# Житель садов (Ч.2)

Игорь Александрович Фролов

Вторая часть "Жителя садов". Написана давно, выложена для самостимуляции автора:)

Часть вторая

(Ч.1 "Третья книга джунглей" здесь: http://artofwar.ru/f/frolow_i_a/text_0411.shtml )


Повелитель верблюдов


Его звали Антон Камнев. Он родился и вырос в маленьком, очень маленьком городке на Волге. Городок был так мал, что его часто называли поселком городского типа, а сам Антон был убежден, что живет в большом селе. Волга здесь не была еще похожа на море, но все равно велика, особенно в весенний разлив. Городок стоял на высоком берегу, сползая к водечастным сектором - избами, огородами, садами Лета были знойными и безмятежными, облака стояли кучевые облака - белые, искристые - сладкая вата, а не облака. Дожди если и падали, то были теплые, с веселыми грозами, когда желтеющие нивы на фоне синих туч белели, и по ним плыли волны, и рубаха хлопала, как парус, когда он бежал через поле, а стена дождя гналась за ним. Подсолнухи были так велики, что если выбрать из центра несколько горстей тугих граненых семок и надеть подсолнух на голову, дети прятались, как в домике. Он помнит, что там летали петухи - взмыв с плетня, они планировали с верхних до нижних огородов, не задевая поджатыми лапами верхушек вишен и яблонь, - а отрубленная голова такого петуха еще три дня возвещала восход солнца, тогда как его мускулистое тело было уже сварено с лапшой, поглощено, переварено и превратилось в прах. Были шевелящиеся кучи наловленных раков, превращавшихся в ведре с кипящей водой из грязно-бурых в ярко-оранжевых. Были толстые длинные налимы - выпотрошенные и разрубленные на огромные куски, они продолжали прыгать на сковородках - кусками, словно желая воссоединиться... Там, на горе, где стоял бабушкин дом, и ниже, до самой реки, в реке и в лесах и полях за рекой, была сказочная, непобедимая жизнь. Мальчик обитал в ней так же естественно, как рыбы и животные, и знал, что здесь он был всегда и будет всегда, ведь там никто не умирал. Даже когда к ним перестал приходить дед Иван из соседнего домика, и его не было видно копающемся в огороде, мальчик не удивился. К ним на крыльцо начал прилетать воробей, бабушка выставила картонную коробочку из под конфет, сыпала туда крошки, воробей клевал при ней, не боясь. "Деда Ваня прилетел", - говорила бабушка, и мальчик видел, как похожа птичка на соседского дедушку, - он так же припадал на одну ногу, и пух на голове был так же взъерошен. Зимы были такие, будто на землю ночью, когда мальчик спал, опускались те кучевые облака. Все становилось белым и пушистым, холод был не холодным, когда летел и вихрился снежный пух - " Дети ангелов на небе подушками дерутся", - говорила бабушка, - но в ясные морозные ночи окна в доме зарастали хвощами и папоротниками, и в черные проталины от дыхания была видна облитая голубым молоком Луны укрытая пуховым одеялом река. За зиму вокруг двора вырастал высокий вал снега, вычищенного с дорожек, с крыш сараев, - и там прорывались ходы и отсекми с иллюминаторами изо льда - замерзшей в сковороде воды, - и колодцами-шлюзовыми камерами, через которые можно было выходить на поверхность Луны или в Марианскую впадину...

А потом он пошел в школу. Пришлось переселиться из бабушкиного дома в серую пятиэтажку далеко от реки, чтобы ходить темными утрами по серой промозглой в хмурую двухэтажную школу, - из буфета пахло холодной подливой, из туалета - то хлоркой, то туалетом, - и только в библиотеке было хорошо - тепло, светло, библиотекарша с шалью на плечах, потрепанность книг, облупленность шахмат... Читать его научила бабушка, и в школьной библиотеке пахло, как в ее доме - книгами и цветами на подоконнике. Он бродил между полок, вынимал наугад, открывал и читал про вьюгу, что с воем бешеным стучит по ставням свешенным, про воробушкам, которым сниться весна, - поднимал голову и видел, как метет за окном.

В третьем классе к ним пришел новенький - он переехал в их район с другой окраины, где жили рабочие авторемонтных мастерских. Он был лопоух, конопат и быстр, от его школьного костюма пахло табачным дымом и подвальной сыростью. Однажды осенью в школьный двор въехал мотоцикл с коляской, в коляске сидела тетка в рваном платке и с ободранным лицом. "Кешка! - крикнула она. - Это я, мама твоя, иди, обниму, соскучилась!" Лопоухий, только что носившийся по двору, вдруг остановился и быстро пошел к школе. Тетка попыталась вылезти из коляски, но зацепилась ногой и упала в грязь на четвереньки. "Чуть не упала, - сказала, с трудом поднявшись. "Залазь, Катюха, - сказал мужик в старой телогрейке, газуя, - шланги горят!" - и они умчались, едва вписавшись в школьные ворота. Антон посмотрел на Кешку вопросительно-удивленно. "Чего зенки вылупил? - зло сказал Кешка и добавил: - Антон-гандон..."

У Антона полыхнули уши, загорелось лицо. Он знал слово, его писали на стенах и заборах, но само по себе, оставаясь беспредметным, оно ничего не значило. Антон видел то, что этим словом называли. В развалинах старой часовни на краю городка, куда они забрели с пацанами, возвращаясь из осеннего леса с лукошками, полными грибов. Там, среди битого кирпича, пустых бутылок из-под портвейна, возле мокрого кострища, под ужасными рисунками углем на стене ("такое и Бердслею не снилось", - усмехнулся Тихий) валялись затоптанные ботинками розовые женские трусы и два сморщенно-склееных серо-молочных резиновых чехольчика. Пацан постарше потыкал палкой, которой ворошил листву в поисках грибов, сказал с придыханием: "Гандоны... Изнасиловали какую-то девку", - и перевернул палкой грязно-розовую тряпицу.

Так его еще не обзывали. Он кинулся на Кешку и толкнул его в грудь двумя руками. Он никогда не дрался, и не знал, как это делается. Ярость, охватившая его от столкновения своего имени с грязным, полным каких-то соплей, мешочком, который вдруг прилип к имени, будто, брошенный, к лицу, - эта ярость требовала нападать, налетать, толкать врага, втолкать, вбить его в стену... Но Кешка как-то ловко увернулся от Антона, да еще дал сильного пинка, когда неудачливый мститель пролетал мимо с вытянутыми руками, придав тому доолнительное ускорение и вызвав у окруживших их школьников одобрительный гогот. Оттолкнувшись от стены, Антон развернулся и ринулся на Кешку, чувствуя себя раненным медведем - сейчас он повалит лопоухого, сомнет его руками, откусит ему ухо!

Удар в глаз потряс его - мир взорвался в голове, перевернулся, закружился, загудел колоколом. Антон лежал на спине и думал какую-то далекую мысль о том, как, оказывается, больно, выше всех представлений, когда бьют в лицо кулаком. И как теперь открыть глаз - на второй будто положили горячую тяжелую грелку, - куда смотреть им, как быть, как быть... Он поднялся, глядя в пол, зашл в класс, собрал портфель и покинул школу, твердо зная, что больше сюда не вернется.

Дома он объяснил синяк случайностью - бежал, открыли дверь перед носом, врезался. На следующий день сказал, что болит голова и не пошел в школу, через день утром с портфелем вышел из дому, но, свернув с привычного пути, пошел, куда глядели его грустные глаза. Они привели его к разрушенной часовне. Тогда он не знал, что это часовня, он просто не слышал такого слова, - как не знал, что когда-то здесь было кладбие, буквально провалишееся в карстовую пустоту. Часовня стояла на краю, просел фундамент, стены повело, они треснули, купол накренился. А над кладбищем, на черноземе, намытом дождями с ближних полей, выросла березовая рощица.

Он вошел, ступая по желтым пахучим листьям, под перекошенные своды. Здесь пахло, как в старом деревянном туалете, под куполом возились голуби. Сердце мальчика билось так сильно, что он не слышал своих шагов. Он не смотрел в тот страшный угол с рисунками. Поднял голову - под куполом, на противоположной стене в пятне осеннего солнца был нарисован человек. Краски давно потемнели и облупились, но солнце дало им утерянный свет. На мальчика смотрел коричневолицый, тонконосый, с близко посаженными глазами, бородатый мужчина. Он поднимал два полусогнутых пальца и был очень нерадостен. А, может, он смотрел не на вошедшего, а на рисунок прямо перед ним внизу. Мальчик перевел глаза. Там была нарисована углем голая женщина на четвереньках, и сзади... Вдруг у него ослабели ноги, они будто стали пустыми, и в них устремилась горячая кровь откуда-то из-под сердца, которое начало проваливаться следом. Он даже оперся рукой о стену, чтобы не упасть, почувствовал, как между лопаток под одеждой течет пот, и виски сразу взмокли, и темнеет в глазах. Он выбрался на солнце, на ветер, пахнущий холодной водой и березами, упал на мягкий лиственный ковер и мгновенно уснул.

Он пришел домой поздно, когда родители уже обыскались сына. Мама побывала в школе, узнала, что Антон сегодня там не появлялся. Вдобавок ей поведали истинную историю возникновения синяка. Потом папа объехал на своем синем Иж-Юпитере все места, куда, по его мнению, могло занести мальчика, впервые в жизни столкнувшегося с кулаком этой жизни. Когда сын появился, его не ругали, - наоборот, накормили вкусной котлетой с картофельным пюре, налили горячего киселя с пенкой. Правда, кисель, всегда им любимый, сын почему-то пить не стал, - потрогал морщинистую пенку ложкой и отодвинул стакан. Перед сном папа сказал сыну:

- Убегать неинтересно. Стоит начать, и это войдет в привычку. Интересно идти навстречу. В понедельник ты вернешься в школу с сознанием своей правоты, и будешь перестраивать ситуацию, побеждать. Сначала будет трудно, почти невыносимо, но поможет мысль, что об этом знаем мы, и что победа близка. Завтра поймешь, о чем я говорю, а теперь спи...

Вечером следующего дня отец отвел сына к себе на работу, в автодорожный техникум, - он преподавал там историю. В коридорах, по которым они шли, было уже пусто и темно, но далеко впереди виднелся свет, раздавались голоса, гулкие удары, хлопки. Они вошли в спортзал, и Антон увидел много мужчин в белых просторных штанах и просторных перепоясанных куртках, босые, хватали друг друга за рукава, плечи, бросали резким поворотом на маты. Пахло потм и резиной. Папа подвел сына к человеку, который ходил среди борющихся пар, иногда останавливая чье-нибудь молчаливое единоборство, разводя пару, и показывая, как надо. Он был молод - моложе папы, - и похож на мустангера из "Всадника без головы", только коротко стрижен.

- Вот, товарищ старший лейтенант, - сказал папа, подводя сына, - привел к тебе человека, кажется, пришла пора...

- Хорошо, - сказал мустангер и протянул Антону руку. - Привет, боец! Зови меня просто - тренер.

- Здравствуйте, тренер, - сказал Антон, и ему стало легко и горячо, как в тот момент, когда Чапаев на своем коне, в развевающейся бурке, с обнаженной шашкой он летит на врага.

Папа ушел на второй этаж - там вечерами собирались шахматисты, двигали лакированные фигуры по лакированным черно-белым полям, стучали по кнопкам часов с красными флажками на двенадцати.

- Твой отец открыл мне шахматы, - сказал тренер, - и мне они оченьпомогли - научили думать за соперника, уметь не только комбинировать, но и вести позиционную борьбу, вроде бы топчась на месте. Вот ты, судя по боевому раскрасу твоего лица, хочешь отомстить незамедлительно. Ты хочешь, чтобы я показал тебе прием, которым ты уже завтра повергнешь противника, желательно в грязь лицом и желательно принародно. Я правильно понимаю? (Антон кивнул.) Я-то правильно, а ты - нет. Тело всего лишь одежда души, без нее оно - труп. Учить нужно прежде всего душу, укрепляя тело. Спокойствие, как учит известный тебе персонаж, только спокойствие, нужно сначала научиться ставить душу ребром перед опасностью и разворачивать ее всей широтой к хорошему. Уметь и держать удар и пропускать его навылет - так он причиняет меньше вреда. Но эта философия тебе пока не нужна. Начнем с укрепления тела, а для души пропишу тебе домашнее чтение. Ты, вообще, к чтению как относишься? Что читаешь, что любишь? Хм, интересно... Лермонтов, Дефо и Сервантес в твоем возрасте, конечно, не помешают, но именно сейчас нам понадобяться другие книжки. "Мексиканца" Хэмингуэя читал? Читай. Джек Лондон дома есть? Читай, начни с "Воли к жизни". "Как закалялась сталь", пожалуй, уже можно. Но сначала "Мексиканца", в нашем случае он идет как сильнодействующее болеутоляющее...

Так началась проковка и закалка мягкой души. Дома Антон читал об одиночках, переплавляющих поражения в победы. В спортзале стоял на голове, ходил на руках, качал пресс, прыгал через козла, взбирался по канату под потолок, делал сальто с мостика, наблюдая в перерывах, как взрослые бросают друг друга. Тяжелее всего было в школе. Кешка дразнился каждый день. Антон не отвечал, представляя, как это грязное слово пролетает насквозь, через пустоту - душа научилась быстро поворачиваться ребром. Однажды он даже рассмеялся в ответ, представив, как пролетает мимо тот предмет. "Чего ржешь, маменькин сынок?! - возмутился Кешка. - Я тебе щас ухо оторву и собакам кину!" Он шагнул к Антону и вытянул руку. Он сделал все быстро, даже стремительно, - не шагнул, а подскочил, не вытянул руку, а выбросил, но Антон увидел кадры замедленного кино - как плывет навстречу, растопыриваясь, пятерня Кешки - на ладони нарисованы череп и кости, увидел грязный манжет рукава рубашки, его колыхание... Времени подумать и среагировать было сколько угодно. Антон вспомнил, как одна пара в спортзале отрабатывала прием, как тренер показывал порядок выполнения- поворот, захват правой, захват левой выше локтя... Он вспоминал, а тело уже само двигалось, повинуясь рубленым приказам тренера, хотя занимался все еще одной общефизической, - "не хочешь сломать или вывихнуть чего-нибудь, - говорил тренер в ответ на мольбы, - наберись естественной координации, наработай мышечный корсет". Отступил , разворачиваясь вправо, и когда кешкина рука проплывала, промахнувшись, мимо лица, взял ее правой рукой за запястье, а левой - чуть выше локтя, двигая свою правую вперед и вниз, левую чуть вверх, выворачивая кешкину руку и заводя ее Кешке за спину - уже рывком, прижал меж кешкиных лопаток, поднимая локоть вверх с хрустом, захватывая и сгибая кисть кешкиной руки, притягивая ее ладонью к запястью с холодной яростью красноармейца, обезоружившего напавшего фашиста. Кешка взвыл, выгибаясь и вставая на цыпочки: "Гад, отпусти, руку сломал, сука! Убью, гад!" Едва сдерживаясь, чтобы не отломить оказавшуюся такой хрупкой конечность врага, Антон повел орущего угрозы Кешку к двери. Он вдруг понял, что готов был ломать и мять противника, даже впиться в его шею зубами, но если не сделал этого, как быть дальше? Отпустить сейчас Кешку, значит, подвергнуться его нападению, которое будет ужасным, как атака бешеного кота, - и совсем нет уверенности, что на этот раз получиться так ловко защититься, - ведь он так ничему до сих пор не научился, а мгновение назад его спасло чудо, какое бывает только раз... У самой двери он остановил движение - вытолкнуть Кешку в коридор, закрыть дверь и держать ее всем телом, как поросенок от волка, - это невозможно. В углу стояла металлическая урна-бачок с откидной крышкой. Антон, ещге не зная - почему, - но чувствуя - вот единственный выход! - развернул Кешку спиной к урне, надавил ногой на педаль и толкнул пленника назад, подсекая коленом, опустил Кешку задом в зев бачка - точно, как впритирку входил шар в лузу на бильярде папиной работы. Кешка от ярости и унижения не мог ничего сказать - он разевал рот, уши его пламенели. Схватившись руками за обрез бачка, он пытался вынуть себя, но Антон, упершись в голову Кешки, вдвинул его до самого дна, так, что ноги торчали вертикально, упираясь коленками в лоб. Не в силах удержать злое торжество, Антон, нагнулся к стиснутому, сломанному пополам врагу и сказал раздельно: "Отныне твое место в параше!", - и услышал тонкий вой.

Сам Кешка освободиться не мог - класс смотрел оторопело, как он кряхтит и пищит, пунцовый, залитый слезами, упал набок и возился, крутясь по полу с металлическим скрежетом. Антон смотрел на него и знал, что больше не боится - даже если Кешка, выбравшись, кинется на него, он легко скрутит этого лопоухого и засунет обратно. "Выньте его", - сказал он двум пацанам рядом, и они повиновались.

Кешка не кинулся. Он ушел, согнувшись и даже не взяв портфель. В окно Антон видел, как он бредет по двору школы, все так же согнувшись и размазывая слезы по лицу.

Кешка больше в школу не пришел. Были слухи, что родители отдали его в школу-интернат на другом конце городка. На второй день после победы к Антону, когда он шел из школы, подвалили трое пацанов кешкиного вида. Один подбрасывал на ладошке перочинный складной ножик, второй мусолил во рту папиросу, у третьего не было двух передних зубов. "Говорят, ты - самбист, - сказал тот, что с ножичком. - Так мы тебя предупреждаем - будешь наших друзей опускать, никакая самба тебе не поможет..." Антон ничего не ответил, прошел сквозь, они расступились, сплюнули вслед.

Антону было холодно. Он не мог понять, что с ним. После низвержения Кешки он ощутил, как боязливо-уважительная пустота образовалась вокруг него в классе. Он словно прыгнул из летнего жаркого дня в глубокую мглистую воду. Маме и папе он не стал говорить о своей хандре - они гордились его победой, мама целовала сына со словами "наконец-то мужчина в семье появился". Мама любила Ахмадулину и Вознесенского, папа - Есенина и Рубцова, вечерами они громко дискутировали о поэзии, и Антон знал, чувствовал, что не сможет им объяснить. Он открылся тренеру. "Очень понимаю тебя, брат, - сказал тренер серьезно. - и Рад, что тебе не понравился вкус крови. Это вообще тяжело - переход из света в тьму. И трудно совместить в себе доброту и силу, особенно когда вокруг так много плохого и кажется, что все можно исправить, наказав, а не убедив. Рецепта выписать не могу - ты получил прививку, перетерпи. Главное, не бросай читать книге о сильных и справедливых людях и помни как девиз слова поэта, ты их, конечно, знаешь, - душа обязана трудиться и день и ночь... День и ночь - в них есть свои плюсы, в свете и тьме, и зерно каждого из них прорастает друг в друге - как-нибудь дам тебе почитать философию восточных единоборств, узнаешь, что твой соперник отчасти и друг твой. Мир един, в нем все переплетено, переплавлено, перековано - как в дамасском клинке, твердые и мягкие сорта, прочность и гибкость, как в человеческом теле - твердость скелета, подвижность суставов, сила мышц и мягкость их - да ты и сам много примеров наберешь. А труд души - не забывай о нем, труд и трудности - однокоренные, помни всегда и в трудностях находи радость тренировки. А физические тренировки помогают преодолеть душевные страдания. Переведу-ка я тебя в нашу детск-юношескую секцию, я ее открываю во Дворце пионеров, - будем чемпионов готовить из вас..."

Дворец пионеров размещался в старинном трехэтажном здании с балкончиками и виноградно-лиственной лепниной. Антон ходил сюда с первого класса, на второй этаж в изостудию. Мама очень хотела, чтобы он стал книжным художником - сидел зимними вечерами в свитере крупной вязки, читал книги, а потом оживлял героев своим волшебным карандашом. Рисовать ему нравилось, нравился и Дворец пионеров. В фойе, сразу входных дверей стояли гипсовые пионер и пионерка в рост настоящих детей. Пионер стучал в барабан, пионерка дула в горн. У пионерки были выпуклые грудки - всегда свинцово-серые от ладошек пионеров, которые всегда терли эти бугорки, входя. Перед праздничными мероприятиями, когда ожидались высокие гости, грудь пионерки забеливали мелом. Здесь было уютно. Большие коридоры, застеленные ковровыми дорожками, пиликанье скрипки или взревывал баян из-за двери музыкального кружка, приятный запах паленого дерева - где-то выжигают, хор задорно поет "чунга-чанга, весело живем!", стучит киянка в кружке моделстов, пробегают девочки в цветастых нарядах - из кружка народного творчества в танцевальную студию... Ему хотелось посещать все кружки, жить в этом теплом доме, чтобы днем после каждого звонка переходить в следующий кабинет, а вечером усаживаться в кресло библиотеки под самой крышей - в этой точке его и мамина мечты пересекались и расходились, ведь на крыше была наблюдательная площадка кружка юных астрономов, ночное небо чертили космические корабли. Читать звездные дневники Йона Тихого, рисовать его приключения на Циклопии, но мечтать не о книжной графике, а о космосе. Мама не противилась космическим устремлениям сына, зная, что любая детская мечта израстает в реальность. Она была директором Дворца пионеров и вела в нем литературный кружок. Сын директора проводил на маминой работе все свободное от школы время. Постепенно он проник почти во все кружки. К четвертому классу он умел строить летающие модели самолетов - кордовые, с бензиновыми моторчиками, плавающие модели кораблей и подводных лодок, знал звездную карту, видел в телескоп системы Максутова все планеты, рисовал карандашом, пером, акварелью, пастелью, маслом, чеканил, вырезал по дереву, лепил из пластилина и глины, играл на аккордеоне "На сопках Манчжурии", связал себе шарф, умел в походе сделать шалаш и развести костер в сыром лесу, - ему нравилось поглощать знания и умения, все давалось легко, преподаватели любили его и не забывали сообщать маме об успехах сына. Единственное место, куда он заходил редко и с неохотой, был танцзал - большая комната на первом этаже с высокими окнами и зеркальной стеной с деревянным поручнем - балетным станком. Там занимались танцоры, кружок вела мамина подруга тетя Женя, и он ее стеснялся. Тетя Женя была веселой и красивой, похожей на кавказскую пленницу - с таким же черным каре, с таким же легким шейком, который она танцевала в праздник 8-го марта на столе, подняв и так короткий подол тонкого шерстяного платья, в красно-черных остроносых на короткой шпильке туфельках, - и ее колени, летавшие плавными зигзагами, - опять от меня сбежала последняя электричка! - зах мужчин и мальчика. После этого танца он и начал стесняться ее, сам не понимая, почему.

Она появилась в городе недавно, сразу после Нового года - пришла к маме в Дом пионеров и предложила организовать в Доме пионеров кружок танцев. Вечером мама, понижая голос, рассказывала папе, что новая сотрудница закончила хореографическое училище в Ленинграде по классу народных танцев.

- Сказала, что должна быть честной, - говорила мама. - Мол, ддружила с одним балеруном, и вот он в декабре сделался невозвращенцем - остался то ли в Америке, то ли в Канаде. Ей порекомендовали уехать - вот она и уехала сюда, к тетке, живет, между прочим, в Набережном районе, рядом с мамой... А потом мне позвонили и попросили ее взять, сказали, что помогут оборудовать танцкласс...

Таким голосом мама говорила с папой позапрошлым летом - про ленинградского поэта, выдворенного из страны. А этой осенью так же приглушенно она читала папе стихотворение, написанное тем поэтом на смерть маршала Жукова. Антон видел по телевизору, как урну с прахом великого полководца вмуровывают в кремлевскую стену. Стихотворение ему понравилось - он даже запомнил две строфы, но мама строго-настрого запретила ему где-то кому-то их читать.

Новая учительница танцев всегда была приветлива и смешлива с ним. Ловила его в коридоре за рукав, зазывала в танцзал: "У меня такие девчонки, Антоша, а лучше тебя кавалера не найти! Будешь танцевать, как Фред Астор, у тебя все данные!" - она склонялась к нему, брала прохладными пальцами за шею, из ее выреза на груди веяло теплом и ландышами, и он опускал голову, чтобы она видела, как он покраснел. Иногда она заходила к маме в кабинет, когда там был Антон, и тискала его, приговаривая горячо в ухо (он покрывался мурашками): "Антошка, Антошка, пошли копать картошку?!" "Женька, не порти мне мальчишку! - говорила мама. - У тебя даже с детьми подтексты не пропадают..." "Какие подтексты, Валя? - смеялась тетя Женя. - Картошка есть картошка, Антошка есть Антошка!" "Ему уже десять, и он очень много читал, больше, чем ты, - говорила мама, выпроваживая сына из кабинета.

Зимой во Дворце пионеров открылся кружок самбо. Мама потеснила тетю Женю - подселила самбистов в танцзал. Танцоров и борцов разнесли во времени, - первые днем, вторые вечером.

В танцзал привезли маты, повесили канат и кольца, девочки из кружка народных костюмов неделю стучали швейными машинками и пошили куртки-самбовки из красного палаточного материала и красные же трусы и длиннющие пояса, купили черные кожаные борцовки. На первом занятии, построив перед зеркальной стеной десять пацанов, тренер сказал, показывая на куртки и трусы, говорил: "Красный цвет - не только потому, что по статистике форма этого цвета наиболее победоносна, но и потому, что на ней не так заметна кровь. У нас не бокс, но нос или губу расквасить можно невзначай. Кто боится боли, пусть уходит или преодолевает страх и обретает умение - умеющему никто не сможет сделать больно... Главное усвоить - самбо не драка. Это инженерная наука. Все вы слышали об Архимеде, который искал точку опоры, чтобы перевернуть Землю с помощью рычага. В самбо нет ничего, кроме точек опоры, рычагов и сил - это инженерная, очень точная, наука. Только все управляется духом и умом бойца. Да, вы не просто спортсмены, вы - бойцы без оружия, поскольку ваше умение и есть оружие..."

Потом тренер рассказал им о появлении самбо, о том, как его использовали в годы войны, как используют сегодня пограничники, что самбо из советского вида спорта стало международным - недавно в Тегеране на стадионе Фарах прошел чемпионат мира - так что теперь есть куда расти - из этого зала к вершинам мирового спорта! Тем более, что самбист - универсальный боец, он легко может освоить и дзю-до и всякие джиу-джитсу - потому что самбо есть результат отбора и эволюции всяких единоборств, которые изобрело человечество, их высшая точка, как человек в животном мире

- Значит, тренер, - спросил Антон, чтобы продемонстрировать свою близость к тренеру, - мы сможем победить любого из них?

- Не факт, - усмехнулся тренер. - Не всякий человек, даже вооруэженный, победит льва или медведя. Непрерывное совершенствование и понимание, что предела совершенству нет - вот залог ваших успехов. И помните, что даже самый совершенный может проиграть...

Антон занимался увлеченно - как читал книги. Книги он читал, прерываясь только на другие формы познания мира. Начиная с тихого часа в детском саду, прильнув к щели между раскладушками, так что взгляд, падая отвесно, упирался в книжку на полу, - и продолжая чтение дома, когда в комнате выключали свет, но на полу лежал клин света из недозакрытой двери, а в этом клине лежала под кроватью книжка. Он уже знал, чувствовал, как уязвимо его тело, как оно беззащитно и мягко, удивлялся, что какой-то глупый рак покрыт твердым панцирем, а у человека вся твердость внутри мякоти, как косточка абрикоса, - разве что мозг одет в костяной шлем, да и то непрочный, просто яичная скорлупа перед теми силами, которыми угрожает мир. Он не хотел быть закованным в латы рыцарем - видел, как эти рыцари блестящими жуками двигают лапками, перевернутые на спину, как они идут под лед грудой металлолома. Он хотел быть Чингачгуком - красивым, голым по пояс Гойко Митичем, бесшумно-ловким, бегущий волком и плывущий дельфином, ускользающий от опасности, как ртутный шарик из разбитого градусника. И самбисты, схватки которых он наблюдал в спортзале техникума, были ближе всего к этому образу. Они выскальзывали из стальных захватов, они перебрасывали противника через себя так, будто он сам перекатывался волной через камень, - и он помнил руками ту удивительную легкость, с которой был подчинен яростный Кешка, будто он сам себя скрутил, подчиняясь едва заметным движениям. С той победы в классе его звали Камень. У него не было друзей, потому что не было тех, с кем ему хотелось бы помолчать, - почему с другом нужно молчать, он не мог объяснить, но знал, что говорить ему ни с кем из ровесников не хочется, - они очень мало знали и умели. Он любил разговаривать с тренером, открываться ему и слушать его.

- Меня радует, что ты не стал вожаком маленькой классной стаи, шерханом, окруженным шакалами, - сказал тренер. - Это хорошо. Видишь ли, твоя победа располагает слабых именно к такой схеме отношений в группе. Ты же его не в открытой схватке победил - не в глаз дал, не в бегство обратил, как полагается по пацанским законам. Ты его в ловушку поймал, руку заломил, как милиционер, - между прочим, запрещенный прием в спортивном самбо, - но не в боевом, там не до чести...

- Вы хотите сказать, тренер, - вскочил с матов Антон, - что я победил нечестно?!

- Сам для себя - честно. Как слабый сильного. Со стороны - подловил, что называется. Тут противоречие разных стилей - как между боксом и самбо - выход за пределы условий игры каждой стороны. А вот когда будешь владеть нашим искусством по-настоящему, тебе уже не нужно будет сажать противника в урну или даже убивать, чтобы предотвратить повторное нападение. Твои одноклассники подсознательно боятся оказаться в параше, поэтому такая боязливая дистанция. Ты понимаешь? (Антон кивнул.) Никак не могу привыкнуть, что можно философствовать с учеником четвертого класса. Много философствовать вредно, давай-ка на кольца...

Через два месяца занятий мама зашла в зал самбы-румбы (как теперь звали в Доме пионеров место обитания танцоров и борцов) - узнать, как успехи сына на поприще, которое казалось ей совершенно чуждым ее книжному, впечатлительному мальчику. Тренер показал ей индивидуальную страницу члена детской секции самбо Камнева Антона в журнале занятий. Мама выписала и принесла листок папе. Папа перечитал его раз двадцать за вечер, и после каждого прочтения танцевал в зале непонятный, похожий на индейский, танец. На листке было написано, что "ученик Камнев опережает остальных членов секции в понимании техники и тактики самбо, хорошо усваивает приемы, в том числе страховки и самостраховки, одним из первых допущен к вольным схваткам, к схваткам с завязанными глазами, одной рукой, на одной ноге, одерживает, в основном, или чистые или трехочковые победы. При этом увереннее чувствует себя вторым номером в паре, легко переходит из обороны в контратаку, используя атакующий импульс соперника против него..."

- Что значит "вторым номером"? - спросил папа. - Ты уточнила у Степы?

- Значит, наш сын не агрессор, а защитник, - сказала мама. - Танцуй свою джигу дальше...

Скоро случилось то, что не могло не случиться - танцы и самбо, существовавшие в одном помещении попеременно, соприкоснулись. На тренировки начала захаживать тетя Женя. Она сидела на низкой скамейке, грациозная, прямая, сцепив руки на сведенных вместе коленках, и мальчишки под ее чуть насмешливым взглядом начинали работать быстрее, жестче, агрессивнее, после каждого броска поглядывая в сторону женщины - видела ли она?

- Даже не знаю, - говорил тренер, присаживаясь рядом с ней, -полезно ли ваше присутствие для ребят или вредно. С одной стороны, они начинают бороться, как мужчины в истинном смысле этого слова, но с другой - уходит спортивое целомудрие.

- А вам не кажется, Степан Николаевич, - говорила она, мерцая ресницами, - что борьба и танец - родственники? Мужчина и женщина в танце тоже борются. Правда, там философия сложнее, чем в борьбе, - побеждают оба или оба проигрывают.

- Если под этим углом смотреть, - говорил тренер, - то танец мужчины и женщины - вторая схватка мужчины. Первая была с соперником, из которой он вышел победителем...

Однажды Антон зашел вечером к маме в кабинет. Мама с тетей Женей, сидя на диванчике, пили белое вино, курили и разговаривали. В сумерках горел кошачий глаз радиолы, негромко пел Ив Монтан.

- А вот и наш главный герой, - сказала тетя Женя, беря Антона за руку. - Посмотри, как он вытянулся за лето, сильный стал какой (ее пальцы помяли его бицепс) - настоящий хозяин джунглей!

- Ну не знаю, - неуверенно говорила мама. - Не слишком ли широко ты размахнулась для районного Дома пионеров?

- Нет, Оленька Юрьевна, - говорила тетя Женя, - я уже ни о чем другом думать не могу! ГимШнитке для виолончели и литавр - это же тема Шерхана! Про губайдуллинскую музыку не говорю, само собой, берем! Но мы не совсем по мультику сделаем, - у нас акцент будет на освобождении Маугли из обезьяньего плена, а Шерхана - красного тигра! - сделаем вожаком обезьян против свободной волчьей стаи! Я уже все танцы продумала, костюмы, декорации, - к Новому году сделаем такой спектакль! А наши юные борцы во главе с тренером нам обеспечат волков - правда же, Маугли? - И она взяла Антона за шею прохладными длинными пальцами, ласково сжала. - Не откажешь тете Багире?

- Между прочим, сообщаю тебе как филолог, - усмехнулась мама, - что Багира в киплинговской книге вовсе не самка, а самец черного леопарда. Это наши суфражистки в начале века решили сделать из него самку хитрую, как табаки, выносливую, как буйвол и неостановимую, как бешеный слон с медоточивыми устами и шерстью мягкой, как лебяжий пух...

- Слышала, - сказала тетя Женя, разжимая пальцы и отпуская Антона, - и что с того? Молодцы ваши суфражистки, создали лучший женский образ в мировой литературе...

- Не брякни где-нибудь! - оборвала мама. - И при ребенке не болтай много...

Тетя Женя не отступилась - она была стремительна и обаятельна, и пожар драматургического желания охватил джунгли Дома пионеров. Играть согласились не все - ядром спектакля по мотивам всеми любимого мультфильма, только что покорившего страну, стали кружок танцев и секция самбо. Кружок рисования взялся за декорации, кружок народного костюма - за костюмы, музыканты, несмотря на магнитофонную запись музыки, собранной тетей Женей, репетировали силами скрипки, баяна, фортепиано и барабанов звуки джунглей. И даже шахматисты предложили стучать за кулисами фигурами по доскам, изображая бегущее стадо буйволов. На афише, нарисованной художниками, был изображен Маугли, стоящий с огненной веткой против рычащего тигра, и было написано: "Освобождение человека (спектакль по мотивам "Книги джунглей" Р. Киплинга, постановка и хореография Е.Селянской, спортивная часть - С. Горелов, директор О. Камнева, в ролях..."

Вечерами мама с папой ругались, закрывшись на кухне. Из-под двери пробивались голоса в табачном дыму.

- Эта Женька вертит тобой, как хвост собакой! - горячился папа. - Одно слово - вертихвостка! Придумали название - освобождение человека!..

- ...Из плена серых обезьян, как у Киплинга, что тут такого? - удивлялась мама. - Ну и Шерхана к ним подверстали для компактной композиции...

- Будет вам компактная композиция после такого спектакля! - переходил на рик папа, снова понижал голос: - Одно дело на кухне Бродского читать, другое - красного тигра по морде хлестать, когда еще следы тех танцоров не остыли, а их подружка дурой-директоршей вертит, как хочет! Любой зритель, любой родитель или ваш сотрудник стукнет куда следует, и поедете ставить спектакль по мотивам книги тайги или тундры!

Афишу изменили. "В плену у серых обезьян" тоже не прошл семейную цензуру, и теперь там значилось бесхитростное "Маугли и его друзья". Репитиции шли в полную силу. Танцгруппа играла серых обезьян - девчонки с пронзительными визгами прыгали по сцене актового зала, крутили фляки, раскачивались на подвешенных канате и кольцах, мальчики-танцоры отрабатывали танец питона Каа, встав цепочкой и накрывшись длинным чехлом, расписанным под змеиную кожу с ромбовидной головой. Мальчишки-самбисты репетировали роли волков, для которых шили белоголубые костюмы - чтобы не путать с серыми обезьянами (папа запретил делать обезьян красными и даже оранжевыми - !хватит с вас Шерхана", - сказал он). Волки прыгали с мостика на скалу - накрытого серой тканью "козла", кувыркались, боролись с Маугли, бились с обезьянами. Танец битвы двух стай - обезьяней и волчьей - хореограф Селянская ставила с особым удовольствием.

- Мартышки! - хлопала она в ладоши. - Обхватили по две каждого волка за шею, волки кружат мартышек! Встречные кувырки! Катятся, катятся мимо друг друга! Мартышки прыгают через волков - чехарда, волки, встали на четыре лапы!.. А теперь обезьяны несут Маугли!

Обезьяны несли Маугли все вместе, растянув брезент, на котором был распластан Антон в белой набедренной повязке и черном парике, с веселыми криками"он такой же, как мы, только без хвоста!" крутили его над сценой, временами стукая об пол задом.

Сама тетя Женя взяла себе две роли - волчицы Ракши, приемной матери Маугли, и Багиры. Тренеру были отданы, конечно же, учитель молодых волков Балу и враг стаи Шерхан.

- Кто, кроме вас, Степан Николаевич, может изобразить и косолапого увальня и грацию царя джунглей, - говорила она голосом Багиры.

Антону нравились репетиции. Нравилось носиться по сцене, прыгать с колец на мостик и на канат, хватать мартышек за талии и крутить визжащих, но особенно ему нравилась репетиция сцены после освобождения Маугли, когда Багира сидит, скрестив ноги по-турецки, и разговаривает с Маугли, засыпающим рядом - голова на ее бедре, и ее пальцы касаются его шеи, трогают одними подушечками, и голос ее так нежно-тягуч, и правда льется сверху на него сгущенным молоком: "Спи, мой маленький брат, хозяин джунглей...", и он чувствует тепло ее тела, его волшебный запах - так и пахнут ночные джунгли, так пахнет прекрасная пантера.

- Чувствуешь, мой маленький брат? - говорит она своим сладким и вкрадчивым, - Наступает время новых песен...

Маугли чувствует. Он почувствовал наступление нового - странного и манящего - времени здесь, на сцене, в эти репетиции. Это случилось, когда Маугли, раскачавшись на кольцах, перелетел на канат, - но раскачала его Багира, упираясь мягкой прохладной ладонью в его голую спину - "лети, маленький брат!". Ухватившись за толстый мохнатый канат, обвив его ногами, он полез вверх, чтобы оттуда произнести речь перед свободной стаей, но вдруг случилось непонятное. Это было похоже на то предобморочное состояние в часовне при взгляде на рисунок углем. Где-то в низу живота и в бедрах будто лопнул горячий мыльный пузырь, теплая щекочущая пустота заполнила тело, исчезли ноги и руки, он едва удержал крик - просто "аааа", едва не разжал пальцы, чтобы полететь, - не вниз, а вверх, потому что был легок и горяч, и была невыносима та легкость. Он съежился на канате, напрягшись, словно выдавливая из себя пустоту, и съехал, обжигая ладони и голени о канат.

После того случая, как только репетиция заканчивалась, он убегал в танцзал. Там он валялся на матах, слушая, как колотится его сердце, потом вставал, подходил к канату, и, переплетясь с ним ногами и руками, начинал подниматься. Через несколько движений, когда канат, пропущенный вдоль живота и между бедер мальчика, своим трением разогревал тело, наступало то, зачем он приходил сюда. Пронзенный внезапной щекочущей сладостью, которая текла из всех клеточек - тысячи иголок кололи пальцы рук и ног - и сливалась в бедра, он сползал, едва удерживаясь, чтобы не разжать пальцы, и лежал под канатом на мате, свернувшись клубком и зажав руки между бедер. Кожа мата была суха и шершава, как спина буйвола, и Маугли плыл на этой спине по реке ночи...

В один из таких вечеров он был застигнут врасплох. В коридоре послышались шаги, голоса, и, едва он успел скрыться в раздевалке, как в зале зажегся свет.

- Закройте на задвижку, товарищ тренер, - сказал голос тети Жени. - Негоже, если ученики увидят, что их преподы уединились с бутылкой вина. Им не объяснишь, что усталым мышцам нужно помочь расслабиться.

Стукнула щеколда, звякнуло горлышко о край стакана, полилось вино. Раздевалка была открыта, и спрятаться можно было только за сваленные в углу маты, которые стаскивали сюда после тренировки самбисты, освобождая паркет для танцоров. В щель между матами соглядатай видел их отражение в зеркальной стене. Она скинула туфли, босиком ступила на мат, туда, где только что лежал Маугли, взялась рукой за канат. Второй рукой держала стакан, отхлебывала вино. Тренер сел по-турецки у ее ног. Он был в тренировочном костюме, в котором всегда репетировал, она - в плиссированной черной юбке выше колен и белой блузке без рукавов . Допила вино из стакана, отдала его тренеру, и, легко подтянувшись двумя руками, перехлестнула канат через лодыжку, встала на его изгиб, как на ступеньку, сказала повелительно:

- Покачайте же девушку, капитан Горелов! Надо же, только сейчас обратила внимание, что Шерхан тоже подгорел от красного цветка... - она засмеялась.

Тренер встал и молча раскачивал ее, осторожно касаясь талии.

- По фамилии Горелов, а по имени Степан, - смеялась она, пролетая мимо него и проводя пальцами по его щеке. - Ах, как кружится голова, как голова... Несмотря на глубокую зиму, в моих джунглях слышаться новые песни... Вы никогда не задумывались, что моей бедной Багире не в кого влюбиться, кроме как в разбойника Шерхана? Уверена, что веснами они тайком от всяких свободных стай тайно встречались...

Так и не сказав ни слова, тренер остановил качание этого маятника, взял ее, притихшую, двумя руками за талию и поставил на мат. Сначала они стояли, прижавшись, и целовались так лихорадочно, будто поедали друг друга. Не прекращая, встали на колени. Потом, схватившись рукой за канат, она упала на спину, а он склонился над ней - и это было похоже на картинку из "Рассказов для детей" Льва Толстого, где медведь обнюхивает притворившегося мертвым человека. Мальчик за матами в раздевалке зажмурился и опустил голову. Он слышал звуки - ее слабые вскрики, все убыстряющиеся хлопки непонятно чего о мат, какие-то мокрые звуки, будто взбивали гоголь-моголь, ее сдавленное, зажатое рукой мычание... Он боялся открыть глаза. Тишина шумно толкалась в ушах.

- Наконец-то, - сказала она потягивающимся голосом, - как это у вас называется, когда соперник на лопатках? Чистая победа?..

Они ушли, выключив в зале свет. Он подождал, пока стихнут шаги, вылез из укрытия и, чувствуя, как все внутри стянуто и стиснуто, пошел в мамин кабинет одеваться.

А ночью ему приснился сон. Тетя Женя подошла к матам, за которыми он прятался, и, со словами "как не стыдно подсматривать, маленький брат!" протянула руку, чтобы схватить его и вытащить, но никак не могла нашарить его руку - он уворачивался, - и, наконец, схватила и сжала... Он проснулся от собственных содроганий, еще глядя в сон и слыша свой стон, - успел подумать, что еще никогда ему не было так хорошо, и снова полетел в сон. Утром никак не мог понять, что с ним случилось ночью, но не испугался - от плохого не может быть так хорошо. Трусы снял и по дороге в школу кинул в гудроноварную печь на ближней стройке - в огонь. Взял глянцево-черный сколок вара, положил в рот и пошел, жуя облегченно. Дул ветер и светило солнце, и было хорошо...

А вечером на тренировке, посмотрев на странным взглядом, тренер сказал:

- Быть тебе разведчиком, брат. Вот и имя твое - Ан-тон - означает "беззвучный", "тихий"... И нервы крепкие...

Спектакль так и не состоялся. Донес ли кто или ответственные товарищи сами поняли, что есть тут какой-то подвох и нездоровые аллюзии, но рекомендовали подождать годик-второй, пока забудется. Антону было особенно обидно - тренер показал ему приемы ножевого боя, поставили для Маугли танец с железным зубом против красных собак...


2.


Дом Тихого, в котором я гостил несколько дней, стоял на вершине утеса. Напомнить об этом нелишне, хотя бы по той причине, что утес был совершенно не пригоден для строительства до прихода Тихого из армии. Острая каменистая вершина его была самой высокой точкой высокого берега, домик бабушки лепился к его скалистому боку, и отсюда, с вершины была видна крыша и часть огорода. Отсюда было видно полземли, - Антон любил забираться сюда, вставать к сухому, давно лишенному коры, раздвоенному обрубку черемухи, как к штурвалу, и вести свой огромный воздушный корабль - особенно, когда с заречных просторов дул ветер - вперед, вперед, задевая макушкой текущие назад низкие облака. Он мечтал когда-нибудь смастерить дельтаплан - его чертеж хранился в его столе, вырванный из журнала "Техника - молодежи", - и полететь. Ветер подхватит его, поднимет еще выше, и только шелест ткани о воздух, и плыть, плыть...

Но так получилось, что именно на этом утесе пришлось строиться. Ему отдали этот участок как участнику войны, он пригнал бульдозер, который срезал ножом вершину утеса до скальной основы, разровнял и расширил площадку, окружил по периметру опалубкой, вылил туда невесть сколько самосвалов бетона, чтобы потом вывалить в эту тарелку несколько самосвалов чернозема, привезенного с пустых, переставших засеваться полей. Но плодородный гумус он постелил, когда построил дом. Мог бы поставить хороший сруб, но ему был нужен каменный. Точнее - красного кирпича.

- Дерево мне нравится, - сказал Тихий. - Все в нем хорошо, кроме внезапной смертности от огня. Или от грибка обыкновенного, - вон, у бабушкиного дома нижнижние венцы отрухлявели... Потому мы до сих пор в такой попе, что дерева у нас хоть попой ешь, веками строим и горим, никакой исторической памяти места. В Европах весь лес еще в античность извели, начали из камня строить. Даже Азия - помнишь крепость возле Фараха - глина-сырец, а с Македонского до нас дожила и еще будет. Вот и мне захотелось что-то крепкое соорудить...

Он строил дом в одиночку. Сам месил в железной тачке раствор, сам клал кирпичи - любил каменщицкое дело со стройотрядов, где строил котельные и коровники. Клал аккуратно - заводил углы, стягивал их бечевкой, все время проверял уровнем и отвесом, связывал ряды "тычками" поперек и прутьями арматуры повдоль, не забывал расшивать сырые швы, - и, уходя каждый вечер, все время оборачивался, любуясь приростом красных своих стен. Сам копал и бетонировал подпол и выгребную яму, сам резал и вставлял стекла, штукатурил, настилал полы, сам спроектировал и выложил печь - с двумя камерами сгорания, расположенными под прямым углом, - одна выходила зевом в баню, вторая - в большую гостиную. В плане дом был крестообразен - спереди и сзади по веранде, по бокам - пристрои с кухней и баней. Передняя веранда была открытой, с кирпичным баръером, задняя - такая же, но застекленная, над передней нависал балкон как продолжение одной из трех комнат на втором этаже, и с него открывалась даль реки и заречья. С веранды эта даль просвечивала только после листопада и до распускания почек деревьев фруктового сада, высаженного Тихим перед домом со стороны реки. Первым полукольцом полукольцом росла вишня, вторым - яблоня. Сад стоял на почве, приготовленной Тихим по какому-то старому рецепту, - он ведрами таскал ил с реки, выстилал им, вымораживал зимой, настилал навоз, сыпал золу, поливал своим потом, - и саженцы принялись, сад встал зеленой стеной, закрыл дом и двор от северо-западных ветров.

Первый этаж был почти одним залом - только двухпролетная деревянная лестница на второй этаж, выступ печи, покрытый изразцовой плиткой, и по центру - несущая стена, но в виде арки, соединяющей две половины в единое пространство. Два дивана, мохнатый палас, несколько картин на стенах - присмотревшись, я узнал пейзажи, открывающиеся с утеса, - написанные весьма импрессионистически, я бы назвал их этюдами, - обстановка была в духе минимализма, но ее аскетизм смягчал полумрак, подсвеченный печным пламенем, особенно, когда хозяин открывал дверцу, чтобы пошурудить кочергой, и волна смолистого жара растекалась по прохладе выстуженной с утра комнате.

- Печка, конечно, для души, - сказал Тихий, выкладывая на решетку куски мяса. - Дом отапливается газовым котлом, котельная в банном пристрое. Однако, рано я про дом тебе рассказал, непонятно, с чего это я вдруг его начал. Но мы с тобой должны продолжать разговор в доме, а, значит, художник должен этот дом нарисовать, пусть и в самых общих чертах. Сейчас бы я тот подвиг не повторил, - строил медленно и нудно, как Наф-Наф. Даже песенку его все время пел - дом я строю из камней, из камней, вот!


Пошел снег.

Антон любил весенний снег. Он был похож на рисовую бумагу. Так ему казалось. Рисовую бумагу он не видел никогда, но представлял ее похожей на этот весенний снег - мириады белых крупинок - не снежинок, а неровно ограненных рисинок, почти пенапластовых шариков, - которые тонким шероховатым слоем покрывают влажную гарь весны. На этой бумаге можно отпечатывать четкие черные, чуть влажные следы его подошв. На этой бумаге можно рисовать тонким острым стилом, открывая скрытый под белым мир. В такие дни он всегда крепил к планшету лист ватмана, точил несколько карандашей разной твердости, и рисовал, рисовал на рисовой бумаге. Простой карандаш он предпочитал краскам. Не потому, что красками не умел - они ему тоже давались, - но потому, что в монохроме было больше, чем в цветности, в монохроме мир был един. А карандаш, уголь или сангину он любил за их способность вытаскивать из-под снега бумаги самые тонкие стебли и ветки, и в то же время широким штрихом очищать стены домов, заборы, нажимом изменяя расстояния, фактуры камня, дерева, металла, - весь мир лежал в диапазоне от снежно-белого до угольно-черного, вылепленный творцом из бесконечных градаций серого так искусно, что после обжига Солнцем заиграл всеми цветами.

Мама подходила сзади, смотрела из-за плеча, переводя взгляд с ватмана на окно и снова на ватман, целовала сына в затылок.

- Быть тебе книжным художником, - говорила она, словно напоминала ему о ее видах на его будущее. - Как Кибрик. Тиль Уленшпигель, Тарас Бульба - такое чудо его иллюстрации! В ваших стилях есть определенное родство...

Да у них одно лицо! - смеялся папа. - Даром, что один - Герц Адольфович, а другой - Антон Павлович... Не суживай русского человека, мамуля, его наследственной широты хватит и на литературу. "Третья Книга джунглей" - тому пример, перечитывай иногда...

- Ты его Антоном назвал, чтобы отчество зря не пропало, - у мамы загорались щеки, - а я Ильей хотела, как Репина!..

- ...И стал бы твой Илья Муромцем, - смеялся папа. - И так уже первый взрослый по самбо. Через год кинет через бедро пару мастеров, и вместе с аттестатом зрелости получит кэмээса. И куда, по-твоему, должен идти кандидат в мастера спорта, как не в физкультурный? Будут там тебе и романы, будет и живопись...

Антон ничего не отвечал родителям - он и сам не знал, куда пойдет после школы. Он чувствовал, что в нем мирно уживаются по крайней мере четыре сущности, и он вполне мог бы, как дядя Аладдина, разойтись на все четыре стороны. Помимо любви к рисованию, чтению и рукопашному бою, была и страсть к технике. Он мог разобрать и собрать свой "Минск", он любил на нем гонять, и часто думал, что все-таки, в душе он не летчик или моряк, ему нужна была земная твердь и сцепление с нею шин или гусениц, нужна была жесткость амортизаторов и рессор, чтобы чувствовать скорость, - а запах бензина, который он готов был вдыхать, опустив лицо к горловине бака... Тренер Степан, став майором и замначальника РОВД, купил "Москвич-412", и давал ученику не только копаться в матчасти, но и позволял кататься одному, пусть и не по центральным улицам городка.

Майор Горелов тоже думал, какой путь выбрать этому мальчику. После восьмого класса он даже удержал ученика от опрометчивого поступления в автодорожный техникум - и школа надоела и страсть к технике была в разгаре, и техникум провел день открытых дверей, показав школьникам всякие заманчивые приспособления вроде самовыдвигающегося экрана для демонстрации слайдов разных, даже заграничных, автомобилей. Ни мама, ни папа, поднявшийся к тому времени до высот заместителя директора техникума по учебной части, так и не узнали о внезапных планах сына.

И пришла последняя школьная весна - нужно было решать.По этому поводу и по случаю Международного Женского дня Камневы позвали к себе Гореловых. Они не собирались вместе с Нового 1977-го, после того знаменитого танца папы и тети Жени, когда еще капитан Горелов, стоя у окна и глядя на летящий снег, увидел, как целуются отражения его жены и его старшего товарища. Конечно, скандала не было, чего не бывает после шампанского с ее и водки с его стороны, но как-то разладилось. Тетя Женя ушла из Дома пионеров на повышение - стала худруком в районном Доме культуры, секция самбо перебралась в новое здание детско-юношеской спортшколы. Теперь Антон редко видел тетю Женю, а если видел, то издалека, когда она выходила из РДК и садилась в "Ладу" режиссера народного театра Бобриса - он всегда подвозил ее домой, и звали его Борис.

...Праздничным утром, когда папа жужжал перед зеркалом бритвой, мама похлопала его спине:

- Тщательнее, мужчина, тщательнее, смотрите пассию не поцарапайте!

- У меня пассия одна, ее зовут Клио, - ответил папа. - И любовь одна - моя жена...

И Гореловы пришли к Камневым, и было весело, как раньше, - пенилось Советское шампанское, текла холодная и чистая как родниковая, водка, дрожала в огромном блюде заливная рыба, масло падало в дымящиеся пельмени, таяло, скользило, утекало в бульонные глубины, и гитара снова плясалав руках Степана, и все подпевали хором: "Губит людей не пиво, губит людей вода!", а потом и "виноградную косточку", и "сережку ольховую"...

После первой волны веселья и перекура на кухне снова сидели за столом.

- А я, - сказала тетя Женя, поднимая бокал, - хочу выпить за настоящих мужчин...

Она выпрямилась, и Антон, сидящий напротив нее почувствовал, как под столом чуть дернулся палас, и пальцев его ног - он сидел без тапок, в тонких носках - коснулись пальцы ног тети Жени. Он знал, что она тоже без тапок, в капроновых чулках или колготках, он не разбирался, он видел, потому что незаметно, как ему казалось, на ее ноги, на просвечивающие сквозь теплый лоск ее пальцы, на светлеющие щиколотки, коленки. И сейчас пальцы их ног встретились под столом, и он хотел отдернуть ноги, чтобы не быть препятствием, но решил, что она сама уберет, не он же к ней прикасается. А она не убирала. Она, наверное, даже не заметила, как ее скользнувшие по синтетике паласа ступни, встретились с ногами Антона. Она говорила тост.

- Я хочу выпить за настоящих мужчин, - говорила она, глядя то на Степана, то на Павла и не глядя на Антона, - за мужчин-победителей! Женщина всегда отдается победителю, и иного быть не должно! Я обожаю героев, я видела, как прекрасна схватка Красса и Спартака, битва героев... Так пусть же всегда бьются за нас, и пусть победитель получает все!...

При последних словах она вдруг посмотрела прямо в глаза Антона, а пальцы ее ног на мгновение отодвинулись и аккуратно, медленно, тепло и мягко легли на его пальцы, нежно прижали. Так она и пила из бокала, не отводя глаз, не отнимая своего тепла. А он сидел, не шевелясь, держа фужер с лимонадом, и чувствовал себя, как тогда, на канате, как в том сне, когда ее рука взяла его...

И грянул гром упавшей под стол вилки. Тетя Женя вздрогнула, ее пальцы вспорхнули. Папа полез под стол, поднимая скатерть. Антон подумал, что и сам мог бы уронить вилку, и тогда там, в полумраке, он обязательно коснулся бы ее ног губами...

- А что же делать побежденным? - спросила мама, когда папа вернулся из-под стола красный, но с вилкой. - Им, что, застрелиться?

- Ну, почему же, - пожала плечами тетя Женя, принимая от мужа ломтик ананаса. - К ним будут призывать милость женщины, которых не выбрали победители Те, за кого самцы не ломают рогов и не рвут друг друга клыками. Я, между прочим, вышла замуж за победителя, - он же не обыкновенный страж порядка и тренер на общественных началах. Вы знаете, что он - настоящий воин! Это он ровно одиннадцать лет назад дал жару нашим братьям навек! В прямом смысле - "Катюшами"!..

- "Градом", Женя, "Градом", - поморщился Степан. - И не я вовсе, я в разведке служил, ты же знаешь...

- За тебя! - подняла тетя Женя уже рюмку водки и лихо опрокинула ее в рот.

Кажется, она пьяна, - думал Антон, глядя, как она тянется губами к щеке мужа. Сердце его никак не могло успокоиться, он не мог сидеть, он тихо двигал ногами, замирая от сладкого страха - вот сейчас... И наткнулся на вытянутую ногу отца. Они шарахнулись коленями, подпрыгнув от неожиданности, не взглянув друг на друга.

- А идите-ка, девоньки, на кухню, чайку сделайте, - сказал Степан, показывая маме глазами на жену.

Мама увела тетю Женю, и в комнате пошел мужской разговор. Степан разлил водку по трем рюмкам, подвинул ту, из которой пила тетя Женя, Антону, отвел ладонью протестующую руку папы:

- Под руководством тренера можно Я спирт в семь лет попробовал, и ничего, как видишь....

Степан был воспитанником суворовского училища. Он родился через три месяца после победы над Японией и после гибели его отца, командира полка мотострелковой дивизии. После выпуска из училища лейтенант Горелов был направлен в ту же 135-ю мотострелковую. Когда случились события на Даманском, он был командиром разведвзвода, и его взвод участвовал в освобождении захваченных китайцами пограничников. Тренер никогда не рассказывал Антону о тех днях, за которые получил орден Красной Звезды. Только однажды, в дотетиженины времена, когда папа и тренер обмывали ту самую Красную Звезду, и она лежала на кухонном столе, влажная от водки, эмалевая, вишневая, темно-красная, такая была в руке Мальчиша, и он не выдал ее буржуинам, - только в тот вечер Антон услышал, как его невозмутимый всегда тренер заикается от волнения и водки.

- ... И тт-огг-да я ег-го убил, - бормотал тренер. - Мой первый и прследний... З-забыл я все приемы, просто ножом махнул с криком "Н-на, с-сука!", прямо по роже, обе губы переполосовал, - они кА-ак брызнут, зубы передные вылезли с деснами, длинные, как у кролика... Он как заверещит, руками за лицо, а я - "н-на, с-сука-а!" - в живот ему засадил, выдернул и еще засадил - и повернул... Грязно было... Лед грязный, камыш вмерз, мы по камышу к ним вышли, пока наша артиллерия с нашего берега херачила... Двух погранцов вывели зато... А потом наши "грады" долбанули.. Накрыли сплошным огнем не только Даманский, но и семь километров вглубь Китая, где их армия стояла. Не знаю, сколько узкоглазых сожгли, - кто говорит тысячу, а кто и все пять... А что? С ними только так, они же, как в анекдоте, атаковали малыми группами по миллиону человек... Но я уже работы "градов" не видел, меня еще в том рейде своя артиллерия накрыла. Бежал, и, вдруг воздух передо мной лопнул, а из него огромный молот мне в морду - буммм!.. Глухой год был, заикался еще больше, ну и списали меня на ваш берег. Теперь я - Чебурашка, и каждая дворняжка...

Сейчас майор милиции Горелов был спокоен. Он заставил оставшихся за столом отца и сына поднять рюмки и сдвинуть их за отсутствующих дам.

- Между прочим, - сказал он, держа двумя пальцами крепкий соленый огурец и не откусывая, - Женька мне звание мужика вернула после той контузии, а я думал - так и буду - мужиков на лопатки класть. А она взяла и разбудила мертвого...

У Антона горело в груди и в голове будто крутилась воронка теплой воды. Он первый раз попробовал водку. Из кухни доносился негромкий голос мамы и заливистый хохот тети Жени. Ему хотелось на кухню, к женщинам, зачем сидеть здесь, с мужчинами, он еще не принадлежит к ним, несмотря на выпитую водку, он еще мальчик, он хочет, чтобы тетя Женя взяла его за шею, как несколько лет назад, и спросила на ухо, щекоча губами: "Как дела, маленький братец?" Но он продолжал сидеть и поглощать остывшие пельмени, - вдруг напал зверский голод.

- ...И что ты думаешь по нашему вопросу? - говорил папа, подливая в рюмку Степана. - Юноша все никак житье не обдумает. Ну не в физкультурный же ему идти!

- Ни в коем случае! - говорил тренер. - Он не спортсмен, если начистоту. У него талант широк, он его с разных сторон теребит, каждую - пока интересно, пока рост есть. Кушай, Антоша, кушай, меня не слушай, не то опять водки дам.. Идем дальше. Шофером быть глупо, как и спортсменом, - водить и руки выкручивать можно и в свободное от основной работы время. Как и рисовать... ЕКороче, нашел я интересное решение. Едет в город, поступает в университет и учиться - хорошо учится! Там есть военная кафедра, готовит лейтенантов запаса, с натяжкой скажем - командиров мотострелковых взводов. После окончания и получения погон я, если буду жив, могу реализовать любой вариант - он не идет в армию, он идет ы в армию, но не в ДальВО или ТуркВО, а, предположим, в Грузию, куда-нибудь к морю, или сразу в Западную группу. Учти, Павел Егорыч, в Афганистане заварушка так скоро не закончится, ее лучше в вузе с военкой пересидеть, солдатом сейчас не нужно, несмотря на то, что он вполне может в роте королем стать. Думай!..

- Я только не понял, - сказал папа, - а на кого ему учиться?

- Разве я не сказал? - удивился тренер. - Мог бы и сам догадаться, ты же в нашем селе - первая голова. Все вам, интеллигентам разжевывать надо. Помнишь моих любимых писателей? Правильно, Максим Горький и Джек Лондон. А в кого у Максима такие усы, знаешь? А какое отношение к этим усам имеет Волк Ларсен?..

- Морской Волк? - перестал жевать Антон. Он любил эту книгу, ему нравился Волк и ужасала его финальная слепота, лишившая его силы.

- Он родимый, - сказал тренер. - Минуточку, принесу инструкцию по эксплуатации человека... - он встал, пошатнулся, сохранил равновесие, схватившись за спинку стула, вышел в прихожую, вернулся, положил на стол сильно потрепанную книгу - ее потрескавшаяся, обломанная по углам обложка была проклеена по корешку полоской дерматина. Папа взял книгу, открыл, взглянул и тут же поднял глаза на майора.

- Ты с ума сошел, Степа? - полуспросил он. - Надеюсь, арестовывать сам придешь? По блату...

- Брось, Егорыч, - махнул рукой тренер. - Все уже далеко не так строго. Ее и ты мог бы в областной библиотеке взять из специального хранения, если, к примеру, диссертацию пишешь или брошюру какую-нибудь про буржуазную философию. А эта - как ствол неучтенный, - взял я ее лет десять назад у одного старьевщика, антиквара то есть, иконы за валюту двигал. И чего она мне приглянулась, сам не понимаю. Я тогда книги про войну собирал, разведка меня интересовала, наша, немецкая, японская... А тут вроде идеолог фашистский, дай-ка, думаю, узнаю врага поближе. Потом выяснил, что он ни при чем, умер задолго до того, как...

- Да какая разница, когда он умер! - раздраженно воскликнул папа, бросая книгу на стол. - Черный список пока никто не отменял. И ладно нам накостыляют, а мальчику в начале пути зачем это клеймо?

- Неправда твоя, Егорыч, поверь мне! У меня даже Женька читала! Тут ведь главное, чтобы он (тренер кивнул на Антона) увидел, как можно филоложествовать молотом, а не бубнить, как вы все бубните...

- Филоложествовать? - папа рассмеялся. - Да ты, товарищ красный командир и страж советской законности совсем диссидентом стал. Женино влияние, извини за каламбур!..

Пока они спорили, Антон взял книгу, осторожно открыл ветхую обложку. На титульном листе чуть выше середины кудрявым курсивом было написано: "Такъ говорилъ Заратустра". Вверху стояло "Фридрих Ницше", внизу - Книгоиздательство Прометей, СПб, 1911. Антон знал это имя, - он даже вспомнил. Вычитанное где-то утверждение, что Ницше - пророк национал-социализма. Он поймал себя на ощущении, что листает книгу как-то брезгливо, словно страницы были пропитаны ядом. Страницы эти, между тем, были, в отличие от обложки, чистые и крепкие, чуть тронутые желтизной, чуть шероховатые, с крупным, хорошо пропечатанным, хотя и немного посеревшим шрифтом. На полях были видны следы чьего-то карандаша - и нельзя было определить, когда их оставил читатель, - ни слова, одни галочки, палочки, волнистые линии. И только старая орфография мешала Антону - еры в конце слов читались как мягкие знаки, смешили. "Я говорю вамь, - читал Антон, - я говорю вамь: нужно носить в себе еще хаось, чтобы быть в

состоянии родить танцующую звезду". Он случайно выловил глазами эти слова, - может, потому, что против них на полях стоял восклицательный знак, - и, несмотря на смешные еры, вдруг вчитался еще и еще. Хаос был в нем, - и тренер прав в своей оценке - все интересует, все получается, всем хочется заниматься, но звезда должна воссиять одна. И он до сих пор не знает, какой из его интересов зажжет эту звезду. На все вопросы тренера и родителей он отвечал неопределенно - думаю, взвешиваю, - не мог же он открыть правду им, взрослым, но с детским все же взглядом на жизнь, играющим в свои профессии и призвания так, как дети играют в шофера, врача, маму с папой, как будто завтра можно будет выбрать иную роль и стать космонавтом. Его правда заключалась в том, что бессмысленно становиться кем-то, определяться в жизни, выбирать одну тропинку из предлагаемого тебе прекрасного множества, когда жизнь эта коротка, полна внезапных трагедий, делающих ее еще короче. Всего неделю назад похоронили одноклассника - отличника, победителя всех олимпиад по химии и биологии, собирался стать великим хирургом, ждал выпускных школьных и вступительных институтских, новой чудесной жизни, - и его сбил грузовик с пьяным водителем, достал на обочине, и тащил с километр, превращая в комок плоти, разорванной, раздавленной и заново смятой воедино, как в насмешку над ее, плоти, недавними великими надеждами. Глядя на закрытый гроб, Антон никак не мог логически разрешить загадку - как может это совершенное тело и приданный ему совершенный ум, который взращивался и воспитывался столько лет столькими людьми, в первую очередь родителями, сидящими теперь безучастно, с черными, будто опаленными лицами, - как может быть вот так просто уничтожен целый мир - и прошлое его и будущее? Значит, нет и правда никого там, нет справедливости? Или она какая-то другая, эта справедливость, непонятная нам? И как после таких уроков можно просто выбрать и просто жить, не думая, что все может оборваться так же внезапно...

Когда-то, в далеком-далеком детстве он боялся, что мама может вдруг умереть, и этот страх требовал четких доказательств, что смерти нет вообще. И однажды, во время напряженных размышлений его озарило. Никаких доказательств и не требовалось - он вдруг ясно понял, что не умрет никогда. Вот сейчас он - единственный человек в этом мире, который видит этот мир, чувствует его запахи, его гладкость и шершавость, тепло и холод, сладость и горечь, - и только он один! Остальные, которых он видит - они другие, они неощущаемы им изнутри, как он сам (тут он вспотел от невозможности просто и понятно сложить из слов настигшее его озарение), наверное, и они ощущают, как он, но это их дело, он знает только про себя наверняка. И, значит, этот мир не может вот так просто взять и исчезнуть, как если вдруг выключат свет и никогда не включат. Он еще не знал, что переоткрыл то, что до него открывали всякие там эмпириокритицисты, всякие Беркли, махи и авенариусы. Он всего лишь понял, что свет, если и выключат, то ненадолго, - его тут же включат, и кто-то снова будет видеть этот мир, кто-то только что родившийся, только что вновь родившийся он! Омрачала открытие вечной жизни мысль, что в этой жизни он совершенно не помнил, кем он был в прошлой. Да и он ли это или уже совсем другой?.. И тут он перестал развивать эту идею, потому что она впадала в океан, в котором уже не было направлений - одна мрачная глубина...

Вот и теперь, когда он размышлял над выбором пути, его не устраивала пунктирность бытия. Чтобы решиться на выбор, нужно быть уверенным в вечной жизни, притом не пунктирной, прерывистой, когда ты каждый раз, не помня себя, начинаешь заново, а в предстоящей тебе бесконечности.

Но и вечности было мадло ему, - вечность должна укладываться в промежуток от античности до Ренессанса - остальные времена он не любил. Он хотел раз за разом огибать земной шар, каждый раз чуть поворачивая секущую этот шар плоскость его маршрута, чтобы через сотни кругосветок возвращаться на круги своя, идти тем же маршрутом, которым шел сто, двести, пятьсот лет назад, возвращаясь, и не находя там тех, кого любил, и обретая новых, чтобы опять уйти - через пустыни, горы, моря - на новый виток Знания, которое он будет укладывать в книги, том за томом, конечно, под разными именами, - разве кто-то из смертных поверит в его бессмертие? Если только автор этой книги, - он тоже знал про эти круги, вот он прямо пишет: "я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в большом и малом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех вещей..." Антон вдруг почувствовал, как через подушечки пальцев, держащих книгу, как будто пошел слабый, но ощутимый ток, словно книга заряжала его, как аккумулятор, и от этого тока волоски на его руках встали дыбом.

...А за столом все еще спорили.

- ...И никогда его у нас не разрешат! - кипятился папа. - Цитирую по памяти: все равны, говорят маленькие люди и моргают, - а кто думает иначе, тот отправляется в сумасшедший дом... Он и правда пророк, но печатать его пророчества у нас не будут!..

Из кухни вернулись женщины. Мама обняла папу за шею, чмокнула в щеку.

- Все борешься за права робких пингвинов? - сказала она.

- За сына я борюсь, мой сокол, за сына, - миролюбиво ответил папа.

Тетя Женя, проходя мимо Антона, потрепала его за ухо мягкими пальцами, и он тут же забыл и о книжке и о бессмертии. Впрочем, бессмертие будет осмысленным, - понял он, - если в нем будет места для двоих, и чтобы встречи случались нечасто и все время неожиданно и в другом месте, как награда ему, победившему очередного дракона...


Папа не отверг идею тренера о филологии, совмещенной с мотострелковым делом, но категорически отверг возможность пребывания в его квартире книг фашистских философов.

- Хватит с нас одного диссидента, - примирительно сказал он, обнимая маму. - Бродский с Лимоновым еще куда ни шло...

На следующем занятии тренер продолжил агитацию.

- Наверное, я зря показал книгу твоему отцу, - сказал он. - Родители и так не против гуманитарного зования, а я боялся, что ты воспротивишься, и решил бросить тебя через эту книгу, решил, что против этого филолога тебе не устоять. Я все взвесил. Ты хорошо мыслишь телом, если пойдешь в технари, может случится перекос в кинематическое мышление, технарь, как правило, играет вне этического поля. А ты владеешь словом, в котором есть и мысль и чувство - я помню твою детскую "Третью Книгу джунглей". Твой спорт и твое творчество, сила и умное чувство, а не голый ум, - вот главное равновесие в мужчине, это мое убеждение. И я хочу, чтобы ты стал таким мужчиной. А ты?

Антон не знал, как отвечать тренеру. Его удивляла эта странная настойчивость бывшего разведчика, теперь милиционера и спортсмена, с которой он уговаривал своего ученика стать именно филологом. Бабушка видела его врачом, мама - художником, папа не раскрывал своего предпочтения, но все время подкидывал варианты на рассмотрение - от геолога до дипломата, неизменно прибавляя: "Если уж ты хочешь путешествовать". Сам выпускник вообще не хотел ничего менять - ему нравилась жизнь, которой он жил сейчас, - спорт и книги, сменяющие друг друга, как лето и зима, и постепенное приближение к чему-то важному, которое должно наступить неотвратимо, кем-то ему предначертанное.

- Вот и продлишь такое существование, - сказал тренер. - Спорт и книги, а там будь, что должно...

Так и не вытянув ответа из ученика, тренер попросил его об одолжении. Он собирался в недельную командировку и хотел, чтобы Антон заходил после школы и выгуливал собаку. У майора Горелова была восточно-европейская овчарка по кличке Китаец, подаренная ему бывшими однополчанами, продолжавшими службу на китайской границе. Китаец знал Антона со щенячьего возраста и признавал его, как и хозяина с хозяйкой, единственного из чужих.

- Женя поздно приходит сейчас, - сказал тренер, - У них в РДК ремонт. Дам тебе ключ, заодно и книжку почитаешь, будет лежать на столике у книжной полки. Только родителям не говори, что читаешь ее, а то съедят меня без соли да вместе с сапогами...

Антон любил бывать в квартире Гореловых. Но поводы выдавались нечасто, а побывать там одному он даже не мечтал. И теперь он согласился, не раздумывая. Приходил после школы в милицейскую пятиэтажку, поднимался на третий этаж, открывал дверь ключом - Китаец шумно нюхал дверную щель с той стороны, - не раздеваясь, в коридоре надевал на радостно суетящуюся собаку ошейник с поводком и намордник, и спускался с ней во двор. Был конец марта, весна уже расплавила почти весь снег, текли сажистые ручьи, ветер был сырой, приносил запахи таяния, и они волновали пса. Он тянул за поводок с силой молодого бычка, он крутился возле кустов, столбиков, углов, обнюхивая, дрожа всем телом, иногда поворачивая морду к Антону и глядя на него ошалело-восторженно, словно призывая разделить его наслаждение этим чудесным ароматом, - и, задрав заднюю лапу и вытянувшись всем телом и глядя в синюю даль, метил, метил, метил... А потом они поднимались в квартиру - на крыльце Антон вытирал Китайцу лапы тряпкой, чтобы не пятнать подъезд, в квартире заводил его в ванную и уже мыл лапы, - и наступала его очередь, и он был так же нетерпелив, как Китаец на весенней улице. Квартира у майора и майорши Гореловых была небольшая, и вмещала в себя тесную прихожую, совмещенный санузел, маленькую кухню с едва втиснутыми холодильником "ЗиЛ" и буфетом под красное дерево, зал с телевизором "Рубин", гэдэровской стенкой с обязательным хрусталем,книжным стеллажом во всю торцовую стену, и узкую спальню с широкой кроватью поперек, комодом и шкафом под орех. Самым интересным в квартире была библиотека во всю стену - по содержанию она отличалась от домашней библиотеки Антона. Дома преобладалпа классика, историческая литература, тогда как у Гореловых стояли серии "Подвиг", "Искатель", "Советская фантастика", "Зарубежный детектив", Ефремов, Беляев, Уэллс, половину стеллажа занимали книги о войнах Гражданской и Отечественной, а одна полка была отведена под книги и альбомы о балете. Антон всегда брал книги из библиотеки тренера на дом и перечитал почти все. Но сейчас больше книг ("Заратустру" он взял с журнального столика и положил в портфель) его занимали три вещи - одиночество, если не считать Китайца, фотографии на стене в зале и халата на стене в ванной. В первый же день он выработал ритуал, которому не изменял всю неделю. Помыв лапы псу и вымыв руки, он входил в спальню . Он садился на пуфик перед трюмо, он брал в руки таинственно мерцающие флакончики, открывал стеклянные пробки, нюхал маслянистые жидкости, золотистого или чайного цветов, с запахами южных ветро - влажных цветов, соленых морей и жарких пустынь, которые, смешиваясь, кружили голову. Дверцы шкафа и ящики комода были закрыты на ключ, и, подергав их осторожно, он выходил в зал. Он останавливался перед большим фотоснимком, заправленным в узкую рамку и под стекло, в пол его роста высотой. На нем тонкая балерина, почти полностью обнаженная -только красный лиф из кружев, такие же трусики, прикрытые свисающей с широкого пояса красной тряпицей, и вся она была обернута в красную прозрачную вуаль, как в пламя, - стояла на одной ноге, на пуанте, согнув другую в колене, прогнувшись и подняв руки в браслетах над головой. Ее лицо было одновременно холодным и страстным, ее наведенные черным огромные глазаза смотрели прямо на Антона и губы были чуть приоткрыты. Взгляд не мог остановиться, пробегая от глаз по линии скул, губ, длинной шеи, тонким плечам, выгнутым ребрам, упругому животу, сильным и нежным бедрам, - и ему отчаянно хотелось отбросить эту тряпицу, закрывающую то, что открывали разведенные бедра. На снимке была молодая - наверное, не больше двадцати - тетя Женя, студентка хореографического училища в учебном спектакле "Баядерка" в роли баядерки. Охваченная пламенем на черном фоне, она была демоном огня, истинной жрицей храма Вишну, и он стоял перед ней на дрожащих ногах, чувствуя, как поднимается по ним та - канатная - слабость, от которой так невыносимо сладко внутри, что можно потерять сознание от этой невыносимости. Он снимал фото двумя руками со стены и быстро, чтобы не расплескать заполнявшее его, шел в ванную. Там на стене висел ее халат - шелково льющийся, розовый, пахнущий ею - совершенно так, как пахла Багира, когда маленький брат делал вид, что засыпает, положив голову на ее бедро. И, поставив на стиральную машину фото и сняв с крючка халат, он закрывал дверь и запирался изнутри на шпингалет. Китаец, лежавший в зале у дивана, поднимал с лап голову, некоторое время слушал наступившую в квартире тишину, потом вставал, выходил в прихожую, нюхал дверь ванной, опуская голову к самому полу, скреб лапой, скулил.

- Фу, Кит! - доносилось с той стороны раздраженное. - Уйди, не мешай!..

Потом шумела вода, открывалась дверь, он выходил, вешал снимок на стену, ложился на диван и лежал с закрытыми глазами. Подходил Китаец, толкал носом его безвольную руку на груди, толкал, пока рука не поднималась и не ложилась на теплый собачий лоб.

Но в четверг его ритуал был нарушен. Не успел он вымыть Китайцу лапы, как в дверном замке заскрежетал ключ и вошла тетя Женя.

- Маленький братец! - воскликнула она, обнимая Антона, и сквозь запах ее духов он почувствовал свежесть виноградного вина. - Мой верный страж! - она прижалась холодной щекой к его щеке, - Извини, помада...

Китаец, присев на задние лапы, радостно вилял тяжелым хвостом. Сняв пальто и сапоги, прошла в зал, села в кресло, с наслаждением вытянула ноги в колготках. Китаец подошел, толкнул ее ноги носом, она подняла их, он лег, сложив лапы и гордо подняв голову, и она опустила ноги на его спину.

- Хороший Китаец, хороший! - почесала ему спину пятками, взглянула на Антона веселыми глазами. - Правда же, на Акелу похож? Я так и просила назвать, но разве ж кто меня послушает... Китайцев много. Акела один. Но все равно Китаец хороший - он и воин и коврик для ног, настоящий мужчина! - она засмеялась, обнажая ряд белых влажных зубов. - А ты чего такой надутый, мой маленький брат? Не сердись, что нарушила твое одиночество, я ненадолго, только переодеться. Наши артисты решили сегодня устроить нам, девушкам, маленький бал сатаны, - полнолуния ждали, не поздравляли, и вот сподобились. Будем в доме-музее местного композитора - не помню фамилию - отмечать. Там рояль есть, большие зеркала, и, говорят, его привидение в полнолуние по комнатам бродит. Придется за полночь засидеться, чтобы увидеть... Ах, ты не представляешь, маленький брат, - она вскочила с кресла, перешагнула Китайца, вспорхнула, сделала антраша, приземлилась грациозно, с полуповоротом, опуская окружность рук, вздохнула: - Ты не представляешь, как хочется волшебства! Я готова жить в серости и ждать его пусть даже вечность, чтобы возник кто-то, сильный, умный и властный, как Воланд - обожаю эту книгу! - и чтобы был покорен мной! Вот если бы ты стал врачом, маленький брат, и создал для меня эликсир молодости, средство Макропулоса - чтобы остановить меня во времени - если не там (она показала на фото на стене), то здесь, пока мне еще тридцать один, через месяц тридцать два, я гожусь тебе в старшие сестры. Представляешь, я остановлюсь, а ты будешь догонять, догонять... Ах, почему ты маленький, братец мой? - обняла она его сзади, скрестив руки на его груди и положив голову на плечо. Он услышал, как заметалось его сердце под ее ладонью, под ее пальцами, легко надавившими на грудную мышцу. - Телом ты лев, душою львенок...

Она отпустила его и ушла в спальню, прикрыв за собой дверь. Китаец попытался просунуть нос следом, но получил шлепок по морде.

- Не подглядывать, пацаны! - сказала она. - Дайте королеве переодеться...

Скоро дверь распахнулась, и Антон замер. Она стояла в проеме, как в раме, изогнувшись, затянутая в красное, узкое и длинное, как чулок, как змеиная кожа, отливающее на груди, животе, бедрах, коленках, платье. Плечи были обнажены, но руки были в красных перчатках выше локтя.

- Французское, - сказала она. - Как тебе? - и не успел он ответить пересохшими губами, повернулась боком, открывая еговзгляду длинный, от начала бедра разрез. - А так? - согнула обнаженную ногу, - Нужно же обеспечить доступ к колену королевы... Хорошо, Степаша уехал, а то бы ни платья, ни бала, и ты бы не увидел. Это мне прямо из Франции на перекладных привезли, от старого воздыхателя. Между прочим, "Баядерка" - его снимок, там на обороте надпись: "Женька, ты - Свобода на баррикадах! Весна 1968".

Она подошла к нему, узко переступая босыми ногами, подняв руки, исполнила тур фуэтэ на полупальцах, выбросив в сторону обнаженную ногу.

- Ну как? - спросила у него, остановившись и чуть склонив голову.

- Вы - королева! - наконец выговорил он. Грудь его вздымалась, будто он только что сделал пятьдесят отжиманий. Он все еще рассматривал мелькнувшую перед глазами ее голую спину - длинную, гибкую, с подвижными лопатками.

- Королева приглашает тебя на тур вальса, -сказала она, подавая ему руку в перчатке. - Меня сегодня утанцуют, хочу, чтобы ты был первым, мой маленький брат.

- Но я не умею! - растерянно сказал он, отступая.

- До сих пор не умеешь?! - вскинула она брови. - Ты, победитель красных собак и серых обезьян, король джунглей - и не знаешь простейших движений? А как ты собираешься танцевать на выпускном? А ну, иди сюда, я научу тебя в два счета! - она поймала его руку, притянула к себе. - Никаких виски, шассе и кортэ, просто левый и правый повороты. Идем по кругу и одновременно вращаемся вокруг оси, которая проходит между нами. Правую руку мне на талию, начинаешь левой ногой - шаг вперед, я отступаю, правая нога шаг вперед и в сторону, я наступаю, ты левой назад с поворотом... Начали... Когда уйдем со школьного двора, раз, два, три, веди меня, понуждай руками, толкай нежно, тяни, и раз-два-три, раз-два-три... Хорошо, лети по кругу, волной иди, ныряй за мной, тяни, толкай!..

И он летел! Его горячая ладонь лежала на ее голой спине, чувствовали ложбинку ее позвоночника, а ее пальцы то сжимали его плечо, то отпускали, и они соприкасались, сталкивались мягко, как бы невзначай, нежность ее грудей и ее живота, ее бедро меж его бедер - они летели, вращаясь, казалось ему, по орбите вокруг Солнца, но на самом деле вычерчивали телами остроугольный треугольник в пространстве, ограниченном креслом, диваном и телевизором.

- ...Чувствуешь? - говорила она. - Чувствуешь, что танец есть борьба мужчины и женщины, их борьба и единство, отталкивание и притяжение, и он всегда ведет, а она его заманивает, заводит в западню, он думает, что побеждает, а на самом деле его наступление уже и есть ее победа... Хватит!

И они остановились, и она отклонилась назад, обвив его ногой, и он ощутил как твердо соприкоснулись они там, внизу своих животов, и как жарко там у нее - жар проник даже сквозь его брюки, и опять поднялась та сладкая истома, когда пальцы могут разжаться...

- Ты чуть не уронил меня, - укорила она, едва удержав равновесие. - Девушек нужно держать крепко... - Увидев его смущение, засмеялась, поцеловала его в щеку. - Видел бы Степа, как я его задание выполняю - не миновать мне карцера...

- Задание? - спросил он удивленно-обиженно.

- Ну да, задание, - сказала она, присаживаясь возле Китайца и терзая двумя руками его загривок. - Он просил меня воздействовать на тебя - попить с тобой чаю, поговорить о будущем, найти слова, все-таки, деятель культуры районного масштаба. А я вместо этого пьяная, в развратном виде пустилась с ним в пляс. А все полнолуние, предстоящий бал сатаны, - я чувствую себя королевой Марго! - она уже ходила по комнате - легко и в то же время нервно. - И я как королева не прошу, а повелеваю - неужели ты ослушаешься? Окажи мне услугу, мой маленький брат, это в твоих силах. Стань ты врачом, даже самым великим, я не дождусь эликсира молодости. Я хочу, чтобы ты написал обо мне книгу, настоящую книгу, в которой я буду жить вечно. Я читала где-то, что если герои талантливых книг живут настоящей жизнью там, в застраничном мире. Я верю в это, я прямо чувствую, что там есть жизнь! Поклянись, что станешь настоящим писателем и не забудешь меня, а я за это дам тебе силу! Ну!

- Клянусь... - сказал он нерешительно, не понимая, шутит она или это что-то серьезное, женское, пока ему не знакомое.

- Вот и молодец! Королева в восхищении!

И вдруг, быстро приблизившись, обхватила прохладными ладонями его шею, потянула к себе, прижала свои губы к его губам, постояла так, будто запечатывая его уста своими, и оттолкнула, не дав ему опомниться.

- Все! - сказала она. - Договор заключен, мой маленький брат. Теперь ты всесилен. Когда-нибудь я верну тебе, то, что взяла, - когда это будет неопасно для твоей силы. А пока - пусть звезда, как ей и положено, будет недосягаема, но знай, что она светит тебе, мой маленький брат...

Он никогда не видел тетю Женю такой серьезной. И никогда у нее так не блестели глаза. И никогда так не горели его губы - кажется, к ним и правда приложили горячую и нежную печать.

- Мне пора, - сказала она вдруг потускневшим голосом, опуская голову. - Я тут с тобой танцую, а меня внизу машина ждет, - не будет же полуголая королева шлепать по грязи...

Уже у самой двери, накинув на плечи длинную легкую шубу, попросила:

- Ты только дяде Степе про бал ничего не говори. И про танцы. Скажи - посидели, чай попили, и я тебя уговорила. Прощай и помни!..

На следующий день он ждал, что она опять придет, но она не пришла. Перед уходом он достал из портфеля фотоаппарат со вспышкой - брал у отца фотографировать выпускные классы для школьного музея - и, сняв со стены фото баядерки, сделал несколько кадров, слегка меняя угол, чтобы избежать отражения вспышки от стекла. Дома он проявил пленку, всматривался в еще влажные кадры на просвет окна, с облегчением увидел, что из пяти один вышел удачно, на нем не было черного пятнышка рефлекса от вспышки. Дул на пленку, чтобы скорее высохла, разводил проявитель и закрепитель для печати, достал со шкафа чемоданчик с фотоувеличителем, установил в своей комнате на столе, расставил ванночки, наполнил реактивами, водой. И когда все было готово, когда окно было наглухо затянуто покрывалом с кровати, когда пленка была заправлена в рамку, включена лампа, и на белом экране возник прямоугольник негатива, когда, прокрутив-протянув картинки класса, класса, класса, учителей за столом, у доски, в проходе между партами, кладоискатель, наконец, добрался до тайника с сокровищем, - он увидел... Просмотрев все пять кадров, он увидел, что единственный кадр без засветки вспышкой был смазан, пусть и совсем немного, но достаточно, чтобы вызвать у склонившегося над световой прорубью мучительный стон и зубовный скрежет. Как он ни крутил кремальеру фокусировки, резкость не возникала. Остальные оказались еще хуже - мало было нерезкости, так еще и отблекс вспышки - то на все лицо, то грудь, то живот. И только последний кадр был почти хорош. По четким точкам зрачков негативной баядерки, старатель понял, что резкость вышла отличная - сердце его забилось! Но в самом низу ее живота, точно между бедер сияла черная звезда - отраженный от стекла свет вспышки. Он даже засмеялся такой иронии судьбы - засветить именно там, куда, поблуждав по всему ее телу, с неумолимой неизбежности, как в пропасть, соскальзывал его опьяненный взгляд. Теперь там зияла черная дыра... Но ничего не оставалось, как отпечатать этот снимок. Пленка была черно-белой, и, и, чтобы хоть как-то подцветить, чтобы избавить ее от серости, он взял фотобумагу "Унибром", единственную, которая была под рукой из фотобумаг с монохромным оттенком. Он отэкспонировал сразу несколько листов 15х20, перевернув пленку, чтобы получить на одном листе - по два параллельных отпечатка, зеркально обращенных друг к другу, включил красный фонарь, проявлял один отпечаток за другим, промывал, кидал в закрепитель, не рассматривая пристально, и, едва выдержав несколько минут, обязательных для первичного фиксирования, включил свет. Она была прекрасна и зеленовато-бледна, - уже не жрица огненного бога, а наяда, застигнутая неведомым фотографом в морской глубине, - и закрывшая своим тонким телом зыбкое подводное солнце, - это его вспышка пятиконечной звездой прорвалась между ее разомкнутых бедер... И на каждом листе - две наяды, обращенные друг к другу согнутыми в коленях левой-правой ногами, чуть опущенными головами - длинные шеи грациозно выгнуты, как у морских коньков, - морская кобылица бьет прекрасным копытом - это за ней гонялся Посейдон, обернувшись жеребцом...


Весна была мокрой и солнечной. За окном капало, журчало, сияло. В который уже раз время новых песен накрыло его. Тело было жарким и тугим, и в то же времявнутри была какая-то липкая мякоть, как будто он состоял не из костей и мышц, а из плоти перезревшего абрикоса, косточка которого застряла внизу живота и мучила своей неизбывной твердостью. Когда он думал о баядерке, наяде, кобылице, пантере, - а он думал о ней всегда, просто непрерывная мысль то показывалась над поверхностью, то уходила под, - он ощущал, что слишком легок, что слишком сух и пуст, и нет в нем настоящей тяжелой силы, так необходимой, чтобы настигать жертву в прыжке, - а тот жар и тугая натянутость как раз и были качествами воздушного шара, который несет неведомо куда. Он пока не может оседлать кобылицу, схватить пантеру за усы, намотать на сильную руку волосы русалки, стать партнером в огненном танце баядерки. Он все еще маленький брат, он до сих пор мальчик, очень молодой, тонколапый волк, хвост которого еще не превратился в тяжелый киль, держащий волчье тело в любом прыжке.

Однажды после школы он прошел мимо дома - по сухой уже дороге с мокрыми еще обочинами - из тающего черного городка в ту березовую рощицу на окраине, где еще лежал сырой, но еще сахарно-белый снег. В покосившейся часовне все было по-прежнему - кострища на земляном полу, бутылки, останки старого матраса с выгоревшими дырами, застарелый запах экскрементов смешивается с весенней свежестью, солнце через проломы в куполеи стенах ярко пятнает стены с обвалами штукатурки, и все тот же Христос уныло-безучастно смотрит на остатки того рисунка углем. Рисунка почти не видно, линии побледнели, местами исчезли вообще, поверх появилось несколько новых надписей, - но ни надписи, ни стертость не мешала прихожанину видеть рисунок так же ярко, как в тот осенний день. С тех пор он приходил сюда два раза в год, осенью и весной, и всегда ждал этого визита, сам не понимая, почкму так бьется его сердце от предчувствия встречи - здесь ничего не происходило, его больше не настигал тот удар неведомой силой, от которого он потерял сознание той осенью. Он просто стоял в центре часовни, вдыхая одурманивающую смесь чистоты и грязи, смотрел на рисунок и чувствовал, что если еще немного так постоять, откроется что-то большое и важное, оно было совсем рядом, и если немного напрячься... А с шестого класса он начал приходить сюда с сигаретой. Только здесь, два раза в год он курил. Воровал у отца из открытой пачки - сначала "Лайку", потом "Ту", потом "Яву". От вдыхания сигаретного дыма кружилась голова, слабели руки и ноги - совсем, как тогда, - а потом он выходил на чистый воздух опустошенный, с противным вкусом во рту, отщипывал несколько березовых почек и брел домой, жуя их сладкую клейкую горечь, сплевывая... Вот и теперь стоял он в руинах часовни, и солнце горело на стенах, в проломах синело, и веяло таянием снегов, орали птицы, и он затягивался дымом с жадностью, будто вдыхал всю эту весну, полную новых песен, и казалось ему сейчас, что он сам превращается в эту весну, растворяется в ней, растекаясь и снова сгущаясь, но уже не человеческим детенышем, голым лягушонком в пупырышках от холода, а тяжелым мохнатым зверем с упругими лапами и белыми клыками. Он вдруг представил себя в шкуре Китайца, и сердце подпрыгнуло, скакнуло восторженно от такой метаморфозы. Лежать у ее босых ног, подставлять под них свою спину, рычать от наслаждения, когда руки ее мнут его шкуру на загривке, - быть летающим псом и нести ее на себе верхом под звездным небом - голая, она обхватила его за шею руками, сжала бока бедрами, и спина его тает от ее нежного жара, и уже видны костры на речках и озерах и слышны крики, бубны и смех шабаша...

Вечером он читал "Заратустру". В книге была закладка - маленькая копия морской баядерки. Книгу он читал каждый день перед сном по нескольку страниц. Читал не подряд, а наугад открывая, - так почему-то казалось правильнее, казалось, не автор ведет его, а он выбирает путь и автор уже ведет его, как проводник в горах, по указанному маршруту. Так, открыв случайную страницу, встретил старого знакомого. "Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные, - так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои! Божественно устремимся мы друг против друга!" - эти странные слова были начертаны на плакате в секции самбо еще во Дворце пионеров, но подписаны они были "Из древнего трактата о борьбе". Антону нравился тот плакат, то таинственное противоречие, в нем заключенное, простое на вид, как проволочная головоломка, и такое же неразрешимое. И теперь, читая книгу, он доверял автору так, будто он был последователем старого трактата о борьбе.

"...В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь, - читал он, еще перелистнув, - золото мерцало в ночи глаз твоих - сердце мое замерло от этой неги... На стопу мою, падкую к танцу, ты метнула свой взор, свой

качально улыбчивый, дымчатый..." Какая мудрая книга! Она знает о нем все, кажется, она следит за его жизнью, - а его жизнь, оказывается, прекрасна, и она учит его танцевать!

Он лежал с закрытыми глазами, снова просматривая и проживая тот танец, только сейчас начиная чувствовать ладонью своей нежность и гибкость ее стана, видеть ее золотисто-ореховые смеющиеся глаза, ее губы так близко...

И тут книга вдруг выскользнула из его слабых пальцев - да не вниз, а вверх. Он открыл глаза. Над ним стоял отец, держа в одной руке книгу, в другой - закладку.

- Сразу два искушения, - усмехнулся он, разглядывая закладку. - Ишь, как сверкнула... Ты бы лучше Федора Михайловича читал. И этот из его пальтишка вышел, - он бросил книгу на одеяло, - и эта, - показал и тоже бросил закладку. - Настасья Филлиповна, если сам не догадался. Читай, в любом случае Достоевский всегда весть в темах и выпускных и вступительных сочинений, а этого - нет!..

И отец ушел, оставив сына лежать с горящими ушами и с чувством провалившегося разведчика. Главным позором, конечно, было не чтение запрещенной литературы - такие книги нередко возникали в доме и, будучи прочитанными, исчезали. Мучительно было думать - он скрежетал зубами, - что теперь отец знает его тайную страсть, и то, что ею была не какая-нибудь девочка, одноклассница, а взрослая женщина, да еще жена его тренера, да подруга мамы!.. Впрочем, была малая надежда, что папа не поймет, как появилась эта закладка, - она вполне могла быть в книге, муж баядерки тоже был фотолюбителем.


Тренер был не просто тренером. Иногда к Антону приходила преступная мысль - даже не приходила, а прыгала и вцеплялась в мозг, и ее нельзя было оторвать, - что Степан Горелов значит для него больше, чем отец. Мальчик хотел быть во всем похожим на тренера, хотел совершать поступки, которые вызывали скупую, но весомую, как золотой слиток, похвалу тренера, просто хотел нравиться ему, ловить на себе его теплый внимательный взгляд. Антон стыдился этой мысли, гнал ее, говорил себе, что его отец сам по себе хорош - умен, саркастичен, обыгрывает тренера в шахматы, речь его образна и насыщена историческими и литературными аллюзиями, и никогда нельзя было понять, о чем думает отец, глядя на сына чуть насмешливо. Но отец был признаком дома, домашнего уюта, он всегда представлялся за столом, пишущим что-то в свете настольной лампы с зеленым абажуром, на фоне книжного стедллажа, или на диване с книгой в руках под торшером в красном матерчатом абажуре на фоне ковра красно-черно-узорчатого. А там, за стенами дома, воткрытом бескрайнем мире правил тренер. Нет, неправильное слово, он не правил, он был проводником, а еще точнее, командиром отряда, единственным бойцом которого был Антон, - и отряд этот продвигался все дальше и дальше, чтобы выполнить задание, ведомое пока только командиру. В каждые каникулы, начиная с шестого класса, тренер брал ученика в маршрут - так он называл вылазки на природу. Летом они уходили в поход на две недели - каждый раз новым маршрутом добирались из города в деревню, где стоял дом родителей Степана. Командир отряда учил бойца разжигать костер без спичек - камень и нож или батарейка от фонаря и золотинка от конфеты как кресало для получения искры - в любую погоду, строить навесы и шалаши из лапника, ориентироваться в лесу без компаса, питаться подножным кормом, ловить рыбу без удочки, жарить, запекать и солить ее, распознавать следы, звериные тропы, места водопоя и лежек, учил делать лук и стрелы с наконечниками из жести консервных банок, которые пригвождали к стволу дерева белку, - и снимать с белки шкурку и запекать ее в глине и есть ее потом, представляя, что это глупая курица...

- Это, конечно, не лес, - говорил тренер, показывая суком, которым ворошил угли костра, тренер.- Вот выйду на пенсию, уеду в уссурийскую тайгу, лесничим устроюсь... Приедешь, увидишь, что такое тайга... Женька скоро меня бросит, не ее я герой, вернее,, не для семьи. Женщина отдается победителю, но жить ей лучше с домашним мужчиной... А как бросит, так и наступитмоя настоящая жизнь. Буду жить, как Робинзон Крузо под старость, коз разводить, лосям соли задавать, с тиграми дружить, тайгу делить по-братски...

Почему тетя Женя должна бросить тренера, Антон не понимал, ему казалось, что они подходят друг другу, как Балу и Багира, и он, Маугли, их воспитанник. Конечно, Балу и Багира - не муж и жена, скорее - соратники, но это уже дело сказочной условности. Он лежал у медленно горящей колоды, смотрел на августовские звезды, слушал, как всплескивает совсем рядом речка - широкая и мелкая, с галечными, поросшими тальником отмелями, втягивал ноздрями влажные запахи леса и речки, и ему хотелось жить так всегда, и он думал, что обязательно приедет к тренеру в тайгу. А тетя Женя - она была далека и чужда этой ночи, она, как и его отец, обитала в тепле домов, ее босые ноги утопали в ворсе ковра, халат ее был прохладен и скользок, как кожа русалки, - вот если бы это она сейчас купалась в реке под звездами, если бы он встал сейчас и пошел к воде, к ее силуэту, расчесывающему волосы - голая и мокрая она... И тут наступало утро - еще не открывая глаз, он видел, как солнечные пятна дрожат на сосновых стволах, слышал, как закипает вода в котелке, - пора было начинать новый день.

Антон любил этот лес, эту речку. Он знал их не только летними, но и в весенний паводок, когда два диверсанта на резиновой лодке бесшумно скользили по мутной воде меж мокрых стволов, на которых пенными кружевами был виден недавний максимум, и снежной зимой, когда те же двое на широких, подбитых шкурой охотничьих лыжах шли вдоль длинной речной перины, пересекая заячью морзянку и хвостатые лисьи нырки, через голубые тени, по краснеющим закатным полянам через крепчающий воздух - "Носом дыши, носом!" - звонкому стуку топора по морозному дереву, к треску костра, к теплу спальников на дне снежной ямы, устланной еловыми ветками - и снова звезды, остро проколотые в черном куполе...

А потом наступила весна, когда командир и боец не пошли в свой привычный поход. И летом не пошли тоже. Потому что пришло время повзрослевшему Маугли покинуть джунгли.


Детство свое - до самого окончания школы - Антон мог вспоминать подробно, и процесс воспоминания всегда был схож с выковыриванием изюма из булки, а изюм все никак не кончался. Совсем иное - институт. Здесь почему-то в памяти была серая пелена, все время дождило, смеркалось, огни сквозь мокрые стекла двоились и кривлялись, в аудиториях царил сон и шелест, а по стенам - это, конечно, неправда, но так выдавала память - струилась вода, отваливалась набухшая штукатурка, страницы книг покороблены сыростью. Ничего этого не было, всего лишь слайды памяти слиплись, наверное, кадры Тарковского, которого смотрели в маленьком кинотеатрикевозле военторга. Кстати, в военторге в любую слякоть было светло и пахло шинельными сукном и шерстью, золотились кокарды на фуражках, и звездочки на погонах. Не то, чтобы Антона тянуло в армию, - он всего лишь чувствовал, как далеко вдруг его забросило от нормального мужского пути. Сидя на лекциях в университете - семь пацанов на девчачью роту - читая то, что уже было прочитано им, он вдруг ловил себя на чувстве гадливости к себе самому. Вечерами в комнате общежития, в которой он жил один как кандидат в мастера спорта, он садился с ногами на стол у окна и сидел так, в позе Демона, глядя на движущиеся огни улицы, иногда курил, выдыхая дым в открытую форточку, и головокружение было таким домашним. Ему хотелось вернуться домой, вернуться хотя бы на полгода назад, чтобы, не послушавшись родителей, тренера и его жены, выбрать иной путь. Любой иной, лишь бы быть сейчас среди нормальных парней, тех, что ходили по коридорам механического корпуса - веселые неочкарики с тубусами в руках, у которых не семинары по Чехову, а лабораторные в железных подвалах, где пахнет расплавленным металлом и гарью сварочных флюсов. Он вдруг особенно отчетливо понял, что литература, такая любимая, без которой нельзя жить - он не мог без книги есть, не мог уснуть без чтения, - эта литература не нужна ему как предмет изучения, как не хочет он изучать химический состав масляных красок и лаков, которыми пишет этюды, - хватает их цвета, запаха, пастозной вязкости. Это все равно, что изучать внутренности прекрасной девушки, - подумал он однажды, и ему стало совсем грустно и обидно, что выбором института он не только лишил себя нормальной мужской профессии, но еще и рискует разлюбить литературу.


Продолжение следует