ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Фарукшин Раян
Третья рота "смертников"

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 6.18*29  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    История бойцов ВВ МВД РФ, административная граница Республики Дагестан и ЧРИ. Имена изменены.


   РЯДОВОЙ АНДРЮХА-ТАТАРИН
  

Третья рота смертников.

  
   Старший лейтенант Шарипов спал. Закутавшись в теплое пуховое трофейное одеяло, зарывшись носом в пожелтевшую заслюнявленную подушку, Андрей похрапывал от удовольствия. Еще бы! В глубоком сладком сне он был не завшивевшим лейтёхой на дальней заставе между Дагестаном и Чечнёй, а чистеньким майором Главкомата Внутренних Войск в краповом берете. Он видел себя гордо стоящим посередине плиточного плаца в окружении молодых лейтенантов, вчерашних выпускников училищ, с открытыми ртами и округлёнными шарами слушавших его, в недавнем прошлом опытного боевого командира, а сегодня инструктора по рукопашному бою в отряде спецназа. В новеньких, начищенных солдатиками берцах, в отглаженном до хруста камуфляже, с многоярусной орденской планкой на груди, Андрей чувствовал себя так комфортно, что, проснувшись от постороннего неприятного шума в палатке, не сразу понял, где он на самом деле находится.
   - Кто здесь? - зло прошипел Шарипов, всматриваясь в темноту палатки.
   Он пошарил рукой по тумбочке у кровати, взял зажигалку, чирканул, осветил вокруг ладони небольшое пространство.
   - Дежурный, тащ старшлейтнат. Вас командир роты вызывает. Вроде, на вертолёте к Вам жена сейчас прилетит, - робко пролепетал солдат. Не показывая лица из темноты, он тихо кашлянул, и легко заикаясь, еле слышно спросил:
   - Разр-решите идти?
   - Вали отсюда, придурок! - прокричал Шарипов в спину пулей вылетающему на улицу дежурному.
   Худого, практически высушенного до костей, темнолицего, с втянутыми в рот тёмно-синими щеками, черноволосого кучерявого коротышку Шарипова на службе никто не любил и не уважал. Не за что было любить. Не за что было уважать. Солдаты просто боялись придурковатого командира первого взвода, а офицеры старались лишний раз не сталкиваться лицом к лицу, что бы не смотреть в противную, вечно ехидно улыбающуюся рожу старлея.
   За свое высокомерное общение с коллегами по ратному делу Шарипов давно получил кличку Всезнайка, и никак по другому его офицеры заставы не называли. За спиной самого Андрея, естественно. Солдаты такого единого мнения не имели, поровну поделившись на тех, кто называл Шарипова "Палка", и тех, кто кроме кликухи "Резина" других позывных не признавали. Хотя смысл солдатских разногласий был один - милицейская резиновая дубинка Шарипова, которой он постоянно размахивал, разгуливая по территории заставы. Любой солдатик, идущий навстречу старшему лейтенанту, попадал под его вечно горячую руку, и получал пару ударов дубинкой по ребрам, рукам или ногам. Было больно. Было обидно. Но ничего не поделаешь, он начальник и командир, он недосягаем, он почти Бог.
   Почти Богом Шарипов себя и мнил. Мог ходить неделю не мытый и вонючий, но с таким выражением лица, что незнающему его человеку могло показаться, что перед ним как минимум начальник разведки или, на крайний случай, особист всего северокавказского полка оперативного назначения, только что вернувшийся с чрезвычайно важного задания из тыла чеченских боевиков.
   Шарипов родился в глухом провинциальном городке, затерянном в пустынных степях Средней Азии, в обычной советской семье. Отец таскал грузчиком ящики на заводе и безбожно вечерами пил в каптерке со своими корешами-забулдыгами до помутнения рассудка, наплевав на семью и своё будущее, пропивая всю дневную выручку и ни гроша не принося в семью. Мать днём мыла полы в больнице, а по ночам подрабатывала сторожем на железнодорожных складах, чтобы хоть как-то прокормить себя, мужа и единственного сына, вечно слоняющегося на улице и как огня боящегося отца. Шарипов-старший, случайно столкнувшись дома с сыном, обычно не церемонился, сразу бил прыщавого отпрыска чем только вздумается. Бил от души. И резиновым шлангом, и ножкой от табуретки, и толстыми книгами из полного собрания трудов вождя мировой революции, и любимым солдатским ремнём.
   Срочку Резина оттянул в Афгане. Служил в похоронной команде: запаивал цинки перед отправкой груза-200 на Родину, курил чарс, получал по башке от сопровождающих груз бойцов, считавших любого "не ходившего на войну" недостойным голубого берета тыловым черепом.
   На вечную память о тяжких днях и ночах Баграмаского морга, перед самым вылетом в Союз, Резина сделал себе три наколки: "Афган" на левом плече, "Баграм" на правом запястье, и "ВДВ" на указательном пальце правой руки.
   Вернувшись домой, Резина первое время всячески старался продемонстрировать свои боевые наколки окружающим, и знакомые, то здесь, то там, разносили слух о героической службе Андрея за речкой.
   Работать афганскому дембелю не хотелось совсем, но деньги нужны даже героям, пришлось устраивать на работу. Помыкавшись полгода по разным конторкам, Резина направил свои стопы в милицию. В "органах" людей не хватало, и рядового Шарипова, учитывая недавнее прошлое, взяли на сержантскую должность в роту патрульно-постовой службы линейного отдела милиции на транспорте.
   Служба на железнодорожном вокзале ладилась, да ещё приносила небольшой, но стабильный "левый" доход. Деньги в кармане были всегда, и всё свободное время Резина проводил в единственном в городке кафе, где однажды и заметил высокую брюнетку с печальным взглядом. Местных девок, завсегдатаев кафе, Резина давно знал, поэтому к красивой "новенькой" отнёсся с вызовом. Вызовом к самому себе: "смогу соблазнить или нет". Резина был в форме, поэтому подсел за столик, с вопросом "все ли нормально у прекрасной незнакомки?" Познакомились. Красавица не из местных, приехала в гости к родственникам, а те в командировке. Она хотела уехать, но опытному бабнику Резине, споить девушку и привезти её домой, труда не составило. Утром Евгения плакала, ей было мерзко от одной мысли, что она провела ночь в одной кровати с грубым худощавым ментом. Но...
   Через месяц она снова приехала в город и сразу направилась в отделение милиции. Евгения была беременна, а её папа - заместитель командира воинской части по воспитательной работе - не хотел увидеть внука в руках одинокой дочери, и поехал к Резине вместе с ней. После трёх минут "мужского разговора" один на один, Шарипов признал себя отцом ребёнка и назначил день свадьбы.
   Младших офицеров, как обычно, не хватало, и тесть, пристроив Резину к себе в часть старшиной роты, отучил его в школе прапорщиков, да назначил на должность командира взвода. Как смог помог с жильем. А к рождению внучки сделал любимому зятю подарок - подогнал лейтенантские звёздочки. А Евгения мужа не любила. Терпела ради отца и дочери.
   Союз братских республик разваливался, из Средней Азии пришлось бежать, благо часть, с горем пополам, вывели на Кавказ.
   В первой чеченской войне Резина не участвовал, повезло отсидеться в Моздоке. Охранял госпиталь, потом аэродром, потом снова госпиталь. Тут и войне конец, всем воздали по заслугам: Масхадову - свободу, Резине - звание старшего лейтенанта.
   К лету 1999 года, последнего года 20 столетия, Резина ровно год находился на заставе, ждал "капитана". Жена жила с ребёнком и вышедшим на пенсию отцом в Краснодаре, и раз в квартал, для порядка, наведывалась к мужу в гости. Привозила домашних сладостей, одежды. Да, она не любила мужа, и вместе они не спали давно, но на людях свою неприязнь к супругу Евгения никогда не показывала, не портила нервов ни себе, ни Резине. Он принял её правила игры, такие отношения Шарипова устраивали, а естественные мужские потребности он легко справлял за деньги, в соседней деревне.
   Когда солдаты узнали, что Шарипов женат, три дня не могли переварить эту информацию, настолько неимоверной она показалась. Как Резину можно любить? Как с ним можно лечь в постель? Кто та несчастная, несущая крест любви Шарипова?
   Несчастная не заставила долго себя ждать. Она, высокая и красивая, выпорхнула из вертушки, привозящей на заставу продукты, и сразу бросилась к мужу в объятия.
   В обтягивающих элегантные ножки синих джинсах, в ажурном, подчеркивающем линию груди, красном свиторочке, в голубой невесомой косынке, сползшей на плечи, она показалась солдатам богиней красоты.
   - Как она, эта божественная дива, могла выйти замуж за урода Резину? Чем он, паразит проклятый, её привлёк? - с нескрываемым раздражением повторял себе под нос Толстый. Он стоял в карауле на вышке и смотрел на счастливую пару сверху.
   Шарипов легко поддел жену за талию и повел к себе в палатку. Боец из взвода Резины выволок из вертушки две большие клетчатые сумки и просеменил вслед за командиром.
   - Резина, поди, щас трахаеть её будет! А ты сидишь тут в окопе, пердишь, в носу чешешь, Москва! - улыбаясь своему предположению, ковырял под грязными ногтями Сулим.
   Уроженец столицы, пухлый коротышка Юра, по прозвищу Толстый, неодобрительно сверкнул глазами, и быстро, задыхаясь от скорости выговора, выпалил:
   - Такую красавицу нельзя трахать, Гора! Понимаешь? С ней можно заниматься любовью, но не трахать! Вы, там, дикие горцы, не понимаете ничего в красоте, и трахаете, а нормальные люди занимаются любовью! Понимаешь?
   - Это Резина - "нормальные люди?" Он пидор корявый!
   Вчера утром Резина накурился травки и накостылял Сулиму. Бил солдата руками, ногами, дубинкой, кричал: "Всех чёрных убью!", плевался.
   Сулим - представитель какого-то мелкого, но очень гордого горского дагестанского племени, в очередной раз выступил в роли громоотвода. Битый в синьку, он весь день валялся в землянке окопа на окраине заставы. Шкерился, чтоб старшие офицеры не увидели, и не наказали до кучи. Все офицеры знали о нравах и характере Резины, но молчали, итак - недобор личного состава на ответственном участке границы.
   - Толстый, ты же Москва, - завёл старую песню Гора. - Зачем в армию пошёл? Я бэдный, у моих родитэлэй ничэго нэт, кроме 20 баранов. А ты из самой Москвы! Что, твой папа не может тебя выкупить из дерьма? Подарил бы майору "Ладу"-"девятку" и забрал бы тебя домой. А, прикинь, чёрная "девятка" на литых дисках? Тоже себе такую хочу.
   - Я тебе сто раз говорил, в Москве - не все богачи. В Москве 10 миллионов народу, даже больше. Получается, каждый десятый россиянин живёт в Москве.
   - Эх, я не десятый. Где-то так восьмой, девятый, - засмеялся Сулим.
   - Слушай, девятый! Не могут все в столице буржуями быть. Кроме "Мерседесов" люди ездят и на метро. Кто, думаешь, богачей делает богатыми и обслуживает, чтобы им хорошо жилось? Простые горожане, коих большинство. Вот, мои родители на заводе работают, запчасти для машин на станках вытачивают. У них нет бабла меня отсюда выкупить. У них и машины нет. И питаются они не в ресторанах, как ты думаешь, а дома макароны жарят или картошку пекут. Понял?
   - Да не может такого быть! - возмущено вскинул брови Сулим. - В Москве все богатые. Я сам по телику видэл. Наверно, твой папа просто жадный очэнь, не хочет платить. Ты - еврей? Твой папа - еврей?
   - Ага, горский еврей! - Юра сплюнул с досады. - Что ты мерзкий такой, а, Сулим?
   Сулим каждую смену доставал Юру своими одинаковыми вопросами и однобокими рассуждениями. На дежурство они вдвоём заступали два дня подряд - сначала в первую, затем вторую смену. Дежурили по 12 часов. Потом два дня отдыхали - занимались хозяйственными работами во взводе. Конечно, время на вышке бежит медленно, вот Сулим и развлекал себя болтовнёй с Толстым.
   - Говори! Еврей?
   - Я русский, Сулим! У меня в роду евреев никогда не было, - с серьёзным лицом ответил Юра. - Я их и сам, того, не очень люблю. Вот они, кстати, наверно, в армии не служат. Или служат - в Израиле. А я - русский, и служу России!
   - А я не русский. Я зачем России служу? И это служба разве? Дурдом это!
   - Сулим, все достойные сыны Отечества, и не обязательно русские по национальности, главное - русские по духу, образу жизни и мышления, служили России. Багратион, Емануель...
   - Эммануэль? - перебил Гора. - Не понэл, баба из фильма, она русская?
   - Тюфяк! Это командующий центром Кавказской укрепленной линии, генерал! История 19 века. Не учился в школе? Не проходил?
   - Москва, ты, конэшна, умный пацан, но тупишь! Ты хочешь, наверно, чтобы тебя папа не сейчас выкупил, и в институт отправил, а потом, когда тебя чечены на куски порэжут, да? Ты к ним в плен хочэшь, да? Скажи!
   - Не вспоминай, Гора, о пленных. Я тебя просил!
   Полтора месяца назад двое молодых солдат, прибывших из учебки, что в Краснодарском крае, в жаркий Дагестан за неделю до своей трагедии, от горестных условий службы затосковали, да ушли ночью с поста с оружием в ближайшее дагестанское село. Развеяться им хотелось, за водкой ребята пошли. По утру, меняющая смена нашла пустой окоп, а на дне - записку с требованием денег за возвращение в часть любителей горькой водицы. Срок сбора денег - месяц. Иначе солдат пообещали вернуть на заставу в картофельных мешках, отдельно, и по кусочку.
   Солдаты доложили о происшествии командиру, тот отрапортовал о СОЧниках своему начальству, и так - вверх по вертикали. Село решили жёстко прочесать, всех подозрительных лиц временно задержать и допросить с пристрастием. Местные чучмеки-ополченцы встали в ружьё, и в родное село представителей доблестных внутренних войск просто-напросто не впустили. Милиция, как всегда, осталась в стороне. Чтобы не обострять и без того напряженную обстановку, командиры затеянный прочёс спустили на тормозах.
   Большие чины сообщили о ЧП родителям пропавших. Сообщили, видимо, с подробностями, и у одного неудачника всё срослось хорошо, срочно приехал его отец с большим чемоданом наличных, и через посредников передал денежку куда следует. Бойца, в огромном сером мешке, ночью подбросили на окраину села. Живого, с перебитыми пальцами рук, сломанным ребром, исхудавшего, и до смерти напуганного. Внешне спасённый выглядел ужасно, а психологическое его состояние просто невозможно себе представить, он был полностью деморализован. "Счастливый" отец сумел договориться с нужными людьми в штабе округа и увёз своё дитя подальше от опасных гор домой.
   Что случилось со вторым парнем - никто из солдат не знал, а офицеры молчали. По заставе ползали разные страшные слухи, и лица военнослужащих, и доселе никогда не излучавшие радость, становились день ото дня отрешённее, безнадёга пугала, съедала, ломала молодых людей, поведение становилось непредсказуемым, психоз медленно, но верно прокрадывался в душу каждому рядовому и сержанту, вгрызаясь глубже и глубже в подсознание. Все понимали, что скоро что-то случится, но что именно, и когда - никто конкретно угадать не мог.
   - Что за народ такой неблагодарный? - честно удивлялся Юра. - Мы защищаем их от чеченов, а они нас же в плен берут!
   - Мы тут на заставе защищаем сами себя! - увлеченно ковырял в носу Сулим. - Этих, - он с пальца пульнул ссохшуюся соплю в сторону отчётливо видного со смотровой вышки села, - защищать не надо. Это дагестанское село из аварцев и чеченцев-аккинцев. Я тебе это говорю, житэль Дагестана! Вот мне невезуха, служить между аварцами и чеченами! Вот у меня брат на кораблэ служил на Камчатке. В тиши окэяна. Так он два года ничэго не делал, других гонял. Шакалов там не считали даже за ноль, наши пацаны, горцы, делали погоду на корабле. Русские матросили, горцы - отдихали!
   - Дедовщина - это плохо!
   - Эй! Дедовщина лучше, чэм шакальщина! - вскричал Сулим, устрашающе выпячивая чёрные глаза. - Я домой приеду, что в селе расскажу? Смеять меня будут! Скажут: не мужчина ты, тряпка! А я не тряпка, я - горец!
   - Горец? Перец ты!
   - Не перебивай, когда умные говорят! Вот! А если чечены сюда из гранатомёта стрельнут? Убьют, бля! А мне еще жениться надо, меня Зарема ждёт! Скажу я сегодня капитану, пусть нас уже переведёт на другой пост!
   На противоположной стороне заставы вышку не построили. Из соображений безопасности. Дежурная смена сидела в окопе и в бинокль пялилась на... чеченцев. Да, чеченский пост стоял менее, чем в 3 километрах от российской заставы, и служивые легко могли видеть друг друга, благо покрытые зеленкой горы начинали резко идти в рост сразу за постом, а здесь противоборствующие стороны находились на одной высоте по разные берега резвого Терека, делающего у заставы небольшую петлю, и громко несущего свои мутные воды дальше, вглубь независимой Ичкерии.
   На посту у масхадовцев имелся БТР, станковый гранатомёт АГС, ручные противотанковые огнемёты, пулемёты РПК, в общем, всё, что было у российских военнослужащих. Над крышей единственной саманной постройки поста развивался новенький зеленый ичкерийский флаг с волком. Личный состав, состоящий из двадцати с лишним абреков, нарядившись в нулёвый тёмно-зелёный турецкий камуфляж, попрятавшись в глубокий и хорошо укреплённый окопчик, ночами однообразно развлекался, постреливая в сторону "русских собак" из автоматов, пистолетов и различных ракетниц.
   Бойцам отвечать на огонь боевиков запрещали, и те тупо сидели и смотрели на яркую россыпь трассеров, режущих ночное небо на небольшие жёлто-красные полосы. До наших ничего из ичкерийского фейерверка не доставало, однако очко от страха поигрывало не хило.
   Андрюха по прозвищу "Татарин" дежурил с Димой в одной паре третий месяц. Половину суток бойцы сидели в самостоятельно оборудованной ячейке в окопе и пялились в бинокль на чеченцев, половину - спали отдыхающей сменой в палатке, а на посту хозяйничали Дылда и Костян. Смены делили сутки на четырёхчасовые промежутки. Заступали в такой караул двое через двое суток, остальное время уходило на обкатку и ремонт БМП-1. Дима - механик-водитель, Андрюха - оператор-наводчик пушки, вместе - дружная семья ВоВанов из воинской части, дислоцированной в Адыгее, в живописных предгорьях Большого Кавказа. Большой разницы, где гнить на службе, в Адыгее или в Дагестане, парни не видели. Солат спит - служба идёт. Этот принцип везде работает одинаково.
   Как обычно, парни поправили накиданные на дно ячейки ободранные матрасы, сверху настелили старый советский ватный спальный мешок, сели удобней, сняли каски и трындели о сладкой гражданской жизни до призыва.
   Дима с удовольствием рассказывал Татарину о работе трактористом на стройке пятиэтажного дома в родном Благовещенске. Устроился он экскаваторщиком на второй после выпускного вечера день и продёргал рычаги полгода, пока военкомат не забрил. Образование у Димона - 9 классов средней школы на твёрдую тройку и профессионально-техническое училище с пятёрками по труду и тройками по алгебре, геометрии, физике и химии. Дима - нормальный парень-трудяга из небогатой семьи, ну, как все, кто сейчас служит.
   - Родители мои строители: мама - маляр, папа - плотник. Братан старший после ПТУ отслужил в Сибири погранцом, сейчас слесарем-ремонтником трудится. Грит, нормальное бабло рубит, и на себя, и на жену с ребёнком хватает. Без понтов конечно, на еду и одежду, но раз в неделю в кафешке посидеть и музыку послушать в удовольствие, это братан себе не отказывает. Жить можно. Вернусь, сяду на трактор, деньги копить буду. Мы с братаном мечтали со школы ещё, что капусты подкопим, и в Москву съездим. Красная площадь, царь-пушка! В ночной клуб сходим, на Татьяну Буланову посмотрим. Говорят, у неё сиськи клёво торчат, когда по сцене скачет. Я и сам по телеку видел однажды, - расплывается в блаженной улыбке Димон. - Чего молчишь, Татарин? Расскажи, как жил, пил, по дискотекам шлялся.
   Что нового мог Андрюха рассказать товарищу? Его историю Димон слышал тыщу раз, как и Андрюха слышал историю Димона. Но делать всё равно нечего, и Андрюха тихо рассказывал биографию в тысячу сто первый раз.
   На посту курить нельзя, но Андрей закурил. "Приму". Выпустил из носа струйку дыма, посмотрел сквозь узкую дыру в каменном укреплении бруствера на чеченский пост и на зеленые горы в далёкой дымке тумана, улыбнулся.
   - Ты, часом, не траву кумаришь? Чё радостный такой? - принюхивается напарник.
   - Ты же в курсе, я траву не курю. До армии и сигареты не курил. Вы тут меня испортили.
   - Нас тут всех испортили, - кривится Димон. Не высокий ростом, даже маленький, метр шестьдесят, с большим широким лицом, мясистым носом и прилизанными к черепушке ушками, он напоминает известный мультяшный персонаж. Мимические ужимки растягивают его лицо в ширь, но никак не по вертикали. Татарина это всегда смешит. Он негромко смеётся. Дима чешет репу, просит закурить.
   Покуривая в мелкую затяжку, так медленней гниют от никотина лёгкие, и быстрее течёт время, Татарин говорит о старших сёстрах, пару лет назад вышедших замуж, о маме, тридцать лет проработавшей санитаркой в детском садике, отце, машущим кувалдой над колёсами КаМАЗов и КрАЗов всю жизнь, своей учёбе в ПТУ.
   - Сварщик, говоришь? Хороший? Ну, квалифицированный?
   - На пятёрку контрольную трубу на экзамене заварил! - гордо сплёвывая сквозь зубы и пряча окурок в трещинку в почве, отвечает Андрей.
   - Пятак! - Димон задумчиво прищуривается. - А мы могли бы вместе работать, на одной стройке! Переезжай к нам, я тебе с общагой постараюсь помочь, найдём тебе пышную бабу, она тебя любить будет, потом детей родит.
   - Спасибо! У нас и своих красавиц хватает. Жену я сам себе найду.
   - Да ну, бля! Ты же дрыщь скромный! Не представляю тебя с бабой!
   - А у меня не баба будет, а девушка!
   Дима посмотрел в бинокль на чеченов.
   - Чего там тихо. Никого не видать.
   - Может, все спят? Или выходной, может такое быть? Не кажется тебе подозрительным?
   - Не знаю. Может, они щас молятся. Встали жопами вверх, мордами вниз, про войну забыли. Аллаха просят о жизни в раю. Может такое быть?
   - Тебе виднее, у тебя же кликуха "Татарин". Ты же у нас из мусульманских стран.
   - А, фигня всё.
   Через час появляются Дылда и Костян. Два кореша из одной чувашской деревни. Худые костлявые парни с веснушчатыми прыщавыми лицами. Неплохие вроде парни, но гонору в чувашах хватает. Вот и сейчас, не смотря на опускающие сумерки и прохладу надвигающегося вечера, кореша притопали без кителей, лёгкие бронежилеты, с давно снятыми листами, повесили на голое тело, каски сдвинули набекрень. На рожи приделали зверское выражение лица, комики.
   - Идите, отдохните, подрочите в палатке! Жена Шарипова прилетела к муженьку, есть на кого кол почесать! - кричит Дылда. - Мы пришли вас от духарей защищать!
   - Ну да, - встаёт Димон. - Пока не служил - спал спокойно, знал, меня охраняют. Теперь служу сам, и сон потерял, знаю, как "охраняют"! Доверься вам, балбесам, даги в два счёта к себе в зиндан закроют!
   - Да тебе там и место!
   Забрав свой спальник, Дима кричит Дылде:
   - Нечего на мой спальник пялиться, хотите комфорта, свой стелите!
   Пожав чувашам пятерню, Татарин с Димоном пошли отдыхать.
   В просторной армейской палатке уютно. Две кровати, стол, стулья, тумбочка, все дела. Поставив оружие в пирамиду, бойцы повалились на кровати. Сон захватил их немедленно.
   Татарину снились сёстры с зятьями и детьми. Зятья у него нормальные мужики, много работают на объектах нефтедобычи, слесарят, но и немало пьют дома вечерком, под картошку и салат из квашеной капусты. Да, грех не махнуть на сон грядущий стопку-другую. Рука тянется к рюмке. Рюмка вдруг сама подлетает над столом и с необычайным грохотом падает на пол. Разбивается в сотню мелких крошек. Андрей открыл глаза, слетел с кровати одновременно с Димоном.
   - Бля! Стреляют!
   Броники, каски, автоматы. Вперёд! Парни вылетели в усиление чувашам. Пробежав сто метров до окопа за двадцать секунд, упали на дно. Скорость была - легкоатлеты позавидуют.
   Выдохнули, вскочили, побежали дальше, инстинктивно пригибаясь, в сторону ячейки с братвой. Пошатываясь на бегу, плечами касаясь стенок окопа.
   На месте. Свист над окопом.
   - Мина пролетела!
   Обернувшись, Андрей увидел взрыв рядом с палаткой, в которой они только что отдыхали!
   - Сука, если бы мы не вышли, под орехи попали бы! - ошалело орёт Димон. - Нас осколками порезало бы! Офигеть!
   - Чеченцы незаметно реку перешли, поставили миномёт и херачат по нам! И из автоматов!
   - Вижу!
   - Ублюдки! А мы? Нам что делать? Стрелять можно, Андрюха? - Дылда брызгает слюной, мутные глазища полны страха, руки трясутся. Титька торчит над лямкой броника.
   - Я откуда знаю, можно, или нет! - Так ты ж старший смены!
   Забыл Андрей, что назначен старшим смены. Страшной смены! Да и что с того, а? Самому страшно, хоть в штаны сри!
   В окоп сваливаются десть бойцов и два офицера. Один за другим. Кучей.
   - Разошлись по местам! Как отрабатывали! - дрожит старлей. От ведь, офицер, а тоже боится, и он - человек. С руками, ногами, головой.
   Чеченцы обнаглели, стреляют с трёх сторон: спереди, с флангов, только в тыл ещё не залезли. Майор по рации разрешает открыть огонь. "В случае необходимости, нах!"
   По обоим концам окопа - капониры. В землю врыты БМП. В них уже наводчики. Это Андрюха понял, увидев, что БМП бьют из пушек в сторону противника. Расчёт АГС лупит из своего, лягушкой скачущего, гранатомёта.
   Татарин высунул автомат из окопа. Стрельнул одиночным. Ещё и ещё.
   - Попаду? Куда я попаду? В кого я попаду? Не знаю, я не снайпер. Наверно, никого не убью, я не убийца, - крикнул Татарин сам для себя. Вспотел весь, лицо мокрое, пот градом из-под мышек, ступни влажные. От страха, конечно.
   В каждой ячейке заранее были припасены цинки с патронами, гранатами.
   - Боеприпасов хватает. Мочим масхадовцев, ура, - орёт Димон и смотрит на меня. Большие серые глаза выразительно печальны, как будто в магическом трансе. Зачем-то вскочил. Взмахнул руками нелепо, выронил под ноги автомат. Шлёпнулся, изогнувшись, на бруствер.
   - Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!
   Бросив автомат, Татарин схватил Димона под мышки, развернул, как смог лицом к себе, несуразно потряс.
   - Эй! Дима, Димон!
   - Ты чего, эй? Эй, дятел! - старлей вмазал кулаком Андрюхе в грудь. - Он ранен. Тащи его отсюда, баклан!
   Ходы глубиной около двух метров прорыты почти до самого жилого сектора - палаток батальона. А там и медики в своей отдельной палатке.
   - Тяжёлый ты, оказывается, Димон, - изловчившись, подняв товарища на руки, прошептал Татарин. Старлей поправил Диме голову, руки положил Татарину на плечи, подтолкнул в спину:
   - Пошёл!
   Андрей пошёл, шатаясь, вперёд по ходу. Полубоком. Спотыкаясь, матерясь. Неудобно, узко, тесно.
   Дойдя ко конца хода, поднялся по ступеням вверх.
   - Раз, два, три, четыре.
   На открытом, простреливаемом пространстве пули свистят противно.
   - А если в меня попадут?
   Перед палаткой медиков стена. Три метра в высоту. Многослойная в ширину: брёвна, камни, брёвна. Всё продумано, защитит стена, прикроет.
   Андрей ввалился в палатку медиков. Те кого-то уже перебинтовывали, кому-то ставили капельницу. Кому-то делали укол.
   Сержант, сидевший на табуретке, вытянул руку вперёд, губы скатал в трубочку. Коленки дрожат, вверх-вниз подскакивают. А ранен-то, в ладонь ранен. Дыра в ладони здоровая, как в фильме "От заката до рассвета", и рожу сержант скорчил вампирскую, точно, фильм тарантиновский копирует.
   - Ты, там, это, он... - санитар, такой же глупый срочник, как и все, впервые возится с раненым в реальном, настоящем бою с боевиками, а не с болваном, неосторожно поцарапавшимся о колючую проволоку во время возведения оборонительных сооружений.
   - Что там? - подходит к Андрею врач, капитан медицинской службы. - Чего ты держишь его? Не устали руки? Ложи сюда, - указывает ему на стол.
   Андрей напрягается, старается положить Димона осторожно, чтобы больно ему не было. Положил. Почувствовав, что дико устал, Андрей опустился на табуретку рядом со столом.
   - А ты не ранен? - капитан бьёт его по щекам, суёт под нос вонючую вату.
   - Я? Нет! Димона лечите, - дыхание Андрюхи восстановилось, стало невыносимо жарко, закрутило, замутило в желудке.
   - Умер твой друг! С такими ранами сразу - груз-200! Ты чего, не заметил? - вытирая кровь с ладоней ватой, отошёл от тела Димы врач.
   Андрюха вскочил как ошпаренный, встал над телом Димона. Громко, со свистом дыша, осмотрел друга.
   - Бля, у него дыра с кулак слева под рёбрами! Он весь в крови! - громко и отчётливо разделяя слова, выговорил Андрюха.
   - Вот именно, дыра! Ты сам-то, как? - прощупывая Андрея, поинтересовался капитан.
   Бегло себя осмотрев, он потряс головой:
   - Я в порядке...
   - Молодец.
   - Я пошёл?
   - Иди, завтра распишешь, что и как произошло!
   Свежий воздух - это круто! Выйдя на улицу, Андрей остановился, задышал полной грудью, закрыл глаза. Жизнь хороша! Не сразу и понял, что стрельба стихла.
   - Хорошо это, жить, - повторяя раз за разом эти слова, словно заклинание, он пошёл навстречу старшему лейтенанту Погребаеву. Тот выглядел крутым боевиком: в новой каске, разгрузке, из всех карманов гранаты торчат! Андрей невольно улыбнулся шварцнегру этому, сопливому.
   - Чего бродишь, боец? Делать тебе нех? - оскалился Погреб. Он всегда нервничает, если его "авторитет" сразу не признавали.
   - Доставил убитого медикам, тащстаршлейтнат! - с ударением на слово "убитого" отчеканил Татарин.
   Погреб громко сглотнул свои сопли. Не нашёлся, что ответить.
   - Убитого? Ого, - пролепетал старший лейтенант.
   На том и разошлись.
   На утро назначили общее построение батальона.
   Построились все, кроме одного взвода, посаженного в окопы на случай внезапного появления противника, вдоль единственного надёжного укрепления - стены, защищавшей палатки командования заставы и подразделения медиков.
   Главный человек закрытого мира заставы, командир на все века - моложавый краснолицый майор с колыхавшимися в походку оттянутыми вниз щеками, расхаживал перед строем с умным видом. Озабоченно. Делал вид, что думает. Бойцы ему не сильно верили, знали, его единственная извилина там, на чём обычно сидят.
   - По информации, поступившей из компетентных источников, - важно надувая щёки, начал командир, - вчера состоялся так называемый "выпускной вечер" в полевом тренировочном лагере чеченских боевиков на территории независимой, так сказать, Чеченской Республики Ичкерии, мать её, ЧРИ! Чири, блях. Известный всем нам, блях, полевой командир, террорист по фамилии Хоттаб, Хоттабыч этот, приказал выпускникам, так сказать, своей военно-полевой базы, захватить две наши заставы. Приказал провести захват застав в качестве выпускного экзамена! Видимо, диплом они так защищали, ха. Вы сами понимаете, что благодаря нашим совместным усилиям, у ичкерийцев ничего не получилось. Часть нападавших была уничтожена, часть рассеяна. Мы заставили их вернуться назад в Ичкерию ни с чем. Сегодня командование округа будет вести политический диалог с представителями, нах, Масхадова, и выяснять, какого, так сказать, они нарушили договорённости, перешли границу и открыли огонь. Мы, конечно, показали боевикам, кто здесь главный, но, нах, к сожалению, не обошлось без потерь и у нас. Погиб одни боец и шестеро получили ранения. Лёгкие ранения.
   Майор всех запарил, держал в строю около часа, разглагольствовал о целостности Российской Федерации, мудрости правителей государства, и мужестве защитников Отечества. В заключении пламенной речи он отметил несколько военнослужащих, как отличников боевой подготовки и приказал своему заместителю настрочить представления на получение государственных наград. Майору захотелось вознаградить офицеров Погребаева и Шарипова.
   Народ, застывший в строю, услыхав фамилии двух самых главных шакалов заставы, зашумел, загудел, зашевелился.
   - Почему майор захотел наградить их? Может, решил повесить каждому на грудь по медальке, и с почестями отправить подальше от себя в другое место? - посмотрел на Сулима Толстый.
   - Не знаю я точно, но подозреваю, что именно так и делает! Наказать их, и отправить на хрен с понижением, у командира не выходит, силенок не достаёт.
   - Видать, под сильными покровителями эти героя ходят. Не кино, жизнь, брат.
   Наконец, раздалась команда: "Вольно! Разойтись по местам несения караульной службы!"
   Разошлись. Кто куда батрачить, а Андрей поплёлся во взводную палатку. Спать.
   Он упал на кровать, закрыл глаза, подумал о баранах: один баран, два барана, три барана... Досчитал до ста. Отара целая! А уснуть так и не удавалось. Пацаны рядом возбуждённо гудели, кто-то обсуждая возможность награждения Резины и Погреба, кто-то вспоминая погибшего, кто-то делясь своими впечатлениями о ночном бое. Первом бое в своей жизни.
   Андрей осознанно отводил любые мысли о Диме. Понял, если думать о нём, о его смерти, о бое, можно с ума сойти. А ему ещё жить! Очень жить парню хочется! Его заколотило, со страшной силой затрясло, кинуло в озноб, температура поднялась, стало отвратительно плохо, как при простуде. Андрей испугался мысли, что сопровождать тело Димы в Благовещенск прикажут ему. Как родителям Димы в глаза смотреть? Что сказать его братану? "Да они меня убьют! Или я сам умру. От страха, от позора, от нервного стресса. Скончаюсь. Голова лопнет от мыслей, я развалюсь на кусочки, и уже моё тело повезут отдавать моей маме".
   - Здрасте! Вот гроб, а в нём ваш сын, забирайте, тётя! - тупит взор солдатик, закрывает лицо руками, на лоб надвинута шапка-ушанка.
   Мама его падает в обморок, сёстры вопят, отец хватает припасённый в кладовке топор и бросается на солдата. Он дёргается, шапка сваливается с головы. А солдатик этот - он, Андрей.
   Проснулся от шума. Пацаны ругались из-за наград. Нет, им не нужны были медали, они просто возмущались боевым качествам своих непосредственных командиров.
   - Братва, скажите, на хера Резине железо дать хотят? - кричал Бочка, маленький плюгавенький парнишка из Тувы. С кривыми тощими ножками, да с короткими пухлыми ручонками, походивший больше на самовар, чем на бочку.
   - А ты видел его? - зло вопрошал Тело. Кликуху он получил от своего первого сержанта в учебке, за медлительность и отсутствие инициативы. Надо признать, признаков ума он действительно не подавал, но в исполнении приказов был точен и дисциплинирован, все делал в срок и качественно.
   - Я рядом был! - от возбуждения Бочка кряхтел и обливался потом. - Когда "духи" из гранатомета жахнули, Резина, ушлепок реальный, сразу залез под броню и не вылезал до конца боя! Он, кроме своего броника, еще с Зимы бронежилет снял, и им голову прикрыл, когда под БМП спрятался! Сука поганая!
   - Да, так и было, - подал голос сибиряк Зима, скрытный, неразговорчивый, и не особо надежный парень. - Давай, говорит, броник. Заполз под БМП и лежал тихо. Я ему грю: "Тащ командир, все, "душье" ушло". А он мне: "Сам знаю. Я тут БМП заминировал, чтобы, в случае чего, боевикам не достался".
   - Во, бля, Резина - гнойный тип!
   - Братва, сюда слюшай, да! - в палатку прокрался Гора. - Фокус! - он вытащил из-за спины милицейскую дубинку Шарипова. - Я спер её, когда обстрел начался. Больше он нас этим бить не сможэт! С вас со всех пузыр! Водки! - Гора радостно сиял и светился, как большая сутулая ель в новогоднюю ночь.
   - Будет те пузырь, молодца, Сулим!
   - Теперь Резине нечем махать будет! А может его самого дубинкой этой отхерачить?
   - Пошел он на фиг, командир нашелся! Герой, сука, бля! Медаль ему в жопу!
   - А Погреб, что, как он в герои попал? - стирал с лица рукавом пот Бочка. - Кто видел?
   - Погреб - родственник кэпа! - важно произнес Москва. - Вы чего, типа не знали?
   - Неа, зуб даю, первый раз слышу! - маслянистое лицо Бочки расплылось в удивлении.
   - Вот так вот! Все награды своим жополизам, а нам - сухпай 48 года!
   Точно, в последнее время кормили солдат отвратительно. Мясные консервы датировались концом сороковых, началом пятидесятых годов. Печенье и сухари, достав из специальных герметичных упаковок, жевать, не помакав в воду, было невозможно. Черствые, серые, пахнущие плесенью мучные изделия были приготовлены для воинов Советской Армии в далеком и незапамятном 1944 году! Гречка и овсянка надоели давно, но больше есть было абсолютно нечего, приходилось терпеть. Терпи, казак, атаманом будешь!
   Не впадая в прерии обсуждений пищевой ценности солдатского котелка, Андрей уснул...
   Шарипов обнаружил пропажу через день. Жена его улетела, делать стало нечего, и он, типично выставив рожу кирпичом, с утра сновал по расположению батальона в поисках любимой игрушки. Поиски ничего не дали, Москва надежно зарыл дубинку в заветном месте, у ротного толчка. К вечеру Шарипов озверел, нападал на вставших на его крейсерском пути солдат из-за спины, пинал под кобчик, выспрашивал дубинку. Тщетно. На вечернем построении Резина даже сподобился на небольшую речь, щедро снабженную матом и другими не менее литературными высказываниями. Просил вернуть дубинку. Угрожал. Кричал. Кидался слюной. Бесполезно. Строй тихо улыбался впередистоящим в затылок. Никто, типа, ничего.
   Ночью Шарипов вызвал к себе всех командиров отделений по очереди. Провел с каждым задушевную беседу, поклялся, что в случае обнаружения пропажи, щедро отблагодарит нашедшего дубинку сигаретами, конфетами и прочим деликатесом, а возможно, при случае, выбьет у комбата отпуск.
   Не знаю, кто повелся на щедрости Резины, но на утро свежеиспечённый герой точно знал, что ему нужен Москва. Вызвал Юру к себе. Посулил райской жизни при руке его величества Шарипова, потребовал вернуть дубинку законному владельцу. Юра отбивался: "Первый раз слышу". Через час сердечных надрывов Шарипов не выдержал, и жестоко избил Юру. Бил руками по шее, спине, почкам, коленям. Москва сдался. Сказал, что видел, что кто-то в темноте закопал дубинку у ротного "опорного пункта". Шарипов за шкирку выволок Москву на улицу, тычками довел до туалета, приказал искать. Юра откопал дубинку, отдал в руки Резине и сразу, получив по затылку, упал. Лежал лицом в землю, плача, кусал губы, глотал кровь. И получал снова и снова. По ногам, рукам, спине.
   Юру лечили всем взводом целую неделю.
   Новое нападение "детей" Басаева и Хаттаба на заставу не заставило себя ждать. Мощный получасовой обстрел нашей заставы состоялся всего лишь через ночь после избиения Юры Шариповым. Стреляли боевики с трех сторон разом. Застава ответила в четыре ствола дежурной смены, а затем и всей мощью батальона. Боевики поспешили замолчать и уйти в горы. К счастью, в этот раз на заставе обошлось без раненых и убитых. У боевиков потери были, сто процентов. Иначе чем объяснить появление делегации "мирных" чеченцев на посту армии имени Дудаева. "Мирные" приехали на синем милицейском УАЗе, долго копошились внутри домика, ругались между собой на улице, что-то не могли поделить. Андрей видел их разборки в бинокль. И еще видел, как кто-то метким выстрелом из снайперской винтовки сбил антенну радиостанции на УАЗе. Затем сломал пополам антенну, колыхавшуюся у флага Ичкерии на посту. Стреляли со стороны заросшего камышом приграничного участка со стороны дагестанского села. Кто? Андрей не знал. Может, кто-то из местных чабанов, может, кто-то из российских офицеров. Неизвестно.
   В это время, Гора, спрятавшись в башне БМП и накурившись травки, потерял над собой контроль, взял автомат и пошел к Шарипову мстить за себя и друга Москву.
   Сулим столкнулся с Резиной нос к носу возле сортира. Горец сразу, без лишних слов, перешел к делу, и пока Резина кумекал что к чему, метко вмазал прикладом автомата в грудь. Офицер упал на спину, позвал кого-нибудь на помощь:
   - Кто-нибудь, помогите!
   Кто-нибудь, в лице четверых бойцов, увидевших нападение солдата на офицера своими глазами, предпочел смыться в неизвестном направлении.
   Гора передернул затвор:
   - Юру зачэм покалечил? Застрелю, собака!
   Шарипов молчал. А кто что мог сказать, окажись он на его месте?
   - Говори! Только не ври мне, да, - тряс оружием Сулим. Его мотало, травка хорошо ударила по голове, Гора вот-вот мог шлепнуться, и оказаться рядом с поверженным противником.
   Шарипов перевел дух. Расчухал, что Гора в обкурке, осмелел:
   - Гора, убери автомат. Я обещаю, слово офицера даю, тебе ничего не будет. Я забуду сегодняшний случай. Убери автомат!
   - Хер тэ в сраку! - Сулим проорал свое любимое выражение так громко, что даже в московском Кремле могли услышать его слова, и попадать в обморок от такой грозной интонации. - Убил бы тебя, суку... - Сулим поднял стол вверх, прислонил цевье к щеке, упал на колени к голове Шарипова. - Да нэ могу... Жэну твою жалко... Красивая телка... Жалко ее бэз мужика оставлять... Если бы не она... Представэт себе не могу, как она, красавица, у гроба твоего плачэт. Жалко бабу!
   Подбежали бойцы, выхватили из рук дагестанца оружие, подняли его за плечи, поволокли в окоп. Сулима развезло, он блевал. Его положили на матрац, кинули одеяло. Вытирая лицо одеялом, Гора безумно хохотал, плюя соплями и остатками еды, кашлял. Потом притих, уснул, бедняга.
   Шарипов предпочел не лезть сейчас к бойцам, тихо встал и уплел к себе палатку, спрятался, пока была возможность.
   О разборках с Сулимом Шапиров предпочел командованию заставы не докладывать. Да разве шило в мешке утаишь? События убыстрили бег.
   Вечером майор зачитал личному составу заставы телефонограмму: "В связи с нападением чеченских боевиков на заставу, штаб ВВ объявил... о прибытии в батальон... крупных московских шишек. С целью... проведения расследования инцидента, наказания виновных и поощрения достойных..." Народу весть о скором появлении чинов в лампасах не понравилась. А как понравится? Офицеры следующие трое суток суетились не по-детски, строчили донесения, стирали форму, дрочили солдат по уставу. Солдаты приводили в человеческий вид территорию заставы, подшивались, углубляли окопы, драили броню БМП, чистили стволы, не курили в неположенных местах, вырыли новые выгребные ямы под толчки.
   Майор, человек опытный, к прилету комиссии и сам подготовился капитально конкретно, и приготовил сюрприз для всех участников событий вокруг резиновой дубинки Шарипова. Замел следы красиво. В итоге, прилетевшая аж пятью бортами, комиссия из толпы пузатых полковников и своры их толстошеих охранников, осталась положением дел, на дальней заставе нашей Родины, довольна. Майора наградили грамотой. Бумага, жаль, глянцевая, подтираться не удобно будет. Шарипова, с подачи майора, за мужество и героизм, проявленный в отражении атаки боевиков, награди медалью Суворова, Сулима отблагодарили новыми механическими часиками "Заря", Юру побаловали присвоением высокого звания "ефрейтор". Все довольны? А, еще медальку прилепили на широкую грудь старшего лейтенанта Погребаева. Он сиял, как надраенный пятак на майском солнце.
   В конце парада полковники обещали организовать переговоры со штабом Масхадова и выяснить, какого хрена чечены обстреливают ни в чем не повинную заставу внутренних войск МВД России, заверили личный состав, что подобные вылазки бандитов больше не повторятся.
   Комиссия улетела писать наградные на саму себя, а как же, в районе боевых действий побывали, а застава вздохнула свободно. До смены батальона оставались одна неделя и один единственный месяц - июнь. Бойцы, понятно, не подозревали, что чечены скоро снова нападут на заставу, и будут жертвы, что Шарипова очень скоро переведут куда-то на повышение в Краснодар, что Сулим поедет в отпуск в родовое село и на службу больше не вернется, что Юра погибнет от пули снайпера осенью в Чечне. Где? В Чечне! Через два месяца после описанных выше событий, в августе 1999-го Басаев и Хаттаб с выпускниками своих "школ", развяжут большую войну, и вторгнуться в Дагестан в ста километрах от этой заставы. Бойцов срочно выдернут из части и отправят повоевать в район Ботлиха, потом в Аргун, где сводный батальон почему-то громко назовут "третьей ротой смертников". Андрюха в этой роте выжил.
  

(февраль 2001 - февраль 2008)

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   11
  
  
  

Оценка: 6.18*29  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018