже. В конце замера, в момент перестановки циркуля, Коленька всякий раз начал сдрыгивать им на пядь вперед задней ножкой циркуля от видневшегося в земле отпечатка, оставленного передней ножкой при предыдущей перестановке.

-Так надо сделать раз десять, - быстро подсчитал он. До этого он вдруг додумался сам, мучаясь в раздумье во время замера первой половины огорода, как скрыть захваченных два метра выгона. Ясное осознание того, что в данный момент, в представившейся возможности, и он может внести свою лепту в дело выживания семьи, окрылило его, наполнило душу радостью, появилось желание думать, проявлять изобретательность, инициативу и старание. И тут же, словно осенением, в сознании появилась другая мысль.

-Можно хоть как-то оправдаться и исправиться перед родителями за допущенный вчерашний свой просчет, ясно понял Коленька.

-Нет, я не хочу быть охламоном, - уже по-своему переставляя циркуль, радовался в душе он. Довольные глаза Отца встречали сына во дворе. Нужное количество отложений аршина, наблюдая со стороны, насчитал и дядя Володя.

-Ну, где-то так, - произносил уже и он, делая пометку в своей тетради, когда Коленька из огорода входил во двор. Отец опять начал приглашать гостя в хату. На входе в сенях, встретились выходящие из хаты Иван с Витькой.

-Куда направляемся, гвардейцы, - обратился дядя Володя к Ваньке, ведущего за ручку Витьку. Полусонный Витька, перешагивая через бревно порога, не смог его преодолеть, споткнулся и завалился на бок в сени.

-Упал, - раздалось обидное и гневное в его устах. Обернувшись, ещё сидя, он с гневным видом ударил кулачком по порожному бревну, считая его виновником своего падения.

-Ну вот..., всего и смог сказать дядя Володя, пропуская выходящих на улицу.

В хате взрослых встречала Мать. На большой тумбочке, справа от входа, уже стояла приготовленная бутылка самогона с двумя большими гранеными, с круглым ободком сверху, называемыми "малиновскими" стаканами рядом. Стопка толстых блинов, скорее похожих на коржи и большая глиняная миска с издававшей пар молодой картошкой, находились рядом. Небольшого размера, в мелкое куриное яйцо и поменьше, не чищенные, а просто намытые, с остатками нежной кожуры на гладкой поверхности, молодые клубни, горкой, аппетитно смотрелись в глиняной миске.

Приготовленный, составлявший дневную норму семьи, видимо занесенный из располагавшейся в углу сеней кладовки мамой ранее, продолговатый кусок сала, находившийся на алюминиевой тарелке, размещался как бы в стороне от всего остального, ближе к краю тумбочки. И лишь находившийся между всеми этими незамысловатыми яствами пучок луковых перьев как бы прикрывал его, отделяя от всего, и одновременно соединял всё это воедино.

-Ну что вы там разговариваете? В хате надо об этом говорить, - как бы то ли советуя, то ли поучая, весело заговорила мать, встречая входивших.

-Миша, Володя! Присядьте к столу, закусите, чем Бог послал, да за ним и поговорите, всё запишите, - начала она приглашать мужчин к столу.

Подойдя к шаховке, отец взял бутылку, вынул из неё свернутую из бумаги пробку и налил в стаканы понемногу самогона. Отправив на место сложенную напополам тетрадь, учетчик, разглядывая содержимое стола, не торопясь и как бы стесняясь присел рядом на лавку.

- Ну, давай, взяв со стола один из стаканов и посматривая на гостя, произнес Отец. Мужчины выпили. Их руки потянулись к закуске. Отец, торопко скрутив в шарик зеленый луковый стебель, обмакнул его в соль и быстро отправив лук в рот, пододвинул тарелку с салом к себе поближе и начал его нарезать, всем своим видом приглашая гостя закусывать салом. Землемер с удовольствием присовокуплял к картошке с луком нарезанные ломтики сала.

Облокотясь боком на стоящую у стены лавку, стоя под ходиками, Коленька наблюдал за взрослыми. Всякий раз, когда они пили самогон, он брезгливо отворачивался и морщился.

-И что в самогоне хорошего? Почему он так нравится взрослым? - возникало при этом в его голове. Коленька уже знал его противный вкус и запах. Не сам он этого захотел. Виноват в этом был Ванька. А произошло это прошлой осенью. Коленьке теперь даже вспоминать это всякий раз было противно. После того, когда он видел как взрослые, морщась, пьют самогон, он весь передергиваясь, отводил в сторону глаза, боясь, что его может стошнить.

Родители каждую осень самогон обязательно варили, запасаясь на год.

-На "потребу", - как говорила всегда мама, сама тяготившаяся этим неприятным и опасным занятием.

В деревне делалось это и всеми остальными, но в строжайшей тайне друг от друга. Как правило, под покровом ночи, при плотно занавешенных окнах, так как занятие это строго наказывалось властями. Милицией иногда, неожиданно, в хатах в поисках браги делались досмотры. А по злобе, учуяв запах, могли выдать и плохие соседи. Длинные ночи поздней осени и распутица, здорово затрудняли властям контролировать этот процесс. И если недельный период закваски браги проходил от них незамеченным, то окончательное варение самогона особой сложности, акромя тяжелого труда на всю бессонную ночь для семьи, не представляло. И правильным было для этого дела лишь подгадать, чтоб ночь была потемней да поненастней, и ветер дул не вдоль улицы, а на выгон.

Уже в хате запыхтел разогретый аппарат и тоненькой прерывистой струйкой, словно звон сверчка, в стоявшую на табуретке трехлитровую банку начал течь первач. Проверив его огнем на крепость и оставшись довольными, родители вышли из хаты. Отец на улицу, посмотреть, всё ли в деревне тихо, а мать к колодцу за водой, оставив старших сыновей присматривать за пыхтевшим аппаратом. Маленький Витька уже спал, а Коленька сидел рядом с ним на полатях за печкой и с интересом наблюдал за происходившим в хате. Ему хоть и тоже уже можно было спать, но ещё не спалось, было интересно. Вдруг Ванька взял лежащую рядом с банкой ложку, в которой недавно высоким синим пламенем горел первач, подставил её под струйку, набрал полную и выпил. Вторую ложку предложил Мишке. Мишка тоже выпил. Прислушались, не идут ли в хату родители, выпили ещё по одной. Заметив, что за их, понятно, запретными действиями наблюдает сидящий на полатях Коленька, Ванька, боясь, что тот может рассказать всё маме, опять набрал полную ложку и поднес ему. Больше по его настоянию, а не из любопытства тоже попробовать, Коленька проглотил содержимое ложки.

Не успел он, как следует отдышаться от обжегшего глотку вонючего самогона, как в голове зашумело, в глазах всё закружилось, тошнота подступила к горлу. С помутненным сознанием, мучаясь, он на бок завалился на полати, рядом с сопящим Витькой. Непреходящее чувство отвращения и гадливости поселилось с тех пор в его душе к самогону. И теперь он спокойно не мог переносить даже его запах.

Рядом на лаве лежали разложенные двумя кучками на подстилках приготовленные мамой продукты на дневные обеды. В первой кучке, на отцовской торбе из льняного холста, стояла, отдавая зеленью, заткнутая скрученной из газетной бумаги пробкой, пол-литровая бутылка молока, толстый блин, пучок луковых перьев и два вареных яйца. Подальше, во второй, на центре развернутого старого маминого платка, в котором как обычно мама, завязывая его потом в узелок, носила на работу свой обед, стояли две бутылки молока, четыре вареных яйца, пучок лука и два толстых блина.

Коленька знал, что в конце, в эти раскладки мама добавит основной калорийный продукт, завернув его в бумагу, положит ещё в каждую по кусочку сала и картошку. Разделит тот кусок, из алюминиевой тарелки, который уменьшая, нарезал сейчас отец. - Видимо она не успела ещё этого сделать, - осматривая раскладки, подумал он. Мать, возясь у печки, то и дело бросала на мужчин свои взгляды. Вначале, в её, казалось бы равнодушных коротких взглядах чувствовалась небольшая заинтересованность и лишь легкая тень настороженности просматривалась на её лице. Но когда отец подтянул к себе тарелку и начал нарезать сало, на мамином лице появились ещё и нотки плохо скрываемого недовольства. Закусив после первой, отец налил по второй, чокнувшись выпили и опять начали закусывать. Подобревший отец, опять начал опять подрезать сало. Коленька видел, как окончательно разнервничалась мать. Её взгляды на застолье стали чаще. Закусив после второй, дядя Володя вытащил из-за голенища свою тетрадь и со словами: "Давай приступим к делу", - начал её разворачивать.

- Так подожди. Бог троицу любит, мы ж православные христиане. Давай ещё по одной, - возразил ему отец. И тут не сдержавшись, в разговор мужчин вмешалась мать.

- Миша, какая третья, утро на улице. Посмотри сколько времени, - махнув взглядом на ходики, напомнила она.

- Тебе же уже пора идти косить, - раздраженно произнесла она, закрывая печь заслонкой.

- Конечно, хватит и так..., - недоговорив, поддержал хозяйку каким - то тихим виноватым голосом гость.

- Спасибо вам за угощение. Давайте всё запишем, да и мне пора по делам идти, - уже веселей и зычней добавил он.

- Ну, корова у вас одна, ни бычка, ни телочки больше нет? - найдя в своей тетради нужное место и послюнявив карандаш, поставил там отметку он.

- Конечно одна. На неё и одну сена трудно наделать, не то что еще, уж..., - посетовала к слову мать.

- Одна! - как бы окончательно утверждая в роли хозяина, легко подтвердил и отец.

- Свиньи? - закончив ставить отметку, сразу вопросительно произнес учетчик взглянув на хозяйку, и тут же отвёл глаза в сторону, молча ожидая ответа.

Твердость и уверенность, с какой давал ответ насчет коровы у отца пропали, и он словно забыв сколько у него в хозяйстве свиней перевёл свой вопросительно-смущенный взгляд на жену.

- Одна, одна. Пиши один, кабанчик,- видя что подмоги, со стороны, слишком честного - как часто она его укоряла, мужа не будет, быстро затараторила мать и тут же, не давая опомниться учетчику, продолжила: "Осенью колоть будем, заходи Алексеевич на свежину, рады будем". Немного помявшись и слюнявя карандаш больше обычного, учетчик сделал вторую пометку в тетради.

- Ну а остальное, мелочь, всё как и в прошлом году, так и теперь пиши,- уже со вздохом, облегченно, что самое трудное пройдено продолжала говорить мать.

Быстрее начал действовать и дядя Володя.

- Гусей значит, нет?- уточнил он.

- Нет, нет. Не держим, тяжело,- быстро произнесла в ответ мать.

- Хорошо бы, да тяжело,- оживившись, добавил и отец.

- Курей?- задал вопрос учетчик.

Пять штук,- несушек и один петух,- быстро ответила мать.

-Что-то мало у него невест. По-моему во дворе их там больше бегает,- замявшись с отметкой, возразил маме дядя Володя. Коленька хорошо знал, кур у них было шестнадцать и один петух, так как часто пересчитывал во время кормления для контроля по требованию мамы.

- Ну, мама..., - пронеслось в этот миг в его голове.

Но, уже понимая почему мама так сказала, он, как и отец, лишь молча опустил глаза и отвёл их в сторону.

- Нет, нет. Точно, пять и один петух. Так и пиши, - настаивала на своем мать.

- Этот год пора и садовые деревья включать в список, - после очередной отметки, вопросительно взглянув на хозяев, произнес учетчик и застыл в паузе.

Отец, опять молча, перевёл свой взгляд на мать, словно желая у неё уточнить ответ на поставленный вопрос.

- Да они ещё малые, не выросли, на них и яблок то ещё нет, - быстро запротестовала мать.

- Ну как нет, уже есть. Да и в прошлом году мы договаривались, что в этом году их включим в список, - напоминая, не соглашался учетчик.

- Да, что там по одному яблочку на них.

По одному не считается, - отводила вопрос в сторону мать.

- Давай Алексеевич со следующего года. Пусть ещё подрастут немного, а со следующего года, тогда уж точно, - уговаривала учетчика мать.

- Ну, ладно, - после заминки, вставая из - за стола и складывая тетрадь , произнес он.

- Пойду я, не буду больше вас отвлекать. Спасибо вам за угощение, - крякнув, снова произнес он и направился к выходу.

- И тебе спасибо, Алексеевич, - произнесла в ответ мать и последовала за гостем. Отец, вскочив и повторяя слова жены, тоже направился следом провожать гостя.

Скоро возвратившись, они вошли в хату. В их устах продолжался, видимо ещё во дворе, начатый спор.

- А ты, добренький, всё ему сало подрезаешь, - звучало укором отцу в устах матери.

Она взяла нож, разделила на доли оставшееся в тарелке сало, отнесла и положила их к находившимся на лаве продуктам. Добавила туда из глиняной миски ещё по нескольку картофелин.

- А ты не подумал, что это сало от своих детей отрываешь, - продолжала укорять она отца.

- Так ты ж говоришь, что он нам хорошее дело сделал. Налог наполовину скостил. Так надо ж отблагодарить человека, - начиная укладывать свой обед в торбу, оправдывался отец.

- За хорошее дело стоит отблагодарить, да не так как ты, душа нараспашку. Выпили раз и хватит. А то заладил: "Мы ж православные христиане. Бог троицу любит, - вспоминая прошедшее, выговаривала отцу мать, наводя порядок на тумбочке.

- Какой он христианин, он коммунист. А у коммунистов нет Бога, у них начальник в голове, а над этим начальником следующий начальник и так до самой Москвы. И не в царствие небесное они все стремятся, а в московский теплый сытый и беззаботный для себя и своих родных кабинет, - поясняла, уже мечась у печи, мать.

- Нет у них Бога в душе, у них начальники. И начальников они больше Бога бояться, - заключила она и тут же продолжила, - Верили б они в Бога, так к своему народу по другому относились бы. Им то и шкварки и чарки, да несчастные они люди, - святой дух их оставил, - говорила она.

Словно выговорившись, мать замолчала и молча продолжила возиться у печи.

- Ну и хороши у власти помощнички, как он это всё сделал, - государству один урон. Ведь так можно и всё дело развалить, а оно обещает нас в коммунизм, - к счастливой жизни привести, - возясь со своей торбой вдруг оживился молчавший всё это время отец.

- Ой, стихни, - вспылила мать.

- Какая счастливая жизнь, - возмущенно возразила она мужу.

- Ты что, веришь в это. Детям хоть этого в головы не вдалбливай, - продолжала она.

- Мы же сейчас у них хуже рабов. У этих сволочей не вырвешься из этого рабства. Рабов раньше хоть кормили и о жилье они не беспокоились, работали по распорядку, не так как мы день и ночь. А эти коммунисты придумали, что мы ещё сами и кормиться должны. И охранять нас не надо, не разбежимся. Никуда не денешься. Сами голову в петлю вставляем, - распалившись, продолжала возмущаться мать. Отец, слегка улыбаясь, слушал речь жены.

- Власть, она своё дело делает, а ты знай своё. Думай, как выжить, как детей своих накормить, одеть, обуть, - уже явно остывая, как бы в заключение, подходя к лаве и начиная завязывать находившиеся на платке продукты в узелок, произнесла она.

- А я что ж, не думаю, - возразил отец.

- Думаешь, думаешь, - опять вспылила она.

- Со мной то, ты разговорчивый, а с ним... Спрятался за меня, язык чуть что в заднее место и молчок, я одна отбивалась, - опять начала укорять отца она.

Отец по-прежнему задумчиво молчал сидя на лаве рядом с говорившей и возившейся с узелками матерью.

- Ну, партийцы! Христопродавцы они все, - вдруг вырвалось у него обычное в таких случаях, знакомое Коленьке выражение, смысл которого для него уже был понятным. По словам отца, это люди, обычно из начальников, которые за своё теплое место продают то, что нельзя продавать ни за какие деньги: родных своих, Мать с Отцом, совесть свою, Бога.

- Нет, я никогда и ни за что не продам свою Маму и Отца, братьев своих, совесть свою и Бога. Он вон как мне сегодня утром помог. А то потом помогать больше не будет, - слушая разговоры родителей, думал Коленька.

- Миша, ты чего расселся, - вдруг накинулась мама на притихшего на лаве отца.

- Смотри, уже почти семь часов. Пора завтракать да идти всем на работу. Ведь тебе ж далеко идти на болото. Иди быстрее, покуда попрохладней, - вновь обращаясь к мужу, произнесла она.

- Ванька, веди Витьку в хату, да будем завтракать, - высунувшись в окно, приказала она, находившимся во дворе сыновьям.

Мама взяла лежавшие на тумбочке луковые перья, и начала их мелко нарезать на доске. Накрошив, достала из тумбочки большую алюминиевую миску и стеклянную банку с кислым молоком. Сгребла из доски в миску лук, вылила туда же половину трехлитровой банки кислого молока. Достала из тумбочки пол-литровую банку со сметаной, и, зачерпнув из неё две ложки, добавила их в молоко. Быстрым движением бросила в миску две щепотки соли и начала всё, это перемешивать ложкой.

В хату вошёл Иван с Витькой. Семья расселась вокруг тумбочки. Позавтракав, отец встал с лавы, повесил через плечо торбу с обедом и направился к выходу.

- Коленька, бери хустку с обедом, да выходи во двор и нам пора на нормы идти, - тут же приказала сыну мать, наводя порядок на тумбочке.


- Пошла мати жито жати

Да забыла серп узяти, - донеслось из двора пение знакомого голоса.


Это Леньки Бакулового отец, вдруг появился в нашем дворе, - понял Коленька. Взяв узелок с обедом в руку, он тоже направился за отцом из хаты во двор. Ленькин отец часто выпивал, редко когда его можно было видеть трезвым, и в такие моменты он всегда пел одну и ту же песню.

- Ты что ж, с утра уже веселый, - пожимая руку соседу, встретил его отец.

- А я всегда веселый..., - а трезвому, от такой жизни и ... - жить неохота, а выпьешь, так вроде и ничего..., можно, - сбивчиво, пьяным голосом пояснил он и тут же затянул дальше:

- Покуда сбегала серп узяла

Свинья хустку разорвала.

Ой, я, ой я, бедна головка моя.


- Ну, мне твои концерты слушать некогда, вот косить ухожу, - подходя к стоявшей у забора косе, оборвал его отец.

- Говори чего зашёл, - спросил он Бакулу.

Коленька вышел со двора на улицу и уселся на лежавший у забора столб. Все недавно произошедшее в хате начало вновь возобновляться в его памяти.

- Да, мама молодец. Хорошо с налогом сделала, - подумалось ему. Всё что касалось налога, воспоминаниями закрутилось в голове. Коленька уже знал, что за всё, что есть в семейном хозяйстве, государству, раз в год надо платить деньгами налог. С каждой курицы, несколько яиц. Сколько, Коленька, раньше слышал, но забыл, а теперь ему уже было понятно, что отдавать придется в три раза меньше и это радовало душу. И ещё за корову, нужно было сдавать масло. Сколько, Коленька тоже забыл. Сбором и сдачей всего этого мама обычно занималась, начиная с осени. Летом, из-за теплой погоды делать этого было нельзя, да и по времени некогда было этим заниматься. А ещё, больше потому, что все эти продукты, яйца и молоко, уходили на обеды в поле и на болоте. С началом холодов, мама начинала делать масло. Взбивалось оно в узкой высокой кадке, называемой всеми боечкой. Насобирав по её объему сметаны, мама выливала её из посуды внутрь боечки. В сметану до дна боечки утапливался крестообразный поршень на длинной, выходящей за края боечки палке - ручке. Потом боечка закрывалась крышкой с отверстием, через которое наружу выходил конец палки - ручки. Кого-нибудь из сыновей, мама сажала взбивать масло. Уже не раз приходилось это делать и Коленьке. Работа эта было долгой и трудной, потом даже болели руки. Около часа нужно было, интенсивно двигая вверх - вниз палкой, болтать сметану внутри боечки, чтобы получилось масло. Видимо поэтому оно было таким вкусным и душистым. К концу, в белой, вспенившейся жидкости, в которую превращалась сметана, появлялись желтые крупинки масла, которые слипаясь, увеличивались и в конце сбивались в один большой масляный ком.

Потом этот ком, мама вынимала из боечки, раза три промывала в чистой холодной воде, плотно сжимала в тугой шар и помещала на полку в холод, находившейся в сенях загородки для хранения продуктов. В коморе эти галушки масла и яйца набирались до нужного количества, а потом относились и отдавались в налог.

Глотая слюнки, дети наблюдали за работой мамы по изъятию масла из боечки, заранее зная, что им достанется лишь оставшаяся в ней белая пенистая жидкость, называемая масленкой. Каждому в семье её доставалось по большой кружке, и она тоже была вкусной. А тому, кто в этот раз взбивал масло, полагалось ещё и добавка.

И лишь к началу весны появлялась возможность сделать коровьего масла для себя. Тогда мама намазывала им каждому по куску хлеба, посыпала солью и давала кушать. Так обычно бывало к большому празднику Светлого Христового Воскресения, и ещё раза два, а потом опять наступало лето.

Вышедший из двора с косой на плече отец, стуком калитки отвлек сына от воспоминаний. Продолжая о чем - то беседовать с Ленькиным отцом, он направился в конец улицы. Щурясь от яркого летнего солнца, уже начинавшего ощутимо пригревать, Коленька продолжал сидеть на бревне в ожидании мамы. Давая последние наставления оставленному сегодня дома на хозяйстве Ваньке, скоро и она вышла из двора на улицу. В одной руке мама держала тяпку, а в другой пустую бутылку для воды.

С другого конца улицы, к двору, со своими детьми приближалась тетя Шура. У всех у них в руках были тяпки, узелки с едой и другими нужными вещами. Жила тетя Шура неподалеку, через два двора на этой же стороне улицы и была не просто соседкой, а больше, ещё и женой Коленькиного крестного отца, которого тоже звали Николаем. Было у них с тетей Шурой шестеро детей, два мальчика и четыре девочки. Две девушки были намного старше Коленьки, а с третьей - Надькой, Коленька учился в одном классе. Старшая - Валентина была даже на два года старше Мишки, и как часто в последнее время говорила мама с тетей Шурой - была уже невестой на выданье. Тётя Шура, также как и мама, работала рабочей в полеводческой бригаде колхоза.

- Здравствуй, кума, - поравнявшись с калиткой, поздоровалась тетя Шура с уже выходившей из двора на улицу мамой.

- Что, всё сено вчера сгребли, а сегодня решила на нормы идти, - завела разговор всегда словоохотливая тетя Шура.

- Да. Так, - застегнув прикрытую калитку на запор и присоединяясь к идущим, согласилась мама. Коленька, поднявшись с бревна, тоже пошёл за всеми.

- Я почти весь свой выводок веду, а ты что - то помощников мало с собой берешь? - бросив быстрый взгляд на Коленьку, задала вопрос маме тетя Шура.

- Так у меня ж нет столько девочек, как у тебя, - любовно посматривая на тётиных дочерей, ответила ей мама.

- Опять на этих девочек завидует, - ревниво промелькнуло у Коленьки.

- А кто вам не давал девочек нарожать, - тут же возразила ей тетя Шура.

- Надо ж было немного и девочек нарожать, что ж вы одних хлопчиков. В семье, как и во всем, разнообразие должно быть, - продолжила она.

- Да вот не получается у нас так, как у тебя, - как - то с грустью ответила ей мама.

- Так вы ж, наверное одним макаром всех детей делали. По разному надо было, - вдруг произнесла тетя Шура и рассмеялась.

- Ой, что ж ты такое говоришь, кума, при детях. Смотри, как Валя даже краской покрылась, стыдливо опустила очи долу, - укорила куму мама.

Коленька уже не раз замечал, что тетя Шура в отличие от мамы не стеснялась говорить всякое взрослое при детях.

- Ну а где остальные твои помощнички? - словно поняв свой просчет, меняя разговор, спросила она маму.

Мама начала рассказывать, кто из всей семьи чем с утра занят.

- Мой тоже с утра пораньше на болото косить ушёл, Мария с двумя младшими дома на хозяйстве осталась, а я вот с остальными, - тетя Шура обернувшись махнула на своих троих сзади идущих детей, - решила сегодня пойти и все свои нормы разгромить. Разговоры острой на язычок тети Шуры были всегда веселыми и с придумками.

- Да, с такой бригадой ты с ними за один день расправишься, - согласилась с кумой мать.

Легкие нотки зависти прослеживались при этом в маминых словах.

- Ну и зря ты Мишку туда посылаешь, только время теряешь, - продолжила дальше разговор тетя Шура.

- Не дают они никому никаких справок, - убеждала в бесполезности затеи она.

- А как же. А иначе все рабы разбегутся, кто ж в колхозе тогда работать будет, - рассуждала дальше она.

- Да и чего за парня раньше срока волноваться. Парням проще отсюда вырваться, не то, что девушкам, - посетовала она, в душе видимо имея ввиду своих дочерей.

- Уйдет в армию, а там... А там всё, точка, - напомнила она обычную схему ухода парней из колхоза.

- Прощай, колхоз..., ищи его потом, свищи..., казак свободный, - добавила она.

- Как говорится, - чыки - пыки, цури - пеки. Вопрос решён, - тут же зазвучала в её устах постоянная, что-либо окончательно определявшая, личная поговорка.

Прошли двор бабки Аньди. Улица кончилась и прямым ходом перешла в направлявшуюся в сторону болота дорогу, слева которой сразу за улицей располагался деревенский пруд. Вдали на петлявшей по выгону дороге маячила знакомая фигура отца с косой на плече. Солнце, поднимаясь, уже ярко осветило безоблачное голубое небо. Утренняя прохлада начинала покидать землю, но жарко ещё не было.

Повернули направо. Сощипленая пасущимися на ней деревенскими животными и птицей, короткая трава выгона, после уже разогретого песка улицы приятной прохладой защекотала ступни ног. Надька шла рядом со своей старшей сестрой Валентиной и о чем - то с ней разговаривала, а Коленька присоединился к своему на год моложе дружку названному именем своего же отца. С выгоревшими на солнце, торчащими светлыми вихрами, босоногие тески, с тяпками на плече и узелком во второй руке щурясь от яркого солнца, бок о бок, шли сзади всех.

Оставалось только мельком бросать частые взгляды под ноги, чтобы случайно не наступить на сидящую, на редких цветках пчелу или шмеля. Да и от свежего гусиного помета с коровьей лепешкой, хоть и не больно, но приятного мало. И это проверено, уж не раз бывало.

- Что - то вы поздно сегодня собрались, спите долго. Я думала, мы одни припозднились, - после недолгого молчания вновь оживилась тетя Шура.

- Ой, и не говори, кума. Вот так получилось, землемер задержал, - ответила мама.

- О, понятно. Позавчера у нас был, - сообщила тетя Шура.

- Так ты, наверное, пьяная на нормы идешь, - тут же высказала свою догадку она.

Мать молчала.

- Вот кому у нас жизнь. Кто при власти. В каждом дворе тебе и чарка, и шкварка, - после небольшой паузы, словно позавидовав, заключила тетя Шура.

На размещавшийся за выгоном, сделанный мелиорацией бескрайнего размера простор, со всех концов деревни торопились женщины с детьми. На его плодородной торфяной почве, порезанной канавами на трехсотметровой ширины и в километр длиной, для сбора излишков влаги полосы, произрастали большие урожаи корнеплодов.

Поле от выгона отделяла канава. И проходя через выгон, все направлялись к мостку со шлюзом, где можно было её перейти. Засеянная в это лето морковью ближайшая полоса находилась сразу же за мостком. Весной, после засева, полосы размерялись землемером и делились на равного размера участки-нормы по количеству работниц полеводческой бригады. Норма каждой обозначалась веткой с надписью фамилии. Каждая работница была обязана весь год обрабатывать свои нормы сельскохозяйственных культур, а по осени собрать выращенный урожай и сдать его в колхозные закрома.

За мостком повернули налево, и пошли на другую сторону торцом упиравшейся в канаву полосы, где по краю, вдоль другой канавы, окаймлявшей полосу слева, стоял ряд вешек. Уже подросшие, в пядь высотой, уходящие параллельными линиями вдаль, нежной зелени ряды морковных метелочек проплывающих справа, опять заросли превышавшими их разными сорными растениями. Еще, немного времени и они, нависнув над морковными метелочками, окончательно закроют от них солнце, отнимут у них жизненное пространство, не давая им развиваться дальше.

В порядке расположения дворов на деревенских улицах наделялись и нормы на полях. Ориентируясь по вешкам и уже трудившимся передовикам - соседям, начали отыскивать свою норму. Отмахнувшись от закружившегося вокруг лица овода, Коленька взглянул на очередной ивовый прутик воткнутый в землю, возле которого остановилась мама. Знакомым подчерком химического карандаша, на срезанной площадке вверху прутика, была написана их фамилия с именем мамы.

- Помогай Бог, - пожелала мама тети Нине, уже трудившейся со своими двумя старшими детьми на соседней норме.

- Спаси Бог, - сухо, не от души, ответила та и окрыленная тем, что начав раньше уже имела большой отрыв от соседки, с которой не очень ладила, ещё энергичней заработала тяпкой.

Тетя Шура со своими детьми, как и положено, расположилась через две нормы дальше. Норма тети Марили, между тетей Шурой и тетей Ниной была уже обработана. На ее пятнадцати метровой ширине и от канавы до канавы, в триста метров длиной, на черном фоне, приятно зеленели лишь морковные ряды. Срубленные стебли сорняков, сморщенные и увядшие досыхали в междурядье.

- Наверное, вчера тетя Мариля со своими детьми была здесь, а сегодня они уже на свекле. Передовики, - с завистью подумал Коленька.

Лишь только пришли, Коленька быстрее, чтоб мама сама не пошла, поставил узелок с едой на землю, вытащил из него бутылки с молоком, и, прихватив у мамы пустую бутылку, быстро направился по берегу канавы к месту, где тёк родник. Обычно это делали старшие братья, но сегодня их не было.

- Не маме же это делать, - промелькнуло при этом у него в голове. Благодарной любовью и нежностью засветились при этом повлажневшие глаза мамы. Довольный собой, уходя, он чувствовал это спиной.

- Не поскользнись, да не упади там, в канаву, - прозвучали вслед заботливые мамины слова.

Родник этот был рукотворный, и был он здесь не один, а много. Коленька помнит, как после расчистки от кустов и зарослей, эти заболоченные места канавами делились на полосы. Потом поперек полос, от канавы до канавы, через равные расстояния, большим трактором с крутящимся колесом рыли полутораметровой глубины траншеи. В эти траншеи другой трактор укладывал, толщиной с кулак, продырявленные словно дуршлаг, длинные пластмассовые трубы. После этого траншеи сразу же засыпались. А на завтра из концов труб, торчащих в берегах канав, в канавы потекла вода. Вода эта была чистой, вкусной и холодной, лучше, чем в домашнем колодце, как родниковая. Здесь уже находились Надька с Валентиной.

- Родник к ним ближе, вот они и опередили меня, - ревниво успокаивал себя Коленька.

Валентина втыкала свои бутылки с молоком в берег, рядом со стекавшей из трубы в канаву водой, а Надька набирала в пустую бутылку воду для питья. Подтянув повыше штанишки, Коленька тоже спустился по крутому берегу канавы к воде. Истоптанная скользкая черная грязь, охлажденная стекающей родниковой водой, сильным холодом отдалась в ступнях ног, по щиколотку провалившихся вниз. Проверил, надежно ли заткнуты бутылки с молоком и одну за другой легко вдавил их в холодную мягкую грязь, оставляя на поверхности лишь небольшую часть горлышка.

Мелкими глотками вдоволь напился вкусной, до ломоты в зубах холодной воды сам. Заполнил пустую бутылку стекающей из трубы холодной водой, и, не задерживаясь, отправился назад. Мама уже кончала обрабатывать третий ряд. Подал ей запотевшую бутылку, а сам снял с загорелого тела рубашку, бросил её на землю, взял в руки тяпку и встал на начало следующего ряда.

- Надень назад рубашку, а то слепни замучают, да и солнце за день напечет, больно будет, - напившись воды, проговорила мать.

Сын словно не слыша мать, молча, продолжал работать, зная, что так она быстрее отстанет от него со своими советами. Такое уже не раз проверено.

Коленьке всегда было интересно знать, почему сорняки растут быстрее нужных растений. Об этом он как - то спросил у мамы.

- А так сынок вся жизнь устроена. Всему для человека нежеланному и вредному видимо нечистая сила помогает, - всего и ответила тогда она. Энергично работая тяпкой, в полуметровой ширине междурядья, под корень, срезая уже снова хорошо укоренившиеся после первой прополки сочные стебли сорняков, Коленька представлял себя борющимся с этой нечистой силой. Остро наточенная отцом тяпка, в этот миг, представлялась ему мечом разящим надвигающуюся несметную рать этой нечистой силы. Приятный хруст входящего в мягкую торфяную почву лезвия, срезающего сорняки, раздавался и впереди в соседнем ряду. За мамой Коленьке угнаться было трудно. Покуда он проходил свой ряд, мама проходила таких два. Всякая работа в маминых руках всегда спорилась и кипела.

- Смотри, аккуратно с мотыжкой. Ногу не порань, - видя старание сына, озабоченно произнесла она.

Мамино предостережение Коленьке не понравилось. Наравне с кружившимися вокруг оголенного торса и пытавшимися сесть и укусить слепнями и оводами оно раздражало его, и он занервничал.

- В канаву не упади, мотыжкой ногу не порань, - про себя в душе передразнил он мать.

- Всё меня маленьким, неумекой считает, - тут же осенила его догадка.

- Это она о прошлогоднем вспомнила, - словно в отместку, ещё энергичней заработав тяпкой, понял Коленька. Прошлое лето, тут же на нормах, он случайно, так же увлекшись, сам того не поняв как это получилось, тяпнул себя по большому пальцу левой ноги.

- Но это тогда было, а сейчас я уже не маленький. Воробей стрелянный, - успокаивал он себя.

- Не бойся, - недовольно буркнул он в ответ, чтобы успокоить маму.

Через некоторое время, закончив тяпкать очередной ряд, Коленька остановился, распрямившись, поднял от земли голову и осмотрелся.

Раскиданные малыми группами, полусогнутые фигурки людей, искажаясь в исходящих от раскаленной черной почвы тепловых лучах, словно плясали на обширной глади поля. Отмахиваясь, от всё сильней начавших досаждать слепней и оводов, направился к оставшейся сзади, на обработанных рядах, бутылке с водой. Хотелось пить. Уже немного прогретая, но ещё прохладная вода приятно полилась внутрь. Утолив жажду, вернулся к началу необработанных рядов, предложил воду маме.

- Спасибо, сынок, я не хочу, - не отрываясь от ряда, ответила она.

Поставил бутылку на землю, вновь прикрыв её от солнца своей рубашкой. Резким ударом ладони прихлопнул внезапно севшего на щеку и начавшего жалить слепня. После выпитой воды тело ещё сильней бросило в пот. Противно зачесалась налипшая на потное тело черная торфяная пыль. Привлекаемые потным разогретым телом, ещё энергичней начали кружиться вокруг слепни и оводы. Солнце начинало припекать. Коленька поднял вверх голову и взглянул на небо. На беспредельной его синеве не было ни единого облачка. Все соседи ушли от них далеко вперед. Тетя Шура со своими помощниками уже догнала тетю Нину с меньшим их числом.

- Да скоро и обгонит. Одни мы сзади..., - ревниво подумал он, вставая на начало следующего ряда. Коленьке не нравилось отставать, ему нравилось быть впереди.

Увидев, как донышко бутылки, из которой мама пила воду поднялось вверх, Коленька остановился, бросил на землю тяпку, подошёл к маме, взял из её рук пустую бутылку и быстро направился за водой, ясно давая понять маме, что это теперь делать будет именно он.

Аккуратно обходя воткнутые бутылки с молоком, присел на бок на пологий холодный берег рядом с торчащим коротким концом трубы. Ловя губами журчащую холодную струю, вдоволь напился. Набрал воды в бутылку. Встал на ноги. Глаза невольно направились на приятную неширокую ленту успокаивающей водной глади, находившуюся ниже в берегах канавы.

- Хорошо бы искупаться в прохладной воде, - тут же желанием загорелось в душе.

- Нет! Надо быстрее идти назад, помогать маме. И так мы от всех отстали. Мама от этого переживает, - тут же выбросил он соблазнительную мысль из своей головы и зашагал назад. В держащей мокрую бутылку руке вдруг ощутилось зудение. Переложив бутылку в другую руку, Коленька осмотрел ладонь. На ней, возле большого пальца зиял небольшой, с горошину, волдырь. Его противный зуд начал болью ощущаться лишь только теперь.

- Ну вот, позор. Этого ещё не хватало, - пронеслось в голове Коленьки.

- И маме надо не показывать, а то разахает, разохает, запретит работать. Опять будет говорить, что с меня толку мало. Надо теперь этой рукой как-нибудь по другому держать тяпку, чтоб он не лопнул, а то будет ещё больней, - соображал он как выйти из этого положения.

- Надо чтоб и Ванька не узнал. Мишка пожалеет, а вот он будет смеяться, свое язвить: " Лодырь за дело - мозоль за тело", - тут же вспомнилась Коленьке язвительная поговорка Ваньки, произносимая им в подобных случаях.

Придя на место, он вновь стал на свой неоконченный ряд, поднял лежащую на земле тяпку и приступил к работе.

- Аккуратней возле рядков тяпкай. Не подрубай морковь. Если сорняк близко, лучше сорви рукой, - вдруг раздалось из уст мамы.

- Не бойся, - недовольно бросил в ответ Коленька.

- Все боится, чтоб на нашей норме по осени урожай был не меньше чем у соседей, - понял предостережение мамы он.

- Мол, чтоб не было перед людьми стыдно, - вспомнилось ему обычное мамино выражение в таких случаях.

- И так много этой моркови нарастет, девать некуда будет, - подумалось ему. Коленька помнит как по осени, придя со школы, все дети по указке матерей, покуда светло, бежали на нормы помогать убирать урожай. Было даже интересно, путаясь в переплетенной ботве, "дергать за косы" большую, в локоть, морковь, таскать и складывать её в кучи. Потом с каждой нормы, на подводах мужики свозили урожай на колхозный двор, и, взвешивая на весах, сваливали его в большие кучи, называемые буртами. Количество выращенного урожая каждой работницей в тоннах, долго красовалось в конторе на сводной ведомости социалистического соревнования. И каждый раз, идя с поля домой, прячась от колхозного начальства, все старались как можно больше утащить домой корнеплодов на корм своей домашней скотине. В приближающуюся длинную зиму её, прожорливую, надо же будет чем - то кормить. Активно это делалось обходя охрану и ночью все время покуда кучи со свеклой и морковью не будут свезены на колхозный двор. Но каждый в этом не совсем хорошем деле брал по- честному, из куч на своей норме. Другое, людьми не одобрялось, осуждалось и считалось грехом. По две - три ходки с наступлением темноты в это время делали с Отцом и Мишка с Ванькой. Коленьку по малости ещё пока на такое дело не брали, но хотелось, так как было интересно.

- Морковь это что. Подумаешь, если её на какую - то тонну - две будет меньше, чем у соседей. Ну и что, ерунда, - подумалось Коленьке.

- Вот с сахарной свеклой, это дело другое. Тут такое нежелательно, - приятно вспоминалось ему.

Полоть надо хорошо, старательно. Будет больше урожай по осени, зимой дадут больше сахара. Ведь за каждую тонну выращенной, убранной и сданной сахарной свеклы, давали по килограмму сахара. Делалось это не скоро, потом, зимой, обычно на каляды. Потому и отношение у Коленьки к сахарной свекле было другое, любовное. Да и люди потом, по ночам, растаскивали её меньше, в отличие от кормовой.

В нетерпении попробовать сладенького, с наступлением зимы, вспомнив, Коленька часто спрашивал маму: " Когда за свеклу будут давать сахар?"

- Когда из нее в Слуцке на заводе сахар сделают, - отвечала мама.

- Ну, понятно, сахар долго делается, потому он такой и сладкий, - терпеливо ожидая, думал Коленька.

И вот вдруг по деревне, среди детей и взрослых разносился слух, что сахар уже, наконец - то сделали, вчера вечером привезли его из города, сгрузили в колхозную кладовую и скоро будут выдавать. А ещё дня через два, как правило в воскресное утро, вся деревня как на праздник собиралась у колхозной кладовой. У детей в это время обычно были каникулы, и они радостные следовали за своими матерями. Принарядившиеся по случаю коляд и редкого выхода в народ женщины, придя к месту, занимали очередь у помоста на входе в кладовую, и, толпясь на морозе, заводили между собой разговоры. Все ждали прихода бухгалтерши. Разговоры женщин, по началу, тихие и спокойные становились все, громче и скоро перерастали в громкий шум. И как всегда вся их суть сводилась к поиску правды и справедливости, так нужной русской душе. Отдельная, бойкая на язычок молодка, считая себя несправедливо обиженной при взвешивании по осени своего урожая, вслух, и нарочито громко высказывала народу всё, что наболело на душе.

- А почему это у Глашки в ведомости на тонну свеклы больше чем у меня. Быть такого не может, и сахара она на килограмм больше меня получит, - раздавалось обиженное из её уст.

- Может у неё земля лучше, - тут же подвохом срывалось с других уст.

- Как это земля лучше, раз нормы рядом, - не соглашалась та.

- Значит, она за своей свеклой лучше ухаживала, - раззадоривали обиженную дальше.

- Кто? Глашка, лучше меня... да у неё на всех нормах бурьян по пояс, какой там урожай, - отметала и второй довод спорщица.

- Ты что тут дурочку валяешь. У Глашки всегда больше будет, пока её шурин весовщиком работать будет, - раскрыл секрет Глашкиных успехов смелый голос одной из женщин.

- Вот и я об этом говорю, - обрадовано, что достигла желаемого, согласилась молодка.

- Так говори прямо, а не ходи вокруг да около, - тут же упрекнул её тот же смелый голос.

- Да ладно вам из-за ерунды ссорится. Праздник сейчас, грех ссориться, - чье - то сердобольное прозвучало в толпе.

- А это не ерунда. Справедливость должна быть, - не унималась спорщица.

- Всем поровну должно быть, тут же пояснила она свое понимание справедливости народу.

А вокруг шумно митингующих взрослых, на освещённой ярким солнцем искристой пороше, бегали и возились дети.

Колхозный кладовщик дядя Степан, находясь рядом с установленными им же на помосте весами, сидя на табурете, спокойно курил самокрутку, всем своим видом показывая народу, что у него всё готово к раздаче и дело только за начальством. И было непонятно: то ли он тоже дожидается начальства, то ли теперь охраняет, поторопившись, им же вытащенные из кладовой на помост к весам, уже вскрытые, приготовленные к раздаче два мешка, на которые все так жадно посматривали. Обычно он всегда находился внутри колхозного закрома, разбираясь в вверенном хозяйстве, а сейчас как мудрый филин на ветке, вынужден был сидеть на табуретке и слушать глупую женскую трескотню.

- Одно слово, бабы, - в очередной раз, затягиваясь, думал он.


Дядя Степан всегда был таким невеселым, задумчивым и постоянно курил. Переживал он. Ранен он был на войне, но была в его душе ещё одна, куда большая рана. Коленька знал об этом и очень жалел дядю Степана. И все в деревне его жалели и уважали.

Рядом с ним, в аккуратных колесах, подвернутой чистой холстины двух раскрытых, рядом с весами стоящих мешков, горкой, так же как и чистый снег на морозном солнце серебрился сахар. В ближайшем к весам мешке, уткнувшись в горку деревянной ручкой вверх, торчал самодельный жестяной совок.

Прижимаясь к маме, посматривал на блестящий на солнце сахар и Коленька. Хоть недавно и прошёл в клубе школьный новогодний утренник, и был уже съеден подарок Деда Мороза, но сладенького всё равно ещё хотелось. Ежегодный подарок Деда Мороза Коленьке нравился, хотя и был это никакой ни Дед Мороз, а переодетый учитель труда и физкультуры, муж Елены Ильиничной Иван Федотович. Ребята его сразу узнавали. Подарок давали всем детям - школьникам после концерта, который показывали старшеклассники. Вызывали на сцену к ёлке по порядку, начиная с первоклассников, и каждому ученику, стоящему в очереди Дед Мороз давал небольшую, с полкирпича, коробочку конфет, а снегурочка ещё и пачку печенья. Брали они их из больших фанерных ящиков, которые стояли возле ёлки, на которые, глотая слюнки, весь концерт посматривала из зала ребятня. В блестящей коробочке были вкусные, маленькие, беленькие подушечки - карамельки с рыжим медиком внутри и ещё обсыпанные сахаром. Печенье тоже вкусное и называлось "крокет". Ванька съел весь свой подарок за один день, а Коленька растянул на три дня, также и Мишка. Потом Ванька у них выпрашивал по конфетке. Каждый раз все делились с Витькой и угощали маму с Отцом. Отец всегда отказывался, а мама первый раз по одной подушечке у всех брала, а потом, отказываясь, говорила: "Ешьте детки сами, вы и так их только раз в году видите."

Очередь, заждавшись бухгалтершу, уже обо всем наговорившись, попритихла и начинала в тишине нервничать.

И вот она, с бумагой в руке, наконец - то появилась. Дождавшись своей очереди и расписавшись в ведомости, подставила свой мешочек под совок кладовщика мама. Вся семья радостная, по скользкой деревенской улице торопилась домой. Мешочек с сахаром мама доверила нести Мишке. Коленька с Ванькой бежали рядом, часто посматривая на находившийся в руках старшего брата мешочек аж с четырьмя килограммами и триста пятьюдесятью граммами белого сладкого песка.

А ещё сахар можно было купить в магазине, но денег на его покупку обычно не было. Да и был он там всегда влажный, так как возле мешка магазинщик ставил на ночь ведро с водой, чтобы сахар был тяжелее. Так говорили все люди.

Дома мама сразу насыпала на лаву каждому из детей в кучку по две ложки сахара и давала по ломтю хлеба.

- А это на потом, - завязывая мешочек и убирая его на самую высокую полку палицы, говорила она. Все отламывали маленькие кусочки хлеба, обмакивали их в сахар и словно конфеты ели. Коленька свой сахар подбирал аккуратно, с краев вокруг кучки, не то, что Ванька, - сразу начинал макать в её макушку. Поэтому кучка у него быстро кончалась. Подлизав оставшееся на месте своей кучки, он потом посматривал, то на Коленькину кучку, то на Мишкину, то на палицу. Потом подлизывал Мишка свои остатки, а кучка Коленьки кончалась позже всех. Маленький Витька не умел так есть, поэтому мама сыпала ему сахар в молочный крупник и кормила его сама. И так было все каникулы, каждый день мама давала по две ложки сахара, покуда мешочек не пустел.

А в один из дней она раздобрилась и когда всё съев мы поглядывали на неё, мама сказала: " Ну что, мои собачки, уже всё подлизали? Хотите ещё? - и, видя как мы радостно и дружно закивали головами, насыпала всем ещё по ложке. Зима поэтому Коленьке нравилась больше чем лето. Она была сладкой, и работы было меньше. Всего и нужно было в каникулы и в воскресенье ходить с отцом в лес с топорами, заготавливать дрова, потом вывозить их, и сено с болота, домой. А остальное, каждый день после школы, до темна, играй на пруду в хоккей. Не то, что летом, работаешь на нормах, в огороде или болоте каждый день на жаре от зари до зари.

- А вот и Мишка пришёл, - раздался рядом радостный голос мамы.

Очнувшись от воспоминаний, Коленька прекратил работу, разогнулся и посмотрел назад. К ним подходил с мотыжкой в руках улыбающийся Мишка. Лишь только он подошёл, мама нетерпеливо начала расспрашивать о результатах похода в город.

- Когда я сказал секретарше, зачем пришёл, то она сказала, чтобы я подождал на улице, а то председатель сейчас занят. А как он освободиться, то позовет меня, - начал рассказывать Мишка.

- Я ждал, сидел на лавочке, наверное целый час. Потом председатель вышел, быстро сел в машину и куда - то уехал, - продолжал он.

- Я зашёл и спросил у секретарши, она сказала, что его сегодня больше не будет. И я пошёл домой, - печально закончил свой рассказ он.

- Надо ж было тебе, когда он выходил и садился в машину не бояться и к нему самому подойти, - упрекала сына в нерасторопности мать.

- Надо ж посмелей быть, а то пропадешь в жизни, - поучала она его.

- Да я не успел, и подумать, он быстро сел и уехал, - оправдывался Мишка.

- И вообще, я больше не пойду туда, - обиженно произнес он и замолчал.

- Ну как же не пойдешь. Тебе ж справка нужна. Ты ж хотел в город, в ПТУ поступать, - растерянно, то ли убеждала, то ли напоминала сыну она.

- Ну ладно, я как-нибудь время выкрою, сама к этим сволочам схожу, - после небольшого молчания с решительностью в душе произнесла она.

Расстроенная мать о чем - то задумалась, выбитая из рабочего ритма, она молча стояла, осматриваясь вокруг.

- Давайте, наверное, сынки, пообедаем. Уже пора, вон и люди садятся, а потом постараемся вместе кончить сегодня морковь, - объявила свой дальнейший план она.

Услышав мамины слова, Коленька сразу же отправился на родник за молоком. Есть ему уже давно хотелось, но он терпел и ждал когда придет на это час. Когда он вернулся назад с молоком, мать, стоя на коленях, раскладывала на расстелённом на земле платке, принесенные продукты, а Мишка невдалеке обрабатывал очередной ряд. Коленька поставил на платок мокрые бутылки с молоком и начал усаживаться рядом. Через начавшую запотевать чистую зелень стекла бутылок, обмытых в стекающей родниковой струе, белело молоко, которое Коленька очень любил. И охлажденным оно ему всегда казалось вдвойне вкусней. Разложив продукты и поправляя легкий белый платочек, защищавший голову от палящих лучей солнца, мама начала приглашать к обеду, видимо вновь, работающего Мишку.

- Я же сказал, что дома с Ванькой и Витькой поел, - не останавливаясь, отказывался тот.

- Ох, как солнце печет, спасу нет. В тень бы куда спрятаться, - произнесла она, придвигая поближе к ожидавшему Коленьке большой толстый блин, яйцо, кусочек сала и три маленьких картошки.

- Ешь, сынок, хорошо бы с хлебом, да нет его, - тихо и хмуро прозвучало в её устах, и тут словно вспомнив, мать снова обратилась к Мишке.

- А хлеба там случайно не привезли? - уже веселей и громче спросила она.

- Нет, пока не было, - ответил тот.

Схватив в одну руку картошку, а в другую кусочек придвинутого мамой сала, Коленька начал есть.

- Лук бери, - указывая рукой на пучок луковых перьев, напомнила мать.

- А сало с молодой картошкой и луком тоже вкусно, - пронеслось в его голове.

- Ешь, ешь, сынок, - словно угадав мысли сына, начиная есть сама, вновь заговорила мать.

- Чтоб мы делали без этого сала, с голоду бы поумирали, - откусив, взглянула она на подтаявшее от жары, словно подогретое на костре, скользкое сало.

- Ему уже давно надо памятник поставить, - прозвучало в её устах.

- И ничего лучшего видимо нам до конца жизни в этом колхозе не увидеть. За что на нас так Бог прогневался, - жуя и куда - то задумчиво глядя вдаль, сказала она.

И немного помолчав, тут же добавила: "В город из него вам бежать надо, всё таки там жизнь полегче."

Съев сало с картошкой и луком, Коленька очистил яйцо и, макая его в раскрытую спичечную коробочку с солью, начал его есть с блином. Видя, как сын аппетитно ест, мать поближе к нему подвинула второе яйцо. Сообразив в чем дело, Коленька решительно отодвинул его назад к матери, всем своим видом давая ей понять, что второе яйцо он есть, не будет.

- Хитрая какая. И так мне больший кусочек сала пододвинула вначале. Хочет, чтоб я ещё и второе яйцо съел, - пронеслось догадкой в его голове.

- Это её яйцо, и съесть его должна она, - жуя, решил не отступать Коленька.

- Ещё этот землемер утром..., - вдруг вспомнилось ему о сале.

- Вон молока с остатками блина ещё напьюсь и буду сыт, - подумал Коленька, глядя на запотевшие бутылки с молоком, в верхней части которых еле заметным оттенком выделялся слой отстоявшихся сливок.

Блин был уже доеден, а в бутылке наполовину ещё плескалось вкусное холодное молоко. Допив его, Коленька поднялся и направился к работающему брату. Встав на начало следующего ряда, осмотрелся. Приятная истома, овладевшая телом после обеда, отговаривала от работы.

- Так уже почти на половине нормы находимся, - заметил он. Осознав это, Коленька повеселел и, преодолевая истому начал работать. Разобравшись после обеда на платке, скоро подошла и мама. Втроем работа пошла заметно быстрее. Ряд Коленька, и неприятно шаркая острой тяпкой сзади возле пяток, - полтора Мишка, задавая всем темп, - два мама. Так невольно подгоняя друг друга, настойчиво продвигались вперед. Монотонная, изматывающая разогретое жарой и работой тело круговерть раз за разом однообразно и тупо повторялась. Ряд окончен, разогнувшись, короткая передышка спине и рукам, и сразу же разворот на другой ряд. Жара заметно усилилась, оводы и слепни стали ещё злей и настойчивей.

За водой в очередной раз пошёл Мишка. Закончив ряд, он бросил наземь свою тяпку, взял бутылки и направился на другую сторону полосы. Скоро он с тремя мокрыми бутылками в руках появился рядом и одну протянул маме, а другую младшему брату. Напившись воды, работу продолжили.

В тишине долгой, простой и монотонной работы рук, воспоминаниями и мечтами оживляется мозг, и Коленька невольно погрузился в мысли. Приятные воспоминания быстро пролетали в сознании, сменяясь не дающими душе покоя заботами.

- Что - то непонятная тишина с этим Артеком, - вдруг вспомнилось Коленьке.

- Уже давно идет лето, а ни мама, никто не говорит когда ехать в Артек, - озабоченно подумал он. Об этом он помнил и думал каждый день. Вот вспомнилось и сегодня. Доставлять и так занятой маме лишние заботы своими расспросами Коленьке не хотелось.

- Наверное, когда станет что - либо об этом известно, мама сама скажет, - думалось ему в такие моменты. И Коленька терпеливо ждал.

- Как это всё будет, когда ехать в Артек? - вот и сейчас волнением наплывали на работающего Коленьку мысли.

- И мама ничего не покупает для поездки. Обычно для детей все покупалось в конце лета к школе, для этого мама ездила в город, а сейчас ей некогда, много работы. Да и понятно, ещё и денег нет..., - крутилось в его голове.

- А ведь можно и старую форму заштопать, постирать. Кеды я сам недавно постирал чисто. Щеткой с мылом в пруду отмыл и сейчас не ношу, а бегаю босиком, берегу их для поездки, если не будет ботинок, - думалось ему, как выйти из положения, хотя этот вариант душой принимался не совсем охотно.

- Хотелось бы поехать туда во всем новом, - сквозила в сознании желанная мысль.

- Увидят меня в таком ребята, скажут, приехал какой - то колхозник. А колхозник, известное дело, ничего на свете позорней нет, позорней даже чукчи. Никто и дружить со мной не станет. Стыдно в таком ехать, - всё оценив, приходил к выводу он.

Лишь только Коленька мыслями касался этих дел, то сразу же, в его душе напоминанием возникало то, давнее, остро испытанное в его едва проснувшемся детском сознании острое чувство стыда, оставлявшее его здесь, дома, в деревне, среди таких же ребят, с которыми он общался и дружил, и всякий раз возникало от мысли, что ему придется на время оставить эту привычную обстановку и уехать в город.

Это щемящее чувство стыда он испытал. Когда отец взял его с собой в город забирать из роддома маму с только что родившимся Витькой. И вот, оно, казалось бы, и давно бывшее, прошедшее, как - бы и позабытое в детском сознании, напоминанием начало вновь бередить душу.

Было это в октябре. Утренняя прохлада уже была значительной. Досмотрев домашнее хозяйство и отправив старших сыновей в школу, отец второпях укутал Коленьку в свитку, на ноги натянул сшитые из шерстяных лоскутов подбитых ватой не по размеру ноги ребенка без галош валенки, полагая что сыну с воза слазить не придется, да ладно - некогда, неумытого усадил его в набитую сеном телегу и быстро отправился в путь. Поглубже зарывшись в теплое душистое сено, Коленька согрелся и внимательно осматривал новизну не раз слышанного от старших пути. В районный городок он ехал впервые. Дорога шла лесом. По её краям, словно исполины, проплывали слегка посеребренные первым ночным заморозком деревья. Вверху на мокрых верхушках высоких сосен и берез играл яркий свет

восходящего солнца, а внизу в глубине лесной дороги было тенисто и холодно. Покрытая инеем зелень усиливала этот холод.

Впереди на телеге, правя лошадью, сидел отец. Он то и дело поторапливал лошадь, периодически легонько постегивая её кнутом всякий раз лишь она пытаясь перейти на шаг, замедляла бег.

Дорога Коленьке показалась необычайно интересной. Завораживала осенняя природа, тишину которой нарушали лишь скрипение упряжи, да стуки на ухабах колес телеги. Эти резкие и громкие звуки дополняло тихое, похожее на мурлыкание, пение отца. Нескрываемая радость светилась на его лице. Он всю дорогу что - то веселое тихонько напевал себе под нос. Какая - то торжественная тишина царила вокруг. Радость царила и в душе Коленьки. Ещё бы, ведь он, наконец - то увидит маму, по которой уже изрядно соскучился. И ещё дополнительной радостью осеняло душу Коленьки от сознания того что у него появился младшенький братик и он скоро его увидит. Всё это казалось ему таким загадочным, торжественным и красивым, как этот посеребренный первой изморозью, освещаемый изредка пробивавшимися сквозь ветки, так заметными в движении, бликами ярких лучей солнца, окружающий лес.

- Быстрее бы увидеть этого братика, - постоянно вертелось в его голове. Отец его уже видел и говорил всем своим сыновьям, сообщая весть, что у них появился ещё один братик, что он ещё очень маленький и хорошенький. Как пушок.

Скоро лес кончился, и дорога вышла на простор, лишь впереди, справа от неё, одиноко стояла большой высоты старая, раскидистая липа. Вдали виднелся город. Пятикилометровый путь подходил к концу. Подъехали к проходившей рядом с городом большой дороге. Телега, поднявшись на высокую насыпь и застучав ободами колес по каменному настилу, спустилась вниз. После дороги скоро въехали в городскую улицу. Она была пошире, да и дома здесь были побольше и покрасивее, а некоторые из них были даже двухэтажные. В одном месте на улице играли малые ребята. Коленька видел, что это были его ровесники.

- Ну, конечно же, ведь ребята постарше сейчас в школе на занятиях, - тут же пониманием пришло к нему. Ещё подальше, заметив ехавшую по улице подводу, ребята начали её рассматривать. Подвода поравнялась с прекратившими игру ребятами и Коленька, привстав и подняв руки, помахал им. В ответ ребята дружно рассмеялись, показывая друг другу на сидящего на подводе Коленьку пальцами. И тут Коленька понял причину их смеха. Он опустил руки с болтающимися длинными рукавами свитки и стыдливо отвёл свои глаза в сторону. Его лицо залилось краской. Уже далеко отъехали от ребят, а их хохот и дразнящие кривляния стояли в глазах и звучали в ушах Коленьки. Городские ребята были одеты не так смешно как он. Вся их одежда была по росту, более аккуратной и обуты они были в ботиночки.

- Хорошо, что они ещё не видели, во что я обут, - облегченно пронеслось в голове Коленьки.

Он долго сидел в возу возле больницы. Отец ушёл внутрь неё, привязав лошадь к забору и положив ей охапку сена. Скоро он вышел оттуда с мамой. У мамы в руках был сверток, и их провожали одетые в белое тети. Увидев маму, Коленька от радости даже вскочил и, прыгая на возу начал звать её к себе. Мама подошла к телеге и, не выпуская из рук свертка, а бережно его отстраняя от обнимавшего и пытающегося её поцеловать Коленьку, сама несколько раз поцеловала его. Вначале Коленька не понял, почему мама не положила сверток на воз, чтобы как следует обнять его для поцелуев. И только потом Коленька, вспомнив, догадался, что в этом свертке и находится тот младшенький братик.

- Хочешь посмотреть?- тут же услышал он из уст мамы вопрос.

- Да! - радостно произнес Коленька, припадая к свертку.

Мама приоткрыла угол одеяльца и там, в глубине, Коленька увидел маленькое, совсем крохотное, красненькое личико со светленькими волосиками. Его глазки были закрыты, а крохотные губки, стиснутые под носиком, вдруг зашевелились, что вызвало у Коленьки радостный смех.

- Похожий на какого - то слепого воробья, - подумал Коленька. Таким ему показался младший братик.

Подошёл отец с вожжами в руках. Взял из рук у мамы сверток. Мама полезла на воз и начала на нем поудобнее устраиваться. Коленька тоже начал поближе к ней подбираться, но мама, рукой отстраняя его от себя, вновь взяла сверток у отца.

Назад ехали по той же улице. Коленька, затаив обиду на маму, молча сидел у её ног, по пояс опять зарывшись в сено. Мать полулёжа на боку, на мягкой сенной подстилке, бережно держала у своего лица сверток, получше его устраивая на своих руках.

Опять встретились те же ребята. Они играли на том же месте. Увидев обратно едущую уже знакомую подводу, они опять прекратили свою игру и начали её вновь рассматривать. Поняв свою прошлую ошибку, Коленька в этот раз не стал им махать руками, а наоборот, поглубже зарыл в сено, находившиеся в длинных, свивающих с кистей рук рукавах свитки свои руки в сено. Стыдясь своего одеяния, он пригнувшись, словно прячась от ребят, закрыл свои глаза и отвёл их в сторону. Открыл их и распрямился лишь после того, как подвода проехала много пути, и он знал, что городские ребята остались далеко позади, и его больше не увидят. Городская улица была пустынной, лишь изредка по ней, с боку у домов, проходили взрослые, да проезжала встречная подвода, или кто-нибудь на велосипеде. Вдруг к звуку шуршащих по гравию колес телеги прибавился непонятный писк. Мама, всполошилась, и начала бережно укачивать находившийся в руках сверток.

- Тш, тш, тш. Аа - а, аа - а, аа - а, - раздавалось при этом из её уст.

- Малыш проснулся и заплакал, - понял Коленька, впервые услышавший голос братика.

- Всё, теперь я уже не младший, - подумалось ему. Коленька наблюдал, как мама была вся поглощена младшим братиком. Успокоив его писк, она, мило глядя в приоткрытый сверток, улыбаясь туда и радуясь, начала что - то туда тихо говорить и напевать. Глядя на все это, из глубины души Коленьки невольно вырывался вопрос: "Мама, а как же я? Это что ж получается, что теперь всё будет ему и от родителей и от старших братьев?"

Коленьке вспомнилось, как ему было хорошо быть младшеньким в семье. Как на всех обедах за столом, расположившаяся вокруг одной большой миски или сковороды семья всегда оставляла ему в конце, как маленькому немного еды. Мать, видя, как стремительно уменьшается её количество в миске или сковороде, под конец, всегда осаждала старших братьев более резво и проворней орудующих там ложками по сравнению с младшим, предлагая им оставить ещё немного еды Коленьке словами: " Подкиньте дитяти". А в последнее время, поняв от этого выгоду, однажды Коленька и без мамы, видя, что дно миски обмелело, и сам завопил эту фразу. От неожиданности, оторопев, семья брызнула смехом и прекратила скрести ложками.

- А кто дитя? - вдруг раздался вопрос кого - то из старших, сарказма которого Коленька, конечно же, ещё понять не мог.

- А, я! - уверенно пояснил он для непонятливых непреложную истину и уже не спеша начал доедать остававшееся в миске. После этого случая, в конце обеда, всякий раз, уже кто-нибудь из старших братьев, улыбаясь, всегда произносил: " Подкиньте, дитяти!" Но Коленька не обижался на эту выгодную для себя издёвку, а спокойно доедал остатки в миске или на сковороде.


Коленька ещё раз посмотрел на сюсюкающую в сверток маму. Она была вся поглощена младшеньким братиком, то кормила его сиськой, то укутывала, обнимала и сюсюкала только его, лишь изредка, как бы спохватившись и как - то с виноватой улыбкой посматривала на рядом сидящего Коленьку.

- Обо мне она уже и не помнит, - обидно подумал он. И Коленьке уже казалось, что мама не до конца искренняя с ним. И эти её улыбки во взглядах на него, которые она редко бросает на сына - неискренние, притворные.

- Да и отец правит лошадью более бережно, телега катится мягче и тише. Не трясет, как раньше, - вдруг заметил Коленька. И во всем этом виноват этот находившийся в маминых руках, появившийся из её большого животика пищащий воробышек. На душу Коленьки наползало чувство ревности к младшему братику.

- Теперь в доме всё будет только ему и от родителей и от старших братьев, - ясно начал осознавать он.

- Как же так, мама, ведь ты всегда говорила, что самый лучший и любимый у тебя я. Зачем тебе этот воробей. Ага, значит, я не был для тебя таким, ты меня обманывала и решила завести себе другого, лучшего чем я, - обидное закрутилось в голове Коленьки

- У, воробей! - грозно подумал он, глядя на находившийся на руках у мамы сверток.

Дальше он мрачный, тихо сидел у маминых ног на трясущейся телеге до конца пути.

Назойливо кружившийся вокруг лица, овод вдруг неприятно сел на губу. Очередной противный кровосос, пытаясь укусить, уже давно докучал поглощенному своими мыслями работающему Коленьке, но поймать, раздавив его быстрым шлепком, всё ещё не удавалось. Лишь пока Коленька, остановившись, убирал одну из рук с древка тяпки, чтобы прихлопнуть его на месте посадки, овод, почувствовав, неладное, увертывался даже от правой, более проворной его руки. Охота продолжалась. Уже много, сколько не счесть, поймал он их за день слепней и оводов, раздавил в гневе от боли и, растерев в прах, многим по началу уцелевшим, живым, скрутил головы. И вот он на половину, инстинктивно быстро зажатый подкрутившимися внутрь губами пойман.

Пытаясь вырваться из западни, овод жужжал и бился всей свободной половиной своего тела, вызывая сильный неприятный зуд на губах и под носом. Остановившись, терпя, Коленька, уже не спеша освободил обе руки от тяпки, бросив её наземь, указательным и большим пальцами левой руки надежно захватил оставшуюся свободной часть тела овода и разжал сильно сомкнутые губы. Пытаясь унять под носом нестерпимый зуд, долго тер там правой рукой, чувствуя, как размазывается на потном теле налипшая черная торфяная пыль. Зуд на губах и под носом, успокаиваясь проходил. Словно перемещаясь, он вдруг всё ощутимей, усиливаясь болью, начал проявляться на ладони руки. Остановившись, Коленька взглянул на ладонь. Жжением ощущалось место волдыря, о котором он, увлекшись мыслями и работой, совсем забыл. На его месте зияло красное пятно. Ошмёток содранной кожицы, сбившийся в комок, находился прикрепленный, рядом с пятном. Терпя боль, Коленька аккуратно оторвал его зубами от тела руки, сплюнул на землю, и как учил Ванька, по собачьи начал зализывать жгучее болью пятно сплевывая грязную с кровью слюну. Звук работы тяпки старшего брата затих сзади справа, возле самых пяток.

- Давайте, наверное, сынки попьем воды, да хоть дух переведем. Осталось немного, кончим сегодня эту норму, больше можно так и не торопиться, - так же сзади, послышался мамин голос.

Желая сделать всем приятное, чтобы Мишка его в этом не опередил, Коленька быстро направился к оставшимся далеко сзади, на обработанных рядах, бутылкам с водой.

- От Мишки и так здесь больше толку, я хоть ещё и это сделаю, - тут же подумалось ему.

По пути поднес к глазам всё ещё трепыхавшегося в левой руке овода, осмотрел. Тот словно чувствуя свою кончину, перестал трепыхаться и смиренно затих в зажатых пальцах. Коленьке вдруг даже стало как - то жалко, это, видимое вблизи, уже казалось хорошее и безобидное насекомое. Но тут же вспомнив, сколько боли и неприятности не жалея, они ему причинили за сегодняшний день, он без дальнейшей жалости, как учил его Ванька, оторвал оводу голову и отбросил тело в сторону. Оно словно живое, набирая высоту, пролетело несколько метров и тут же свечкой, бездыханное, ринулось вниз на землю.

- Доигрался, вот так тебе и надо, - сорвалось с его губ привычная в таких случаях фраза.

Вода в прикрытых рубашкой начатых бутылках, была уже теплой.

Родник на этой стороне полосы был рядом, почти на линии нормы. За водой братья пошли вместе. По очереди, припадая к холодной струе ртами, разгоряченные долго вдоволь пили, не боясь, знали, что от этой воды горло никогда не простужалось, сколько много её бы не выпил. Здесь Мишка и заметил рану на руке младшего брата.

Отыскав на берегу канавы листья подорожника он наложил их на рану, приказав Коленьке как можно дольше, постоянно держать их прижатыми к ране.

Необработанным оставался один ряд, когда рядом, на обратной стороне канавы, на второй полосе, где росла свекла, появилась со своими детьми тетя Шура.

- Ну вот, закончили морковь, а ты кума боялась, что за день не осилите, - обращаясь к маме, заговорила она, останавливаясь напротив.

- Ой, не говори, не думала я, что сегодня добьем мы эту норму. Уж очень она большая, ведь по пятнадцать метров ряды. Это хорошо, что Мишка вот подошёл, да помог, а то бы мне победы не видать, - весело ответила ей мама, приступая к последнему ряду. Все вместе набросившись на него быстро с ним расправились.

- Ничего, глаза страшатся, а руки делают. Смотри ещё и солнце высоко, - заметила маме тетя Шура, обращая её взор на ещё не так низко склонившийся к закату раскаленный солнечный шар.

- А вы, почему рановато идете, неужто уже и свеклу всю опололи? - спросила куму мама, собирая с земли вещи для отправки домой.

- Да нет, не всю, а только половину успели. Решили сегодня пораньше закончить. Завтра пойдем на болото, под озеро, сено грести. Далеко ведь, надо сегодня, как говорится, побольше отдохнуть, да получше приготовиться, - как всегда, в своей веселой манере, говорила она, ожидая нас, чтобы также вместе отправиться и назад, домой.

- Вот сейчас вместе пойдем, как говорят в городе, примем ванну, отмоемся от этой налипшей черной пыли. А то, как у негров, одни глаза да зубы светятся, грязней поросят. Поэтому пошли быстрее, покуда туда ещё народ не сбежался, да воду не взмутил, - поясняя, предложила тетя Шура.

По протоптанным на берегах канавы тропинкам, направились к мосту. Предчувствуя радость близкого купания в канаве, дети, забыв об усталости, весело переглядываясь, запылили вперед матерей. Заметив это, тетя Шура, обращая внимание мамы, произнесла: " Смотри, как повеселели. Утром понуро сзади нас плелись, а с каторги веселые впереди побежали."

- Люди говорят, что сегодня в конторе ведомость по зарплате за июнь повесили, - вдруг вспомнив, сообщила маме тетя Шура.

- Хочется узнать, сколько там нам начислили, - проговорила она.

- Ничего не отвечая на это куме, мама задумавшись молча шла по другому берегу канавы.

- Что молчишь, подруга? О чем думаешь? - заметив её состояние, вдруг спросила тетя Шура.

- Говоришь завтра под озеро сено пойдете грести, - словно очнувшись, спросила она в ответ тетю Шуру.

- Да, надо, - подтвердила та.

- Мы ведь тоже там свой пай ещё не сделали. Дал Бог хорошо с погодой угадали, скосили вовремя. Четыре дня назад, мой скосил. Не знаю, высохло уже или нет. Хорошо бы пока на него ни одного дождика не упало, для своей коровы сгрести да в стог сметать, - поделилась мама своей озабоченностью с подругой.

- Как думаешь, высохло оно за эти дни или нет? Там ведь это лето трава - мурава, Миша говорил, плотная, - спросила она тетю Шуру.

- А то нет. Такая сушь стоит. Четыре дня, да завтра считай день. Покуда в валки сгребешь, потом в охапки, в копны, - всё шевелишь. В стог мечешь, всё на горячем сухом ветру. И сомневаться нечего, готовое будет, - убеждала она маму.

- Вот и я думаю, надо, наверное, со своим поговорить, да завтра всем тоже туда идти. А то один Бог знает, какая там дальше погода будет. Вдруг задождит, - высказала свои опасения мать.

- А как же! Может. Когда то ж эта сушь должна смениться, - подтвердила тетя Шура.

- Значит завтра все пойдут на сено, - ясно понял Коленька.

- Интересно, что мне мама завтра делать загадает. Лучше бы меня на сено взяли, чем опять дома с Витькой оставаться. Под озеро идти очень далеко, могут и не взять. Хотя прошлым летом один раз меня уже туда брали, - дальше размышлял он.

На полосе с морковью находилось ещё много людей. Заканчивая обрабатывать свои нормы, почти все из них находились уже в конце, приблизившись к канаве.

- Помогай Бог, - проходя мимо, поравнявшись, то и дело между разговорами с рядом, за канавой, идущей тетей Шурой, говорила работающим людям мама.

- Спасибо, в основном усталое, звучало в ответ.

И только от некоторых стойких, не упавших от усталости духом, за день в молчаливом однообразии труда соскучившихся по общению с людьми, лукаво намекающее, но особой надежды не питающее, в рифму звучало в ответ: "Говорил Бог, чтоб и ты помог!"

- Да вам уже немного осталось. С Божьей помощью и сами справитесь, - отвечала на такое мама.

Места купания на канавах, как и тропинки по их берегам, были четко обозначены и для всех распределены. Широкое удобное место возле мостка со шлюзом, давно облюбовали мужчины, в основном без трусов купающаяся их мелкая часть. Дальше, в стороне, при слиянии канав, за поворотом, наиболее укромное место было занято женщинами. Ещё по течению дальше, было место, где поили стада пасущихся на выгоне коров.

Получив от мамы, предусмотрительно взявшей утром с собой рыжий обмылок, Мишка и два тезки, отделившись от женской половины, направились на свою купалку.

В ней уже бултыхалось человек пять мальчишек разных возрастов.

Побросав тяпки и быстро всё с себя сняв, с разбегу плюхнулись в теплую слегка рыжеватую воду канавы. В её чистой проточной воде летом постоянно вдоволь все и намывались. С наступлением холодной погоды, - дома в корыте, пореже, обычно к какому - либо празднику. Грела мама в чугунке в печке воду, всех по порядку в корыте и мыла.

Из воды троицу вытащили проходившие через мосток мамы. Вышли на выгон. Под ногами вновь защекотал плотный ковер короткой травы. Вымытый, повеселевший и вовсе уже как бы и не усталый Коленька шагал рядом с Мишкой впереди мамы. Чисто вымытые в мягкой воде канавы русые волосы быстро просохли на легком сухом ветру и стали нежными и рассыпчатыми. Отмокшая словно в живой воде канавы рана на руке, подсохла и как бы зажила. Стала сухой, и боли уже в ней не чувствовалось.

Поравнялись с пасущимся уличным стадом. Коленька заметил, с какой любовью в глазах мама выискивала в нем свою кормилицу.

- Вон наша Галка, на краю стада спокойно щиплет травку, - словно желая подсказать маме, быстро отыскал взглядом свою корову Коленька.

Вдруг вспомнил и снова быстро перевёл свой опасливый взгляд вниз под ноги. Проходя рядом с пасущимся на лугу стадом, того и гляди чтоб не вступить в свежую коровью лепешку. А то будет, как говорил отец, всё равно, что в партию. Ощущение, - как при власти должность получил. Станет мягко, тепло и скользко, самому к плохому запаху придется привыкнуть, а для людей вонять будешь.

- Нет уж, лучше на пчелу , чем в лепешку . Хоть больно и тяжело будет. Не хочу быть вонючкой, - вглядываясь под ноги, решил Коленька.

На конце выгона, в уличном пруду, на одной его стороне купалось несколько ребят. Другая сторона пруда была местом купания уличных гусей и уток. Выскакивая из воды, мокрые ребята, бегали друг за другом по берегу. Спасаясь от погони, ныряли с разбегу в воду. Ещё издали среди них Коленька узнал детей магазинщика и Сережку, с которым учился в одном классе. Его мама работала в колхозной конторе.

- Хорошо им. У их мам нет норм. Вот они все лето и свободны, играй, купайся, - с завистью подумалось ему.

Пройдя мимо пруда, повернули налево и вошли в свою улицу. У двора на бревне, в ожидании, сидели Иван с Витькой.

Витька, завидев появившуюся в конце улицы маму, сполз с бревна и радостный побежал ей навстречу. Передав мотыжку Мишке, мама, разняв руки, поторопилась к соскучившемуся Витьке. Встретившись, подхватила младшего сына на руки и начала его целовать и тут же попеременно утирать ему носик и измазанные щечки.

- Так и не привезли, сынок, хлеба, - как - то обреченно, словно уточняя заранее ведомый результат, подойдя к двору, спросила она уже стоявшего возле бревна Ваньку.

- Нет, мама, не привезли, - ответил он и пояснил, - Мы с Витькой его там целый день ждали - караулили, вот только что, пришли корову встречать.


С вчетверо сложенным тетрадным листком и свежезаточенным мамой простым карандашом в руке бежал Коленька к деревенскому клубу выполнять поручение мамы.

- Где мне завтра быть? Что скажут делать родители? Опять дома с Витькой быть, хлеб караулить у магазина. Этих свиней кормить, смотреть за ними...

Лучше с родителями где-нибудь работать, интересней, да и день быстрее проходит, - думалось ему.

Большое крытое шифером, деревянное здание на высоком кирпичном фундаменте, с двумя пристроенными крыльями на входе, через пруд, рядом с магазином, было уже давно и хорошо Коленьке знакомо. В его левом крыле находилась колхозная контора, а в правом библиотека. Подобное задание он уже не раз выполнял, но правда с Мишкой или Ванькой, и теперь Коленька даже был рад, что мама сказала идти его выполнять ему одному. Мишке с Ванькой мама поручила поливать грядки, так как завтра утром все пораньше уйдут грести сено, - сказала она, - и поливать их будет некогда.

Подойдя к клубу, увидел там собравшихся взрослых. Рядом на траве лежали две лестницы и ещё что - то большое и яркое. Взрослые, показывая на стену клуба, о чем - то между собой рассуждали. Захотелось подойти поближе и хорошо рассмотреть то, что лежало на траве рядом с лестницами. Но делать этого Коленька не стал. Заопасался. Со взрослыми была библиотекарша, мама Нэльки.

- Опять спросит, почему книжку менять не несу, - опасаясь, подумал Коленька. Книжку про то как внук Егорка помогал деду в кузнице и дед учил его кузнечному делу, Коленька взял в библиотеке ещё по весне, давно её прочитал несколько раз и похоже утерял. Уже везде смотрел, во всех местах, где сложенными на лаве хранились учебники, но там её не было. Книжка Коленьке понравилась, стихами там написано, складно и интересно.

- Что теперь Нэлькиной маме сказать? - подумал он.

- А почему рядом с мамой нет её? Этой маминой дочки-задаваки, - вдруг пришло ему в голову.

- То всегда она с мамой за ручку, везде вместе ходят, а сегодня её нет рядом. И папа их здесь, а Нэльки нет, интересно, где она? - подумал Коленька, побыстрее проходя рядом.

- Всегда она в наглаженном платьице, портфель у неё лучше всех, у мазанка мамина. А всё равно хуже меня учится, хоть ей Елена Ильинична оценки и завышает, - вдруг и приятное вспомнилось Коленьке.

Склеенная из двух больших белых листов, знакомая большая ведомость висела в холле на обычном месте. Возле неё с бумагой и карандашами в руках уже крутилиось несколько ребят. Была среди них и Надька.

- Опередила меня, - мелькнуло в голове входящего в клуб Коленьки. Он знал, как надо выписывать из общей колхозной ведомости зарплаты родителей. Сначала нашёл мамину фамилию и в строчке, напротив, за каждый день, начал выписывать цифры в столбик, как располагаются в календаре числа дней. Так учила мама, чтоб ей было понятно, сколько в какой день заработано.

Шесть рабочих дней в неделе и один выходной, - воскресенье, - было в ведомости.

- Какой выходной летом? Выходные дни у родителей были лишь зимой, а летом и в воскресенье всегда все работали. Если не на нормах, то на сенокосе или на своей картошке в поле или в огороде, а то и ещё что-нибудь делать надо будет, - подумалось Коленьке.

Но в ведомости, обведенные красным воскресные клеточки, были пусты от цифр.

- Сорок две копейки, двадцать шесть копеек, пятьдесят копеек, тридцать три копейки, о, аж, восемьдесят одна копейка, - как много..., за что это? - переносил с ведомости к себе в листок по дням начисленные маме за работу деньги.

- Тринадцать рублей и восемьдесят семь копеек стояло в конце, в итого:, за двадцать шесть рабочих дней месяца.

Отыскал строку отца. Всё также внимательно переписал в свой листок. В итого:, за месяц стояло пятнадцать рублей, ноль шесть копеек.

- Оно и понятно, у мужиков всегда зарплата больше, - подумалось Коленьке.

Интереса ради, не отходя от ведомости, на листочке рядом со столбиками, всё равно мама будет складывать, - сложил обе цифры вместе. Получилось двадцать восемь рублей и девяносто три копейки.

- Почти двадцать девять рублей. Во сколько много! - радостно подумал он и, зажав в руке листок, боясь его утерять, довольный выбежал на улицу.

А там, за углом к стене взрослые уже крепили большой красивый плакат, который до этого лежал на траве. Двое мужчин, стоя на приставленных к стене лестницах, прибивали его гвоздями. А Нэлькин отец ими командовал. На красиво нарисованном плакате, в светлом костюме, возле кукурузного поля с комбайном и работающими на нормах женщинами, был изображён с поднятой, куда-то показывающей рукой, дядька.

- У! какой он пузатый, лысый, с толстыми губами и мордастый, - подумал Коленька, рассматривая плакат.

- А вот рубашка на нем красивая. Косоворотка, с вышитым орнаментом на груди, - пронеслось в его голове.

В другой части плаката, на заводе, рабочий из ковша с искрами выливал расплавленное железо, а рядом по дороге ехали машины.

- Под знаменем марксизма-ленинизма, под руководством коммунистической партии, - вперед к победе коммунизма! - прочитал Коленька написанную вверху на плакате надпись. Надпись ему показалась непонятной.

- Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме! - светилась ниже, возле поднятой руки пузатого дядьки, другая надпись. Для Коленьки она тоже оказалась непонятной.

- Как это? Раньше в колхозе жили. Сейчас недавно начали жить в совхозе. Всё равно так же, одинаково. А как это, - при коммунизме...? - направляясь домой, думал он.

- Ладно, спрошу у мамы, - решил Коленька и ускорил шаг к дому.

Пройдя по проходу от соседней улицы, повернул на свою и увидел впереди опирающегося на палочку ковылявшего в зимних валенках деда Вуника. Девяностолетний дед Вуник Коленьке не очень нравился. Наверное, потому что так Коленьку научила баба Ганна, когда плохо о нем отзывалась в своих рассказах внукам. Бабушка Ганна деда Вуника не любила, потому что, как она говорила, он был заразным.

- До войны с германцем он ещё нормальный был, - рассказывала она.

- Ещё той войны, давней, первой. От этого германца России испокон веку одно горе, - тут же отвлекаясь, добавляла она и дальше продолжала уже про деда Вуника.

- В австрийский плен он там попал, там, в плену он этой заразы и набрался. Вернулся с плена, сначала всю свою родню этой заразой заразил, а потом и других людей - соседей, кто поглупее да попроще втягивать в неё стал. Отошёл от истинной нашей христианской веры православной. Еговым стал.

- Птфу, - гнусно плевалась в сторону при этом баба Ганна и тут же подняв голову к верху крестясь, говорила: "Прости Господи, меня грешную."

- А так до него в нашей округе об этих баптистах и слышно не было, - добавляла она.

- Что не пьют они, не курят и не ругаются, - это хорошо. Но всё равно, - зараза это, не люблю я их, - заключала она.

- А уж когда вторая война с германцем началась, и он в партизаны не пошёл, видишь ли, оружию ему в руки нельзя стало брать, то окончательно он в моих глазах авторитету лишился, - грозно добавляла баба Ганна.

Самый лучший в деревне сад был у деда Вуника. Вкуснее груш и яблок чем в его саду ни у кого не было. И как только они начинали созревать, для старого деда наступала тревожная пора.

- А почему он остановился у нашего двора? Может отдохнуть, - завидев остановку деда, подумал Коленька.

Остановившись, дед начал осматриваться, явно пытаясь определить своим слабым зрением, туда ли он пришёл. Перестал крутить головой и направился к калитке.

- Миша, Надя, - остановившись у калитки, начал он звать хозяев двора. Подойдя к своей калитке, Коленька остановился рядом с дедом, ожидая дальнейшего.

Во дворе из взрослых никого не было. Лишь стоя на коленях у завалинки в песке ковырялся Витька, возле свиной загородки в ожидании дойки топталась пришедшая с пастбища корова, да беззаботно разгуливали куры. Скоро на зов деда, из-за угла сеней показался отец. Тут же из хаты на крыльцо с подойником в руке вышла мама. Поставив подойник на крыльцо, она направилась к калитке. Вслед за мамой направился к деду и отец. Из огорода начали выглядывать Мишка с Ванькой. Их головы показались над забором во дворе.

- Миша, Надя, ваши хлопцы сегодня лазили ко мне в сад. Яблоню, белый налив, всю изломали, - перешёл сразу к делу дед.

- Ещё ничего не созрело, а уже начали лазит в сад. Мне ведь не жалко, у меня много, созреют пусть попросят, я дам, мне не жалко, но зачем же деревья ломать, - начал твердить своё дед.

- Просить неинтересно. Интересней самому нарвать. Да и не сложно это сделать у слепого еле ползающего деда. - Даст, два - три яблочка жадюга, а тут, раз, и целая запазуха, - на это вспомнились Коленьке ванькины слова.

- Наверное, Ванька сегодня и залез, когда мы на норме работали. Потом у него спрошу, - подумал Коленька.

- Идите сюда! - обернувшись, грозно позвал отец выглядывающих из огорода старших сыновей.

- А кого дед из моих, видел? - обращаясь к деду, тут же спросил отец.

- Ась, детки? - подставляя руку к уху, переспросил глуховатый дед.

Отец уже погромче, вновь повторил вопрос.

- Много их было, спугнул я их. Но разве ж я могу, кого поймать, - непонятное прошепелявил беззубый дед.

- Так кого я спрашиваю, из моих хлопцев ты дед видел, скажи, я ему при тебе здесь ремня всыплю, - допытывался у деда отец.

- Да подожди ты со своим ремнем. Взял моду, не разбираясь, чуть что сразу за ремень, - осадила пыл отца молчавшая до этого мать.

- Давай разберемся, их спросим, - предложила она.

-Коля весь день на моих глазах был. Мишка, пол-дня, а Иван целый день дома был, - начала вслух рассуждать она.

- Миша, Иван, что вы скажете насчет этого? - глядя в глаза сыновей, спросила мать.

- Нет, мама, я как со Старобина пришёл, так пообедал с Ванькой и Витькой и сразу к тебе на норму помогать ушёл. Я не лазил, честное слова, - начал убеждать мать в своей невиновности старший сын.

- И я, мама, не лазил. Правда, я с Витькой целый день у магазина был, - после Мишки зазвучало в Ванькиных устах. Уверенность на лицах и выражения глаз сыновей убедили мать в искренности их заверений.

- Хорошо, я вам верю, - успокоила она сыновей.

- Так что, дед, извини. Ищи своих лиходеев в других дворах, - переводя на деда, державшего всё это время у своего заросшего длинными седыми волосами уха ладонь для лучшей слышимости происходившего разбирательства, взгляд, произнесла мама.

- Ась, - всего и произнес в ответ дед и, не отнимая ладони от уха, чаще заморгал своими начинающими удивляться глазами, быстро переводя их с хозяина на хозяйку и наоборот.

- Да, скорей всего это детки наших интеллигентов. Им заняться целый день нечем, вот они так и развлекаются. А наши всегда при деле, им некогда этим заниматься, - тут же присоединился к мнению хозяйки и хозяин.

Явно неудовлетворенный результатом, дед Вуник, по - прежнему, стоял у калитки, не уходил, видимо соображая, что предпринять дальше.

- Всё, дед Вуник, извини. Разговор окончен. Иди себе с Богом. Некогда нам с тобой. У нас дел много, - видя, что старик хоть и опустил от уха руку, но не уходит, громче обычного произнесла при этом мать. Старик недовольный медленно повернулся и заковылял от двора в другую сторону.

- Идите в огород, поливайте дальше, - сказала мать, повеселевшим, видя что угроза миновала, старшим сыновьям. Те быстро направились снова в огород.

- Когда ты станешь, я тебя спрашиваю, к своим детям как к своим относиться, - понизив голос вдруг обратилась к отцу мать.

Видя, что тот опешил от неожиданности вопроса и молча вопросительно в ответ уставился на жену, продолжила.

- Ей, Богу, ты как наше государство, то ни капельки своих людей не бережет, не жалеет, словно не любит их, так и ты своих детей.

- Чуть что, не разбираясь, сразу за ремень, - напомнила отцу его ухватки мать.

- Так я ж за правду, раз виновен, получи..., - наконец, опомнившись, произнес в ответ тот.

- В чем виновен, невиновен, ерунда всё это по сравнению с любовью к своему дитяти, - не соглашалась с доводами отца мать.

- Свое дитя любить надо, вот и вся правда. А любящий родитель всегда свое дитя на людях защищает, в любой ситуации выгородит, - правым сделает, всё ему простит, а не лупить его бросится. А потом, дома, если виновно пожурить и надоумить дитя можно. И дитя, видя это, тогда тебя любить будет. В грехах своих и плохих поступках перед тобой как перед Богом каяться будет. Совесть и ум у него появятся. Когда ты поймешь это.

- Опять ты эту поповскую проповедь заладили, прервал мать отец.

Отец, как всегда в таких случаях, махнул от головы вниз рукой и, чтоб избежать дальнейшего неприятного разговора, направился вглубь двора.

- Натаскай на полив детям из колодца воды, да готовь инструмент на завтра, - бросила ему в догонку мать.

Осмотревшись после жаркой дискуссии, успокоенная, она подошла к тихо игравшему всё это время со своими деревяшками и камнями на завалинке младшему сыну, вытерла ему носик и приласкав произнесла: "Играй, играй, сынок."

Уже вошедший во двор, стоявший всё это время у раскрытой калитки Коленька, закрыл её на запор и пошёл за направившейся к корове мамой.

- Переписал? - спросила она подошедшего сына и начала ласкать рукой корову, повернувшую в сторону подошедшей хозяйки голову. Как всегда перед дойкой, нежно потирая бока и круп своей кормилицы и тихим спокойным голосом называя её по кличке.

Рядом, в загородке, изредка похрюкивая от удовольствия, опустив морды, громко с причмоком захватывая пищу, орудовали в корытах свиньи.

- Сколько там у меня и отца? - вновь спросила она, усаживаясь сбоку возле вымени коровы, на скамеечку.

Под начавшийся быстрый, такой милый и знакомый, переменным дуэтом зазвучавший на дне подойника, от падающих на его жесть молочных струй звон, Коленька глядя в листок, начал знакомить маму с находившимися там записями.

- А почему в один день меньше начислено, а в другой больше? - закончив и взглотнув слюнки от мигом разнесшегося вокруг вкусного аромата парного молока перебившего навозный запах коровы, спросил он маму.

- Мне и самой, сынок, не понятно, как это всё у них там, в конторе начисляется, - быстро работая руками, ответила она.

- А зайдешь туда, спросишь, всё тебе культурно и складно объяснят, а то и книжки свои откроют, пролистают и все расценки покажут. Мол, не от фонаря этот мизер, а по закону, что мол тут непонятного... , ходите, работать не даете, отвлекаете, мешаете, - начала она пояснять.

- Только непонятно, как по этим расценкам вас, сынок, кормить да одевать. Что за закон такой? Как можно за две буханки хлеба, да и тех не купишь, сам видишь, сынок, - всей семьей весь день, от темна до темна, на палящем солнце работать, - жалобное зазвучало дальше в её устах.

- Да не просто так работать, лишь бы время тянуть, как они в конторе, когда не идешь мимо, всё под деревьями в тени на лавочке сидят. Перерыв по закону, видишь ли им положен. А скажешь им, мы ж с детьми, втроем, вчетвером работаем и не по восемь часов как вы. И за тридцать копеек? А у них и на это ответ есть. Зачем, мол так и с детьми работаете. Работайте, как положено, по восемь часов. А детям мол, совсем работать нельзя.

Мама прекратила говорить, поудобней переставила стульчик и снова усевшись на него продолжила.

- Без помощи разве тут успеешь всё сделать. Сегодня видел как мы, спины не разгибая, знаешь, что никто за тебя этого не сделает. Чтоб одно сегодня за день успеть, а то завтра другое надо, а там третье подоспело, за душу тянет. Без продыху, хуже скотины, от слепня отмахнуться некогда. Поставили нас в такие условия. Вот такая, сынок, у нас в этом колхозе счастливая жизнь, - произнесла мать, быстро работая руками.

Спокойно стоявшая Галка, вдруг дернувшись, сместилась немного в сторону.

- Стой, Галка! - крикнула мать на дернувшуюся от укуса овода корову и, не вставая, вместе с сидушкой, пододвинулась к корове поближе и продолжая дойку начала дальше изливать душу молча рядом стоящему сыну.

- Потому что дураки мы, - заключила вдруг она. А эти, что нам считают, сидят в конторе начальниками в чистоте, зимой в тепле, летом в прохладе. А получают, люди говорят, раза в два больше. Потому и в ведомости их нет, они в другой, на стену её не вешают. У них ведь работа сложная, умственная, а у нас дураков - простая, легкая. Такие мы и есть, и всегда такими в этом колхозе и будем. Здесь одни начальники, да кто возле них крутятся умные. Бежать вам, как подрастете, в город из этого колхоза надо.

А нам уже видно Богом суждено свой век на этой каторге доживать, - заключила она. Словно выговорившись, мать вдруг затихла. Лишь слышались звуки стекающих в почти уже полный с белой шапкой пены наверху подойник струй молока, да дыхание коровы.

- Мама, на стену клуба повесили большой плакат и там написали, что мы скоро будем жить при коммунизме. А как это? - вспомнив, больше чтоб мама разъяснила не совсем понятное, чем сообщить новость ей, спросил Коленька.

Бурлящие звуки струй прекратились. Закончив доить корову, мама встала, отнесла скамейку от коровы в сторону, поставила на неё подойник.

- Никогда особо не бери в голову сынок, что говорит наша власть. Одно знай - обманет. Её обещания как в поговорке: "Абяцанки цацанки, а дурню радость", - ответила она, возвращаясь к корове.

- Они в будущем много чего обещают, а сейчас вон какие зарплаты дают, - добавила она и погнала корову в хлев.

Загнав на ночь в свои жилища корову и свиней, вышла из загородки, прикрыв за собой калитку.

Закончив поливать, ставя пустые ведра на лавочку возле колодца, из огорода во двор шумно вышли Мишка с Ванькой. К находившемуся напротив крыльца колодцу из конца двора направился и Коленька с мамой, бережно несшей переполненный подойник с молоком.

- Нет, Мишка, там ещё огурцов? - спросила мама, подойдя к крыльцу.

- Нет, мама, цветов много, а огурцов нет, - ответил ей старший сын.

- Жара стоит, никак огурцы не завяжутся, поливай, не поливай. Наверное, не будет в это лето огурца, - посетовала мать.

Алый диск солнца уже закатился за горизонт, лишь пятно догорающей на краю неба зари указывало это место. Воздух незаметно наполнялся прохладой. Гасимые дневным зноем ароматы трав и растений, словно проснувшись, усиливаясь, всё отчетливей ощущались в нем. Редко нарушаемая бытовыми шумами и звуками далеких разговоров тишина стояла над деревней. А откуда - то издали, начинал доносится еле улавливаемый, успокаивающий душу, мелодичный шелест оживающего к ночи хора, обитающих в травах лугов и растениях полей, несметного количества насекомых.

Возле пристройки за сенями с инструментом возился отец. Выставлял всё назавтра необходимое из пристройки, где весь он постоянно и хранился, тут - же у свободной части стены сеней, осматривая по отдельности его исправность и надежность.

Рядом в старой кадке, наполненной водой, только что погруженные отцом, размокали на завтра две пары новых родительских лаптей.

Витька, увидев подошедшую маму, сонно висевший до этого на завалинке, очнулся и заплетаясь ножками, засеменил к ней.

- Миша, отнеси в хату молоко, - ставя до краев наполненный подойник на деревянное крыльцо, попросила отца мать, боясь доверить ценность даже старшему сыну.

- Уморился за день, сынок, - произнесла она, подхватывая подошедшего Витьку на руки.

- Давай я тебя умою, попьешь молочка, да спать тебе ложиться пора, - сказала мама, поднося Витьку к стоявшему у колодца ведру с водой.

В хате было сумрачно и тихо, пахло парным молоком.

- Чем только вас, сынки, на ночь покормить? Нет у меня ничего больше, кроме молока. Одна картошка старая и есть, да варить её уже некогда, - говорила мама, процеживая молоко.

- Хорошо бы вам ещё по куску хлеба к этой кружке, да нет его, - разливая молоко по кружкам, устало и сожалеюще посетовала она.

Взяв большую кружку, Коленька пил теплое молоко, наблюдая, как Мишка поил молоком сидящего на полатях сонного Витьку. Выпив молоко, Коленька снял с себя штанишки с рубашкой, залез на полати и улегся рядом с младшим братом. Следом на полати полезли и старшие братья. Засыпая, сквозь сон, слышал он как рядом, расположившись на долу возле печки, в полумраке, тихо переговариваясь, отец и мать чистили на завтра картошку. Скрипение срезаемой кожуры прекращалось, и в тишине хаты раздавался плеск падающих в воду очищенных картофелин.

- Плюм, плюм, - периодически, всё тише и тише раздавалось в затухающем сознании Коленьки.


ДЕНЬ ТРЕТИЙ.


Смутно, сквозь сон, спихнувшему с себя давившую ногу брата, Коленьке, сзади послышался тихий шепот. В хате стояли полумрак и тишина. Сильно, через находившуюся вместо подушки под головой скрученную в рулон фуфайку, задрал он назад голову и приоткрыл глаза. Там, в ночной сорочке, с занесенной вверх рукой, словно призрак, перед образами шепча молитву, стоял знакомый мамин силуэт. Заглушив её шепот, рядом скрипнула кровать. Отец, поднявшись и посидев немного на кровати, встал и вышёл на улицу, оставляя за собой настежь открытые двери хаты и сеней. В хате опять стало тихо, лишь отдельными отрывками слышался шепот маминой молитвы. Во дворе закукарекал петух, и тут же вслед ему отозвались соседские. Их отдельные голоса прозвучали тише. Скоро всё опять в беспорядке повторилось.

Глубоко вздохнув наполнившего хату свежего воздуха и повернувшись со спины на бок, Коленька опять уснул. Проснулся он от раздавшегося грохота возле печки. Доставая из стоявших в углу ухватов нужный, мать обронила все их на дол. Зевая, Коленька поднялся и сел. Как обычно на полатях старших братьев уже не было, а спал лишь он вдвоем с Витькой. Витька даже после грохота всё ещё не проснулся, а укрытый продолжал сопеть, свернувшись калачиком на боку. В печке затрещали горящие дрова.

- Вставай, сынок, пора уже, - увидев сидящего на полатях и потирающего глаза Коленьку, - проговорила крутившаяся возле печки мать.

- Сегодня все пойдем на сено, и ты пойдешь. Надо сегодня успеть в двух местах его сгрести, чтоб завтра, в воскресенье, своими делами заняться. Мы с отцом поговорили и решили так, - сообщила она сыну, наедине с мужем обговоренное и в обоюдном согласии принятое решение.

Сообщение непонятной радостью всколыхнуло Коленьку, оставшийся сон, как рукой сняло.

- А с Витькой кто будет? А свиней кто накормит? А хлеб...? - тут же с его уст сорвались неясные вопросы. Мать взяла из угла ухват. Молча, словно обдумывая ответ сыну, начала им поправлять горевшие дрова в топке печи. Закончив, она произнесла: "Витьку к тете Шуре отведем, у нее Валька дома со своими малышами остается, и нашего присмотрит. Сейчас вот выгоняла корову на пастбище и с ней об этом договорилась. Свиньям еду в корыто нальем, в хлеву запрем, ничего, день переживут, не подохнут. А хлеб - мать, не договорив, думая замолчала, - скорее всего, его и сегодня не привезут, что его сторожить.

Сидя выслушав мамин ответ, Коленька слез с полатей, оделся и выбежал из хаты во двор. Мамин ответ был ему приятен, как и благоухающая за стенами хаты в эту пору благодать летнего деревенского утра, в которую он так любил окунуться сразу после сна. С радостью всякий раз он выбегал во двор, немного задержавшись на крыльце, осматриваясь и щуря глаза от яркого там света, и сначала бежал к свиной загородке. Ярко освещенная восходящим солнцем прохлада приятно ласкала тело. Радовала душу окружающая зелень растений и деревьев с порхающим в ней и поющим многоголосьем птиц. Ничего кроме этого, не замечая, постояв с приспущенными штанишками у забора и словно налюбовавшись этой благодатью, подтянув штанишки и оглянувшись, лишь тогда Коленька замечал текущую вокруг жизнь. Чинно прохаживающихся по двору, вечно мешающихся под ногами бестолковых курей. Шумно чавкающих в корытах свиней. Занятого своими делами возле сеней отца.

И что - то делающего по его указанию Ваньку. Коленьку к подобному по утрам он ещё не привлекал. Всё больше окунаясь в действительность, он пошёл назад. Связки граблей, вил длинных рогатин и носил, надежно скрепленных по концам для удобства дальней переноски прочной пеньковой бечевкой, стояли у забора перед крыльцом. Две пары размоченных за ночь в кадке лаптей обсыхали тут же рядом, повешенные носами вверх на штакетинах. Из огорода, с большим пучком луковых перьев вышел Мишка и начал полоскать лук в стоящем у колодца ведре.

Сознание после ночи всё больше прояснялось, и Коленьке вспомнился ночной сон. Будто он уже в Артеке и радостный купается с ребятами в Черном море. Ребят рядом плавает много и все незнакомые. И вдруг, не сговариваясь, все поплыли в море наперегонки. Коленька всех оставил сзади. Вода в море теплая, держит хорошо, так что даже видневшиеся ранее на берегу горы исчезли из вида. Осмотрелся, а никаких ребят уже рядом и нет, лишь где - то вдали на водной глади поблескивали на солнце мокрые спины резвящихся дельфинов. Стало как - то грустно и тут сон оборвался.

Скоро мать позвала всех в хату на завтрак. Её щедрость в это утро всем была понятной. Перед предстоящей тяжелой работой нужно было основательно подкрепиться. Большая сковорода со шкварками стояла на столе. Рядом исходила паром насыпанная горкой в большую глиняную миску картошка. Высокая стопка толстых блинов остывала рядом с трехлитровой банкой молока.

- Отведи Витьку к тетё Шуре, - давая Коленьке бутылку с молоком и блин, после завтрака приказала мама. В своем дворе их встретил крестный.

- А крестники, ну заходите. Валентина, иди принимай пополнение, - оторвавшись от дел, громко произнес он, повернувшись к раскрытой двери сеней.

- Так вы я смотрю даже со своим харчем, - подходя к обоим своим крестникам, произнес он, гладя их по головам. Из хаты вышла старшая дочь крестного. Взяв в одну руку у Коленьки молоко с блином, второй рукой начала направлять Витьку в проем двери, разделяя собой братьев.

- Ну, пошли, Витька, к нам в хату. Там тебя ждут Толик с Оленькой, вместе дружно играть будете. Переступай ножками через приступку. Вот, вот, так..., правильно..., молодец, - отвлекая, заговаривала она несмышленыша - малыша.

И когда ещё ничего не подозревающий Витька вошёл в сени, она помахала ладонью, сзади протянутой руки Коленьке.

- Уходи мол, тихо и незаметно, дальше я сама с ним..., - говорил ему безмолвный жест опытной няньки.


Коленька стоял и крутил в руках свои кеды. Раньше чисто вымытые, они приятно смотрелись.

- Что с ними после болота будет? - думалось ему. Коленьке очень хотелось такими их и сохранить на поездку в Артек.

- Обувай, обувай, - приказывала мать.

- Ишь, что удумал. Босиком он пойдет. Додумался, - на болото босиком. Там же гадюки, и трава колется, ноги поранишь. Да и идти туда далеко, целый час, - убеждала мать. Мишка с Ванькой уже обули свои кеды. Заканчивая приготовления, обутыми в лапти ходили по двору и отец с матерью. Из дома всей семьей вышли раньше обычного. Коленька со связкой из трех граблей на плече, шёл за отцом с мамой. Сзади Мишка с Ванькой тащили десятилитровую пластмассовую канистру с водой. Не последовав совету родителей нести её вместе, повесив на палку, братья, поочередно меняясь несли её положив себе на плечо.

У отца на одном плече была самая тяжелая связка инструмента, на втором висела торба с едой, а сзади заткнутым за брючный ремень находился небольшой топор. Мама несла небольшую связку оставшегося инструмента и завязанную сзади на плечах в виде рюкзака хустку с едой. Вышли с улицы на выгон, деревенский пруд остался позади. По выгону, идущей дорогой, направились в сторону болота.

Впереди, по тропинке, ведущей со второй деревенской улицы, на которой проживала бабушка Ганна, с бабушкиной улицы, как её всегда называл Коленька, к дороге приближались дядя Степан со своей женой. По находившейся на их плечах поклаже было понятно, что они тоже направляются грести сено, на болото. Сошлись вместе на дороге. Дядя Степан, был заметно постарше отца и поэтому отец с мамой, приостановившись здороваясь, пропустили кладовщика с женой вперед.

- Небось, под озеро идете? - чтобы завязать разговор спросила подошедших мать.

- Да, туда, - ответила ей тетя Вера.

- Поближе к родным краям, а Степан Станиславович направляешься? - услышав женский ответ, вмешался в разговор и отец.

Ничего не ответив, дядя Степан молча шёл впереди по дороге. Молчала и его жена. Коленька заметил, как шедшая рядом с отцом мама, вдруг всполошившись, недоуменно строго взглянув на отца, покрутила пальцем свободной руки у своего виска, и сразу же этой рукой изобразила постукивание кулаком по голове, всем своим видом говоря ему: "Думай, что говоришь!" Надоумленный жестами мамы, отец опомнившись, сразу сменился в лице, растерянно пожал плечами и уже сожалея о сказанном, как всегда в таких случаях, расстроено махнул свободной рукой и уставился на маму.

- Ну что теперь... . Ляпнул, не подумал, - говорили в ответ его глаза жене.

- А давно вы там косили свой пай, - громко, нарочито веселым голосом, пытаясь скрыть возникшую неловкость, задала вопрос впереди идущим мама.

- Давно, - коротко и как - то сухо, с задержкой, ответила ей тётя Вера.

- А то мы четыре дня назад косили. Вот идем и волнуемся, а высохло ли оно? - продолжала она заговаривать возникшую неловкость. Ответа на это не последовало. В натянутой неловкой тишине все следовали дальше.

Мама опять с укором бросила короткий взгляд на отца. Тот с расстроенным видом, дернул головой и рукой, словно опять говоря жене: "Ну что теперь поделаешь, сам об этом жалею!"

- Правильно люди говорят, слово не воробей, вылетит назад не воротишь, - всё поняв из разговора взрослых, подумал Коленька, наблюдавший со стороны всю эту сцену. Он переложил вдавившуюся и начавшую уже тяжелеть связку с граблями на второе плечо, для поддержки положил на её конец вторую руку и давая отдохнуть разгруженной стороне своего тела, шагал дальше за родителями.

Проснувшаяся в душе жалость к шедшему впереди всех дяде Степану, заполнив сознание воспоминаниями, закрутилась в его голове. А появилась она у Коленьки два года назад. Ему вспомнилось, как два года назад, на 9 Мая, День Победы, в деревенском клубе был концерт. Наряду со школьниками, выступали и приехавшие из города настоящие артисты. Когда они хором пели хорошую песню "Хотят ли русские войны?", - все её уже много раз слышали, и всё было нормально. А когда один дядя артист потом запел новую песню: "Враги сожгли родную хату...", - то с сидевшим в зале с медалями дядей Степаном стало вдруг плохо. Он разрыдался, заметался в истерике и его даже вывели из клуба на улицу, и больше на концерте дяди Степана не было. Никто раньше такой песни не слышал, и не ожидал такого. Концерт прервался. А песню потом люди попросили артиста спеть ещё раз. Артист пел, а все взрослые её слушали и плакали...

А потом, когда шли с концерта домой, то внукам, почему так случилось с дядей Степаном, рассказывала бабушка.

Оказывается, у дяди Степана было всё так, как в этой песне... Во время войны его хату, жену и двух маленьких детей сожгли немцы.

Родился и жил раньше дядя Степан в соседней деревне Копацевичи. Когда началась война, он первым ушёл на фронт.

- Не всех военкомат успел отправить на фронт. Через день налетели на город немецкие самолеты и военкомат разбомбили. Оставшиеся мужчины разбежались по домам. А ещё через день в деревню приехали немцы. Многие мужчины убежали в лес и потом, как и наш дедушка, стали партизанами. А кто не убежал, тех немцы сделали полицаями, кого заставили, а кто и сам согласился, - рассказывала бабушка.

- Потом, пойманных двух братьев партизан из Копацевич, немцы допрашивали, заставляя их показать партизанский лагерь. Кацубы сделали вид, что согласны, а сами завели большой немецкий отряд совсем не туда, а далеко в лесное болото. И было это зимой. Потом партизаны нашли это место. Нашли и расстрелянных братьев - героев. А немцы все замерзли в болоте, и всё их оружие досталось партизанам, - говорила бабушка.

- Потом, за это, в Копацевичи приехал другой отряд немцев. Согнали всех людей деревни в колхозное гумно и подожгли его. Там были и первая жена с детьми дяди Степана. И все хаты в деревне фашисты тоже сожгли. После войны Копацевичи вновь возродились, а дядя Степан, пришедший с войны жить там больше не смог. Сошелся в нашей деревне с тетей Верой, у нее муж на войне погиб, и с тех пор живут вместе, - поясняла тогда бабушка. Не раз об этом рассказывалось и учителями в школе. Только Бабушка говорила, что людей сгоняли в гумно не немцы, а какие-то проклятые хохлы-бандеровцы , что они страшные нелюди, страшней фашистов были. А немцы только стоя в стороне посматривали, да папироски покуривали.

- А нашу деревню немцы не сожгли. Бабушка говорила, что её Бог уберег, - под конец вспомнилось Коленьке.

- А Кацубам после войны возле Копацевич у дороги памятник поставили, и сейчас их люди называют наши белорусские Сусанины. И возле этого памятника сейчас школьников, каждый год принимают в пионеры, - вспомнилось Коленьке.

За озером угодья нашего колхоза заканчивались и начинались угодья Копацевичского колхоза. Невдалеке от озера и располагалась деревня Копацевичи.

Вздохнув, словно снимая с души тяжесть, навеянную мыслями тяжелых воспоминаний, Коленька, не останавливаясь, осмотрелся вокруг. От удаляющейся деревни, из разных её мест, с инструментом на плечах в сторону болота группами тянулись люди. Слева с канистрой на плече шёл Мишка, а Ванька, отдыхая от груза, крутя головой по сторонам, шёл сзади всех. Вдруг, взглянув вперед, Коленька заметил, что шедшие впереди рядом колхозный кладовщик с женой уже были значительно впереди.

- Это родители умышленно приотстали, - понял Коленька. Выгон кончался. Деревня осталась позади. Слева показалась поросшая кустарником низина. В этой большой площади, болотистом месте, люди копали себе торф для топки на зиму. Высушенные на солнце его брикеты, долго и жарко тлели в печках, с большим успехом заменяли даже сухие березовые дрова.

- Мы с тобой так и не решили, что будем завтра делать, - обращаясь к отцу, нарушила затянувшееся семейное молчание мама. Коленьку это заинтересовало, и он стал вслушиваться в разговор родителей.

- И картошку свою в поле пора уже, наверное, окучивать, хорошо бы и торфу на зиму накопать. Завтра ведь воскресенье или ты забыл, - говорила отцу мать. Видимо недавно начавшие появляться увеличиваясь в количестве чёрные башенки сложенных людьми для просушки брикетов в низине, напоминанием, озаботив, привлекли внимание и родителей.

Смысл последнего напоминания мамы Коленьке был понятен. Воскресенье было выходным днем в неделе и единственным днем, когда колхозникам можно было делать свои дела. В случае не выхода на работу в рабочие дни, работники колхоза наказывались.

- Картошку окучивать скучно, лучше бы пошли на торф. Копать торф, куда веселее, - подумалось Коленьке.

- А то скоро жниво начнется, тогда о выходных забудь, и по воскресеньям гонять будут, отлучится на свои дела и дня не дадут. Эти нормы в гектар, серпом месяца два жать будешь, то жито, то пшеница, то овес, то ячмень, - вспомнив о тяжелой, предстоящей для всех впереди работе, напомнила мама. Отец, идущий рядом, молчал.

- Вообще-то по воскресеньям люди в церковь ходить должны, - как-то колко, в душе не соглашаясь с предложениями другой стороны, вдруг ответил он. Видя несогласие мужа, жена промолчала.

- Давай, наверное, покуда стоит такая сухая погода, завтра пойдем торфу накопаем. Картошка подождет. Жара для торфа нужнее, - похоже, всё обдумав за это время, произнес отец.

- На том и порешили, там и Богу помолимся. Я думаю, он нас грешных простит, - словно утверждая семейное согласие, произнесла мать.

Торф в этой болотной низине залегал очень глубоко, и чем из большей глубины его можно было извлечь, тем был он лучшего качества. Но этому всегда мешала заполняющая яму рыжая грунтовая вода, поэтому глубже трех метров копать его уже было невозможно.

Коленька уже не раз вместе с Мишкой и Ванькой помогал родителям копать торф. Отец расчищал от дерна место размером метра три на четыре и специальным, похожим на лопату резаком вырезал из черной жирной почвы брикеты размером с кирпич, выкладывая их на края углубляющейся ямы.

Дети вместе с мамой бережно относили эти хрупкие брикеты подальше от ямы, раскладывая их для просушки на траве. Неделю полежав на летней жаре, они, уменьшаясь в весе и объеме, становились легче и прочней. Потом брикеты складывались попарно со щелями крест-накрест, в столбики, для окончательной просушки. Детям такая работа даже нравилась. Измазанные черной грязью, при обмахивании от оводов и слепней, бегали они туда - сюда со скользкими грязными брикетами, по одному на каждой руке весь день, до окончания работы.

- Значит, завтра все пойдем копать торф, - подумалось Коленьке.

На копание торфа брали с собой и Витьку.

- Того и гляди за этим малышом, чтоб в яму не упал, - подумалось ещё при этом Коленьке.

А сзади, по дороге, нагоняя друг друга, цугом на болото шли люди.

Впереди и справа, изредка поросшая кустами лозы, начиналась бескрайняя сенокосная гладь, зелень которой нарушали лишь темные пятна старых одонков. И покуда, ещё редко на ней стояли стога сена. Многие из людей, сворачивая направо, направлялись на свои сенокосные паи.

- Вон и наш участок, справа от этого куста, - указывая в сторону, на один из кустов, произнес отец.

И этот, второй участок сегодня родителями было решено сгрести, но только после того, как будет убрано более нужное сено на участке подальше, возле озера. Идти до него оставалось ещё километра полтора.

Тридцатиметровой длины ряды прокосов сена, извиваясь параллельными узорами поперек уходящего вдаль участка, украшали в полгектара площадь вытянутого отцом пая при дележке лучшего сенокосного места на болоте. Мякотью под ногами приятно отзывалась влажная болотная почва, до конца не просохшая даже в эту затянувшуюся жару. А в наиболее низких местах, под ногами чавкала рыжая болотная вода.

Поснимав с запотевших плеч поклажу, расположились на центре ранее отцом скошенного участка, где ещё тогда он облюбовал наиболее сухое место. Рядом, метрах в десяти, темным кругом светилось пятно старого одонка. Солнце, всё выше и выше поднимаясь на чистый небосвод, вытесняя остатки утренней прохлады, теплей прогревало воздух.

Словно обозначившись, начинала о себе напоминать своим приближением будущая дневная жара. Более приставучими становились кружившиеся возле оголенных участков тел оживившиеся слепни и оводы. Экономно, не вдоволь, напились воды. Отец пил последним. Сделав из канистры глотка три, он опустил её в выкопанную до этого топором в мягкой прохладной почве яму. Мать, доставая из хустки бутылки с молоком, погружала их в рядом заготовленные отцом лунки. Мишка с Ванькой развязывали принесенный инструмент, и чтобы он издалека был виден и ненароком лежащий не затерялся в траве, ставили его вертикально, втыкая концами рукояток в мягкую болотную почву. Все эти мелкие суетливые нужные дела, которых нельзя было избежать, делались быстро и как бы незаметно, без учета к основной предстоящей работе.

Почему так это всё надо делать, Коленька уже знал. Этому его не раз уже учил отец.

- Почему нельзя на болоте где попало кидать инструмент на землю, а надо ставить его вертикально? - поначалу, приучая к этому сыновей, всегда спрашивал отец.

- Потому что в траве, не заметив, можно наступить на грабли и получить по лбу, - подумав, отвечал известное Коленька, когда настал его черед обучения. Найдя ответ недостаточным, уже обученный этому Ванька, с важной миной превосходства в душе, глядя на Коленьку, молча, загадочно улыбался.

- А ещё, и главное? - требовал дополнения ответа отец.

- Что ещё страшнее этого может быть? - молча, глядя на отца, недоуменно думал Коленька.

Видя, что сын дополнить ответ не может, главное начал пояснять сам: "Эх, ты, голова два уха. По лбу это хорошо, чтобы поумнел, и никогда ставить не забывал. Наступив на грабли можно их сломать, а других здесь и нет, чем тогда сено грести. А об лежащие вилы так можно ногу поранить, что в больницу попадёшь. И, в конце концов, инструмент так в траве может затеряться, что и не найдешь. Вся работа сорвется, - заканчивал лекцию отец.

- Аа..., - вырвалось у Коленьки.

- Вот тебе и аа..., голова два уха, - повторял свое любимое отец.

- Обо всем думать надо, всё предусмотреть, а то потом, как говорится близок локоть, а задницу лишь рукой почесать можно, зубами до неё не достанешь, - убеждая, всякий раз произносил отец свою любимую неправильную и смешную поговорку.

Прикрыв от солнца охапкой захваченного с прокоса сена принесенное на обед, мать поднесла горсть сена к лицу и, пытаясь определить его качество, начала вдыхать аромат травы.

- Красота муражок, - довольная произнесла она, бережно опуская пучок на лежавшую у ног охапку.

Без слов, спешно разобрав из стоящего частоколом в куче рабочими частями вверх инструмента грабли, все направились назад к началу участка. Подойдя к месту, мать, прислонив к телу грабли, быстро перевязала на голове как можно больше закрывающий от солнца лоб и щеки свой белый платочек, надежнее завязав сзади на шее его концы узелком, перекрестилась и со словами: "Господи помоги", - пошла к началу первого ряда.

Лежащее в рядах сено, в начале необходимо было с концов сгрести в кучу на середину участка. Разделившись на пополам, в две группы, к этому и приступили. Скоро от сгребавшихся один за другим рядов, на середине участка от куч, из в разворошенном беспорядке лежащего сена начал образовываться высокий валок. С одной стороны остающегося сзади валка работали мать с отцом, с другой, подзадориваемые успевать за ними дети. Навыки в данном деле у команд были разными, но недостатки одной из команд, по замыслу второй, компенсировались превосходством в количестве. И этой компенсацией Коленька больше чувствовал себя. Мишка с Ванькой лишь почти успевали за родителями, и Коленька должен был покрывать эту разницу. И покрывать он её старался, как мог усердней.

Вставая на начало очередного ряда, он граблями сгребал сено, скручивая его в ком. Вначале всё шло хорошо, потом ком, увеличиваясь, становился тяжелым и непослушным. Для сгребания ряда дальше граблям уже приходилось помогать ногой, ещё после двух - трех совместных движений ноги с граблями, значительно увеличившийся ком сена становился рыхлым и неуправляемым, разваливался в стороны, мешая работать соседям. Ряд за рядом, эти невзгоды в работе ощущались всё острей и начинали раздражать. А тут ещё этой досаде помогали пытающиеся укусить оводы и слепни, с усилением жары активней начавшие докучать, садясь на вспотевшие голые части рук, шеи и лица. Немножко давал о себе знать ещё до конца не заживший, как следует за ночь, вчерашний мозоль на руке.

- Коля, чище, чище подгребай сено. Что ж ты его сзади за собой оставляешь, - словно в унисон этому вдруг раздался мамин голос.

- Вон в землю сколько навтаптывал. Ни одной травинки не должно за тобой сзади оставаться, - делала замечание она.

- Не таскай ты по земле грабли, а приподнимай их. Держи как бы навесу, так и легче работать будет, и лучше будет получаться, - учила сына мать.

Коленька прекратил работу, осмотрелся вокруг. Остановились на миг, взглянув на него и работавшие рядом братья. Коленька увидел недовольный взгляд рядом старающегося на половине своего ряда Ваньки.

- Мешаешься тут под ногами, - говорили ему уже куда более - лучше освоившего это дело глаза гордеца.

Терпеливый, успокаивающий взгляд Мишки, говоривший, - Ничего, по - спокойней. Тяжеловат пока ещё ком для тебя, - тут же забиравшего часть отвалившегося к нему сена в свой ком.

Заметил безмолвный, понимающий взгляд работавшего на другой стороне валка отца. Мудрый и успокаивающий, всё это, пока ещё по малолетству, прощающий сыну. Его еле заметную усмешку на устах.

- Ничего, старайся и научишься делать это быстро и как следует. Смотри как надо в таких случаях, - говорили при этом его добрые глаза, а руки ловко орудуя граблями и ногой, догребали свой ряд сена в валок.

- Во, как легко и просто у отца получается. Сейчас и я так попробую, - промелькнуло у Коленьки.

Сзади, возле края участка, мимо прошли люди. Издалека поздоровавшись, направились дальше.

- Не устали ещё? - ответив на приветствие, спросила работающих сыновей мать.

- Нет, нет, - начало слетать дружное с их уст.

- Давайте, наверное, передохнем, да водички попьем, - предложила всем она.

Услышав мамины слова, Мишка, бросив свои грабли на пушистый валок, побежал за канистрой.

-Люди только идут, а мы уже четверть участка в валок сгребли, - осматриваясь, довольная, вновь произнесла она.

Скоро валок ещё более удлинился и поравнялся с торчавшим вверх остальным инструментом. Вытираясь от пота, опять пили воду из тут же находившейся в прикрытой яме канистры. Вода хоть и хранилась в яме, но была уже не такой прохладной как в начале. Пили молча, осознавая её здесь дефицитную ценность, без напоминаний со стороны, понемногу. Коленька знал, что если, не удержавшись, начнет пить вдоволь, то остановлен не будет, замечания родители не сделают, но потом перерасход распределенного дневного баланса в канистре будут регулировать уменьшением своих глотков. А отца с мамой Коленька больше всего любил и жалел. Как и все, сделав три больших глотка он отнял горлышко канистры от рта.

- Попей ещё, тут же услышал он предложение мамы.

- Всё хватит, не хочу больше, - свято кривя душой, отказываясь, заверял он маму.

- Эх, хорошо бы сейчас, как вчера той родниковой, холодной и вдоволь, - подумалось ему.

Жара усиливалась. Вокруг, в разных концах безмолвной болотной дали виднелись работающие группы людей. И лишь вверху высоко, в чистой голубизне неба, маленькими точками порхали жаворонки, своей еле слышной трелью нарушая жаркую тишину летнего дня.

Длинный, немного извивающийся по центру участка, обдуваемый легким сухим ветром валок, вбирая в себя лежащее в прокосах сено, удлиняясь, подползал к концу участка.

- Пойдем, наверное, сынок с тобой, да подготовим для стога одонок. Поможешь мне лозы натаскать, - воткнув в землю возле валка свои грабли, сказал Коленьке отец. Установив рядом заметными, чтобы не затерялись и свои грабли, Коленька радостный побежал за отцом. Однообразная работа по сгребанию сена в валок, ему порядком поднадоела и уже казалась нудной и неинтересной, и предстоящая её смена его обрадовала. Отец подошёл к месту, где расположились по приходу, захватил свой топор и, осмотревшись, направился в сторону ближайшего куста. Довольный, подминая высокую траву, за ним засеменил и Коленька. Разросшийся на свободе, метра четыре в диаметре лозовый куст, тихо шелестел на слабом ветру своими разной длины тянущимися к небу стройными ветками. Отец, влезая в его глубь, рубил наиболее из них длинные и выбрасывал из куста сыну. Коленька подхватывал ветки и складывал их в кучу.

- Таскай понемногу их к одонку, - скоро послышалось из куста.

Набрав за срубленные концы охапку побольше, Коленька потащил ветки. К половине пути, по - началу легко скользившей листвой по мягкой траве хвост охапки заметно потяжелел. Словно чувствуя занятые руки, все наглей начал садиться облюбовавший потное лицо кружившийся слепень, и уже не так боялся резких дерганий головы для его отпугивания. В момент его очередной затянувшейся посадки на лбу, Коленька остановился, быстро освободил одну из рук и удачно прихлопнул уже начавшего больно жалить кровососа, в отместку раздавив его до кишков. Отдыхая, немного постоял на месте, вытирая от пота лицо и чеша место укуса. Поднимавшееся к зениту солнце уже жарко пригревало. Немного отдохнув, потащил ветки дальше. Подтащив охапку к одонку, бросил ветки рядом и отправился назад. Поняв, что в первой охапке свои возможности немного завысил, во вторую охапку веток набрал немного меньше. Уже без отдыха дотащил её по примятому следу травы и опять отправился назад.

Навстречу с большой охапкой веток и своим топориком за поясом шёл отец.

- Сходи, притащи остальное, - поравнявшись, произнес он, глядя на сына.

Не дойдя метров четырех до кучи лежавших веток, Коленька заметил ползущую по веткам гадюку. Да это была гадюка. Более темный её окрас отсутствие на голове, возле ушек жёлтых пятен, как учили старшие братья, не раз показывая при случае подобное её отличие от неопасного ужа, свидетельствовали об этом. Противная, локтя в два длиной ползучая тварь, видимо заметив приближающегося человека, ускорив свое движение, сползла с веток и растворилась в высокой траве. Захватив в охапку за концы сложенные ветки, Коленька начал быстро удаляться от куста. Взгляд невольно опускался под ноги, где подминая притертую раньше к земле ветками траву, мелькали кеды. Вспомнились мамины слова утром, убеждавшие сына не ходить босиком на болото.

Когда Коленька притащил оставшиеся ветки, отец уже чинил старый одонок, укрепляя его новыми ветками. В образуемую около четырёхметрового диаметра круглую площадь старого одонка, он, в наиболее слабых местах, втыкал поглубже в землю новые ветки и на полуметровой высоте от земли их обламывал, складывая пушистые концы веток с листвой крест - накрест. Получался на множестве мелких свай помост, на котором, не касаясь мокрой земли, будет стоять стог сена.

- Отложи эти ветки в сторону, я их отобрал на опузины, - увидев подошедшего с ветками сына, намеревавшегося их положить в общую кучу, упредил отец.

Выполнив указание отца, Коленька начал ему помогать.

- Что будет, если сено в стог не на одонке, а прямо на этой мокрой земле сложить, - спросил отец, подающего ветки сына.

- Сгниет снизу, - не задумываясь, сразу ответил Коленька.

- Правильно, полстога пропадет, сопреет до зимы, - уточняя, подтвердил догадку сына он.

- Так вот и придумали наши прадеды это устройство. Одонком его назвали, - продолжая работать, пояснил отец.

Закончив греблю сена, мать с братьями подходили к одонку. Когда они приблизились, отец, сойдя с пружинящей полуметровой высоты круглой площадки, и обходя кругом, начал её оценивающе осматривать.

- Фу, как солнце жарит, помахивая перед лицом развязанным платком, произнесла подошедшая мама.

- Сбегай Коленька принеси канистру, да воды все попьем, - обратилась она к младшему сыну. Коленька убежал за водой. Принес канистру и подал её маме.

- Не слабоват в этом месте будет, - указывая возле себя рукой, спросила отца осмотревшая одонок мама.

- Ну, ты везде изъян найдешь, - после задержки, немного недовольно ответил жене муж. Напившись воды, мама передала канистру дальше по кругу.

- Волнуюсь я. Вижу по сену, стог больно тяжелый будет, - как бы поясняя, проговорила она.

- Знаю, сам не мальчик, поэтому и усилил старый одонок. Теперь он два таких стога выдержит, - уверенно, отрицая опасения жены, заверил её муж.

Утолив водой жажду, все опять направились в конец валка. В этот раз, к находившимся там граблям, Мишка с Ванькой несли по одной четырехметровой длины жерди. Сделанные из осины, сочетавшей в себе её гибкую прочность и легкость, они предназначались для переноски копён сена к одонку.

Играя отполированными сеном и руками от многолетнего служения деревяшками, словно пиками, они на ходу, изображая рыцарский турнир, баловались. Скоро их опасное занятие пресекли родители.

Разворошенное, в беспорядке лежащее в валку сено, начали складывать в копны. Все накинулись на конец валка, разбирая граблями со всех сторон из него сено. К выставленной вперед ноге, загребая граблями из валка мелкими комками сено и многократно, их прихлопывая к ноге, у ноги формировали по своей силе, как поднять, охапки, из уже упорядоченно в них лежащих сенных волокон. В такой охапке сено уже не разваливалось и придерживаемое граблями удобно в руках переносилось и послушно складывалось в копну.

Охапки делать Коленьку уже учили. Этому его учил отец.

- Вот так, показывая, надо схлопывать травинки у ноги, - показывал он.

- После чего, в охапке, они, колючие и разные, хоть и сухие скользкие, словно умиротворённые, ложатся повдоль, не топорщась как злюки друг на дружку и друг с другом не толкаются, а держатся друг за дружку крепко. От чего, что потом из этих охапок не сложи, хоть копну, хоть стог, они не развалятся, потому как эти травинки-былинки подобно родным братьям крепко друг за дружку, плечом к плечу держатся,- пояснял он.

И ещё он говорил тогда, что и мы - братья, должны друг с другом в согласии без раздора дружно жить, помогать друг другу, тогда мы все невзгоды преодолеем, и ничто нам не страшно будет.


Формируя копну, все складывали свои охапки, на параллельно лежащие на земле носилы, обжимая их с верху к земле.

В конце готовая, в человеческий рост, копна переносилась к одонку. В обратном порядке валок с сеном начал быстро уменьшаясь исчезать.

Коленька схлопывать у ноги охапки очень хорошо ещё не умел, и ему было поручено за всеми чисто подгребать сено с места разбора валка. Первую копну к одонку понесли родители. Мишка с Ванькой, складывая свои охапки на земле, вершили вторую копну. Когда родители вернулись, копна уже почти была готова. Несший в руках носилы отец, подсунул их под копну и объявил, что копны теперь будет носить попеременно с Мишкой и Ванькой, а мама, чтобы дело шло быстрее, будет их готовить. Так дальше и работали. Валок укорачиваясь, быстро таял к центру.

Отмахиваясь от наседавших слепней и оводов, Коленька подгребал за всеми оставленные мелкие комки сена. Мама изредка посматривала на его работу, замечаний не делала.

- Значит, подгребаю хорошо, чисто, - радостью мелькнуло у него на душе.

Работали все с охотой, быстро и споро, словно друг перед другом наперегонки. Отец одну копну относил с Мишкой, потом с Ванькой и так дело шло далее. Мама с помощником их готовила быстро. Не успевали, как всем понравилось говорить: "Прийти назад носилы", - как очередная копна была уже готова. Работая, так увлеклись, что не заметили, как оказались рядом с одонком. Половина валка исчезла, словно и не было. Довольные успехом, все пошли к уже стоявшей в тени одонка канистре пить воду. А здесь, с одной стороны, метрах в трех от одонка, в красивом порядке полукруга, веером стояло девять длинных и больших, выше Коленьки, похожих на маленькие скирды, копён сена.

- Всего хороших, копён восемнадцать будет, - напившись воды и осматривая всё вокруг, подытожил отец.

- Хороших, зимних, два воза сена будет. Своей корове на зиму без малого и хватит, - довольный сообщил он.

Жара усилилась ещё больше. Сыновья, , несмотря на возражение матери один за другим поснимав рубашки, сверкали на солнце своими по пояс оголенными, потными, до черноты загорелыми, детскими торсами.

Последнюю копну к одонку несли Ванька с Коленькой.

Свёрстанная из остатков в конце исчезнувшего валка сена, она была меньше обычной, и отец, видя как Коленька, уставший от однообразия подгребания и, всякий раз с интересом посматривавший на носивших, словно угадав желание младшего сына, сказал отнести копёнку ему с Ванькой.

- Тяжело ему пока, ещё надорвется, далеко ведь нести. Отнеси сам с Ванькой, - запротестовала на это мама.

Мишка, относивший с отцом предыдущую копну, в это время был оставлен им с каким - то заданием у одонка и не мог составить пару Ваньке.

- Ничего, копенка маленькая, легкая, пусть привыкает. Попробует, почувствует, что это такое, - настаивал на своем отец.

Коленька, после этих слов, и особенно взгляда на него Ваньки, уже считавшего себя в этом деле опытным, в глазах которого светилось, - ну что, слабо..., - загорелся и сам.

Он занял, казавшееся ему второстепенное, полегче, место в этом деле, нагнувшись, ухватился за задние концы носил, ожидая Ванькиной команды на подъем копны. Копна из не слежавшегося сена, сооружение шаткое и переносить её надо умеючи. Коленька это уже знал. Понял из наблюдений за переноской копён отцом в паре со старшими братьями, и особенно из его слышанных указаний и команд сыновьям, как при этом правильно действовать. По команде старшего брата, копна, оторвавшись поднялась от земли.

- Ну как, не тяжело? - послышался вопрос сыновьям, находившегося сбоку копны отца.

- Нет, - раздался за копной уверенный Ванькин голос.

Коленька почувствовал, как его руки, испытывая тянувшую вниз тяжесть, натянулись, а расставленные пошире ноги плотней вдавило в мягкую землю. Не нет, уверенно как Ванька, а почему то, - Нормально, - сразу за Ванькой ответил он отцу.

- Ну, понесли, раз нормально, - дал команду отец. Он шёл сбоку, страхуя копну.

- Ванька, поставьте на середине пути, да передохните, - волнуясь, всего и успела посоветовать вдогонку, переживавшая больше за младшего, сыновьям мать.

- Ванька, скорее всего так не сделает, но я об этом попробую его не просить, - промелькнуло у Коленьки.

Немного пройдя с копной, Коленька почувствовал, что у него должно хватить сил, донести её до места. Он чувствовал, как начинала в такт шага трястись на упругих длинных жердях ноша, меняя на руках нагрузку. Увидел, как вдруг отец положил на копну рабочей частью грабли, чтобы остановить её тряску.

- Не давай ей трястись, чувствуй шаг напарника, иди с ним в ногу, а то войдет тряска в резонанс, расползется копна. Не донесете, - учил, рядом шедший отец.

- Чувствуешь, вес больше пошёл на одну руку, ослабь натяжение другой, пусть он выровняется, прекратится и тряска. Копна, должна нестись плавно, словно по воздуху плыть, а всё это, должно регулироваться умом и руками заднего, - продолжал он.

- Если на переднего большая тяжесть её ложится, то задний должен чувствовать эту тонкость и обеспечить её. Сзади ещё сложней нести, чем спереди, - объяснял отец.

- А ведь у меня получается, - видя как отец, успокоившись, убрал с копны грабли, - радостно подумал Коленька.

Прошли уже половину пути. Ступни ног, выжимая на поверхность из мягкого травянистого ковра рыжую болотную воду, зачавкали в глубоких следах, носилы сильней потянули руки вниз.

- Смотри под ноги, не споткнись, - посоветовал отец.

Почувствовав неприятную посадку на предплечье левой руки насекомого, Коленька оторвал свой взгляд от носков мелькающих ног и быстро взглянул туда. На предплечье копашился, готовясь укусить, большой овод. От нескольких плевков из пересохшего рта, больше воздухом, чем слюной, в его сторону, овод испугавшись взлетел, сделал короткий круг и опять сел на облюбованное место. До одонка оставалось метров десять.

Через миг Коленька почувствовал, как его натянутую словно струна руку, протыкают каленой иглой. От боли в глазах потемнело. Одонок был уже рядом. Терпя сильную боль, он донес копну, по Ванькиной команде: "Ставим!", - начал опускать её на землю. В этот момент его терпение кончилось, и он выпустил из рук ручки носил, мгновенно прихлопнул насосавшегося крови овода, раздавив его. Не дойдя до земли пяди две, копна упав встряхнулась, больно ударив по рукам ещё державшего носилы брата.

- Зачем бросаешь?! До конца, аккуратно надо опускать, а то она может развалиться, - услышал он недовольный упрек отца.

- И носилы задний должен из под копны вытаскивать, что стоишь, думаешь, - произнес отец, подходя поближе к младшему сыну. Скоро из-за копны показался и Ванька. Упрек и недовольство светились и в его глазах.

- Что с рукой? - увидев грязное кровавое пятно на потном предплечье, которое тёр Коленька, спросил отец.

- Овод укусил, - произнес в ответ сын.

- А, а..., понятно, - сказал отец, развернулся и направился поближе к одонку.

- Терпи, казак, атаманом будешь, - послышались его слова.

Очистив предплечье от остатков раздавленного насекомого, Коленька нагнулся, вытащил из под копны носилы, отнёс их к остальному инструменту и воткнул стоя в землю. Взгляд невольно потянулся к болью зудевшему на предплечье месту. В центре красного, размером с горошину вздутия, в коже просматривалась тоненькая дырочка, из которой всё ещё сочилась кровь. На ходу, отсасывая из неё и сплевывая кровавую слюну на землю, Коленька направился назад к одонку.

Из поданной канистры напился воды. Весь одонок сверху уже был аккуратно устлан охапками сена, которые видимо, разложил Мишка. Разложенные на одонке кругами, скрепленные накладкой друг на друга охапки, он утаптывал, топчась по ним. Отец с мамой устилали одонок уже вторым слоем охапок.

- Ну что, научился копны носить, - спросил отец подошедшего сына. Коленька, понимая его шутку, заулыбавшись, ничего не ответил отцу.

- Тогда пора тебя учить и стог топтать, лезь к Мишке на одонок, будешь ему помогать, - произнес отец. Коленька веселый заскочил на устланный сеном одонок и довольный начал топтать колышущийся мягкий настил.

- Что ты делаешь, Миша. Шутишь, что ли. Разве так можно, - раздались тревожные мамины слова.

- На колхозных чумах-лепяках детей учить будешь. Ты забыл, что этот стог себе делаем. Я его сама от начала до конца топтать буду. Вот пусть немного от земли, покуда видно, Мишка потопчет, а дальше я сама залезу. Слазь, Коля, - приказала мать.

- Ведь в плохо сложенный стог и вода от дождей может затекать и развалится он через день - два может, - убеждала она всех дальше в своей правоте. Обескураженный Коленька, слез на землю, пошёл взял свои грабли и вернулся к одонку.

- Опять мне мелочь за всеми подгребать, - промелькнуло у него в голове.

Обходя по кругу одонок, отец с матерью брали из рядом находившихся копен охапки сена и укладывали их на одонок, давая указания топтавшему сено Мишке. Ванька собирал за ними в охапки развалившееся сено, а Коленька вновь за всеми подгребал. Когда основание стога выросло до уровня пояса родителей, старшего сына сменила мать. Отец, сменив грабли на вилы, начал подавать охапки в руки маме.

- Давай, наверное, со следующего венца, делать напуск наружу, увеличивать толщину стога. Сена много, не ошибиться бы, правильно рассчитать, чтоб всё в стог уложить, - предложила отцу мама.

- Пожалуй, да, - согласился тот.

Дальше работа шла молча. Каждый, зная своё дело, аккуратно его исполнял. Родители за жизнь, на подобном натренировавшись, понимали друг друга без слов.

Отец вилами ловко подхватывал охапки сена из стоящих вокруг копён, поднимал их, подавая к месту. Мама, каждую ловко принимая, ловила их рукой и граблями, подправляя, укладывала на своё место в стогу и сразу прижимала её ногами. Круговерть вокруг одонка продолжалась. Стог рос на глазах, а стоящие вокруг его копны уменьшались.

- Поменяй-ка мне вилы, а то этими я уже не достаю, - вдруг обратился к Коленьке отец. Положив на копну свои грабли, Коленька взял у отца короткие металлические вилы и побежал к стоящему в стороне инструменту. Воткнул рядом их стоя в землю, а из кучи взял длинные деревянные двурожки, с металлическими наконечниками, и принес отцу. Работа продолжилась дальше. Скоро остановившись, и оценив взглядом, оставшееся на земле сено, отец, как бы советуясь с мамой, произнес: "Пора наверное вершить".

Разогнувшись после укладки очередной охапки сена, остановилась и мать. Оглядываясь на высоте, покрутила взглядом по остаткам сена в находившихся внизу вокруг стога сильно уменьшившихся копнах.

- Пожалуй, да, пора, - согласилась с отцом она.

- Ну, тогда ты там отдохни, - сказал он маме. Отец, положив вилы на копну, взял свои грабли и начал ими снаружи "причесывать" будущий стог, снимая с его боков повисшие незакрепленные комки сена. Помогая ему в этом, заходили вокруг стога и Мишка с Ванькой. Стоя на высоте, мама вглядывалась в болотные дали. Коленька, знай своё дело, отгребал спадающую с боков стога "шелуху" из под ног, подальше от одонка. Поверхность стога выравнялась, стала правильной и красивой. Скоро "вся эта шелуха", не формируемая в охапки подавалась маме на стог и тут же утаптывалась ею в середину стога. Сужая венцы, начали вершить стог. Раз за разом каждый последующий наружный венец из охапок сена мамой умышленно сужался к центру, продолжая поднимать уже конусом стог к небу. Еле доставая до мамы, стоявшей на шаткой верхушке стога, отец подал последнюю, маленькую, больше похожую на ком, охапку сена. Переминаясь с ноги на ногу, как циркач балансируя на высоте шаткого пятачка, мама подсунула её себе под ноги.

- Давай опузины, - осторожно разгибаясь, произнесла она.

Мишка подносил к вилам отца, до этого им попарно связанные за лиственные чубы толстые длинные ветки, которые раньше, последними притащил Коленька от лозового куста, а отец ловко подцеплял их за узел рогом вил и подавал на стог маме. Маша граблями подхватывала ветки, и, помещая узлы под ноги, равномерно раскладывала концы веток по скату вершины стога.

- Чтоб ветер не раздул верхушку стога, - всякий раз, словно поясняя для чего нужны опузины, приговаривала она.

Уложив четвертую пару, она, не разгибаясь, спустила на землю по скату стога грабли, а потом, по положенным на скат вершины двум насилам, твердо под мышками удерживаемыми отцом, аккуратно сползла сама прямо в руки отца.

Отойдя подальше и обходя вокруг, начала осматривать стог. Давольная, остановилась на прежнем месте, и со словами молитвы: "Господи, храни его от молнии и всех других бед", - перекрестила своё творение. Облегченно вздохнув, начала перевязывать сбившийся платок, утирая пот со своего лица. Отец достал из под стога, стоявшую в тени одонка канистру. Все начали по очереди пить воду. Мама в этот раз напилась последней.

- Теперь можно со спокойной душой и пообедать. Пойду я всё приготовлю, - разворачиваясь и уходя с канистрой от стога, произнесла она.

-Да, накрывай там скатерть-самобранку, сейчас и мы все подойдем, - довольный успехом, пошутил отец.

- Идите, сынки, готовьте инструмент к переноске, свяжите всё в связки, а ты Коленька принеси мне топор, - озадачил сыновей отец.

С метровой длины лозовой веткой в руках, стоя у стога, отец поджидал сына. Взяв у Коленьки топор, он его лезвием, словно ножом, срезал на конце ветки половину её толщины, заточил конец, вынул из кармана кусок химического карандаша, и послюнявив его жало, написал на площадке среза свою фамилию. Завязал листву на обратном конце ветки для большей заметности в узел и на уровне груди заточенным концом воткнул ветку в стог. Узел из листвы, видно светился на боку стога.

- Вот и бирка нашему стогу. Так сказать, его паспорт для оценщиков, чтобы знали, кто его здесь поставил, - в очередной раз пояснил он сыну уже и так хорошо известное. От стога вместе направились к маме и братьям.

Стоя на коленях, мама возилась возле расстелённого на земле своего платка. Развязанный, он уже из рюкзака превратился в скатерть. Отец, подошёл к рядом возившемся с инструментом старшим сыновьям и остановившись, наблюдал за их работой. Спускающееся с зенита солнце, разогрев воздух, нещадно пекло своими лучами.

- Миша, сынки, что вы там стали, ворон считаете. Идите обедать, да быстрее надо идти на другой участок, или вы забыли это, - торопила всех, сидящая возле платка мать.

- Одевайте, сынки, рубашки, спокойней обедать будет, а то от этих слепней спасу нет, - посоветовала подошедшим сыновьям мать. Одевая рубашки, сыновья начали усаживаться вокруг платка.

В его центре стоял глиняный горшок с кислым молоком и накрошенной в него зеленью луковых перьев. Рядом с горшком лежали стопкой блины и пять алюминиевых ложек. Здесь же, в, на развязанной из узелка тряпице, горкой, немного подавленной и раскрашенной, лежала картошка. Рядом, на другой тряпице, брусочек сала, разрезанный ещё дома, на пять равных порций. Возле него в кучке, прикрытых горстью луковых перьев, белело десяток яиц. По два на каждого. Рядом с яйцами, на развязанной из узелка небольшой тряпице, блестела на солнце в кучке соль. Возле одного из углов платка, на земле, покосившись, стояло кучей пять бутылок молока. С остатками земли на боках, бутылки приятной белизной поблескивали на солнце.

Руки усевшихся, потянулись к салу с картошкой и луковым перьям.

- Сало это хорошо, его не поешь, целый день голодный, - беря свой кусок, произнес отец.

- С хлебом бы его, - потянув вторую руку за картошкой, добавил он.

Сетований насчет хлеба больше ни от кого не последовало, хотя все в душе были согласны с отцом.

Все раз за разом, разбирая другой рукой картошку и луковые перья, молча аппетитно ели. Покончив с салом и обтирая руку от жира, потянулись, кто за яйцами, кто за ложкой, чтобы хлебать из горшка с оставшейся картошкой или блином подсоленное кислое молоко. Есть очень хотелось. Быстро посчитав глазами количество блинов в ещё непочатой стопке и лежащие в кучке яйца, Коленька потянул руки за яйцом и блином.

- И яиц и блинов больше двух нельзя брать, разделив их на всех поровну, означил он в сознании свою норму, - иначе мама опять начнет: "Ешь, ешь, сынок, я не хочу...", а Ванька потом и подзатыльник за это может дать, - тут же подумалось уже очищавшему первое яйцо Коленьке.

- Может мать попросить, чтобы хлеб пекла, остановившись, обращаясь к маме, вдруг предложил отец.

- Хорошо отец придумал, - услышав им сказанное, радостно подумал Коленька, макая яйцом в соль.

Бабушка вкуснее пекла хлеб, чем мама. Коленька помнит это, ещё недалекое время. В закваску бабушка добавляла отвар каких - то трав и ещё потом в тесто сыпала зерна чернушки. От этого её хлеб был более вкусным и по особому ароматный, и дольше не твердел.

- А магазинный хлеб, теперь, намного хуже, даже маминого, - тут же вспомнилось Коленьке.

Мама, словно не слыша предложения отца, молча продолжала есть.

- Без хлеба ничего в рот не лезет, - недовольно опять заговорил отец и начал есть.

- Прежде чем мать об этом просить, надо муки ей дать. А у тебя её в деже, всего на блины дня на два наскрести и можно. А в магазине, уже давно её нет, - вдруг заговорила в ответ отцу мать.

- Не знаю, как с этим хлебом и быть. Разве только что молитвой у Бога его просить и осталось, - продолжая есть, озабоченно добавила она.

Услышав мамину подсказку, Коленька, словно надоумленный обрадовался.

- Во! правильно, - подумал он.

- Николай Угодник, я тебя очень люблю, дай мне сегодня хлеба, - тут же придумал он молитву и, жуя, в мыслях, как знал, что надо три раза, начал её про - себя повторять.

Коленька всегда очень любил хлебную горбушку. Родители, заметив это, ему её отрезая, всегда даже шутили над ним, говоря: "Николайчик любит окрайчик".

- Как я люблю, - большую горбушку, - вспомнив это, добавил он к своей молитве во втором её повторении.

И ещё, вспомнив о вкусном бабушкинском хлебе, решил добавить и это.

- Бабушкинского, вкусного, - добавил он, ко всему уже добавленному во втором разе, повторяя молитву в третий раз.

- Услышь меня, Николай Угодник, - смиренно произнес он в конце и вновь потянулся ложкой к горшку.

Под мамино: "Кушайте, сынки, кушайте..." - со скатерти быстро всё исчезало. Обедая, все, то и дело невольно бросали свои взоры на радовавший их души, невдалеке, исполином стоявший, шестиметровой высоты, ладно сложенный, широкий стог.

- Вот, сынки, чтоб нам этот стог себе забрать, в колхоз таких надо ещё четыре сделать. А это отцу восемь дней надо косить, и нам всем потом вместе четыре дня ещё, так тяжело работать, - видимо заметив взгляды сыновей на стог, подытожила будущее мать.

- И это у нас всего одна корова, а если ещё бычка или телочку завести, что властью ещё разрешается, то удавишься на этом сене, - добавила она, посыпая на своё яйцо соль. Обед подходил к концу.

- Вам бы ещё по яичку, сынки, да не успевают их наши несушки столько нести, - посетовала мать, глядя на сыновей, с аппетитом быстро доедавших со стола последнее.

- А больше их звести..., - мать не договаривая, задумавшись, остановилась, - такую ораву содержать трудно, не прокормишь, - договорила она.

Платок опустел, лишь боком на его центре лежал пустой горшок с помещенными внутрь ложками, да рядом уже собранные мамой в ком, оберточные тряпицы. Начали разбирать лежавшие в стороне бутылки с молоком. Взяв свою бутылку и вытащив из её горлышка бумажную, из тетрадного листка пробку, Коленька начал пить прохладное молоко, заедая его остатком блина.

- Пейте, пейте, сынки молочко, - увидев, как дружно сыновья, раз за разом, задирают вверх донышки бутылок, вновь запричитала мать.

- Знаете теперь, как трудно оно достается, - тут же добавила она.

Покончив с обедом, быстро собрались и словно не желая расставаться, оглядываясь на стог, начали отправляться в обратный путь, на второй участок.

- Спасибо Богу, что дал погоду хорошего сена своей корове сделать, - уходя, перекрестившись, глядя на пышный высокий стог, произнесла мать.

- Теперь не умрем с голоду, зимой легче будет, с молоком будем, - тут же, немного тише, как бы про себя, слетела с её уст радостная, успокаивающая душу фраза.

По протоптанной невесть кем в траве тропинке, впереди шли родители. За ними нёс свою связку граблей Коленька. Сзади всех, наполовину опустевшую канистру с водой, чередуясь, несли Мишка с Ванькой.

- Как думаешь, во сколько пудов оценят этот наш стог? - идя за мамой, услышал Коленька её вопрос отцу.

Коленька уже знал, как определяют в стогу количество сена. Однажды, прошлой осенью, в воскресенье, отец брал его с собой на болото, когда мужчины с одним из колхозных начальников ходили оценивать стога. Из ребят он был тогда не один, а втроем. Ребята быстрее взрослых перебегали от стога к стогу, помогали им носить вожжи, с нанесенными на них метровыми метками. Вожжи сначала перекидывались через верхушку стога, и стог замерялся так, потом стог на уровне груди вожжами обтягивался снаружи. Пока рабочие делали замеры, начальник, подойдя, отыскивал бирку, смотрел, чей это стог, а потом, услышав данные двух замеров, смотрел в свою таблицу и что - то записывал в свою тетрадку. Наверное, сколько пудов сена в этом стогу.

- Если с виду таких размеров, даже чумов четыре штуки ещё поставим, то проблем не будет. Заберем его себе, - ответил отец маме, поправляя на плече связку с инструментом.

Прибыв на место, расположились также на середине участка, невдалеке от находившегося рядом старого одонка. Участок этот был почти вдвое меньше первого. С обеих сторон соседние участки были уже убраны, и на них стояли свежие, высокие и пышные стога из ещё не слежавшегося сена. Отец начал оценивающе их рассматривать.

- Чумы, - скоро произнес он, видимо определив своим опытом по площади участков несопоставимую пышность стогов.

- Вот и мы такой свой между ними сейчас поставим, - заключил он.

Справа подальше, семья из четырех человек, мужчина с женой и двумя детьми, девушкой постарше и мальчиком Ванькиного возраста, начинали делать стог. Громко поздоровавшись с работающими соседями, и захватив грабли, все отправились к началу участка. Начали сгребать сено в валок. Через час работы, центр участка, извиваясь неровной линией, украшал пышный валок сена. Соседи уже ходили вокруг готового стога. Начали разбирать валок на копны и сносить их к одонку. После очередного водопоя в куст за ветками в этот раз отец сказал идти Мишке с Коленькой. Натаскав из ближайшего куста веток, Мишка начал с ними работать на одонке. Отец, периодически приносивший с Ванькой копны, указаниями руководил Мишкиной работой. Коленька помогал старшему брату. Скоро на центре одонка стояло высокое круглое сооружение из веток со связанными вверху их лиственными чубами. Для крепости вертикальных ребер жесткости, будущей внутри стога пустоты, Мишка, словно плетень, начал их редко в некоторых местах ещё и по горизонтали переплетать ветками.

- Хорошо и так, хватит зря ветки тратить, - одобряя, остановил его усердие появившийся с последней копной отец.

- Остальными, кроме опузин, лучше одонок, где слабо укрепи, - посоветовал он.

Двенадцать копен сена веером стояли вокруг одонка. Подошла с граблями мать. Начали опять питу воду. Теплой, её уже немного болталось на дне канистры. Солнце уже заметно опустилось с небосвода к низу. Первые группы людей, закончивших работу, стекаясь по тропинкам к дороге, потянулись в сторону деревни.

- Я что думаю, запаздываем мы, - напившись воды, ко всем обращаясь, произнесла мама, переводя свой взор на старшего сына.

- Ты, Мишка, иди наверное пораньше домой, корову встретишь, во двор загонишь. Витьку у Вальки забери пораньше, а то он за день там ей надоел, наверное, а стог мы уж тут не торопясь и без тебя поставим, - договорила она.

Скоро Мишка, захватив отцовскую торбу с горшком, пустыми бутылками и двое граблей, направился на дорогу.

- Я, мама, корову подою, - послышалось его предложение маме. Мишка уже не раз хорошо с этим справлялся раньше.

- Ну, смотри там, а то я приду и сама подою, - не возражая его желанию, ответила мама.

- Лезь на одонок, - услышал Коленька слова отца, как только утихли разговоры мамы с уходящим Мишкой. Он ждал этого, но вспоминая, чем кончилось подобное раньше, взглянул на находившуюся рядом маму. Словно разрешения желаемого и у неё просили глаза Коленьки.

- Здесь можно, лезь, поучись немного, - поняв взгляд сына, улыбаясь, произнесла в ответ мать.

- Давай снизу, покуда мне видно ты потопчись, а дальше Ванька до конца дотопчет, - раскрыл свою задумку отец.

Взгляд стоявшего рядом Ваньки, сразу наполнился важностью своей более большой значимости.

Похожая на высокий шалаш конструкция из веток, стоявшая в центре одонка, начала обкладываться кольцами из охапок сена. Внимательно слушая пояснения отца, как правильно это делать, Коленька ходил вокруг её и утаптывал укладываемые отцом ему под ноги охапки сена.

Правильно складывать сено, для надежного хранения в крепкие стога, было делом непростым, требовало длительного обучения и практики. Умеющего хорошо делать это непростое тонкое дело на деревне уважали, и Коленьке очень хотелось овладеть этой вершиной сенокосного искусства. Стог уже поднялся по голову отцу. На миг, оглянувшись вокруг, Коленька увидел как вдали, по дороге, в сторону озера пылила бричка с впряженным в неё племенным колхозным жеребцом. Редко, "для променажа, чтоб кровя не застоялись", - как говорил колхозный конюх дед Евсей, запрягал он его в бричку, лишь по указке управляющего местным отделением колхоза, да партийного секретаря. В деревне все знали, что только эти два лица со своими женами и детьми обычно катались в легкой на ход, на мягких рессорах бричке с впряженным в неё жеребцом. Не обремененный тяжелой ношей, выстоявшийся в тени конюшни, откормленный, вороной масти жеребец, явно сдерживался натянутыми вожжами. Две, неразличимые издали фигуры, сидели сзади в повозке с красиво изогнувшим шею, словно пляшущим в оглоблях жеребцом. Но, яркое платье одной из них, явно указывало на её женскую принадлежность.

Повозку заметил и отец.

- Кто это там на вороном? Управляющий или секретарь со своей барыней решил прогуляться, - послышалось из уст прекратившего работу отца.

- Миша, чего остановился, давай работай, - раздался мамин укор отцу.- Какая тебе разница. Жара спала, власть из тени вылезла на проминаж, на озеро купаться поехала. Она ж со всеми в канаве мыться брезгует, - раздалось пояснение из её уст.

- Некогда нам по сторонам рот разявать. Давай быстрее, уже день на исходе, а у нас ещё работы много, - недовольная остановкой, торопила она отца. Отец вновь заработал вилами. Скоро он вновь остановился. Визуально контролировать укладку сена дальше он уже не мог. Получив первый урок, как делать стог, Коленька по носилам спустился на землю и тут же по ним на стог заполз Ванька. Больше чем на метр над сеном ещё торчала верхушка лозовой конструкции.

- Смотри не упади внутрь пустоты, - предупредил он Ваньку.

Через, каких-нибудь получаса, уложив опузины на вершину готового стога, полный важности Ванька по носилам сполз со стога. Обходя вокруг стог, все любовались его красотой, и лишь какое - то неприятное на душе чувство фальши, портило радость этого любования.

- А внешне по размеру такой, как и первый, и в четверть меньше в нем сена. Обман. Чум одним словом, - втыкая бирку в стог, заключил отец.

Но Коленька уже знал, что после оценки стогов, перед началом их своза на ферму, бирку из этого стога нужно будет изъять и выбросить.

- Вот и падают в конце зимы с голода бедные колхозные коровы, какие уж тут надои, - продолжал, как бы про себя рассуждать в слух отец.

- А кто виноват в этом? - спросил он и тут же сам себе ответил, - мы.

- Колхозные власти после оценки стогов подобьют баланс, да ещё, чтоб райкому угодить в отчете припишут, а на деле то, сена, окажется раза в два меньше, - поясняя сыновьям, рассуждал дальше он.

- Ничего, Бог нам этот грех простит. Нет у нас другого выхода. Нам выживать нужно, - успокаивала отца мать.

Солнце уже почти касалось горизонта. Длинный летний день подходил к концу. Усталые но довольные, что, как часто говорила мать, "каторга этого дня закончилась", быстро засобирались домой. Сев на землю, Коленька снял кеды, чтобы вытряхнуть давно докучавшую, набившуюся за день туда сенную макуху, и за одно, невольно начал их осматривать. Грязные и мокрые, они стали ещё больше постаревшими и изношенными. Сильней порыжела и стала более некрасивой бывшая когда - то белой и мягкой резина на носках и пятках. Ещё больше отклеилась от брезента круглая, в виде футбольного мяча резинка на месте внутренней боковой косточки правой ноги.

- Надо будет опять их хорошенько постирать щёткой с мылом, - подумал он, связывая шнурки кедов между собой.

- А резинку можно подшить белыми нитками, будет и незаметно, - решил Коленька, вешая кеды себе на плечо.

- Зачем снял? - увидев непонятные действия сына, забеспокоилась мать.

- Зачем, зачем. И так им за день досталось, - злясь, про себя подумал он, но маме заупрямившись, ничего не ответил.

- И когда скажут ехать в Артек? - опять промелькнуло в его сознании.

Вышли на дорогу и влились в идущую по ней группу таких же усталых людей.

Впереди вместе, разговаривая между собой, шли мужчины, за ними следом женщины. Так же, сзади взрослых, разделившись, кучками шли дети. Но девочки шли впереди мальчиков.

Светку Коленька увидел, ещё много не дойдя до дороги. В плотно, как у всех женщин под подбородок, подвязанном белом платочке на голове, в светлом ситцевом платье и с граблями на плече шла она в группе девочек.

Взрослые поздоровались и, идя по дороге, говорили о своем. Здесь, из людской молвы и узнали, что сегодня, к полудню, в магазин привозили хлеб. Привезли мало, по буханке в руки всего и давали, кто был у магазина, быстро его и разобрали. Дальше разговоры взрослых звучали лишь о сене. Под общий хохот, то и дело начали слетать их благодарные слова в адрес никогда невидимых ранее ими далеких чукчей, чумами надоумивших их выполнять непомерно завышенные объемы заготовки сена, хотя по отдельности каждый, за собой такое отрицал.

Влившись с Ванькой в группу мальчиков, Коленька выбился вперед, чтобы получше было видно впереди идущую Светку. Он молча шёл босиком по пыльной дороге, бросая на неё частые короткие взгляды. Светка, иногда оглядываясь, но очень редко, словно в ответ, быстро взглянув на Коленьку, тут же скромно отводила вниз глаза, поворачивая снова вперед голову.

Рядом шедшие мальчишки о чем - то шумно между собой разговаривали, но Коленька их не слышал, в нетерпении ожидания очередного поворота её головы.

- Красивая она, - думалось Коленьке. Хотелось приблизиться к ней и идти рядом, но какая-то неведомая сила, словно накликая на душу боязнь, боязнь выдать всем какую - то постыдную тайну, не давала этого сделать.

Сзади послышался далекий топот копыт лошади. В мягкой болотной земле, похожий на глухие хлопки, он, вдруг появившийся, усиливаясь всё отчетливей начал слышаться в тихой летней атмосфере подходящего к исходу дня.

Коленька оглянулся. Идущих по дороге людей нагонял резвый вороной жеребец, за повозкой которого, клубясь, высоко поднимался густой шлейф черной болотной пыли. Вслед за Коленькой, забеспокоившись, начали крутить назад головами и все остальные рядом идущие мальчишки.

От приближающегося жеребца, словно от чего - то сильного и неукротимо - опасного, повеяло каким - то необъяснимым страхом.

Казалось, приблизившись, жеребец в один миг легко, словно траву, сомнет всё оказавшееся на его пути, растопчет, перемелет в дорожную пыль и всех этих устало бредущих, нагруженных инструментом людей. Всё свидетельствовало об этом в облике гарцующего в оглоблях сытого откормленного жеребца. И та излишняя частота и легкость с которой он высоко их поднимая перебирал сильными копытами, и мощь буграми выступавших на широкой груди ходивших ходуном мускулов, и сила изогнутой шеи с развивающейся на встречном ветру гривой.

- Власть возвращается с купания, - догадливо промелькнуло в сознании испуганного Коленьки.

Но скоро, видимо из соображения безопасности или, пожалев, чтоб не запылить большое число идущих, управляемый твердой рукой возницы конь умерил свой бег, перешёл на более спокойный шаг и начал набирать с дороги в сторону, вправо на растущую у дороги траву, держась подальше от впереди идущих людей.

Шурша по верхушкам высокой травы, бричка с сидящими в ней отцом и мамой Нэльки, поравнялась с идущими.

- А почему это с ними опять Нэльки нет? - подумалось Коленьке.

Возница при этом натянув вожжи, по прежнему удерживал резвого жеребца на тихом ходу, чтоб более скромно проехать возле устало идущего трудового народа, словно пытаясь оказать этим самым ему уважение.

Редкие, поочередные озирки вправо, на проезжавшую невдалеке бричку, шедших с мамой женщин, до этого молчавших, словно разглядев в ней сидящих, начали сопровождаться тихими между собой перешептываниями.

- Разоделась, накупалась в чистой воде барыня. Ишь как развалилась в бричке, - доносилось отдельное до слуха шедших сзади детей.

- Здравствуйте, здравствуйте, товарищи! Здравствуйте, товарищи! - обращенное к народу зазвучало в устах секретаря.

Поменяв положение тела из вальяжного на более скромное, чуть потише, и как - то пряча глаза, вслед за мужем тоже самое заговорила и жена.

- Ох детки, как устали за день, замучились поди, - переводя свой взор со взрослых на идущих сзади детей, вдруг с жалостью произнесла Нэлькина мама.

- Детям ведь по закону нельзя работать, - напомнив о недавно вышедшем в стране законе, проговорила она.

- Почему ж это нельзя, а как иначе. Без помощников нам с этим сеном и не справиться, - тут же зазвучало в устах одной из женщин.

- Да если человека с детства к работе не приучишь, то потом его и палкой работать не заставишь, - полетело ей в ответ возражение из уст другой.

- Ничего, мы тоже в детстве много работали. И война была, работали ещё больше. И в худших условиях, в голоде, - полетели ещё дополнения из уст других женщин.

Окончательно побежденная в споре библиотекарша замолчала, вороной почувствовав отпущенные вожжи, вновь перешел на быстрый шаг.

- Что ж, Лариса Иосифовна, отправила дочку в Артек? - вдруг раздалось громкое в сторону удаляющейся брички из уст Светкиной мамы.

- Да! Уж неделю как в Черном море купается, - донеслось от туда хвастливое в ответ.

- Вот, жиды чёртовы, - умеют в жизни устраиваться. Так как мы, дураки, не работают, а с нас испокон веку кровь сосут. Христопродавцы! - уже громко, не боясь, что будет услышано, раздалось в кругу идущих впереди женщин.

От услышанного Коленьку охватила оторопь. Он отделился от детского круга, забежал вперед идущим группой женщинам и перегородил дорогу маме. Своими удивленными, выпученными глазами взглянул ей в лицо, ожидая от неё разъяснений.

- Мама?! - всего и вырвалось у Коленьки при этом.

Без слов мама всё поняла. Она остановилась, отделившись от остальных женщин, с которыми шла, опустила концом в землю несущую на плече связку инструмента. Глядя в глаза друг друга, они долго молча стояли на дороге, не замечая удивленных взглядов озиравшихся на них удаляющихся женщин и обходящих их ребят.

- Как же так, мама? Почему так всё это получилось? Ты знала об этом и мне не сказала? - отойдя немного от шока, начал он спрашивать маму.

Не сразу начала отвечать мать.

- Сынок, хотела я тебе это сказать, да не получилось у меня. Тебя было жалко, - тихо и спокойно, но с начинавшими появляться на глазах слезами, начала говорить она. А от обиды за произошедшую несправедливость, слезы уже ручьем начинали катиться и по грязным щекам Коленьки.

- Отказались мы с отцом, сынок, от всего этого. Ну, нет у нас денег, чтоб тебя как следует собрать, да туда отправить, - говорила мать, глотая слезы.

Увидев плачущую маму, Коленьке стало её жалко. Ее слезы, и вид, всегда красивой, но вдруг ставшей какой - то поникшей, жалкой в этот момент её стати, вмиг освободили его душу от бурлившей до этого там обиды и ненависти, и Коленька почувствовал как туда всё больше начала вселяться жалость и любовь к маме. Слезы перестали течь, и он сошёл с её пути. Мать распрямилась, вздохнув, положила связку опять на плечо и они, не сговариваясь вместе молча пошли вперед догонять далеко ушедших остальных.

- Пойми меня, сынок, - вдруг тихо заговорила мать.

- Нам ведь за сегодняшний день, в ведомости, что мы вчетвером весь день на палящем солнце работали, больше тридцати копеек не поставят. А тридцать копеек одна твоя арифметика стоит. А тебе ж в школу не одна эта книжка нужна. А сумка больше рубля, ты ж с торбой в школу уже ходить не хочешь, девочек, наверное, стесняешься, - уговаривая сына, поясняла мать.

- А боты кирзовые на грязь, на осень, - целых два рубля стоят. Это мы в детстве в лаптях все бегали, не стеснялись, вот и сейчас в них ходим, - показав на свои ноги, произнесла мать, и продолжила, - а вы ведь в них теперь уже не ходите, другой сейчас свет пошёл.

- А костюм в школу, - вновь напомнила она тихо рядом идущему с граблями сыну.

- Да не один же ты у меня, а четверо вас. На одно это на вас, хотя на самое необходимое сколько денег надо, посчитай. Про другое и про нас с батькой я уже и не говорю, - перечисляла всё мать. Говорила она о всём, заботившем её душу, медленно и тихо, с какой - то обреченной, не видящей выхода безнадежностью. От маминых слов на душе, молча идущего, Коленьки становилось как - то легче. Вдруг он почувствовал, что всё раньше его заботившее и напрягавшее сознание , облегчая душу, начало исчезать.

- А, хорошо! И не нужны теперь эти ботиночки и чемоданчик, - облегченно подумалось ему.

- И жука теперь не надо искать. Да и не прилетит он никогда к нам из этой Америки, - тут - же ещё, вспомнилось ему.

- И кеды теперь особо беречь не надо, - вспомнил он, вдруг почувствовав, как в очередной раз в ногу кольнула колючка. Он остановился, положил на землю связку граблей, снял висевшие через плечо на связанных шнурках кеды, сел на пыльную землю, обул их, захватил грабли и начал догонять уже приближавшуюся ко всем маму. Нагнав, присоединился к идущим сзади всех ребятам. Коленька почувствовал, как вдруг в раз освободилась его душа от тяжести, казалось, неразрешенных забот, связанных с Артеком, что так её постоянно давила в последнее время.

В впереди идущей группе девочек, Светки уже не было. Её светлый силуэтик с граблями на плече мелькал уже далеко справа, сзади группы взрослых, на тропинке, уходящей на ту улицу, где она жила. И этого её удаления Коленьке уже было жаль больше, чем сорвавшейся поездки в Артек.

- Жаль, не успел за всем этим на неё насмотреться, теперь, наверное, только в школе увидимся, - промелькнуло у Коленьки.

А впереди всё звучали разговоры взрослых.

- Да нам этих курортов в жизнь не увидеть. Мы об этом и не помышляем. Для нас курорт, что рай на этом свете, немыслимо, - раздавалось там.

- А она прошлым летом сама ездила, а в это дочку отправила, - вновь перешли на жену секретаря взрослые.

- Мы здоровые, нам работать надо, а она ж вся изработалась в библиотеке, книжки выдавая, вся больная, скоро, небось, опять и сама вслед за дочкой укатит, - слетало с уст одной.

- Так она ж жена секретаря, а ты кто, простая колхозница, - возражала ей другая.

- Ждите, скоро будет комунизьма, тогда все мы нормы побросаем и на курорт поедем, - под дружный смех, зазвучало у третей.


Вошли во двор. Навстречу, от стоявшей в его конце коровы, с полным подойником молока в руке шла баба Ганна. Рядом с ней, держась за другую её руку, заплетался босыми ножками Витька. В свиной загородке Мишка выливал из ведра еду в корыто орущим свиньям, да возле курятника, клевали рассыпанное по земле зерно куры.

Увидев маму, Витька выпустил бабушкину руку и радостный побежал ей навстречу.

Неожиданное бабушкино появление обрадовало Коленьку. Снова увидев её во дворе, Коленька, уже давно её не видевший даже запрыгал от радости. Её появление всегда было предвестником чего - то радостного, хорошего и вкусного. Во дворе словно повеяло этими знакомыми запахами.

Все начали разгружать свои плечи от поклажи, ставя её к забору. Поставив к забору свою ношу, мама подхватила на руки подбежавшего Витьку.

- Мама, ты здесь. Всю мою вечернюю работу по дому я смотрю, уже поделала, - здороваясь со свекровью, произнесла она.

- Наверное, ещё не всю. Помогаю вот тебе с Мишкой, - махнув в сторону загородки, ответила маме бабушка.

Вдруг пузатая торба, висевшая у колодца, привлекла внимание Коленьки. Это была торба бабушки, он узнал её. Коленьке показалось, что из неё исходит запах хлеба. А рядом бабушка уже здоровалась с отцом.

- Сено, сынок, гребли? - спросила она, ответив на приветствие отца. Мать, забрав подойник у бабушки, понесла молоко в хату. Поставив свою связку к забору, Коленька подошёл к увиденной торбе и потрогал рукой её пузо. Оно было теплым. Что - то большое и круглое, по форме похожее на так хорошо помнящиеся обычные бабушкины хлебы, находилось там. И хотя он уже ясно ощущал исходящий от торбы вкусный запах свежего хлеба, Коленьке всё ещё в это не верилось.

- Неужели это так?! - радостью замелькало в его голове.

Раскрыв запавшие друг на друга края холстины, он заглянул внутрь торбы. Там, внутри, знакомой блестящей рыжей корочкой светились бока двух больших круглых бабушкиных хлеба.

- Что, учуял? - услышал он вопрос подходящей к торбе бабушки.

- Бабушка, кто тебе сказал принести нам хлеба? - снова запрыгав от радости, задал ей вопрос Коленька.

- Кто, кто, Николай Угодник, кто. Явился ко мне сегодня ночью во сне и сказал испечь тебе хлеба и занести. Вы же свой сегодня в магазине прозевали, - ответила она внуку.

- Бабушка, правда?! - ещё не веря в произошедшее чудо, удивленно допытывался внук.

- Ну вот, Фома неверующий, когда я тебя обманывала, укоряя, ответила бабушка, доставая из торбы один хлеб.

Оглядываясь вокруг широко раскрытыми глазами, Коленька, словно ещё от кого - то пытался удостовериться в правдивости спокойных, сказанных с легкой тенью недовольства, что в верности её слов сомневаются, бабушкиных слов.

Но кроме радостных лиц старших братьев, поближе начавших подбираться к торбе и чуть подальше улыбающегося на всё происходящее отца, ничего не увидел.

- Беги лучше в хату, да принеси нож, - послышалось от бабушки.

Коленька стремглав сиганул в хату, схватил лежавший на шаховке нож.

- Мама, бабушка принесла нам хлеба! - прокричал он цедившей молоко матери и снова выбежал во двор, подавая нож бабушке.

Прижимая буханку к груди, и покручивая её, бабушка отрезала сверху от неё большую горбушку и протянула её внуку.

- На тебе твой любимый окрайчик, - произнесла она, подавая горбушку Коленьке.

Дальше, нарезая большие ломти ароматного пахнущего, ещё теплого, своего вкусного хлеба, она подавала их Ваньке с Мишкой.

- Берите молоко, да с молоком, - раздался из раскрывшегося окна голос мамы, одну за другой протягивающей кружки.

Разглядывая горбушку, Коленька кусал теплый хлеб и запивал его таким же тёплым вкусным и ароматным парным молоком. Зерна чернушки светились в её теплой вкусной мякоти, а на зубах приятно хрустела ещё более вкусная корочка.

- Ну, вот вам и вечера, - произнесла бабушка с любовью, наблюдая за уминавшими хлеб с молоком внуками.

Потом ещё в хате, под писк залетевшего комара и тиканье ходиков, ели упревшие за день в печке щи. С кислинкой, заправленные сметаной, и ещё с ломтём, вторым каждому, но поменьше, уже мама отрезала, бабушкиного вкусного хлеба.

- Наверное, чтоб на подольше хватило, - оглядывая ломоть, подумалось Коленьке.

Расположились всей семьей за столом, на центре которого мама поставила большую глиняную миску щей. Бабушка всё была в хате, домой не торопилась. От щей она отказалась.

- Ешьте, ешьте сами. Вы все с работы пришли, голодные, а я дома поела, - сказала она, присаживаясь рядом со столом на лаву.

- С бабушкой хорошо, от неё одна приятность и польза. Наверное, и на эту осень нам всем купит боты на грязь, в прошлую ведь купила, - промелькнуло у Коленьки, хлебавшего с хлебом щи.

Стараясь ложкой побольше зачерпнуть плавающего сверху, покуда старшие братья весь его не выловили, вкусного золотого развода от растворенной в горячих щах сметаны, Коленька резво работал ложкой в большой общей миске.

- Опять бабушка про своего царя вспомнила, любит она об этом всем рассказывать, - услышав бабушкин рассказ, подумал он.

А из уст бабушки звучало.

- Царь им плохой был. Царя они скинули, сами власть захватили. Как только Бог это допустил, наверное, за грехи наши. Эти жиды-комиссары, устроили нам теперь жизнь. Всех хороших людей сослали, поуничтожали, голод нам устроили. А кто они такие, бандиты ведь все были, безбожники, - в который раз рассказывала своё бабушка.

Она на миг замолчала, взглянула на окружавших миску внуков, на маму, кормящую ложкой засыпавшего у неё на руках Витьку. И вновь у неё зазвучало.

- А я царя помню, хоть и галайда тогда ещё была, - слегка улыбаясь, произнесла бабушка.

- Галайда, у бабушки значит молодая и глупая, - вспомнилось Коленьке.

- У батьки с маткой тогда нас семеро было, земля своя была, свой хутор был, Столыпин дал, да хозяйство большое. Три коровы, два вола, лошадь, да жеребец выездной под свою бричку. Свиней, овец, всякой птицы и не счесть. Хозяйство крепкое у батьки было, от поста до поста сало, мясо вся семья от пуза ели, масло ложкой. Вместо воды молоко пили,- вспоминала она.

- Да, не просто это всё доставалось, а как же. От зари до зари всей семьей работали, да не абы как, как сейчас в колхозе. Ни на кого не посматривали, не юлили, как теперь можно в колхозе. На себя, на свои руки да голову и надеялись. Всего отдыха и было, что в церковь сходить.

Сказав это, бабушка повернулась к образам, перекрестилась тихо прошептав короткую молитву, и вновь продолжила.

- Дураков, этих лодырей да пьяниц, голь эту, жиды потом взболомутили, революцию устроили. От них и началось.

- А что теперь? Одно зло от этой власти пошло. Всё отняли, всех в колхоз согнали, работой за палочки, ни шыша ни у кого нет. Еда, капуста да картошка с огорода. Сходить некуда, церковь они разрушили, клуб устроили. Антихристы! - ругалась на власть бабушка.

- Правда, теперь вот недавно на старость пенсию хоть давать начали. Целых восемь рублей получаю, - вспомнила и о хорошем, она.

- От Бога нас хотят отлучить. Покуда опять к Богу и Царю не вернемся, хорошей, правильной жизни не видать, толку не будет, - как всегда подвела итог бабушка.

Миска пустела. В предчувствии скоро могущей последовать команды "Покиньте дитяти!" Коленька начал орудовать ложкой чаще. Но умаявшийся за день Витька ел слабо, и, похоже, не угрожал её подачей. Скоро мама подтвердила это.

- Мишка, постели там поокуратней вам лохмаки на полатях, поправь их. Я сейчас Витьку докармлю, да спать уложу, - проговорила она. Через минуту осоловевшего вида Витьку, она уложила на полатях спать.

Досыта наевшись, Коленька вылез из-за стола, улыбнувшись, взглянул с благодарностью на образ Николая Угодника. Из сумрака божьего уголка, ему в ответ, как всегда молча, святой ответил мигом легкой улыбки.

- Спасибо тебе за хлеб! - тихо произнёс Коленька, глядя в глаза своему покровителю.

Дальше ноги сами потянулись к полатям. Приятная нега, исходившая от полного желудка лишала сил, туманила сознание. Зевая, слабеющими руками спустил резинку штанишек на колени и остановился. От усталости снимать их уже не было сил. Ногами стоптал штанишки на дол и медленно полез на полати.

- Мама поднимет, - виновато подумал он об оставшихся лежать на долу штанишках. Начал укладываться рядом с уже сопевшим здесь Витькой. Попрощавшись со всеми ушла домой и бабушка. Скоро он услышал, как по очереди, залезая на полати, рядом начали укладываться спать старшие братья. И только, казалось никогда не устающие родители, всё ещё продолжали заниматься делами по хозяйству. Прывычно стучала ухватами возле печки мама, да во дворе у колодца звенел вёдрами отец.

- Завтра все пойдём копать торф, - вдруг вспомнилось засыпающему Коленьке.

- Торф - это хорошо. Это полегче, чем сено грести, - пронеслось в его затуманенном сознании.


- Обед вкусный будет, с ломтём бабушкиного хлеба. Каждому, - радостно, тут же подумалось ему.

Проникая в маленькие окна, сумрак всё гуще заполнял небольшое пространство хаты. Подходил к концу третий день Коленьки. Такими были и все остальные дни его детства.


середина марта 2012 года.

г. Рязань.

ул. Зубковой д. 27 кв. 287.

Долматович Николай Михайлович.


моб. т. 89105609258.


103