# Невезучие

Анатолий Юрьевич Голиков

Валентин Колитаев уже несколько минут стоял возле своего подъезда и никак не мог решить, имеет ли смысл прямо сейчас пойти домой или стоит ещё немного прогуляться.

Ранний мороз, с утра заколотивший лужи тонким временным ледком, уже куда-то сбежал, оставив после себя только темнеющий асфальт и липнущий к ногам грязноватый снег. С северной стороны города, оттуда, где дымили в небо высокие заводские трубы, периодически налетал студёный ветер. Вместе с ним под одежду проникали вечерние прохлада и сырость. Их ещё можно было стерпеть. Но холод, который исходил от земли и ощущался через тонкую подошву осенних ботинок, терпеть становилось всё труднее.

Да и опаснее.

И дело было не в том, что организм Колитаева был изнежен или не приучен к естественным проявлениям северной природы. Той самой природы, которая была знакома ему с детства. Поскольку именно среди этой природы он и родился. И жил после своего рождения вот уже без малого пятьдесят лет. Почти полвека...

Да, Колитаев был уже не молод. И в этом, наверное, и было всё дело.

И покалывания в коленях, начинающиеся с приходом вот такой поздней осени, были ему уже знакомы. Он знал, что стоит также, как сейчас, проторчать на вечернем холоде до первого озноба, и простуда с насморком будут обеспечены ему как минимум на неделю. А вместе с ними неизменным его спутником станет неприятное ощущение в коленном суставе. Которое может пройти также, как и насморк через неделю, а может, если вопрос "запустить", целый месяц напоминать о себе.

Видимо, думал Валентин, это и есть те самые предвестники будущих старческих болезней, а именно артрозов и всяких там остеходрозов, о которых он старался пока не думать, но читать о них уже потихонечку начал. Благо интернет был переполнен исчерпывающей информацией по данной теме - от жалоб тех, кто уже столкнулся с данной проблемой, до советов и рекомендаций тех, кто, как им казалось, навсегда победили свой недуг. Никакой победы, конечно, быть не могло. И советы "бывалых" по сути сводились к способам утепления, перечню дорогостоящих лекарств или рецепту очередного эликсира молодости. Всё это создавало - и у тех, кто писал, и у тех, кто читал написанное, - лишь иллюзию победы. Победы, если и не одержанной до сих пор, то бесспорно ожидающей их всех впереди. И только лишь Валентин Григорьевич Колитаев знал, что никакой победы впереди быть не может.

Впрочем, он знал также и то, что не он один это знал. Скромность была ещё одним неизменным его спутником . И он страдал от неё порой не меньше, чем от боли в ногах в такую вот осеннюю погоду...

- Ждёшь? - вопрос не застал Валентина врасплох, потому что ещё издали он приметил фигуру своего бывшего одноклассника.

Борис, а это был именно он, был худ и долговяз, и его фигуру было невозможно спутать с чьей-либо другой. Неизменная кепка на его голове, напоминающая шляпку гвоздя, довершала его сходство с длинным гвоздём, немного скривлённым по причине сколиоза, то ли приобретённого Борисом ещё в детстве, то ли доставшегося ему от рождения. По этой причине или по какой другой, но ещё в счастливом детстве к нему сначала приросла, а затем и закрепилась за ним на всю оставшуюся жизнь кличка "Гвоздь".

- Здорово! - Колитаев протянул руку, и пожав крепкую мозолистую ладонь друга, тут же спрятал обе руки обратно в карманы куртки. - С вечерней?

- С неё, - Борис, как всегда, ответил так, что трудно было понять, иронизирует он или просто его слова так легли на холодный осенний ветер. Впрочем, обо всём, что касалось работы, Гвоздь никогда и не говорил иначе, как без скрытой или явной иронии.

Он оглядел Валентина с ног до головы, и стало ясно, что теперь пришла его очередь задавать вопросы:

- А ты чего мёрзнешь?

Вообще-то, Валька и Борис были знакомы ещё с детства, и даже учились в одной школе и в одном классе. И даже всё это время, то есть уже больше сорока лет, жили в одном доме. И поэтому Гвоздь знал ответ на свой вопрос. Не мог не знать.

У Колитаева привычка прогуливаться поздними вечерами по окрестным дворам появилась очень давно, ещё с тех пор, когда этажом ниже появился сосед, который любил по ночам поколачивать свою жену, а та, заходясь благим матом, будила весь дом от первого этажа до последнего. Потом хозяйка осталась там же и та же, а первого мужика сменил другой, недавно вернувшийся из мест "не столь отдалённых", и ночные попойки с песнями продолжились с новой силой, став на пару лет верными спутниками Колитаева и его молодой семьи.

Поняв в какой-то момент, что ожидает их всех в ближайшем будущем, Валька попытался улучшить ситуацию, и несколько раз даже ходил в гости к беспокойному соседу с уговорами и увещеваниями, а когда это не помогло, стал даже просчитывать планы ликвидации "условного противника". Но планами дело и закончилось. Никого "ликвидировать" Валька, конечно, не собирался и никогда всё равно не смог бы по причине безграничного великодушия и крайне развитого в нём человеколюбия. Несмотря даже на то, что ему в своё время довелось побывать на настоящей войне, и хотя ничего особенно он там не испытал и не совершил, война оставила и в его душе свой след, как оставляет его в душе каждого, кто побывал там...

Пара конфликтов с соседом и его "корешами", собиравшимися у того по вечерам, закончились в итоге условным перемирием. Бывший зэка продолжал "бухать", а Валька теперь упорно "толкал" в семью версию о том, что "товарищ вытерпел и немало, и надо просто и нам теперь всем потерпеть, пока товарищ нагуляется и успокоится".

В итоге так и произошло. Но это случилось не сразу и не скоро.

А тогда жизнь, несмотря ни на что, продолжала радовать и самого Валентина и его семью своими ежедневными проявлениями и заботами: работа на заводе, вечерний институт там же, молодая жена и маленький сынишка - дома. Свою лепту и разнообразие в семейные отношения вносили и тёща с тестем, живущие в какие-то моменты ещё по привычке как бы в отсутствие Колитаева. И это тоже если и не радовало, то во всяком случае делало жизнь более разнообразной и интересной.

Конечно, случалось так, что дневные радости и труды проходили, и начиналось тягостное ожидание ночи. Вернее, ожидание того, какая ночь на этот раз уготована им всем. Удастся сегодня нормально выспаться или нет, иногда становилось понятно уже с вечера, когда из-под пола начинал просачиваться характерный звон бутылок и сопровождавший его гул мужских голосов. Иногда в эту вереницу звуков вдруг врывался женский визг или истеричный смех. Иногда этому визгу вторил мужской хохот, сопровождаемый, по-видимому, очень весёлыми и забористыми шутками. Но иногда случались и сюрпризы. И очередной "праздник жизни" у соседей мог начаться в час ночи. Или в два...

Отвлечься от дурных мыслей и снять стресс после тяжёлого дня позволяла вечерняя прогулка по окрестностям, когда в такт шагам и мыслям выкуривалось штук пять сигарет и выпивалась одна - или две, если не хватало одной - бутылка пива.

Но теперь всё было позади.

Законченный институт позволил в конце концов Валентину найти хорошую работу. Сосед, отгуляв положенное и отвеселившись на всю катушку, наконец угомонился. А тёщу с тестем Валька перевёз в свою однокомнатную квартиру, которую ему удалось купить, благодаря той хорошей работе, которую ему удалось найти, благодаря тому, что он закончил институт, в который он поступил, благодаря... Ну, и так далее... В общем, всё как у всех и как в тех детских стихах, которые жена когда-то читала их подрастающему сынишке: "А это дом, который построил Джек..."

Осталась только привычка гулять поздними вечерами. Да вот - "вредная привычка" пить пиво...

- Да вот, думаю, пойти домой или ещё пивка купить, - ответил Валентин на вопрос Бориса, но получилось так, словно он отвечал на собственные мысли.

Гвоздь выудил откуда из глубины своей сутулой фигуры плоский флакончик, блеснувший посеребрённой винтовой пробкой, и нацелившись в тёмное беззвёздное небо острым кадыком, быстро и по-деловому отхлебнул из бутылки. Потом также быстро и сноровисто спрятал её обратно, опять куда-то внутрь себя и сделал сильный выдох.

- Нет, пиво я не люблю, - ответил он, прикуривая сигарету. Валька и сам знал, что Гвоздь скажет именно это.

- Да я знаю... - он тоже хотел что-то ещё добавить, но забыл, поскольку именно сейчас к нему пришло то решение, которое он видимо и ожидал от себя, торча возле подъезда на холодном ветру под тёмным, сумрачным небом.

Несмотря на то, что Гвоздёв и Колитаев жили в одном доме и даже в одном подъезде, их встречи происходили не так уж и часто. Объяснялось это просто. Валентин, устав в конце концов от той хорошей работы, ради которой надо было ежедневно мотаться в большой город, расстался с ней и устроился обратно на завод, здесь в пригороде, где все они жили. И теперь ходил работать всё время в дневную смену. А Борис, он же Гвоздёв Борис Викторович, он же Гвоздь работал уже двадцать с лишним лет на том же самом заводе, никуда не увольняясь и не переводясь. Но работал в три смены. И их встречи могли происходить почти исключительно в те дни, когда Борис работал в "вечер".

В общем, встречаться они могли не часто. А больше встречаться было не с кем.

Во всяком случае, Колитаеву, который никогда не был ни любителем шумных компаний, ни любителем пить крепкие напитки...

- Слушай, ты домой не очень торопишься? - спросил Валька и заглянул на всякий случай в лицо другу.

Гвоздь был хороший человек, надёжный товарищ и никогда не пытался изобразить на своём лице то, чего не хотел говорить или не мог сказать. Вот и на этот раз Валька понял, что того не придётся долго уговаривать. Видимо, тот тоже соскучился по бывшему однокласснику и содержательным вечерним беседам...

- Вообще-то, я с работы, - начал Гвоздь как всегда издалека и опять со своей нескрываемой иронией, но тут же оборвал себя и добавил уже с готовностью и даже как-то по-деловому. - А что?

- Компанию не составишь? - Валентин ещё раз взглянул на друга и бывшего одноклассника. - А потом постоим ещё, покурим, поболтаем... А?

Гвоздь пожал плечами, словно говоря, что эта просьба не стоила таких предисловий и вопрос по сути уже решён:

- Пошли!..

Дома его никто не ждал, кроме постаревшей матери и парализованного отца.

Была когда-то и в его жизни любовь. Но то ли он сам не сумел сберечь её, то ли та, которая могла её сберечь, не захотела или не смогла этого сделать, но любовь ушла. Вместе с молодой женой и маленьким сынишкой. Может быть, поэтому Гвоздь, каждый раз возвращаясь домой, непроизвольно оттягивал "долгожданный" момент встречи с ожидающей его там действительностью и пустотой своей комнаты, компанию в которой ему мог составить разве что незаметно состарившийся, как и родители Гвоздя, телевизор...

Расстояние до ночного магазина измерялось парой сотен метров, и через несколько минут оба они вернулись, отягощённые каждый своей добычей. Колитаев вместо одной взял две бутылки пива, разохотившись и решив, что длительное ожидание их встречи должно быть наконец-то вознаграждено и поэтому взял так, чтобы "на подольше хватило". А Гвоздь, когда они пристроились на скамейке возле подъезда, уже откупоривал новую "чекушку" с блестящей головкой, поскольку предыдущая была уже опустошена и своей пустотой никак не могла вдохновить Гвоздя на оставшееся время и, тем более, тёплый, дружеский разговор. К тому же, у него, алкоголика с восьмилетним стажем, давно было выработано и неоднократно проверено жизнью одно железное правило - не оставаться на ночь без "этого"...

Разговор как всегда вертелся вокруг того, что происходило на заводе, периодически возвращаясь то к претензиям со стороны большого и малого начальства, то к количеству отработанных выходных и, как следствие, заработанных отгулов, то к величине последней полученной зарплаты, или "получки", как её называли в народе. Разговоры о деньгах, как всегда, стали отправной точкой для перехода к разговору про Борькины алименты, после чего Гвоздь незаметно подсел на своего любимого "конька" и дальше уже говорил только про неблагодарность его бывшей жены и радость встреч с сынишкой по выходным дням. Сказывалось действие выпитого и на Вальке. С женой Гвоздя ему давно всё было понятно, и эта тема уже не представляла для него интереса. Куда важнее был вопрос, который он осмеливался обсуждать с Борькой, только когда оба они были пьяные или выпившие, как сейчас.

- Слушай, а как там Серёга? - своим вопросом Валька перебил пьяное бормотание Гвоздя, но знал, что тот обязательно его расслышит. Не может не расслышать.

Дело в том, что у Гвоздя была многочисленная родня, но среди всех этих двоюродных и троюродных родственников, а точнее родственниц, Серёга был единственным мужиком Борькиного возраста. Может быть, поэтому между ними и установились ещё в детстве такие отношения, как если бы они были друг другу не двоюродные, а родные братья. И только то, что они жили в разных семьях да ещё в разных концах города, не давало им ощутить во всей полноте свои братские узы.

Услышав Валькин вопрос, Гвоздь сначала как-то многозначительно хмыкнул, потом вздохнул, и только потом Колитаев услышал его голос, слегка приглушённый сигаретным дымом и не вовремя запиликавшей где-то неподалёку автомобильной сигнализацией:

- Уволили... - Гвоздь затянулся ещё раз и выдохнул дымный воздух в темноту нависавшего над ними ночного неба.

- Как уволили? За что?

Уволить с работы человека можно, но для этого были нужны какие-то основания. Сам Валька никогда никому оснований для своего увольнения не давал, или по крайней мере старался не давать, но знал, что если надо, такие основания всегда можно найти.

- За что уволили? По статье или по собственному?

Гвоздь не торопился отвечать, выдерживая паузу. Эта тема для него была настолько же неприятна, насколько и близка. Он и сам давно ходил под богом. И последнее предупреждение от мастера о возможном увольнении, если он не перестанет "употреблять" в рабочее время, он получил не далее как вчера. Или это было сегодня? В общем-то это было неважно. Важно было только то, что он очень боялся этого и в то же время ничего не мог с собой поделать.

А ещё ему было приятно, что Валька нет-нет да и вспоминал про его контуженного брата. Тем более, что их обоих - и Вальку, и Серёгу - сближало их общее прошлое, которое не досталось испытать Гвоздю. О чём он иногда жалел, считая что ему просто не повезло в этой жизни.

Может быть, поэтому он радовался, когда в такие вот вечера удавалось почувствовать, что это несбывшееся прошлое становится частью и его самого...

- Да нет, до статьи дело не дошло, дали "по собственному" уволиться, - Борис ответил Вальке почти машинально, но удивился про себя, что Валька до сих пор не знал этого. Ему казалось, что они уже обсуждали эту тему. Впрочем, возможно, это было не с ним, а с кем-то другим.

- По собственному? Ну, хорошо, что хоть по собственному... - Колитаев немного помолчал, словно соглашаясь с той мыслью, что уволиться по собственному желанию лучше, чем быть уволенным по статье.

И словно ещё только догадываясь о чём-то, осторожно спросил:

- Серёга... пил, что ли?

Гвоздь или уже немного захмелел к этому времени, или просто не расслышал Валькиного вопроса. Поэтому Вальке пришлось повторить свой вопрос, тем более что он вдруг понял, что именно сегодня должен услышать Серёгину историю во всех подробностях:

- Пил, что ли, Серёга-то? Или что? Он же вроде не "бухал", как ты. Ну, ты ладно, с тобой всё ясно - алкаш. Но Серёга-то! Ты же вроде говорил, что он выпивает, но как все, без перебора, не увлекается...

Валька вдруг почувствовал, что начинает раздражаться.

- Не увлекался... - поправил Гвоздь, подняв к небу узловатый указательный палец и пожевал губами, то ли подбирая слова, то ли пытаясь ощутить на губах знакомый вкус.

Колитаев ждал, что тот скажет дальше, и Гвоздь наконец добавил:

- А потом увлёкся...

- Блин, Боря! - для Вальки это известие было как гром среди ясного неба. - Как увлёкся?! Да что же ты такое говоришь?! Чего ж вы все такие увлекающиеся?!

Гвоздь закивал головой, словно соглашаясь с ним:

- Да, Валя, точно, увлекающиеся... А у Серёги ещё и с головой не в порядке...

На этот раз Колитае хорошо расслышал слова Бориса, и ему даже показалось, что в этой последней фразе товарища есть для них всех какая-то надежда. Но тут же понял, что, возможно, это всего лишь обычная безнадёжность, та самая, которая всегда спешит по жизни рядом со своей более уверенной и более верящей в эту жизнь подругой.

- С головой? Ну, да, ты говорил... Контузило на войне... Так, может, просто из-за головы уволили? Ну, соображать перестал, в работу перестал "врубаться"? - сейчас Вальке показалось, что даже такой вариант был бы лучше, чем то, что он мог или должен был услышать от Гвоздя.

- Или избил кого-нибудь? - он продолжил выдвигать предположения, зная, что всякое и раньше случалось в заводской жизни, и иной конфликт мог разрешиться и кулаками, хоть это и было из ряду вон выходящим событием. Но чего порой не бывает в этой жизни...

И даже это готов был услышать Валька от своего товарища. В любом случае, это было бы лучше, чем...

Гвоздь, похоже, к этому времени от всех вопросов и Валькиной настырности немного протрезвел, и теперь собравшись с силами, кажется, решил наконец-то поведать более развёрнуто историю своего двоюродного брата:

- Ты же помнишь... Вы тогда ещё пришли оба... Серёга сразу на завод устроился, работал, всё было нормально...

Да, Семёнов помнил, как он вернулся домой с армии. Это было двадцать пять лет назад. А словно вчера всё было. Он тогда познакомился и быстро сошёлся с приезжими пацанами, которые работали в том же цехе, что и Семёнов, но жили в заводском общежитии. Валька до сих пор вспоминал со смешанными чувствами те дни. Жизнь была весёлая, под бутылочку да с девочками, и выпито было немало, да и всего остального хватило с достатком. Но после той жизни остался почему-то не очень радостный осадок. Хотя та компания шумных и простых парней очень помогла ему тогда пережить возвращение...

- Слушай, но я не помню, может ты и тогда мне про Серёгу говорил, но я мимо ушей пропускал, что он в Афгане был. Десантником, кажется. Помню только, каким бравым молодцом он тогда смотрелся. Завидовал даже ему. Наверное, я просто забыл потом... - Валька говорил и как будто сам не мог понять, врёт он Гвоздю или вправду всё, что он узнал про Серёгу от Бориса когда-то давным-давно, со временем как-то незаметно выветрилось из его памяти и теперь приходилось всё узнавать заново. Или вспоминать то, что знал.

- Забыл, забыл!.. - Гвоздь так уверенно закивал головой, что Колитаев даже почувствовал небольшое смущение, словно тот совестил его, а Валентин и вправду должен был испытывать по непонятной для него самого причине какие-то угрызения совести.

- Ну, и что дальше? Хрен с ним - забыл, так и забыл! Проехали. Тогда у Серёги всё было нормально, и ты мне сам говорил об этом, теперь я это вспоминаю. И всё было нормально до последнего момента. Во всяком случае, ты не говорил, что у него какие-то проблемы начались...

- А вот начались, Валя! - голос у Гвоздя вдруг как-то странно зазвенел.

Колитаеву показалось, что тот собирается заплакать, но это было бы сейчас совсем не к месту и не ко времени и поэтому он просто ткнул локтем захмелевшего товарища.

- Ну, давай, дальше... рассказывай!

- А что дальше? Контуженный он - контуженный и есть, просто до поры до времени это не сказывалось, незаметно было, - чем больше Гвоздь говорил, тем стройнее и связнее становилась его речь. - Но ты же в его цехе был хоть раз?

- Был, и не однажды.

- Ну, видел там кузнечные прессы?

- Видел, - Валька вспомнил, что по каким-то делам его действительно несколько раз заносило в тот цех, где работал Серёга и они даже, кажется, узнавали друг друга.

- Ну, вот, шум, грохот... - Гвоздь начал ещё что-то показывать руками, и Вальке не оставалось ничего другого, как поддакнуть ему:

- Ну, да-да! Шум, грохот, вибрация, долбёжка эта - здоровый-то не каждый выдержит, не то что больной. Зачем он туда попёрся?!

- Валя, а мы же на это учились, в нашем "тереме", и куда после армии нам - мне, Серёге?..

Да, Валька помнил, что когда-то даже завидовал тем, кто поступил в местный техникум. И мотаться в город, находящийся в тридцати километрах, не надо было все четыре года учёбы, и друзей - вся округа, и при этом все свои, местные. И на завод после учёбы проще было устроиться. Все специальности в техникуме были заводские...

- Короче, Боря!.. - Валька откупорил вторую бутылку пива и отхлебнул оттуда.

- А короче, так, Валя! Отработал он, как и я, лет двадцать - и тут у него "крыша" и поехала.

- Ну, как поехала? Дураком, что ли, стал? Или просто болеть стала?

- Болеть? - Гвоздь тоже отхлебнул из своей заветного пузырька, в очередной раз выуженного на свет божий. Сделав глоток, и спрятав пузырёк обратно, он продолжил:

- Да, болеть... Болеть стала так, что мочи нет терпеть!.. Ну, он пить давай, запивать это дело... Дальше - больше. Одно с другим уже смешиваться стало. То - боли от контузии и от шума. А то - от водки. А когда вместе - вообще конец, Валя! Клинить его начало, соображать начал переставать. Начальству это не нравится, а он ещё и подальше всех посылает. В общем, труба дело...

Гвоздь опять вздохнул:

- Короче, сам он уволился. Не стал дожидаться пока по статье уволят...

- Предложили, наверное... - не то спросил, не то предположил Валентин.

- Предложили... - легко и тоже как-то безнадёжно согласился Борис, успев при этом, однако, пожать плечами, словно не был уверен в этом.

Но Валентин уже не расслышал его. Он пытался привести свои мысли и чувства в то равновесное состояние, в котором они находились когда-то. До сегодняшнего вечера. Словно всё, что он услышал сегодня от товарища, вдруг выбило его из того успокоительного и казалось бы привычного представления о том, что в жизни рано или поздно всё встаёт на свои места. И добро обязательно побеждает зло, как в добрых детских сказках. И всё в конце концов становится так, как и должно быть. Если и не благодаря усилиям самого человека, то просто в силу каких-то природных, скрытых порой от человека законов и принципов мироустройства.

Нет, жизнь продолжалась. И он никак не хотел поверить, в то что услышал.

Вот и сегодняшний вечер надо было закончить чем-то хорошим, какой-то пусть и не очень оправданной верой в будущее.

И поэтому теперь говорить стал он.

- Ну, ладно, вот и хорошо, что уволился... Зато хоть теперь отдохнёт! - в этом месте Валька вдруг поймал себя на том, что говорит быстро и как-то неубедительно, словно торопится поскорее успокоить и себя, и своего товарища, сидящего рядом, и кого-то ещё, кого сегодня нет рядом с ними. Успокоить, или обмануть.

- Теперь отдохнёт! Глядишь, и здоровье поправит, пока дома сидит. Я его, кстати, видел пару лет назад, когда мужиков-инвалидов на встречу собирали и меня один товарищ с собой затащил. Попросил за компанию сходить. Хотя ты же знаешь, что я не инвалид. И вообще, можно сказать, пару-тройку месяцев всего-то и посмотрел на войну. Да и то, всё больше, со стороны...

В этом месте Колитаев усмехнулся своим привычным уже мыслям и продолжил:

- Я только когда увидел его там, возле ресторана, вдруг вспомнил, что он тоже "афганец". Только я сначала не понял, что он на той встрече ветеранов-инвалидов делает. И даже решил, что у него ноги нет. Поздоровались, поболтали. Я помню, что даже спросил его, где он службу проходил. Сказал, в пятьдесят шестой... Хромал почему-то. Я тогда и решил, что он без ноги, на протезе...

- Да нет, - Гвоздь успел даже задремать, пока Валька говорил, но при последних словах Колитаева вскинул голову. - Да нет, нормально всё у него с ногами. С головой - труба...

- Ну, и я тоже потом смотрю, вроде всё на месте. Руки-ноги целы. Значит, не инвалид...

- А контузия, Валя!... - Гвоздь опять поднял голову, но тут же опять уронил её себе на грудь.

- Да-да, теперь понял, контузия!... Но зато теперь хоть отдохнёт! Может, оно и к лучшему? Слушай, а может ему инвалидность оформить, не пробовали? - Валька даже обрадовался, что так легко нашлось решение для казалось бы неразрешимой проблемы. - Деньги появятся, проблем меньше будет в семье. Опять же переживаний всяких там - тоже. Меньше пить будет. Гладишь, жизнь и наладится. Инвалидность-то не пробовали оформлять?..

Валька смотрел на Гвоздя с надеждой и думал о том, что всё, что он может сделать для его брата - это вот так сидеть и давать нужные и дельные советы. А если дойдёт до дела и надо будет мотаться с Серёгой по инстанциям, то навряд ли он захочет во всё это впрягаться. Опять же семья, дети... Своих забот хватает. А у Серёги всё-таки есть и брат, пусть и двоюродный, пусть и алкоголик. И жена, которой, наверное, тоже должна быть небезразлична Серёгина судьба.

Поэтому с такой надеждой и смотрел сейчас Колитаев на своего бывшего одноклассника Бориса Гвоздёва. Хотя что-то подсказывало ему, что это ещё не всё. И он, возможно, не знает чего-то ещё, быть может, самого главного.

- Пробовали, - произнёс Гвоздь так твёрдо и безапелляционно, словно этим словом заколотил последний гвоздь в их содержательную беседу и в крышку будущего Серёгиного гроба:

- Пробовали. Не получается, документов нужных нет...

- Каких документов?! - Валька даже опешил.

Но тут же спохватился, поняв что речь идёт скорее всего о списках личного состава, подтверждающих выход на операцию, в которой Серёга получил контузию. Ну, и конечно, о медицинской справке из военного или какого другого госпиталя, подтверждающего факт контузии. Кстати, ни о чём подобном он раньше даже и не подозревал, а узнал об этом совсем недавно. Спасибо интернету и друзьям-ветеранам. А раньше бы, ещё лет десять назад, эта Валькина неосведомлённость выдала бы его с головой. Впрочем, он никогда и не афишировал себя как героя, сразу указывая каждому, кто интересовался "темой", что его роль там, в прошлом, была более чем скромной. И это не было ни ложной скромностью, ни рисовкой. Он действительно давно уже определил своё место в истории и не считал себя героем. Хотя для сидящего рядом Гвоздя, кажется, оставался почему-то именно таким...

А Борис уже отвечал на Валькин вопрос, и Колитаеву оставалось только отвлечься от своих невесёлых мыслей, чтобы понять, что именно тот говорит:

- Я не знаю, Валя, какие у вас там на войне были документы! - Гвоздь даже развёл руками, иллюстрируя таким образом своё полное бессилие в данном вопросе, и надо отдать должное, получилось у него это как у заправского актёра. - Я, Валя, на вашей войне не был, и не знаю, что там Серёге теперь надо, чтобы оформить инвалидность! Я могу только повторить тебе то, что он мне сказал. А в ваших делах я ничего не понимаю...

- Какие "ваши дела", Боря?! О чём ты?! - Валька даже поморщился, как от зубной боли. Ему всегда становилось неловко и даже как будто стыдно, когда его ставили в один ряд с теми, кто по-настоящему увидел и узнал войну и, с его точки зрения, действительно был достоин всяческого уважения. Тот же Серёга, например. Всё говорило само за себя - десантник, пятьдесят шестая десантно-штурмовая бригада. Одна из тех частей, которым больше всего пришлось повоевать там, в Афганистане. В той неизвестной и теперь уже почти совсем забытой войне...

- Не знаю, о чём я! - Гвоздь тоже вдруг почувствовал, что то самое героическое прошлое, к которому он так любил испытывать сопричастность, перестаёт быть героическим и куда-то улетучивается вместе с его Борькиной сопричастностью. И это тоже вызывало в нём теперь раздражение.

- Не знаю, о чём... - повторил он, словно стараясь даже упрекнуть в чём-то Вальку. - Не знаю я ничего... Серёга говорит, что дело было в разведке. То ли граната рядом упала, то ли снаряд рядом разорвался... Не знаю, что там у вас могло быть... В общем, контузию получил, в госпитале не был. Некогда было лечиться и бумаги оформлять. Там что-то сразу после разведки, в которой они были, началось серьёзное... Не знаю, как у вас там всё это называлось...

Валька задумался на секунду, а потом стал перечислять когда-то привычные, а теперь уже почти совсем забытые слова:

- Рейд? Сопровождение? Выход? Операция? Может, "реализация"? - Валька уже назвал на всякий случай и пару слов, которые были не из его прошлого, но о смысле которых он теперь знал из общения с такими же, как Серёга, ветеранами той далёкой войны. И называя все эти слова, от которых веяло войной, порохом и ещё чем-то, от чего у Вальки даже пробегали мурашки по коже, он надеялся, что на одном из этих слов Борис обязательно остановит его. Словно знание того, что там, на той войне, когда-то произошло, могло каким-то образом помочь теперь ему, Вальке Колитаеву. И контуженному на той же войне Серёге...

- Да, что-то там такое, не помню... - Гвоздь нахмурился так же, как за минуту до этого нахмурился Колитаев, и уже совсем тихо закончил. - Что-то он там говорил, но я не понял, Валя...

Оба замолчали.

И пока они молча курили, ветер срывал с деревьев остатки почерневшей листвы, кое-где видневшейся ещё на ветках, и нёс куда-то вдоль холодной и пустой улицы, освещаемой лишь светом уличных фонарей да фарами изредка проносящихся мимо машин...

- Может, Серёге другую работу поискать, поспокойнее? - Валька решился прервать молчание. - Глядишь, войдёт в колею... В госпиталь ветеранов войны пусть съездит, голову ему там поправят, а там и работу пусть начинает искать. Может быть, найдёт что-нибудь...

- Да нет, теперь уже не найдёт, - Гвоздь сказал это так, что Валька, казалось бы, уже расслабившийся, опять напрягся, уловив в словах друга что-то новое, ещё более трагичное и потому ещё более пугающее.

- Не найдёт? Почему не найдёт? - Валька и сам почувствовал, как волнуется, задавая свой вопрос.

И всё-таки он ждал.

И с каждым уходящим мгновением всё яснее осознавал, что надежды услышать что-то хорошее остаётся всё меньше и меньше.

- Да потому и не найдёт... - Гвоздь вдруг начал говорить таким трезвым голосом, что Валька даже ощутил, как у него по спине пробежал озноб, а Борис продолжил говорить теперь даже как-то совсем просто и буднично. - Потому и не найдёт он теперь работу. В психушке он...

Валька почувствовал холод теперь уже не только под одеждой, но и где-то внутри себя.

Словно где-то в груди вдруг что-то оборвалось, и там внутри в этой образовавшейся пустоте вдруг заметался, не находя выхода, холодный стылый ветер...

- И давно?

- Давно... - Борис, кажется, совсем протрезвел и теперь говорил спокойным и ровным голосом. - Но его там долго и не держат. Правда, и дома тоже надолго не задерживается. Месяца три отдохнёт, и опять в "дурку", на месяц-полтора, на лечение. Потом опять домой. Но с каждым разом только хуже и хуже становится. Да и лечение, сам понимаешь, просто так не проходит. Таблетки, уколы, капельницы. Четвёртый раз уже, кажется, сейчас...

Кажется, говорить больше было не о чем.

Холодный ветер перевернул лежащий на асфальте лист бумаги, потом подхватил его и понёс вдоль тёмной улицы, пустой и казалось бы, совсем прозябшей за этот осенний вечер.

Валька поёжился и почувствовал, что ему очень хочется домой, в тепло и уют городской квартиры, где его ждала любящая жена и по-своему счастливая семья.

А ещё Валька вспомнил, что когда-то, там в Афганистане, он тоже хотел стать десантником. Надо было просто перевестись из мотострелкового батальона в десантно-штурмовой. Но сделать этого ему так не удалось. И тогда, в то время, да и потом, много позже, Валька очень жалел об этом. Но со временем понял, что если бы по-настоящему захотел, то смог бы, наверное, добиться своего. А раз не смог, то значит не сильно и хотел. Сам, как говорится, виноват. Поэтому спустя какое-то время он стал думать, что ему просто не повезло.

Как не повезло кому-нибудь ещё.

Тому же Серёге. И другим, таким же, как он.

Просто у каждого из них было своё невезение...