# Служба и войны генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова без прикрас. Ч.1

Иван Днестрянский

Для всех читателей, интересующихся русской военной историей, ее спорами, умолчаниями и связями с сегодняшним днем. Для тех, кому интересен разбор кампаний и сражений с точки зрения военного дела и состояния военной науки того времени. Подавляющую часть редких ныне книг из приводимых списков старой литературы читатели могут найти в электронных библиотеках НЭБ РФ, ГПИБ РФ, "Руниверс", и ознакомиться с ними самостоятельно. Дело это, конечно, долгое, и заняло у автора два с половиной года.

## ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ.


ВВЕДЕНИЕ.

М.И. Голенищев-Кутузов, отечественные войны и современное сознание.


ГЛАВА 1. Становление и надлом.

1.1. Начало жизненного и служебного пути.

1.2. От капитана до генерала.

1.3. Кинбурн и Очаков.

1.4. Ужас и слава Измаила.


ГЛАВА 2. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.

2.1. Неожиданный уход от военной деятельности и первый дипломатический опыт.

2.2. При екатерининском дворе.

2.3. При павловском дворе.

2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию.


ГЛАВА 3. Война 1805 года.

3.1. Марш-манёвр от Браунау.

3.2. Аустерлиц.

3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов органично оказался на стороне первого, не подумав о втором.

3.4. Последствия и невыученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.


ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.

4.1. Браиловская трагедия.

4.2. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.

4.3. Рущукская несуразица.

4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.


***


"Слава, приобретенная Россиею, не имеет надобности в пособии хитрости и лжи"

Д.П. Бутурлин.


ВВЕДЕНИЕ.

М.И. Голенищев-Кутузов, отечественные войны и современное сознание.


Генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов Смоленский, главнокомандующий русской армией в Отечественной войне 1812 года и союзной русско-прусской армией в начале заграничного похода 1813 года, является одной из тех немногих фигур, о которых написаны, без преувеличения, многие десятки тысяч популярных статей, биографических материалов и научных работ. По памятным датам и годовщинам жизни полководца проводятся официальные и полуофициальные мероприятия. Нет, наверное, в России и во всех ныне независимых республиках бывшего СССР человека, который не слышал бы об этом историческом персонаже. Тесно переплетаясь с темой отечественных войн, образ М.И. Кутузова буквально вмонтирован в русское национальное и российское общественное сознание, служа в нем ориентиром патриотизма, эталоном полководческих качеств и рвения к защите отечества, примером интеллектуального, общественного и политического поведения, которому должен следовать каждый добросовестный гражданин.


Соответствует ли этот образ реальной личности М.И. Кутузова? Узкому кругу историков и военных специалистов давно и хорошо известно, что нет. На деле, как у всякого человека, были у него достоинства и недостатки; как верные решения, так и крупные ошибки, включая целую череду поступков, побудительные мотивы к которым видны чисто индивидуалистические и эгоистические. Все это было затерто и исключено из истории панегирической, возвеличивающей Михаила Илларионовича традицией, пафосно объявившей фельдмаршала "спасителем отечества". Усилиями панегиристов, снискавших одобрение государственной пропаганды, все прочие граждане могли лишь благоговеть перед представленным их взору сияющим монументом, пока с приходом компьютерной эры не открылся свободный доступ к оцифрованной литературе XVIII и XIX вв.


Если вчера можно было возражать общепринятому мнению лишь интуитивно и малодоказательно, то сегодня любой читатель может скачать себе из электронных библиотек и пролистать на экране свидетельства и описания множества современников М.И. Кутузова и участников его войн, а также выкладки целого ряда выдающихся русских историков и военных специалистов. Читая эти тексты, нередко можно видеть карандашные пометки на несоответствиях, причем многие старые книги попали в библиотечные фонды из личных собраний крупных царских генералов, профессоров, чиновников. Там столько не укладывающихся в ранжир интересных фактов и описаний, что возникает понимание: однобокий, канонизированный образ полководца, который предлагается всячески беречь и соблюдать, ссылаясь на него благоговейными экивоками, очень вредил и продолжает вредить изложению русской военной истории нового и новейшего периода, а равно извлечению продуктивных выводов из нее.


Поэтому время от времени предпринимались попытки указать на историческую правду и недопустимость ее искажения в угоду властным интересам, новым геополитическим раскладкам сил и тому подобным исторически преходящим надобностям. Военная история как часть военного дела есть наука, не должная зависеть от общественных настроений, идеологии и политики; иначе на полях сражений будут повторяться старые ошибки и литься лишняя народная кровь. Как царскими, так и ведущими советскими генералами неоднократно указывалось, что некритическая апологетика отдельных лиц и замалчивание имевших место в руководстве вооруженной борьбой недостатков - это работа отнюдь не во славу русского оружия и России.


Первым критическую традицию осторожно наметил в начале 20-х годов XIX века Д.П. Бутурлин своими указаниями на отдельные ошибки главнокомандующего князя Смоленского, прикрыв их пеленой славословия в его адрес. Много тактично изложенной критики содержится в трудах Н.А. Окунева, К. фон Клаузевица, М.Б. Барклая де Толли, А.П. Ермолова, Д.В. Давыдова. Но эти работы не были читаемы широкой общественностью. В то же время опережающими темпами и тиражами продолжала складываться и расширяться панегирическая биографическая традиция. Она пошла от патриотического рвения Г.Р. Державина, А.И. Крылова, Ф.М. Синельникова и многих других им подобных авторов, ничего не смыслящих в военном деле, к М.И. Кутузову по жизни отнюдь не близких, из собственного рвения раздувающих морально-патриотические аспекты.


Достоверностью изложения, умением правильно связывать военные факты между собой биографы и историки панегирического направления не отличаются. К примеру, очевидно, что Ф.М. Синельников, начавший с посылки М.И. Кутузову своих хвалебных стихов, не мог написать его объективную биографию, - труд, за который с величайшей деятельностью взялся. Точно так же, Г.Р. Державин мог бы подойти к справедливой оценке труда полководца, если бы умел управлять не то что армией, а хотя бы собственными крестьянами (нищета и голод державинских крестьян были общеизвестны, став после его смерти предметом расследования имперских властей). Понятное дело, - куда проще показывать свою преданность отечеству стихами, игнорируя нужды зависимых людей, которые частью этого самого отечества являются. Всплеск издания панегирической литературы о М.И. Кутузове произошел сразу же после его смерти в 1813 году, - слишком рано, чтобы иметь достоверное содержание. Промежуточную позицию между критическим (объективным) и неумеренно-панегирическим течениями заняли работы А.И. Михайловского-Данилевского, одаренного и осведомленного историка, считавшего возможным затенять отдельные военные аспекты, лиц и события ради общественной и государственной пользы, как он ее понимал. Не случайно его труды заслужили полное высочайшее одобрение.


Господство в русском дворянском сознании панегирической традиции было предопределено ее мощным морально-политическим и охранительным посылом, что имело прямое отношение к сохранению дворянских привилегий и надеждам каждого дворянина на продвижение ближе к престолу. От дворян она проникла в массы разночинного народа и крестьянства, в изрядной мере ориентировавшегося на своих помещиков. Это стихийное движение дворянской солидарности, с которым был вынужден считаться сам император Александр I, привело к тому, что М.И. Богданович, в 50-х годах XIX века поставивший себе целью создать историю Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам, столкнулся с хором порицаний. В результате, он был вынужден местами свернуть описания, сгладить аналитические углы и продолжить традицию А.И. Михайловского-Данилевского, за что его впоследствии критиковал А.В. Геруа. Все же в промежуточные, упрятанные в глубине работы, выводы М.И. Богдановича попало много поучительного и интересного.


Начиная с 60-х годов XIX века, воспоминания участников Отечественной войны и современников М.И. Кутузова, другие интереснейшие материалы появляются как грибы после дождя. Огромную роль в этом сыграли периодические и многотомные издания "Русская старина", "Русский архив", "Сборник русского исторического общества", "Записки императорской Академии наук", "Материалы военно-ученого архива главного управления Генерального штаба", "Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года" П.И. Щукина, разные собрания хроник и документов. В них сразу же обнаружилась масса материала, не соответствовавшего и подрывавшего самые основы панегирической концепции описания личности М.И. Кутузова и хода Отечественной войны. Продолжилась традиция издания и переиздания отдельными книгами офицерских записок и воспоминаний: И.И. Лажечникова, В.И. Левенштерна, Н.Е. Митаревского, И.Т. Радожицкого, и других, в которых, зачастую без всякой оценки авторами, было рассыпано множество любопытных данных. В 1863 году отдельной книгой вышли в печати воспоминания генерала А.П. Ермолова, - важнейший источник, ибо перед глазами его автора прошло самое командное нутро войны. Начали появляться доступные для русскоязычного читателя переводы французских военных историков и мемуаристов, часто критически оценивающих те или иные действия русской армии.


Происходило это на фоне продолжающегося засилья консервативно-охранительной исторической среды, не идущей глубже сокращенного пересказа истории с добавлением почтительных воздыханий, басен и анекдотов, приспосабливающей здание военной истории не фундаментом - к фактам, а крышей к потребностям господства над умами народа со стороны правящего класса. В тех случаях, когда критические материалы получали сколько-нибудь широкую известность (к примеру, некоторые факты о русской армии и Бородино, попавшие в роман Л.Н. Толстого "Война и мир"), продолжали возникать вспышки морализаторства и критиканства. В результате две традиции стали существовать как бы отдельно друг от друга. Такое положение вещей (замечаемое и в других областях общественно-политических знаний) стало приводить к распространенному ныне в массах убеждению, что образованная интеллигенция в России - какая-то непатриотичная, странно мыслящая, чуждая и вообще не такая, как надо.


По этой причине признанные русские военные теоретики, преподаватели и профессора военной академии (Г.А. Леер, А.К. Баев, А.А. Свечин и др.) были вынуждены комкать описание операций и сражений, проведенных М.И. Кутузовым, подавая слушателям критические выводы, к которым обязывала их профессия, максимально кратко и обезличено, под аккомпанемент славословий. От этого произошел уже прямой военный вред в виде переоценки опыта Отечественной войны 1812 года и других войн доиндустриальной эпохи, в которой застряла русская военная мысль.


Очередной толчок к публикации множества материалов о М.И. Кутузове и Отечественной войне 1812 года произошел к ее столетию в 1912 году. Обилие переизданий и новых работ, огромным для того времени совокупным тиражом вышедших в 1911-1912 гг. позволяло надеяться, что народное сознание сможет постепенно преодолеть апологетическую ограниченность, но общественные процессы в царской России были уже близки к выходу из-под контроля. В 1914 году грянула Первая мировая война, своими лишениями и малоудачным для империи ходом, приведшая к революции 1917 года. На долгий промежуток лет военной и послевоенной разрухи эта тематика стала неинтересна.


По успокоению ситуации в стране, в 20-е годы ХХ века, среди "красных" военных академиков и нового генералитета возобладал критический взгляд на мысли и достижения царской военной и военно-исторической науки. В то же время никаких новых военно-исторических концепций создано не было, для этого требовалась долгая и большая работа, а политическая обстановка не благоприятствовала изданию трудов, в которых бы систематически анализировались дореволюционные источники. В условиях объявленного обострения классовой борьбы в теориях пошел огульный переход к марксизму и технократизму. Осознание места и роли М.И. Кутузова в русской военной истории, взвешенная и опирающаяся на факты оценка его военного наследия, так и остались непроработанными.


Такое положение дел сохранялось вплоть до начала Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. когда И.В. Сталину, захватившему неограниченную власть в формально демократической, советизированной стране, понадобилась консолидирующая идеологическая основа для бескомпромиссной борьбы с фашистскими захватчиками. Времени на новые разработки на базе марксистской общественно-политической теории не было, поэтому была реанимирована царская концепция единения народа и самодержца через посредство нескольких сподвижников, выдающихся полководцев, объединяющих военные и народные силы, проработанная по итогам Отечественной войны 1812 года.


Эта "новая" концепция была инкорпорирована в российский марксизм, который, подобно французскому бонапартизму и германскому республиканизму, завершал в 30-е и 40-е годы ХХ века ментальную петлю перехода от демократической революции к контрреволюционному неоимпериализму. Тем самым имени М.И. Кутузова была дарована свыше широкая, "подлинно марксистская" народность, на обоснование которой был дан политический и научный заказ. Повторный поток панегирических "исследований" не заставил себя ждать, начавшись в тяжелые месяцы стояния фронта под Москвой и отхода Красной армии к Волге. Он решал задачи оправдания катастрофического отступления и перехода к всенародной партизанской войне, неслыханно кровавой, но неизбежной в условиях банкротства проводимой перед войной линии кадрового и военного строительства. Вновь заблистали имена близких к М.И. Кутузову генералов М.А. Милорадовича, А.П. Ермолова и П.И. Багратиона. Вернулись в качестве его учителей имена П.А. Румянцева и А.В. Суворова; не вернулась только правда истории, окончательно отставленная на второй план.


Идеологическая трансплантация "из-под царей да под генсека" оказалась успешной, чему способствовало неизжитое до конца цезаристское прошлое советского общества. Она сыграла свою роль в объединении широких масс для отпора агрессору, но она же повторно законсервировала советскую и российскую военную историю, сделав ее безнадежно несовременной и предлагающей чисто манипуляционные, оторванные от подлинных фактов выводы, идущие в русле абсолютизации опыта отечественных войн. Тем самым массы людей (что особенно печально, военных людей), искреннее считающих себя патриотами, стали подталкиваться к мыслям и поступкам, не могущим принести их стране и народу никакой пользы в современном мире с его совершенно иными реалиями и доктринами. Самое совершенное оружие и любой перевес сил неэффективны, когда к себе самому и к противнику примеряется необъективный идеологический и историко-психологический подход, а общественно-политические иллюзии прокрадываются в планы военных операций.


Советская литература о М.И. Кутузове является чрезвычайно обширной, но на 90% она суть многократно пересказываемые легенды с добавлением некоторых вновь установленных, тенденциозно толкуемых источников и архивных данных. Ее подлинной заслугой является лишь переиздание материалов и создание сборников, прежде всего сборника документов и материалов М.И. Кутузова под редакцией Л.Г. Бескровного, вышедшего в свет в 1950-1956 годах. Советских авторов, писавших и строивших свою карьеру на обсасывании карамелизированного образа М.И. Кутузова так много, что персонально перечислять их нет ни нужды, ни возможности. Соответствующие отсылки будут производиться лишь по необходимости.


После объявления "гласности" и либерализации политической жизни в позднем СССР, под прикрытием которых спекулирующие на опошленном и изуродованном ими марксизме партийно-советские временщики искали спасения от своего краха, начинаются новые пробы переосмыслить образ и военно-историческую роль М.И. Кутузова. Они продолжились и в новой России. К числу относительно удачных попыток, заставляющих читателей задуматься, относится монография Н.А. Троицкого "Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты". К неудачным, - работа А.В. Шишова "Неизвестный Кутузов. Новое прочтение биографии", и внеисторическое морализаторство Е.Н. Понасенкова.


Однако поиски истины опять оказались недолгими. Сегодня вновь наметился уход от реалий в валгаллу иллюзорного патриотического бессмертия. Панегирическая традиция освещения жизни и деятельности М.И. Кутузова в третий раз взята на вооружение российскими верхами. Уж очень хорошо она, вкупе с упрощенно-героизированным изложением отечественных войн плодит и поощряет к действию верноподданнический, скородеятельный ура-патриотизм, - давно известную охранительную стихию, желанную для любой, будь то царской, советской или неокапиталистической власти. В царские времена таких патриотов называли "черносотенцами".


Как результат, во время очередных юбилейных празднований двухсотлетия Отечественной войны в 2012 году, на научно-исторических конференциях, наряду со значительным процентом панегирических докладов и статей, вновь прозвучали отдельные голоса поистине изоляционистской и мракобесной направленности. И за истекшие годы ситуация только ухудшилась. Происходит это из-за банальной внешнеполитической обструкции, ставшей реакцией мировых элит на непомерные притязания российских нуворишей. Перед лицом этой обструкции требуется бряцать оружием и достигать провластного единства внутри государства, - это все, чем современная российская власть, провалившая задачу модернизации страны, может ответить миру. Тут просветленная икона М.И. Кутузова в обрамлении лубочных представлений об ужаснейших войнах снова оказалась кстати.


Подобные ретроградные явления настораживают: чем, в конце концов, заканчиваются обман народного сознания, попытки направлять людей мифами и отделываться от них моральными поощрениями свысока и науськиванием на действительных или мнимых врагов, - истории хорошо известно. В долгосрочной перспективе так можно лишь влезть в силовые авантюры и дискредитировать высокий подвиг сынов народа в отечественных войнах, что, кстати говоря, и происходит.


Хотя в России и на всём постсоветском пространстве на словах произошёл отказ от идеологического наследия сталинизма, глядя на упрямые попытки "крестных ходов" с теми же "святыми" ликами, примерку старых схем на современные, совсем другой природы конфликты, хочется спросить: ой ли? Новыми правящими группами устаревшие, тянущие народный разум назад, ущербно-цезаристские представления о защите отечества взяты на вооружение практически без изменений. Российские неокапиталистические власти, кучкуясь вокруг очередного "непогрешимого", позаимствовали их у коммунистических предшественников ровно так же, как те стащили это "богатство" у монархистов, профукавших империю. Вновь и вновь реакция происходит на фоне потери ожиданий от социальных перемен и сопровождается стагнацией развития России.


Надо помнить, что лицемерная игра самодержавия на великих примерах имперского прошлого при неспособности возглавить модернизацию страны, не спасла его от краха в 1917 году. Экспедиция 1848 года в революционную Венгрию не принесла консерватору Николаю I ни международных выгод, ни благодарности Габсбургов и венгерского народа. Упивание прежними победами окончилось поражениями в Крымской войне 1853-1856, русско-японской 1904-1905 и Первой мировой, в которой Россия потерпела серию неудач, оказавшихся последними гвоздями в крышку гроба династии Гольштейн-Готторп-Романовых. Равным образом, жертвенная победа народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов не хранила Советский Союз. Подобно царской подачке 1861 года (отмена крепостного права, давшая крестьянам вместо благополучия фиктивную свободу), роспуск Союза СССР с призывом "брать независимости столько, сколько можете", не осчастливил никого, кроме нуворишей.


Мы стали свидетелями украинской авантюры, повторившей ошибку 1848 года. Новая российская власть, не решив важных внутренних и внешних задач, не выполнив обещанного в 1991 году, под гипнозом представлений о былом величии забрела в международную изоляцию, и отводит глаза от просчетов, подбадривая людей победами в отечественных войнах и давая им бесплатное "счастье" улюлюкать по невесть как размножившимся "фашистам-бандеровцам". Украинские власти занимаются ровно тем же, отвлекая население от внутренних проблем давно неактуальным антисоветизмом и науськиванием на "рашистских оккупантов", изыскивая "героев" не по принципу, сколько блага они принесли Украине, а сколько навредили восточному соседу. Длительные, иногда не безоблачные, но в целом позитивные и крепкие связи двух народов потерпели жесточайший за последние триста лет удар. Историко-идеологическое бескультурье, никуда не девшееся после распада СССР и доставшееся всем поровну, препятствует налаживанию цивилизованных отношений на постсоветском пространстве. Тяжёлое, опасное прошлое продолжает цепко держать в лапах настоящее, заставляет расставаться с иллюзиями о светлом и устроенном будущем. Задача объективного, без купюр, изложения истории отечественных войн и деятельности их главных персонажей, сегодня является задачей уменьшения опасной имперской и агрессивной рефлексии; она актуальна как никогда.


Возражая обвинениям со стороны оживившихся ортодоксов и консерваторов, готовых любого трезвого историка и критика записать в лагерь врагов России, надо особо оговорить, что всестороннее освещение биографии М.И. Кутузова и неразрывно связанных с его именем событий Отечественной войны 1812 года, не предполагает отказа от "русскости" и славной русской истории. Вопрос стоит лишь об ее очищении от домыслов. История как движущая сила - величина векторная. Только достоверно зная какую-то точку позади, можно проложить вектор в искомом направлении вперед, а не куда-то вбок, под нескончаемый треск погремушек идеологических шаманов, заверяющих народ, что все идет правильно.


Неоспорим тот факт, что грандиозные отечественные войны были героическими вехами и страшными потрясениями. Они, без преувеличения, создали современную русскую нацию, подняли чувство её достоинства и общественные запросы, основанные на выстраданном героизме и чувстве элементарной справедливости. Насколько разумно мы распоряжаемся наследием этих войн, - таково наше будущее и есть. Нельзя позволять народному и государственному сознанию ни беспамятства, ни порабощения однобокими взглядами 70-200 летней давности. Военно-политические противники, в просторечии называемые врагами, были и будут всегда. Но жизнь народа и государства больше зависит не от них, а от адекватности собственных взглядов и теорий, владеющих умами. В конце концов, при каждой смене общественной власти, новые правители и военачальники рекрутируются из народной среды, сталкиваясь и пасуя перед тем очевидным фактом, что мечты стать новым Петром Великим или фельдмаршалом Кутузовым, питаемые без знаний, кем они реально были и как действовали, - обречены на провал.


Немаловажно и то, что панегирическая традиция, сосредоточивая все свое внимание на увенчании лаврами царей и вождей, мало и неправдиво, иногда неприязненно рассказывает о целом ряде современников, выдающихся русских генералов, наряду с М.И. Кутузовым приведших русскую армию к великим победам. Не все они присутствовали на Бородинском поле и в ставке (или как в то время говорили - в квартире) русского главнокомандующего, но деятельность этих людей существенно сказалась на ходе войны. К примеру, все знают князя П.И. Багратиона, но мало кто - другого грузинского князя Л.М. Яшвиля (Иашвили), - выдающегося артиллериста и военачальника, чей вклад в победу над Наполеоном был не меньше, а, пожалуй, больше. Этих храбрых и похвально характеризуемых современниками людей надо вернуть на принадлежащие им места в истории.


За последние четверть века историческая наука сделала шаг вперед в деле деидеологизации. Однако на Отечественной войне 1812 года до сих пор остаются громадные пятна не снятой царской и советской ретуши. Прежде всего, требует независимого освещения и разъяснения фигура М.И. Кутузова как центральная военная и в то же время идеологическая фигура данного пласта истории. В какой-то степени, это, к сожалению, выглядит как развенчание, большей частью не по вине самого полководца, а его апологетов и ура-патриотов, за двести лет договорившихся и дописавшихся до множества преувеличений и несуразностей.


Насколько удалась предлагаемая работа - судить читателям. Вероятно, не все ее оценят, тем более, что автор сознает, - в ряде моментов ему не удалось остаться бесстрастным. Кого-то отпугнет объём написанного. Уменьшить его нельзя, ибо оценить М.И. Кутузова как полководца, не разобрав его войны, - совершенно невозможно. Остается надеяться, что введенные в оборот и систематизированные исторические свидетельства, поставленные на обширную систему более 3000 ссылок, заинтересуют многих. Ссылки не "надергивались" произвольно; каждый из цитируемых источников был оценен по фактичности и добросовестности, и отработан от начала до конца. Исследование писалось с опорой на документы и старую, дореволюционную литературу, чтобы привлечь как можно больше первоисточников и не следовать в их оценке политизированным мнениям из ближайших к нам эпох. Предпочтение отдавалось базовым источникам, а не попыткам найти и подать "жареные" цитаты от людей, не принимавших непосредственного участия в событиях.


ГЛАВА I. Становление и надлом.

1.1. Начало жизненного и служебного пути.


Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов был отпрыском одного из древнейших русских дворянских родов, сыном заслуженного генерала-поручика Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова (1717-1784). Его отец, в 1737 году закончивший дворянскую инженерную школу в Петербурге, зарекомендовал себя как крупный военный инженер, ведущий российский специалист в области строительства каналов и крепостного дела; он был лично известен императрице Екатерине II, вышел в отставку в 1771 году и был пожалован сенатором. В 1777 году (при открытии Псковского наместничества) И.М. Кутузов был избран первым предводителем дворянства Псковской губернии, являлся довольно состоятельным помещиком и одним из образованнейших людей своего времени. "Он почитался весьма умным и сведущим человеком; почему и звали его, как говорят, "разумною книгою" [1].


О личности матери будущего государственного деятеля и полководца до сих пор идут споры. Д.Н. Бантыш-Каменский считал ее "из древней благородной фамилии российской Беклешовых" [2]. Широко разошлось мнение, что ею была Анна Илларионовна Беклемишева, также принадлежавшая к старинному, влиятельному в XVI веке и пришедшему в упадок дворянскому роду. Предположение для патриотической общественности тем более приятное, что одна из Беклемишевых была также матерью князя Дмитрия Пожарского, освободителя Москвы от поляков в Смутное время. Однако, один из первых биографических источников генерал-фельдмаршала, - издание 1813 года, печатанное в типографии Военного Министерства в Санкт-Петербурге (не путать с того же года изданием Синельникова, печатанным в Морской типографии), а равно архивные данные, опубликованные Л.Н. Макеенко, указывают, что матерью М.И. Кутузова была Анна Илларионовна Бедринская, 1728 года рождения, дочь псковского, опочецкого и гдовского помещика, отставного капитана Нарвского гарнизонного полка [3, 4]. Она умерла рано, имеются данные о том, что И.М. Голенищев-Кутузов был женат дважды.


Нет единства и в определении даты рождения Михаила Илларионовича. Ранее считалось установленным, что он родился 5 (16) сентября 1745 года, и эта дата указана во введении к советскому сборнику документов и материалов М.И. Кутузова [5]. Но этот же сборник содержит документы, исходя из содержания которых, временем рождения будущего полководца могут быть определены как 1745, так и 1747 годы [6]. По исследованиям Л.Н. Макеенко, эта дата также устанавливается на 5 (16) сентября 1747 года в связи с тем, что он был вторым ребенком в семье. Его старшая сестра Анна родилась 20 (31) августа 1746 года [7]. Что касается места рождения, то им, скорее всего, была съемная квартира в Петербурге, так как И.М. Голенищев-Кутузов в это время занимался постройкой кронштадтского канала и находился в постоянных разъездах через столицу; туда и приличествовало весной 1747 года переехать его молодой жене с прислугой и грудным ребенком (Анной) на руках.


Помимо старшей сестры Анны (в замужестве Ушаковой, от которой пошла ветвь родственников фельдмаршала, вплоть до 1917 года проживавших на Псковщине), Михаил Илларионович имел младшего брата Семена 1752 года и сестру Дарью 1755 года рождения. Возможно, при родах Дарьи умерла их мать А.И. Голенищева-Кутузова-Бедринская, и девочка тоже получила увечье. Дарья Илларионовна Голенищева-Кутузова жила вместе с отцом, в замужестве не была; по собранным Л.Н. Макеенко сведениям, она проявила себя хозяйственной помещицей, но никогда и никуда из села Матюшино, где проживала после смерти И.М. Голенищева-Кутузова, не отлучалась, что наводит на мысль о каком-то ее физическом недостатке. Умерла около 1823 года [8].


Семен Кутузов страдал тихим помешательством, и, не смотря на неустанную заботу о его судьбе со стороны отца, в чине майора оставил военную службу. Он надолго пережил своего знаменитого младшего брата, скончавшись в 1834 году в возрасте 82 лет. Как и Дарья, Семен был бездетен. Доступное свидетельство существования С.И. Кутузова дает следующее письмо М.И. Кутузова от 10 марта 1804 года из архива Опочниных: "Забыл тебе сказать, что я дорогою заезжал к брату Се. Лар. и, по несчастию, нашел его, кроме что тих, в прежнем состоянии; много очень говорил о трубе и просил меня от этого несчастия его избавить, и разсердился, когда я ему стал говорить, что этакой трубы нету" [9].


19 июля 1754 года недоросль Михаил Голенищев-Кутузов был представлен на первый смотр в Герольдмейстерскую контору. "Титулярный советник Иван Матвеев сын Голенищев-Кутузов объявил к первому смотру племянника своего родного недоросля Михаила Ларионова, сына Голенищева-Кутузова и показал от роду ему седьмой год, грамоте российской словесному обучается" [10]. Таким образом, датой рождения М.И. Кутузова все-таки надо считать 5 (16) сентября 1747 года, о чем косвенно свидетельствует и факт его отдачи отцом в 1759 году, после домашнего обучения, в Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу в Петербурге, на артиллерийское отделение. По понятиям того времени, 14-летнего отрока отдавать в учение было уже поздновато, а в 12 лет - в самый раз. Добавочные два года, очень рано показавшиеся документально, могут объясняться разными причинами: от простой канцелярской ошибки до сознательной приписки возраста для получения первого места или чина (по происхождению и аттестациям соответствовал, а по возрасту - был мал, так как школьное обучение прошел быстро). К концу жизни Михаил Илларионович выглядел старше своего возраста, будучи сам не прочь преувеличить его. Эта традиция, в итоге, и закрепилась.


Во время учёбы М.И. Кутузов отмечался "за его особую прилежность и в языках и математике знание, а паче что принадлежит до инженера имеет склонность", и был оставлен при школе "к вспоможению офицерам для обучения прочих" [11]. Школу он окончил с отличным аттестатом, в котором указано: "Науку артиллерийскую и инженерную знает, по французки и по немецки говорит и переводит весьма изрядно, по латыни автора разумеет, а в гистории и географии хорошее начало имеет; состояния доброго и к перемене достоин" [12].


Не был Михаил и "ученым хлипким мальчиком". Напротив, живость ума соединялась в нем с крепким сложением [13], а потому его первые шаги по службе были стремительными. Вступив на военную службу 10 октября 1759 года артиллерии капралом, всего через десять дней он был произведен каптенармусом. Ещё через два месяца с небольшим, 1 января 1760 года он был пожалован в Инженерный корпус кондуктором. Через год, 28 февраля 1761 года (по другим данным, 1 января 1761 года), молодой человек получает чин инженер-прапорщика [14, 15].


Эти успехи и аттестат - первое свидетельство крупного противоречия (почему-то не подмечаемого историками), связанного с тем, что М.И. Кутузов, как и Наполеон Бонапарт, был сведущим артиллерийским офицером с неплохими волевыми и строевыми, в данном случае второстепенными, но очень нужными военному человеку качествами. Но, в отличие от Бонапарта, это не помогло ему артиллерию применять. Ряд сражений, данных М.И. Кутузовым, показывают его заботу о сохранении материальной части артиллерии, но не о том, чтобы она в достаточном количестве появилась на поле боя в нужном месте и в нужный момент. Заодно будущий генерал-фельдмаршал не имел искры творчества к хорошо усвоенному им инженерному делу, не распространяя своего интереса дальше ремонта дорог и полевой фортификации, что было шагом назад по сравнению с наметившимся развитием этого дела в России. Указанные моменты, наряду с особенностями личности, усилившимися после двух тяжелейших ранений, внесли, по меткому замечанию П.И. Багратиона, определяющий вклад в "особенный дар Кутузова драться неудачно" [16], самым негативным образом проявившись под Бородино.


Возникло такое противоречие, разумеется, не просто так, а по причине совершенно разного происхождения и эволюции двух полководцев, чем дальше, тем больше направлявшей их интересы в разные стороны приложения. Перед тем, как их столкнула на поле брани судьба, у Бонапарта не было в биографии ни элитного военного учебного заведения (вряд ли таким можно назвать Парижскую военную школу), ни дворцовой альтернативы в службе. Тем более, за ним не числилось целых двенадцати лет придворной карьеры, в которую Кутузов в 1790-х ушёл из действующей армии осознанно, почитая её более лёгким и вознаграждаемым делом, нежели суровую службу по-суворовски.


Поэтому известные военные успехи пришли к ним по-разному. Наполеон никогда не изменял армии и артиллерии. На пушки опирался он при взятии Тулона в декабре 1793 года, пушками же он безжалостно уничтожал и разгонял роялистов на узких улицах Парижа осенью 1795-го. Подавление роялистского восстания против Директории выдвинуло его в дивизионные генералы [17], итальянская кампания 1796-1797 сделала признанным полководцем. За ней не замедлили последовать другие кампании.


Кутузов также достиг чина генерал-поручика в действующей армии. Но на этом его готовая начаться карьера крупного полководца и закончилась, как он сам того пожелал, переходом на дипломатическую и губернаторскую службу. В действующую армию он вернулся после того, как вдали от грома сражений одолел еще несколько ступеней карьерной лестницы, сразу на уровень соперника Бонапарта. Поэтому в какой-то мере закономерно, что их первое столкновение закончилось для одного триумфом, а для другого - сокрушительным поражением Аустерлица.


Эти зигзаги судьбы М.И. Кутузова кажутся понятнее, если читать не его первого широко известного биографа Ф.М. Синельникова, а того же 1813 года биографическое издание типографии военного министерства, в котором указывается, что "отец его прилагал о образовании его неусыпное попечение", проводя "строгое и тщательное воспитание", направляя Михаила на военную стезю, в то время как мальчика больше привлекали науки дипломатические и политические. "Сими науками занимался он не только в молодости, но и в прочее время жизни, и даже в старости своей посвящал им часы свободные, остающиеся от важнейших разнообразных дел по службе" [18].


Скрытые наклонности и таланты Михаила Илларионовича разгадала одна только великая и мудрая Екатерина, а вот с Павлом и Александром Кутузову не повезло. Эти монархи воспринимали его только как военного администратора и боевого генерала. Желанное для него поприще закрылось, и он был вынужден прилагать огромные усилия, чтобы удержаться в заметных ролях при царском дворе.


В соответствии с врожденными наклонностями, до одних вещей юный Кутузов был жаден, до других, - как и всякий отрок, ленив, что отмечали его биографы. Его особенностью было предпочтение к учению на слух. По свидетельству А.И. Михайловского-Данилевского, сделанному со слов Михаила Илларионовича в последний год его жизни, он "сам не любил писать, говоря, что он письму не мог никогда порядочно выучиться, хотя, впрочем, по всем частям сведения его были необыкновенные" [19]. Надо полагать, такое предпочтение сыграло с Михаилом Илларионовичем худую роль после его знаменитых ранений в голову. Когда его зрение ослабело для чтения и письма, к которым и до того не имелось любви и привычки, для него закрылись многие точные, профессиональные источники военных знаний, а естественным поприщем осталось общение и манипулирование людьми.


Едва окончив специализированную военную школу, молодой Кутузов, имевший общительный и холерический темперамент, проявил свое типичное, сопровождающее его всю жизнь стремление к столичной, придворной жизни. Оно, по-видимому, завладело юношей во время проживания в Петербурге у дяди - отставного поручика Ладожского пехотного полка, титулярного советника И.М. Голенищева-Кутузова, а потом и вместе с отцом, в доме, купленном в 1759 году на Фурштадской улице [20]. Уже 1 марта 1761 года, на следующий день после того, как был издан приказ зачислить М.И. Кутузова "в действительную службу и из школы исключить", он определяется флигель-адъютантом к генерал-фельдмаршалу П.А. Голштейн-Беку (принцу Гольштейн-Бекскому) [21].


Так Михаил Илларионович с ходу начал свою самостоятельную военную деятельность на поприще, в котором, кроме знания иностранных языков, действующих военных уставов и светских манер, прочие науки, преподанные ему в Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школе, были не нужны. Зато весной 1762 года, не будучи ещё пятнадцати лет от роду, он получил чин капитана. Для сравнения, А.В. Суворов чин поручика получил после 14 лет службы, в возрасте 29 лет. Через капитанский чин в премьер-майоры он перепрыгнул спустя ещё два года, в 1756-м году [22]. П.А. Румянцеву потребовалось 10 лет службы, чтобы одолеть тот же капитанский чин [23].


По данным Ф.М. Синельникова, в этом быстром служебном движении Михаил был обязан случаю с будущей императрицей, заметившей молодого, красивого офицера во время смотра столичных полков (или выпуска школы) в 1761 году. Тогда же Екатерина рекомендовала молодого прапорщика своему супругу Петру III, а тот своему ближайшему родственнику, - принцу Гольштейн-Бекскому [24]. В связи с новыми данными о возрасте М.И. Кутузова и упомянутой биографами его "наружной" красоте [25], эпизод кажется более понятным и достоверным: Михаил выглядел и был воспитан как образцовый паж.


Надо упомянуть также, что, кроме отца, имелся у Михаила Кутузова в Петербурге постоянный высокий покровитель, - еще один его родственник Иван Логинович Голенищев-Кутузов, с 1762 года директор Морского корпуса, в последующем - Президент Адмиралтейской коллегии (должность, соответствующая 1-му классу государственной службы и чину генерал-фельдмаршала). Это был человек исключительных качеств, заслуживший своей жизнью, службой и военно-педагогической деятельностью прозвище "отец всех русских моряков". Всю жизнь Михаил питал к нему поистине сыновнюю благодарность, называя его в разговорах и письмах, вторым отцом своим [26].


В августе 1762 года, после ликвидации штаба принца Гольштейн-Бекского, по решению военной коллегии капитан Михайло Голенищев-Кутузов "для определения в полки здешней (петербургской) команды" был отослан в распоряжение фельдмаршала К.Г. Разумовского [27]. Так он оказался в Астраханском пехотном полку, где в 1762-1763 годах, будучи молодым капитаном, командиром роты, семь месяцев прослужил под командованием А.В. Суворова. Тот успел дать свою первую, полковую служебную характеристику на Кутузова, вписанную в формулярный список офицера: "По усердной его службе к повышению чина быть достоин" [28]. Последующие 24 года, пока шло окончательное становление карьеры, военных знаний и методов руководства Михаила Илларионовича, полководцы не пересекались, что сразу же ставит под сомнение распространенную и практически официальную версию о М.И. Кутузове как непосредственном и лучшем ученике А.В. Суворова.


Первый опыт в действующей армии Кутузов получил в Польше, куда в течение года с весны 1764 до 1 марта 1765 года откомандировывался из полка волонтёром для участия в борьбе против мятежников, действовавших против польского короля Станислава Понятовского, поддержанного Россией [29].


Имея скромный боевой опыт (участвовал лишь в паре стычек с поляками в составе отряда под командованием подполковника Бока), но будучи хорошо образованным, к наукам способным и исполнительным, в августе 1767 года он был вторично откомандирован из полка. На этот раз - для участия в работе Уложенной комиссии, созванной по повелению императрицы Екатерины II для подготовки нового свода законов. Согласно царскому указу от 31 июля 1767 года, Кутузов назначался к исправлению письменных дел комиссии [30].


По утверждению Ф.М. Синельникова, данное поручение было следствием доброй памяти о М.И. Кутузове со стороны Екатерины II. Во время путешествия императрицы в остзейские провинции в 1764-м году она снова заметила Кутузова, и имела с ним разговор [31]. И вот царица еще раз вспомнила о нем. В деятельности Уложенной комиссии принимал участие его постоянный покровитель, - И.Л. Голенищев-Кутузов, который также мог напомнить императрице о своем молодом родственнике.


После окончания работы комиссии Кутузов вернулся в полк в январе 1769 года и уже в феврале вновь оказывается в мятежной Польше. Это могло быть как его собственной инициативой, так и требованием отца, считавшего, что без боевых заслуг сыну не сделать карьеры. На этот раз, будучи прикомандированным к корпусу генерала И.И. Веймарна, капитан Кутузов заметно для командования проявляет себя в стычках с отрядами Барской конфедерации, в боях при Орыне и Овручи. Последний был первым для Михаила Кутузова большим делом "с пушечною пальбою". В дальнейшем ему доверяют командование самостоятельным отрядом [32].


С хорошей боевой аттестацией, И.М. Кутузов считает возможным хлопотать о назначении сына в действующую русскую армию П.А. Румянцева, ведущую русско-турецкую войну 1768-1774 гг. К знаменитому полководцу Кутузов прибыл в начале 1770 года в качестве третьего по старшинству офицера Смоленского пехотного полка. Таким образом, начало настоящей военной карьеры М.И. Кутузова, открывшейся после придворных экскурсов с голштинцем и работы в Уложенной комиссии, было вполне достойным. Он был разумен, исполнителен, храбр, усердно служил и успешно дрался под более опытной и твёрдой рукой.


1. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного Министерства, 1813. С. 9.

2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 27.

3. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного Министерства, 1813. С. 9.

4. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 22.

5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, введение. С. VIII.

6. Там же. - Т. 1, док. N 1. С. 2; Т. 5, доп. документы 1761-1812 гг., док. NN 1, 4. С. 590-591, 593.

7. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 22-23.

8. Там же. С. 30.

9. Архив князя М.И. Голенищева-Кутузова-Смоленскаго, (1745-1813) ныне принадлежащий Ф.К. Опочнину. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1872. С. 44.

10. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 23.

11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 2. С. 6.

12. Там же. Т. 5, доп. документы, док. N 4. С. 593.

13. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 27.

14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. Т. 5, доп. документы, док. N 3. С. 593.

15. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 27.

16. Отечественная война 1812 года / Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. V. Подготовка к войне в 1811 году. (сентябрь-октябрь месяцы) СПб.: Тип. "Бережливость", 1904. С. 74.

17. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 10-11, 13.

18. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 10-11.

19. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html , 04.04.2018.

20. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 25-26.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, доп. документы, док. NN 5, 6. С. 594-595.

22. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 1, док. N 2. С. 33.

23. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 1. С. 2.

24. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 27-28.

25. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 27.

26. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 2-3.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, доп. документы, док. N 7. С. 595.

28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 8. С. 597.

29. Там же. Т. 1, док. 1. С. 3.

30. Там же. Т. 5, доп. документы, док. N 9. С. 598; док. N 10. С. 598-599.

31. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 28.

32. Там же. С. 30-32.


1.2. От капитана до генерала.


Рядом с отцом, будучи офицером квартирмейстерской части, Михаил Илларионович хорошо проявляет себя в деле при Рябой Могиле. Там Кутузов, судя по реляции П.А. Румянцева государыне императрице Екатерине, находился при строительстве и в охранении понтонной переправы: "Генерал-квартермистр Боур... отдает справедливость за усердие к службе... капитанам Кнорингу, Кутузову, Гандвиху и Бергу" [1]. Затем молодой капитан зарабатывает себе репутацию в сражениях при Ларге и Кагуле. У Ларги его действия были названы подвигом, и Кутузов награжден производством в "обер-квартермистры премьер-майорского ранга" [2].


По данным русского биографического словаря, "5 июля он был послан Бауром с двумя ротами легких войск на помощь подполковникам Анжели и Елчанинову, причем "показал и здесь удивительную храбрость, стояв долго и неподвижно сомкнутым фронтом против сильного огня неприятельского, и отбивался... одною беспрерывною пальбою, а при наступлении неприятельских наездников устремлялся на них сам со своею командою и всегда отгонял их от фронта"; 7 июля, командуя батальоном гренадер, он содействовал овладению турецким лагерем и поддержанию при этом полного порядка. В сражении при Кагуле 21 июля Кутузов действовал в составе авангарда правого крыла, а затем, вместе с Бауром, вел преследование неприятеля до Исакчи, близ которой потопил несколько судов" [3].


И все же, в реляциях Румянцева в адрес Екатерины II чаще и особо отмечается не Михаил, а его однофамилец, - поручик, затем капитан Астраханского пехотного полка Петр Кутузов, разбивший татарскую партию у Бершади, и павший в сражении при Кагуле, упоминаемый в описании этого сражения наряду с генералом И.М. Кутузовым [4].


Биографическая статья о М.И. Кутузове, опубликованная в Русском биографическом словаре под редакцией А.А. Половцева содержит прямое указание на недовольство молодого офицера таким положением вещей: "награды выпали главным образом на барона фон Берга, который был произведен из "секретарей порутчичьего ранга" прямо в премьер-майоры. Этим были обижены все секунд-майоры, а более других Кутузов, ибо хотя он и был произведен в майоры, для него не оказывалось места в генеральном штабе" [5]. Вероятно, отсюда берет начало ропот Михаила Илларионовича, который через полтора года приведет его к опале со стороны П.А. Румянцева.


В октябре 1770 года, "обер-квартермистр Михайла Голенищев-Кутузов, за неимением в генеральном штабе того чина порозжей ваканции, и по собственной его просьбе переименован в премьер-майоры и определен в Смоленский пехотный полк" [6] из состава той же 1-й армии П.А. Румянцева. В следующем, 1771 году, он уже служит в Старооскольском полку, согласно расписанию полков [7] действующем в составе второй русской армии П.И. Панина [8].


Служебное перемещение М.И. Кутузова во 2-ю армию, весьма вероятно, было связано с длительной (с апреля 1771 года) командировкой от Румянцева к Панину его начальника и покровителя, - генерал-квартирмейстера Боура, который, в конечном счете, принял под свое командование один из корпусов армии Панина. После отъезда Боура в Петербург Кутузов служит у его преемника, генерал-майора П.А. Текели (Текелия) [9].


Поэтому не вполне ясно, каким образом, и в каком качестве М.И. Кутузов мог участвовать в кровопролитном, но успешном штурме Бендер, произведенном Паниным в сентябре 1770 года. Во всяком случае, первые авторитетные биографы М.И. Кутузова, - Ф.М. Синельников и А.И. Михайловский-Данилевский, об этом не упоминают. Заблуждаются и последующие историки, заканчивая Н.А. Троицким, почему-то посчитавшим, будто Кутузов получил чин премьер-майора в награду за участие в штурме Бендер. Никакого награждения Кутузова по этому поводу не было.


Теоретически, М.И. Кутузов мог находиться в составе подкреплений Панину, направленных по его просьбе Румянцевым для участия в готовящемся штурме Бендерской крепости, но командующий 2-й армией Панин их не дождался, поскольку не хотел рисковать миной, работы по закладке которой под крепость были уже закончены [10].


Это означает, что участие или, скорее, присутствие М.И. Кутузова при штурме Бендер могло иметь место только в ходе одной из квартирмейстерских командировок во главе все с тем же Боуром, которого Румянцев употреблял буквально на все случаи и поручения. Инженерные специалисты вполне могли быть посланы к осажденной крепости раньше, чем подкрепляющий отряд. В противном случае Кутузов мог присутствовать только при многодневном пожаре города. Именно для такой возможности находится косвенное подтверждение в письмах П.И. Панина с осады Бендер, из которых следует, что 28 августа 1770 года при нем находился генерал-квартермистр Боур, присланный П.А. Румянцевым для "рассуждения настоящего и будущего положения". О лицах, сопровождавших Боура, известно, что среди них был "волонтер, прусской службы инженерный майор г. Гас, офицер весьма известного искусства... в инженерной и артиллерийской науке". Мог быть среди них и М.И. Кутузов в качестве переводчика, поскольку необходимость перевода документов с русского на немецкий язык для их обсуждения с Боуром отчетливо упоминается Паниным [11].


В кампании 1771 года Михаил Илларионович отлично зарекомендовал себя в бою 20 октября при Попештах (близ Бухареста), состоявшемся между отрядом генерал-поручика Христофора фон Эссена и 40-тысячным турецко-болгарско-боснийским войском, где, по реляции командования, он "напрашивался на все опасные случаи" [12].


Битва при Попештах первоначально была недооценена Румянцевым, оказавшись в тени побед при Тулче и Мачине [13]. Награждение Кутузова производством в подполковники состоялось по рекомендации П.А. Текели и представлению генерал-майора О.А. Вейсмана, а не самого генерал-фельдмаршала Румянцева, как то ошибочно указывает Ф.М. Синельников, и следом за ним - остальные историки, на него ссылающиеся [14]. Очередное "невнимание" главнокомандующего могло обострить остроту языка М.И. Кутузова.


Хотя боевой список Михаила Илларионовича оказывается не таким внушительным, как то пытаются представить апологеты, он достаточно хорош, и мы наблюдаем безупречно храброго офицера, что было в духе военного воспитания и обычаев дворянской среды времён наивысшего прогресса в дворянском классе России. Массово призванное на службу Петром I для решения исполинских, по сравнению с "тишайшим" XVII веком, задач государства, не стесняемое преследуемой царем косной боярской олигархией, русское мелкопоместное дворянство выдвинуло плеяду поистине выдающихся деятелей омолодившейся страны.


Однако во второй половине XVIII столетия в верхах русского общества вновь распространяются боярские замашки. Царский двор, его фавориты, заслуженные пока еще полководцы, вместо петровской деловитости и дворянской демократичности обрастают сановной нетерпимостью и олигархической спесью. Офицеру 1770-х, рассчитывающему на продвижение, следовало бы это учитывать. Увы, Михаил пренебрег осторожностью, и, судя по всему, "договорился".


В 1772 году Кутузов переводится в крымскую армию князя В.М. Долгорукова, но на этот раз не по своей инициативе, а по свидетельству Михайловского-Данилевского и Гейсмана, изгнан Румянцевым за оплошность: передразнивание главнокомандующего на дружеской пирушке. Кто-то из присутствующих донёс об этом, и себялюбивый Румянцев нелепо разгневался. Характерологические наблюдения современников подтверждают возможность подобного происшествия. Так, А.Ф. Ланжерон, признавая полководческие достоинства П.А. Румянцева и называя его "без всякого сомнения, самый блестящий из русских генералов", дал знаменитому полководцу следующую человеческую характеристику: "Мало чувствительный как сын и отец, недостаточно ревностный гражданин, опасный подчиненный и еще более опасный начальник" [15].


Отмечают, что с этого времени Кутузов стал очень сдержанным, в его характере развились скрытность и недоверчивость. Правилом Михаила Илларионовича стало: "Лучше быть излишне осторожным, нежели слишком оплошным, и допустить обмануть себя кому-нибудь" [16, 17, 18].


Вообще-то А.В. Суворов терпел подобные превратности неоднократно, в том числе от того же П.А. Румянцева, который был крайне вспыльчив и не умел дослушивать объяснения до конца. Черствый и деспотический характер Румянцева тоже заставлял его просить о переводе. О чинимых Румянцевых сценах некоторое представление дает, адресованная П.И. Турчанинову суворовская фраза: "Я и вчера, милостивый государь мой! Чуть не умер" [19]. Но при этом Суворов остался сам собой. Если опала Румянцева сыграла видную роль в М.И. Кутузове, это ведёт к мнению, что гладкая карьера для Михаила Илларионовича значила больше, чем для Александра Васильевича. Мог тут сыграть свою роль и жестокий выговор от Иллариона Матвеевича, который наверняка последовал за неудачной выходкой.


Сие происшествие с Михаилом Кутузовым могло, однако, быть по обычаям того времени сглажено и анекдотизировано. Так, А.И. Михайловский-Данилевский явно ошибается, утверждая, что конфуз случился после перевода Кутузова в Тульский пехотный полк, поскольку этот полк был сформирован позднее, в 1775 году. Однако, он же указывает, что получив чин подполковника, Михаил Илларионович был переведен из отряда П.А. Текели "в находившийся в армии Румянцева Московский легион" [20]. Такие переводы были обычным делом при отсутствии вакансий в старом полку, и, как мы видели, в военной биографии Кутузова уже случались.


Но (и это очень большое "но") Московский легион - легкое конно-егерское соединение, включавшее в свой состав казаков, по документам не обнаруживается в 1772-1773 гг. ни в составе армии Румянцева, ни даже в армии Долгорукова. Он действовал на Кубани, в составе отряда генерал-майора графа Медема. По расформировании в 1775 г. легион был обращен на составление Днепровского и Тульского пехотных, Кинбурнского драгунского и Белорусского гусарского полков, а казачья команда - присоединена к Моздокскому казачьему полку, основав станицу Наурскую [21].


Судя по документам, неоднократно переформировывавшийся и состоящий из разнородных частей Московский легион мог оказаться на Украине не ранее 1774 года, - по расписанию на кампанию этого года он наконец-то фигурирует в составе войск 2-й, Крымской армии князя В.М. Долгорукова. В это время легион был укомплектован в основном донскими и малороссийскими казаками, небольшую часть от его войск составляли легкие команды и егеря [22].


В "Истории 72-го пехотного Тульского полка", изданной в 1901 г. в Варшаве штабс-капитаном Ф.Д. Соседко, посетовавшего в предисловии на недостаток материалов, кавказский период деятельности Московского легиона отсутствует. Но упоминается, что после формирования, весной и летом 1770 года, легион находился в Симбирске. Следуя оттуда на юг, легионеры прибыли в Крымскую армию князя Долгорукого, где успели принять участие в штурме Перекопской линии, а затем Кафы (Феодосии) в июне 1771 года, "потеряв в этих делах 14 человек убитыми и 71 ранеными". Затем 2-й и 3-й батальоны легиона оставили Крым и до самой весны 1774 года были расположены в Таганроге [23]. Как раз одним из этих батальонов летом того же 1774 года командовал подполковник Михаил Голенищев-Кутузов [24]. Исходя из этих данных, получается, что Московский легион, следуя из Симбирска на Кавказ, привлекался для усиления Крымской армии в ее операциях по захвату Крыма.


Это объясняет биографический "провал" 1772-1773 годов и говорит о том, что М.И. Кутузов был удален Румянцевым из своей армии в соединение весьма непрестижное, с перспективой попасть на Кавказ. Это заставило опального офицера с трудом удерживаться "поближе к свету", во вспомогательных частях Крымской армии. То есть, опала была очень глубокой, и можно поверить, - такое событие должно было оставить в характере и поведении Михаила Илларионовича поистине неизгладимый след.


Отсюда же, видимо, проистекает интересный биографический эпизод личной причастности Михаила Илларионовича к украинскому казачеству: в январе 1773 года он зачисляется в состав Запорожского казачьего войска: "В товарищи в курень Ирклеевский, - его высокоблагородие г. подполковник Михаил Кутузов" [25], как и подобает офицеру соединения, на 6/7 сформированного из казаков, желающему не уходить на Кавказ, а действовать в Нижнем Приднепровье.


С 6 ноября 1773 по 22 апреля 1774 года Михаил Илларионович состоял "в отдельном деташементе под начальством генерал-майора Кохиуса, при Днепре в урочище Олешках против Кинбурна" [26]. В зоне ответственности отряда происходили лишь мелкие стычки. Затем, по переброске батальонов Московского легиона обратно в Крым, Кутузов оказывается в отряде генерал-поручика Мусина-Пушкина, действующем в южной части Крыма [27].


Здесь, 24 июля 1774 года, командуя гренадерским батальоном Московского легиона при отражении турецкого десанта близ Алушты, М.И. Кутузов, по своей безрассудной храбрости, личным примером повел в бой состоящий из молодых солдат батальон. "Впереди войск со знаменем в руке, ворвался в неприятельский стан", и получил первую из двух своих страшных ран в голову, смертельных по медицинским канонам того времени; "в левый висок пулею, которая вылетела близ правого глаза" [28, 29].


Не надо, однако, думать, что М.И. Кутузов совершал свой подвиг, едва не стоивший ему жизни, в одиночку, что не было рядом ни одного офицера, на то же самое способного. Согласно "Истории 72-го пехотного Тульского полка" в атаке на турок под деревней Шумы участвовали 2-й и 3-й батальоны Московского легиона. Другим батальоном командовал оставшийся безвестным подполковник Фон-Руден. Точно как и Кутузов, храбро возглавляя и направляя своих солдат, он был при этом убит. Погибли также подпоручик Шавельский и 57 нижних чинов. Ранены - подполковник Кутузов и 96 нижних чинов [30].


Это было одно из последних столкновений так называемой первой русско-турецкой войны, завершившейся в том же месяце июле 1774 года Кучук-Кайнарджийским мирным договором. Целый год Михаил Илларионович лечился от ранения, а затем испросил ещё годичный отпуск для завершения лечения за границей. Во время лечения он оказывается зачисленным из расформированного Московского легиона в новый Тульский пехотный полк, как о том свидетельствует приказ генерал-аншефа Г.А. Потемкина от 3 октября 1775 года о предоставлении М.И. Кутузову годичного отпуска [31].


К тому же времени относится аттестация, данная М.И. Кутузову генерал-аншефом князем В.М. Долгоруковым при представлении офицеров к награждению за отличия во время русско-турецкой войны: "он, Голенищев-Кутузов, во все время бытия своего в его предводительстве отличал себя пред протчими ревностным и прилежным исполнением всего ему поручаемого, а сверх того и приведением вверенного ему гранодерского баталиона в наилутчую исправность и познание службы; приобретши ж такую похвалу порядочною службою своею, несравненно большую заслужил он мужеством своим и харбростию, оказанною, особливо, во время атаки войск турецких, сделавших в последнюю кампанию десант на Крымские берега при Алуште" [32].


Собственно говоря, эта жестокая рана, благодаря полученной от нее известности, стала той чрезвычайной ценой, заплаченной Михаилом Илларионовичем, чтобы окончательно выйти обратно на свет из опалы. По прибытии в Петербург он был удостоен царской аудиенции. Милостью императрицы ему был пожалован орден Св. Георгия 4 класса и дан отпуск без вычета жалованья, а также щедро выданы казенные деньги для завершения лечения за рубежом.


"Если в России его выздоровление считалось чуть ли не чудом, то и за границею оно вызвало удивление и медиками было написано несколько статей о столь опасной ране и ее "чудесном" заживлении". Кутузов был слишком умен, чтобы упустить эту неожиданную, "кунсткамерную" славу, и попал в Берлине на прием к Фридриху Великому, "который принял его весьма ласково", познакомился в Вене с выдающимися австрийскими военачальниками Ласси и Лаудоном. "Таким образом, первая турецкая война хотя едва не свела Кутузова в могилу, но зато сделала его имя известным не только военному, но отчасти и ученому миру" [33, 34, 35].


По возвращению из-за границы в 1776 году М.И. Кутузов вновь был ласково принят Екатериной, и определен на юг. В ряду других офицеров он переводится на службу в гусарские и пикинерные полки, и вскоре производится в полковники. 10 июля 1777 года Кутузов становится командиром Луганского пикинерного полка [36]. Командуя полком, Михаил Илларионович не забывал обновлять своё присутствие в Петербурге. В 1778 году он пробыл в командировке в столицу почти полгода, - с 10 марта по 1 сентября [37].


К этому периоду царская историческая панегирическая традиция в лице Д.Н. Бантыш-Каменского и А.И. Михайловского-Данилевского, относит возобновление совместной службы и деятельности М.И. Кутузова с А.В. Суворовым, всячески приближая к последнему своего избранника и представляя Михаила Илларионовича в роли спутника и помощника будущего генералиссимуса.


Истины в этом, однако, не больше десяти-пятнадцати процентов. Тридцатью годами ранее, Ф.М. Синельников излагает этот же материал одним абзацем под заголовком "Кутузов в команде у Суворова в Крыму". Из него следует только, что в 1776-1777 годах, когда Суворов имел главное начальство над крымской армией, подполковник Кутузов был по представлению командующего пожалован чином полковника с повелением находиться в Мариупольском полку (такая же ошибка, как у Михайловского-Данилевского, ибо Мариупольского конного полка ещё не существовало, был Луганский) [38]. Точно так же О.А. Вейсман, не будучи непосредственным начальником Кутузова, представил его к производству в подполковники. Затем А.В. Суворов отбыл главнокомандующим на Кубанскую линию.


Еще короче, одним единственным упоминанием Суворова уже не в 1776-1777, а в 1782 году, в связи с производством М.И. Кутузова в бригадиры, обходится биография Михаила Илларионовича, изданная военным министерством в 1813 году [39]. Никакой переписки не обнаруживают собрания документов двух полководцев, изданные в советское время, когда к этому вопросу подходили со всем тщанием. С таким же успехом можно приближать М.И. Кутузова к А.А. Прозоровскому, временно передавшему А.В. Суворову командование Крымским корпусом.


Крымский кризис 1776-1777 гг., вызванный борьбой за крымский престол ставленника Турции Девлет-Гирея и России - Шагин-Гирея, был непродолжительным, и обошелся несколькими разбойничьими нападениями, без открытия военных действий. Непосредственное командование корпусом А.В. Суворов принял в январе 1777 года, и уже 1 июня того же года он просит Потемкина о переводе из Крыма, командовать любым другим действующим корпусом [40].


Русские войска находились в Крыму до 1779 года, пока ситуация на полуострове окончательно успокоилась. Но в 1782 году там вновь начались волнения. Покровительствуемый Россией хан был низложен, из-за чего было признано необходимым вновь занять Крым своими войсками для восстановления порядка. Выбор Потемкина и Суворова пал на генерал-майора А.Б. де Бальмена, под началом которого находился и полковник М.И. Кутузов. Восстание было подавлено, свергнутый хан снова возведен на престол. За эти успешные действия Михаил Илларионович 28 июня 1782 года был произведен в бригадиры [41].


В следующем 1783 году, в связи с переформированием 6 существующих пикинерных полков в 3 легкоконных, бригадир Кутузов, помимо своего Луганского, принял в командование Полтавский пикинерный полк, руководя их соединением в Мариупольский легкоконный полк [42].


В том же 1783 году хан отрекся от престола, передав все свои владения России. По всем татарским кочевьям прокатились ропот и восстания. Суворов усмирял их на Кубани, а Кутузов в это время, с мая по сентябрь, находился в Крыму. Восстание было подавлено. По значимости события - окончательно уничтожена многовековая угроза русскому государству, - последовали награждения, в том числе Михаил Илларионович 24 ноября 1784 года был произведен в генерал-майоры. В этот год, испросив в сентябре двухмесячный отпуск по смерти отца, он, вероятно, не упустил в его память, и по случаю присоединения Крыма, похлопотать в Петербурге [43].


Итак, в мирное время, между двумя войнами, участвуя лишь в ведении полицейских операций, Кутузов получил следующие чины полковника, бригадира и генерал-майора. В 1785 году он становится командиром Бугского егерского корпуса, формирующегося из разнородных выделенных для егерской службы частей, предназначенных усилить бугский участок границы России, защищаемый Бугским казачьим войском. Здесь ему предстояло в более значительных масштабах заниматься знакомым по Московскому легиону делом - формированием егерских и гренадерских полков, приведением иррегулярного корпуса к виду и качеству полноценного боевого соединения русской армии [44].


Командование не ошибалось: сколачивание вверенных ему подразделений и наведение в них порядка и дисциплины Михаил Илларионович производил с неизменным успехом. Похвал в этом отношении удостаивались его гренадерский батальон Московского легиона и Луганский пикинерный полк. Благодаря этому умению и тяжелому военному счастью, Кутузов уже опережает в чинах своих одногодков, с которыми участвовал в русско-турецкой войне.


Ко времени формирования и обучения Бугского корпуса относятся единственный труд М.И. Кутузова "Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно" и несколько ордеров по корпусу, которые с натяжкой можно назвать военно-теоретическими документами [45, 46]. Они были изданы в контексте реформ, инициированных Г.И. Потемкиным, но по своему содержанию представляют собой образцы схоластического и дисциплинарного подхода к новым веяниям свыше. По ним видно, что М.И. Кутузов не проникся идеей егерей, как нового рода русских войск; он требует от них быть все той же, пусть элитной, но классической пехотой. Казаки у Михаила Илларионовича остаются казаками, сопровождающими его пехоту, в то время как Потемкин мечтает о создании массовой регулярной легкой конницы по опыту пикинерных полков, о "скорейшем формировании конных егерских команд" наряду с пешими. В его представлении они снабжаются удобным оружием и легкой артиллерией, составляя новое, просто, но добротно обмундированное и хорошо обученное войско совершенно новых качеств подвижности. Эти идеи Г.И. Потемкина будут в полной мере восприняты лишь тридцать лет спустя, и не М.И. Кутузовым, а П.М. Волконским на основании опыта Отечественной войны. К "Примечанию о пехотной службе вообще и о егерской особенно" мы еще вернемся для анализа полководческих воззрений М.И. Кутузова, а пока отметим лишь то, что такая постановка командиром акцентов и задач помогала его солдатам если не воевать, то упорядоченно и красиво маршировать.


Важной вехой для Михаила Илларионовича стали апрельский 1787 года смотр войск перед императрицей Екатериной II в Кременчуге, где части нового корпуса показали похвальную выучку, и июльские манёвры под Полтавой, воссоздававшие ход знаменитой Полтавской баталии. После манёвров императрица милостиво сообщила Кутузову, что "отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов" [47]. По версии, пересказанной А.И. Михайловским-Данилевским, "заметя, что Кутузов ездил во время маневров на горячей лошади, императрица с улыбкой сказала ему: "Вы должны беречь себя. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях, и никогда не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания" [48].


Впоследствии Михаил Илларионович многократно подтвердил своё умение "ставить манёвры" и делать карьеру в мирное время. Умение полезное, чтобы не терпеть "раны при дворе", о каких сетовал Суворов. Но это означает также, что в полковничьем, бригадирском и генерал-майорском чинах он не получил такого же обширного, как Суворов, боевого опыта. Пока это была отнюдь не вина этого храбреца, а переменчивая военная судьба, поскольку своего боевого задора после страшнейшей раны Кутузов не утратил, хотя у него остались косоглазие и постоянные боли.


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 3. С. 10.

2. Там же. Док. N 4. С. 11.

3. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 629-630.

4. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 2. док. N 118, 155, 158. С. 230, 337, 344.

5. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 630.

6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 5. С. 11.

7. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 2. док. N 106. С. 203, 206.

8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 6. С. 12.

9. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 38.

10. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. СПБ.: Тип. Э. Веймара. Т. 3. 1866. С. 329-330.

11. Панин П.И. Письма графа П.И. Панина // Русский Архив. 1888. N 11. С. 344, 346.

12. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 39.

13. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 2. док. N 246. С. 486-487.

14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 6. С. 12.

15. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 153-154.

16. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С.4.

17. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 30.

18. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 630.

19. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 92. С. 115-117.

20. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 3-4.

21. Гизетти А.Л. Хроника Кавказских войск / под ред. ген.-лейтенанта Чернявского. Тифлис.: Тип. канцелярии главноначальствующего гражданской частью на Кавказе. 1896. С. 8.

22. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 2. док. N 352. С. 704-705.

23. Соседко Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского полка, Варшава: Тип. Земледельческой газеты, 1901. С. 3.

24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, дополнительные документы, док. N 13. С. 601.

25. Там же. Док. N 12. С. 601.

26. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленского. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 17.

27. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 630.

28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 7. С. 13-14.

29. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 31.

30. Соседко Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского полка, Варшава: Тип. Земледельческой газеты, 1901. С. 3.

31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 8. С. 14-15.

32. Там же, приложение к док. N 9. С. 17.

33. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 5.

34. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 31.

35. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 631.

36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 10-13. С. 18-20.

37. Там же. Т. 1, док. N 14. С. 20-21.

38. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 42-43.

39. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 18.

40. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. NN 3, 8. С. 4, 13.

41. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 631-632.

42 Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 21 и прим. к нему. С. 24.

43. Там же, Т. 1, док. NN 23, 24. С. 25-26.

44. Там же, Т. 1, док. N 31. С. 29.

45. Кутузов М.И. Примечание о пехотной службе вообще и егерской особенно / с введением Ю.Н. Яблочкина. М.: Военное изд. Министерства Обороны Союза ССР, 1955.

46. Дубровин Н.Ф. А.В. Суворов среди преобразователей Екатерининской армии. СПб.: Тип. Императорской Академии Наук, 1886. С. 125-128.

47. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 66.

48. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 5-6.


1.3. Кинбурн и Очаков.


В сентябре 1787 года началась очередная война с Турцией. Генерал-поручик Ю.В. Долгоруков по приказанию главнокомандующего русскими войсками генерал-фельдмаршала Г.А. Потёмкина отправил для усиления обороны устья Буга и приморского Очаково-Кинбурнского района отряд из трёх егерских батальонов и двух легкоконных полков во главе с генерал-майором М.И. Кутузовым [1].


Вопреки распространённому мнению, Кутузов не участвовал в знаменитом Кинбурнском сражении Суворова, произошедшем 1 (12) октября 1787 года южнее Очакова, на песчаной Кинбурнской косе. Об этом, не допуская кривотолков, будто бы он "случайно" не упомянут в суворовской реляции о битве, свидетельствует рапорт генерал-аншефа А.В. Суворова в адрес Г.А. Потемкина от 29 сентября (10 октября) 1787 года, в котором сказано: "господин генерал-майор Кутузов меня рапортует, что он с тремя баталионами Бугского корпуса обретается при устье Буга неподалеку деревни... Кисляковки и усмотрел, что на противном берегу стал турецкий пикет стах в 5-ти; по делании от того шалашей думает, что то могут быть татары или запорожцы; я ему напомянул о предосторожностях вверх Буга" [2]. То же самое следует из донесений Михаила Илларионовича Суворову, которые тот переправлял Потёмкину [3].


Отряд Кутузова продолжал прикрывать Бугскую границу до начала июля 1788 года, пока Г.А. Потемкин не притянул его к главным силам, начинающим осаду Очакова. Там Михаил Илларионович снова (и первый раз в боевой обстановке), близко встретился с А.В. Суворовым, но опять ненадолго.


Весьма и весьма любопытно, что на этом эпизоде совместной боевой деятельности двух культовых полководцев у историков и биографов Михаила Илларионовича, вместо того, чтобы превознести их близость, зияет купюра. Они либо утверждают, что Кутузов был ранен в самом начале осады Очакова "одним из первых выстрелов" [4, 5], что полностью избавляет от необходимости освещать его отношения с Суворовым; либо, как это сделано в советском сборнике документов и материалов М.И. Кутузова, обходят молчанием события с 5 июля по 18 августа 1788 года, что позволяет читателям предполагать, будто Кутузов в это время еще не прибыл к осаде.


Неверно как одно, так и другое. Из рапорта А.В. Суворова Г.А. Потемкину от 17 июля 1788 года видно, что бугские егерские батальоны к нему уже прибыли [6]. Это соответствует тому факту, что сам М.И. Кутузов еще 5 июля рапортовал тому же Потемкину о том, что переправляется через Буг, и надеется утром 6-го числа выступить к Очакову [7]. К 20 июля, с прибытием от Кинбурнской стороны еще четырех гренадерских батальонов (2,5 тыс. человек), крепость была полностью блокирована [8].


Дело, возможно, в том, что 27 июля (7 августа) 1788 года, с участием бугских казаков, командование над которыми было ранее поручено М.И. Кутузову [9], под Очаковым произошёл неприятный тактический эпизод, стоивший А.В. Суворову серьезной размолвки с Г.А. Потёмкиным. У победы - тысяча отцов, но поражение и опала - всегда сироты. Никто не имел сведений, или не захотел приблизить Михаила Илларионовича к Александру Васильевичу в этом бою, хотя он должен был участвовать в нем бок о бок с Суворовым, командуя своими людьми. Где в это время находился Кутузов, - неясно. Можно предположить: либо случайно отсутствовал (в те времена русские офицеры и генералы не единожды навлекали на себя громы и молнии по этой причине), либо не так проявил себя, и лишь опала Суворова избавила от разбирательства его самого.


В тот день турки произвели вылазку из крепости сильным отрядом из 500 пехотинцев и 50 всадников, атаковавших пикет бугских казаков, с которыми обычно (как до, так и после Кинбурна) взаимодействовали егеря и гренадеры М.И. Кутузова. Казачий отряд П.М. Скаржинского отошёл. Вмешался А.В. Суворов, стороны наращивали силы, контратаку возглавил генерал-майор И.А. Загряжский. Разгорелся крупный бой, в котором русские потеряли 154 человека убитыми и 211 раненными. В том числе был ранен в шею сам Суворов. Хотя турки потеряли вдвое больше людей и были принуждены вернуться в крепость, это было плохим соотношением потерь для тогдашних русско-турецких войн, и многие посчитали тяжелый бой поражением. А.Ф. Ланжерон резюмировал: "Суворов повел четыре батальона гренадер открыто на крепость и довел их до городского гласиса; эти четыре батальона были разбиты" [10]. Потёмкин счёл случившееся излишним кровопролитием, потребовав объяснений [11].


Суворов, в свою очередь, под предлогом лечения полученных ран, уехал обратно в Кинбурн и сообщил Потёмкину: "Здесь меня не почитают, невинность не терпит оправданиев... Всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно" [12]. Конфликтная переписка строптивых Григория и Александра продолжалась по 20 августа 1788 года, когда Суворов получил новые ранения в результате мощного взрыва цейхгауза в Кинбурне, и 8 сентября Потемкин, наконец, оттаял. Интересно, что 2 августа, испрашивая у Потемкина разрешения удалиться для лечения в Кинбурн, Суворов просит оставить начальство над осаждающими Очаков войсками за генерал-майором И.А. Загряжским, который уступал М.И. Кутузову по старшинству (произведен 22.09.1786) и генерал-поручиком Самойловым, а о генерал-майоре Кутузове не упоминает [13]. Не упоминает о нем в кратком описании произошедшего боя и А.Н. Самойлов [14].


Имеет право на жизнь предположение, не высказывающееся, но скользящее в описаниях Л.Л. Ивченко со ссылкой на Ш.-Ж де Линя, что М.И. Кутузова в соответствии с его интересами, больше привлекало столпотворение аристократов и знаменитостей при Главной квартире (фактически, дворе) Г.И. Потемкина, нежели проверка пикетов. "Судя по всему, Кутузову удалось завоевать симпатии принца де Линя", сообщает автор юбилейной биографии Михаила Илларионовича. Характерно, что де Линь в темных красках описывает действия Суворова, считая его провокатором вражеской вылазки и называя "пьяной головой". Упоминается также о неприязни между Суворовым и Репниным, в которой Кутузов был на стороне Репнина [15]. Так оно, по всей видимости, и было, - впоследствии Михаил Илларионович и князь Н.В. Репнин имели очень хорошие, доверительные отношения. Итак, все действительно складывается к тому, что в бою 27 июля М.И. Кутузов был не со своими людьми, а "при дворе", созерцая его из лагеря противников неуживчивого и неполитичного А.В. Суворова.


Вскоре, по трагическому стечению обстоятельств, во время следующей вылазки осажденных, произошедшей 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович, производя рекогносцировку сил и намерений противника у своих пикетов (возможно, он оправдывал своё отсутствие в прошлом бою), вновь был тяжело ранен пулей в голову, "вошедшею в щеку и вылетевшею в затылок" [16, 17]. Поскольку две тяжелых раны М.И. Кутузова часто путают между собой, уместно привести врачебную записку главного хирурга русской армии Ж. Массо: "Его Превосходительство Господин Генерал Кутузов был ранен мушкетной пулей - от левой щеки до задней части шеи. Часть внутреннего угла челюсти снесена. Соседство существенно важных для жизни с пораженными частями делало состояние сего Генерала весьма сомнительным. Оно стало считаться вне опасности лишь на 7-ой день и продолжает улучшаться" [18].


Итак, поначалу ожидали, что он умрёт, но благодаря тому, что пуля счастливо прошла мимо жизненно-важных мест, пройдя навылет и не проникнув в череп (повреждение затылка тоже оказывается мифом), молодой генерал поправился быстрее, чем после первого ранения. Окружающие были поражены. Со ссылкой на Ж. Массо биографы Михаила Илларионовича приводят такое высказывание: "Должно полагать, что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому, что он исцелился от двух ран, из коих каждая смертельна" [19, 20]. Как мы видели, Ж. Массо не считал рану М.И. Кутузова непременно смертельной, но как врач, - вполне мог нечто подобное сказать. Конечно, он не предполагал, что зачинает вековую легенду.


К слову, Ж. Массо был действующим лицом многих военно-полевых анекдотов. Сходную историю, только не о М.И. Кутузове, а об А.В. Суворове, передал А.Ф. Ланжерон: "Его отнесли в лагерь и распространился слух, что он умирает. Массо, французский хирург, прибежал и нашел Суворова в его палатке плавающим в крови и играющим в шахматы со своим адъютантом. Массо просит его дать перевязать себя; Суворов, не отвечая ему, продолжает свою партию, восклицая: "Тюренн! Тюренн!" Массо в досаде говорит ему: "Ну что же, генерал, когда Тюренн бывал ранен, он давал себя перевязывать". Суворов посмотрел на Массо, и не говоря ему ни слова, бросился на свою постель и позволил перевязать себе рану" [21].


Для Михаила Илларионовича это был жестокий, но "счастливый" выстрел, еще более неожиданная и широкая известность. Императрица Екатерина II, уже благоволившая Кутузову, неоднократно справлялась о нём [22, 23]. За участие в боях под Очаковом Михаил Илларионович получил сразу две монарших награды: орден Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, хотя, как видим, обстоятельства и тяжёлая рана вынудили его не участвовать ни в крупных боях, ни в успешном штурме Очакова, который состоялся 6 (17) декабря 1788 года. У Ф.М. Синельникова (который вообще-то часто приукрашивал и ошибался, но не здесь) написано: "Генерал Голенищев-Кутузов чрезвычайно жалел, что несчастное сие приключение воспрепятствовало ему находиться при взятии Очакова приступом... чем и окончился сей год кампании" [24].


Историческая наука почему-то до сих пор недооценивает индивидуально-психологические аспекты, проистёкшие из славных и ужасных ранений М.И. Кутузова. Между тем, по современным представлениям, для последнего это наверняка была большая психологическая травма, ясный рубеж и грозный знак: пора перестать испытывать судьбу на поле боя и направить усилия по своим лучшим способностям и монаршему благоволению. По медицинским канонам, ранение лобных долей мозга также могло привести к некоторым особенностям поведения и мышления: как-то раскрепощению в житейских деталях при затруднениях в принятии крупных решений; к обострению чувств самозащиты и конкуренции. Отсюда и последовавшая трансформация характера Михаила Илларионовича по типу велеречивого сибарита-ловеласа-интригана-кунктатора. Эти изменения не были мгновенными, развиваясь медленно, но неотвратимо. Первая турецкая пуля 1774 года, ответственная за них, чудом не повредила глазные нервы и твердую мозговую оболочку, но нанесла контузию, последствиями которой стали повышенное черепно-мозговое давление и постепенное угнетение деятельности лобных долей, прогрессировавшее по мере начала возрастных изменений.


По-видимому, это был переломный момент, когда М.И. Кутузов, продолжая военную службу, начал охладевать к ней, полагая менее опасным и более полезным занятием для себя дворцовую карьеру и дипломатию. Ума, образования и обходительности для успехов на этих поприщах ему хватало с лихвой. Не настолько велики, как впоследствии умножилось старостью, были причиненные ему ранениями лицевые изъяны. Михаил Илларионович начинает неодобрительно относиться ко всякому риску, а его тактические и стратегические расчёты всё более начинают сводиться к уклонению от боя и решению вопроса достижения превосходства над противником с привлечением политических, дипломатических, материальных и всех прочих сколько-нибудь значимых факторов. Его девизом становится: "Раны получать не трудно; в службе главное исполнять свое дело. Какая от того польза Отечеству, если, захотев блеснуть храбростию, вдадимся в бесполезную опасность" [25].


21 января 1789 года Кутузов, излечившись, получает от Потёмкина предписание вновь принять командование Бугским егерским корпусом, с которым, в период устройства русской Екатеринославской армии на зимние квартиры, производит охрану турецкой и польской границ [26]. Пока штаб корпуса располагался в Елисаветграде, Михаилу Илларионовичу удалось встретиться с семьей, - в эти относительно комфортные условия смогла приехать его жена Е.И. Кутузова с дочерями. Весной Бугский корпус, усиленный двумя легкоконными, двумя гусарскими и Екатеринославским гренадерским полком, сведенными в "корпус конных егерей" [27], готовится выступить в новый поход.


В начале кампании 1789 года на долю М.И. Кутузова выпадает руководство конными рейдами и набегами на турецкую территорию по обоим берегам Днестра. Затем его конно-егерский корпус действует в составе главных сил армии Г.А. Потемкина. Крупных сражений в этой части театра войны не случилось, основные события развивались у Суворова и австрийцев западнее. Потемкин неспешно и методично занимал пункт за пунктом, не имея перед собой достойного противника, и ведя мелкие бои, наиболее масштабный из которых произошел 13 сентября под Каушанами. 30 сентября, памятуя о печальной участи Очакова, сдался Аккерман. Первоклассная турецкая крепость Бендеры с большим гарнизоном, к атаке которой уже был приготовлен егерский корпус, 3 ноября тоже предпочла сдаться без боя [28]. Кутузов со своим мобильным корпусом легких войск участвовал в делах везде, но не отметился крупными боями нигде.


На зиму 1789-1790 гг. военные действия прекратились. Кампания 1790 года открылась поздно, - шли переговоры с надеждой о мире и политические интриги европейских держав. В Стамбуле сменились султан и правительство, верх одержали сторонники эскалации во главе с молодым и пылким Селимом III. В июле потерпевшая несколько неожиданных поражений от турок Австрия вышла из войны с Портой, но и России в августе удалось закончить войну со Швецией. В царском рескрипте от 9 августа Екатерина II написала Потемкину: "Одну лапу мы из грязи вытащили; как вытащим другую, то пропоем аллилуйя!" Императрица потребовала "открыть решительные действия против турок, прежде чем покровительствовавшие им державы успели бы за них вступиться" [29].


На весну и лето 1790 года М.И. Кутузов по ордеру Г.А. Потемкина оставил свой бездействующий корпус и принял командование в Аккермане, где на него была возложена разведка противника в низовьях Дуная и наблюдение за турецким флотом в море. К этому делу Михаил Илларионович отнесся добросовестно, организовав поисковые партии, посты наблюдения за морем, получив и направив по принадлежности множество донесений [30].


К этому времени турки выработали стратегию не вести активных действий против крупных русских армий и корпусов, тянуть время и держаться за крепости, стараясь обескровить противника при осадах и штурмах. Не имея решимости и достаточных сил оставлять блокированные крепости в тылу и устремиться за Дунай, Потемкин приходит к мысли о взятии Измаила, главного оплота Турции на Нижнем Дунае, которое одно только может принудить Порту к миру [31]. Осенью 1790 года, Кутузов во главе своего довольно многочисленного и успевшего навести страх в междуречьях Прута, Днестра и Буга корпуса, присоединяется к русским войскам, осадившим Измаил. После почти двух лет "щадящих" его раны и чувства, некровопролитных военных действий, Михаилу Илларионовичу предстояло вновь погрузиться в ревущее горнило жесточайшей и свирепой войны. В начале декабря, с поставленной Потёмкиным задачей взять эту первоклассную крепость, туда прибыл Суворов.


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 40-43. С. 42-44.

2. Там же. Док. N 44. С. 44.

3. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. NN 313, 314, 342. С. 336-337, 364.

4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 48.

5. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. Т. 3. С. 6.

6. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 462. С. 431.

7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 105. С. 74.

8. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 465 с приложением к нему, N 466. С. 432-433.

9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 47, 90. С. 45-46, 68.

10. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 157-158.

11. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. NN 468, 469, прим. 1 к док. N 469. С. 434-435.

12. Там же. Док. N 474. С. 438.

13. Там же. Док. N 472. С. 436-437.

14. Самойлов А.Н. Деяния князя Г.А. Потемкина-Таврического // Русский Архив. 1867. N 10. С. 1249.

15. Ивченко Л.Л. Кутузов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 130-132, 137-138.

16. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. С. 32.

17. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 20.

18. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: "Наука", 1997, Приложения к док. N 890. С. 840.

19. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 6.

20. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. С. 32.

21. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 158.

22. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: "Наука", 1997, док. NN 884, 885, 890, 891, 901. С. 310-311, 314-316, 325-326.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 107. С. 75.

24. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 50.

25. Анекдоты или достопамятные сказания о его светлости генерал-фельдмаршале князе Михаиле Ларионовиче Голенищеве-Кутузове-Смоленском. Ч. 1. СПб.: 1814. С. 23.

26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 108, 109. С. 76.

27. Там же. Док. NN 122, 123. С. 87.

28. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 76-77, 82-83, 86-87.

29. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 14-15.

30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 134, 136, 137, 139, 141-158, с. 91-107.

31. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 165.


1.4. Ужас и слава Измаила.


Под Измаилом у Кутузова больше нет того дерзания, с которым он когда-то шёл в бой на турецкие укрепления под Алуштой, нет и равнодушного отношения к опасности, как под Очаковом. Безупречный, храбрый боевой офицер, заслуженно доросший до генерала и состоявшийся как успешный организатор вверенного ему корпуса, в плане ведения боевых действий Михаил Илларионович проявляет осмотрительность и опаску, не берет инициативу на себя, не рвется вперед.


До прибытия будущего генералиссимуса к Измаилу главную роль в боевых операциях осени 1790 года против турок на Нижнем Дунае играла флотилия генерал-майора О.М. Де Рибаса, отличившегося "дерзкою предприимчивостью военачальника" [1]. 21 октября Де Рибас десантом взял Сулину, 7 ноября без потерь - Тулчу, 13 ноября - Исакчу. Турки, бежавшие из Исакчи, в большинстве своем были захвачены в плен Суворовым у Галаца. Падение Исакчи было тем более значимым, что она представляла собой перевалочную базу для снабжения Измаила и других турецких крепостей по Дунаю, там было захвачено много боеприпасов и продовольствия [2]. К 18 ноября русские полностью заняли болотистый остров Сулин (Чатал) между Килийским и Сулинским гирлами (протоками) Дуная, и отрезали все сообщения Измаила. Попытка турок выслать подкрепления к городу по левому берегу Дуная через речку Репида также была пресечена гренадерами и черноморцами Де Рибаса, прогнавшими неприятеля, и занявшими посты от впадения Репиды в Дунай до ее истока в большом озере Кугурлуй.


20 ноября Де Рибас под прикрытием батарей, спешно возведенных против Измаила бригадиром Марковым, предпринял попытку уничтожения собранных на Дунае под крепостью остатков турецкого флота, в чем настолько преуспел, что его люди сошли на берег, и на несколько часов заняли каменный редут Табия на юго-западной оконечности городских укреплений, отбив две турецких контратаки на него. Подчиненные Де Рибасу казаки атамана Головатого пытались захватить и другие турецкие батареи, но безуспешно. После отступления Рибаса турки, в свою очередь, попытались высадиться на Сулинскую сторону Дуная, но были отбиты с большим уроном.


"Всего в бою 20 ноября сожжено и потоплено у турок: 1 большая саития (3-х мачтовое судно), 19 лансонов, 32 транспортных судна и более 40 паромов, да и остальные повреждены. С 12 октября по 20 ноября турки потеряли 77 судов разной величины, которые были присоединены к русскому флоту, и 210 сожженных или потопленных; артиллерийских орудий взято русскими 124 и потоплено 340. Потеря русских 20 ноября состояла из 3 лансонов, убито: 6 офицеров и 81 нижних чинов, ранено: 8 офицеров и 231 нижних чинов; всего 326 человек убитых и раненых" [3]. М.И. Богданович простирает русскую потерю до 9 судов и 500 человек, но также называет потери неприятеля огромными - до 90 турецких судов [4]. Особняком стоит негативный отзыв об этом бое со стороны Г.И. Чернышева: "хотя мы у них и сожгли три судна, но и сами лишились столько же" [5].


Успехи Де Рибаса имели под собой определенное основание: если Измаил был сильно укреплен с суши работами, производившимися с 1774 года под руководством французского и немецкого инженеров де Лафит-Клове и Рихтера, то речной фронт, откуда не ожидалось нападения, был слабо защищен неоконченной насыпью и наспех воздвигнутыми батареями [6, 7]. В последующей консервативно-патриотической историографии (особенно советской) действия Рибаса и эти обстоятельства стали замалчиваться, с целью изобразить Измаил полностью неприступным, поднять выше волну восхищения подвигом Суворова, Кутузова и русских штурмующих колонн. И весьма зря, потому что подвиг никак нельзя умалить, а вот военная сторона дела была затерта из памяти поколений.


Сухопутные же войска действовали вяло. Начиная с 4 октября, генерал-поручик П.С. Потемкин, корпус которого был сосредоточен у села Табаки (ныне Болградского района Одесской области), демонстрировал против Измаила, но эти демонстрации ограничивались высылкой казаков, которые имели стычки с измаильской конницей. Генерал-майор М.И. Кутузов с Бугским егерским корпусом, Приморским николаевским гренадерским полком и 12-ю полевыми орудиями остановился у озера Катлабух, "для прервания сообщений Измаила с Килиею", куда двинулись основные русские силы под командованием генерал-аншефа И.И. Меллера-Закомельского [8], и тоже ничего не предпринимал.


По письмам Г.И. Чернышева о начале осады: "Что касается до Измаила, то князь приказал его обстреливать и бросать в него зажигательные бомбы, чтобы испытать, не сдастся ли он; но больше ничего не предпринимают, так что я думаю (и не я один, а все) что войско наше ничего здесь не сделает, как в прошлом году князь Репнин, и напоследок мы отступим... Здесь под ружьем один только Потемкин со своею армиею, у которой не более 4000 человек; Кутузов в 12 или 14 верстах отсюда и не имеет приказа присоединиться к нам; Арсеньев также остается праздным; между тем гарнизон крепости как меня уверял Потемкин, превышает 20 тысяч, а другие говорят, что он простирается до 40 тысяч" [9].


Только 21 ноября крепость была обложена с левой стороны Дуная по прибытию отряда М.И. Кутузова, направленным для этой цели И.В. Гудовичем (принявшего командование над корпусом И.И. Меллера-Закомельского после его смертельного ранения под Килией). К войскам Де Рибаса на острове Сулин также прибыли 4 батальона от Килии. Вслед за ними к Измаилу явился 24 ноября сам Гудович с 9 батальонами. Наконец, подтянулись главные силы П.С. Потемкина - 8 батальонов и 11 эскадронов. Всего в конце ноября собралось под Измаилом 25-30 тысяч, вместе с нерегулярными войсками [10].


Русские лагеря "стояли полукружием верстах в четырех от крепостных верков и находились в полном бездействии" [11]. Некоторая активность продолжалась только у людей Де Рибаса, продолжавших строить батареи на Сулинской стороне против Измаила. С них по городу велась слабая канонада. В двадцатых числах ноября резко ухудшилась погода, умножилось число больных. "Колебания и бездействие главных начальников произвели деморализующее влияние на людей" [12]. Старшинство среди русских генералов в армии, осаждающей Измаил, было следующее: генерал-аншеф И.В. Гудович, произведенный в этот чин 12 ноября 1790 года (он тут же, под крепостью, сдал команду генерал-поручику А.Н. Самойлову вследствие своего назначения на Кавказ); генерал-поручик П.С. Потемкин, генерал-майор М.И. Кутузов, генерал-майор О.М. Де Рибас и прочие генералы, включая С.Л. Львова, - еще одного (как и Михаил Илларионович) фаворита Г.И. Потемкина.


Граф Г.И. Чернышев так описал ситуацию в русском лагере под Измаилом: "Несчастье наше в том, что все три генерала, Потёмкин, Кутузов и Рибас (начальствующие самыми крупными частями русских войск) не только не зависят друг от друга, но действуют вовсе не дружно и не хотят даже помогать друг другу, а Львов смеется над всеми троими, и не без основания" [13].


26 ноября русские генералы, не верившие в успех столь поздней по времени года осады, а в удачу штурма тем более, воспользовавшись равнодушным отношением отъезжающего и не хотевшего брать на себя ответственность И.В. Гудовича, составили при нем военный совет. Единственным сторонником штурма Измаила на нем оказался О.М. Де Рибас, который даже "на арапа" посылал к начальнику гарнизона Измаила, Айдозлу-Мехмеду-Паше предложение о сдаче, в которой было отказано. "Рибас был деятельнее, энергичнее и искуснее своих сухопутных товарищей; он нанес туркам много вреда, но не мог добиться ничего существенного без содействия сухопутных войск" [14].


Вот письмо П.С. Потемкина, освещающее эти события: "Третьего дня взятой турок объявляет, что в крепости людей много, духу много, провианту и пороху много, однако жители и сам паша от сдачи города не прочь, ежели б татарские султаны и пришлые войска не воспрещали. Иосиф М. Рибас вчера у меня был. Его предположение сделать приступ. Я, не имея на сие повеления его светлости, не могу без точного повеления о сем и рассуждать. От меня он поехал к Ивану В. Гудовичу. Время стало столь трудно, что людям вытерпливать весьма трудно... P.S. Вы удивитесь, что в том же письме извещу вас, что мы все отошли от Измаила и все кончено. Лишь только изготовил я письмо сие, как привез ко мне сообщение И.В. Гудовича Александр Николаевич (Самойлов). Оно содержало положение общее, куда однако я не был приглашен; дело состояло в том, чтобы немножко пострелять и снять батареи. Вот все, что произошло: не сожалейте, что вы не были участником" [15].


Итак, на военном совете И.В. Гудович, М.И. Кутузов и другие генералы высказались за снятие осады Измаила, проигнорировав мнение О.М. Де Рибаса и "позабыв" пригласить на совет П.С. Потемкина и С.Л. Львова (из-за их близости к Г.А. Потемкину). Если после этого совета обеспокоенный и колеблющийся Самойлов (принимавший дела у Гудовича) поехал ставить в известность "забытого" Потемкина, то мы четко понимаем, кто был главным соперником Де Рибаса во влиянии на Гудовича и противником штурма Измаила, - Михаил Илларионович Кутузов!


Записки совета, излагающие решение, какое "согласно положили", являются образцом лукавого военно-эпистолярного жанра, какого в течение всей своей последующей карьеры придерживался М.И. Кутузов. Возможно, он и продиктовал для записи: "Как осадной артиллерии нет, кроме морских орудий на эскадре... батареи ненадежны... при приближении зимней суровой погоды... потом приступить к штурму. Но как успех сего сомнителен... По сим затруднениям, если не быть штурму...должно облежание переменить в блокаду... но токмо, чтобы потребные части войск... достаточный провиант и довольно дров для каши и обогрения... имели". Коли не имеют - отступить, но вместо этого краткого и понятного слова прописано: "принять благопоспешныя меры" [16, 17].


Полковник Генерального штаба, будущий генерал от инфантерии, организатор русского военного воздухоплавания, герой русско-японской войны, военный историк и теоретик Н.А. Орлов, автор одного из основополагающих исследований о штурме Измаила, весьма справедливо замечает: "Из этого постановления военного совета видно, что о штурме говорили только для очистки совести, что даже если бы главнокомандующий после "высокого рассмотрения" и приказал предпринять этот штурм, то подобного подвига не могли бы совершить генералы, принявшие малодушное решение обратить осаду в блокаду или, правильнее, пожелавшие отступить от крепости и ограничиться одним наблюдением за нею" [18].


Судя по впечатлениям Г.И. Чернышева, решение совета исполнялось незамедлительно и буквально: отход русских войск маскировался канонадой и бутафорской готовностью к штурму крепости: "Вот и все - мы не получим Измаила и победных лавров; мы уже отступили на десять верст от города и ожидаем приказа стать на зимние квартиры. Но буду рассказывать по порядку... Было решено, что на следующий день, 26 ноября, в день Св. Георгия, все войска придвинутся к городу и сделают демонстрацию, между тем как наши батареи произведут адскую канонаду, и тогда потребуют сдачи города; в случае же отказа, флотилия отступит, и мы все сделаем тоже самое ночью. Это случилось и в самом деле. Ноября 26 около часу пополудни мы отослали наш обоз назад, и около 5 и 1/2 часов наш корпус подошел на 80 туазов ближе к городу, однакоже далее пушечного выстрела; впрочем я сомневаюсь, чтобы из города видели наше движение, потому что уже совсем наступала ночь. Наши батареи начали стрелять, но думаю, что немногие бомбы и ядра даже и долетали, ибо во все время канонады мы убили у турок только одну женщину, 7 детей и 2 мужчин. Коротко сказать, во время канонады батарей флотилия отступила, корпус Гудовича тоже, и мы получили такое же приказание. В 7 часов вечера мы тронулись в путь, а в 9 пришли в новый лагерь, отстоящий на 8 верст от прежнего" [19]. Как видно, демонстрация была произведена поздно и вяло, она не могла ввести противника в заблуждение; с повторным требованием о сдаче к туркам, похоже, даже не посылали; действо затевалось лишь для очистки совести генералов.


Накануне этих событий, 25 ноября, главнокомандующий Г.А. Потемкин, считающий необходимым взятие Измаила для завершения войны, и уже определившийся с кандидатурой Суворова для этого дела, послал ему секретный ордер из Бендер: "Флотилия под Измаилом истребила уже почти все их суда и сторона города к воде открыта. Остается предпринять с помощью Божиею на овладение города. Для сего Ваше Сиятельство извольте поспешить туда для принятия всех частей в Вашу команду... прибыв на место осмотрите чрез инженеров положение и слабые места. Сторону города к Дунаю я почитаю слабейшею, естьлиб начать тем, что взойдя тут где ни есть ложироваться. И уже оттоль вести штурмование, дабы и в случае чего Боже сохрани отражения было куда обратится".


В тот же день он дописывает: "Моя надежда на Бога и на вашу храбрость... По моему ордеру к тебе, присудствие там личное твое соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторой род сейма нерешительного... огляди все и распоряди, и помоляся Богу предпримайте! Есть слабые места, лишь бы дружно шли! ... Рибас будет Вам во всём на пользу по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым". В преподаваемой нам "школьно-институтской" истории обычно цитируется только второе письмо, и только первая и последняя из приведенных потемкинских фраз [20, 21].


Таким образом, как бы приподнимается Кутузов, но зато упускаются факты и отношения, ставшие основой для выработанного Суворовым плана штурма Измаила. Между тем, из более полного цитирования видно, что светлейший князь Таврический получал объективную информацию и правильно ориентировал Суворова на образ действий русских войск и недостатки обороняющегося противника.


Всего несколько дней спустя, разъяренный Потёмкин шлет Суворову новый секретный приказ: "Прежде, нежели достигли мои ордера к господину генерал-аншефу Гудовичу, генерал-поручику Потемкину и генерал-маиору Де Рибасу о препоручении Вам команды над всеми войсками, у Дуная находящимися, и о произведении штурма на Измаил, они решились отступить. Я, получа сей час о том рапорт, предоставляю Вашему Сиятельству поступить тут по лучшему вашему усмотрению: продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением онаго" [22, 23].


А.В. Суворов, прибывший к Измаилу вечером 1 декабря, оказался вынужден прямо с дороги возвращать отходящие от крепости русские войска. "Уже осадные орудия отправлены были в Бендеры; войска частью отошли от крепости, частью готовились к отступлению". Раздраженный решением совета Де Рибас "собирался плыть под Галац к Суворову", теперь же он разразился в адрес Александра Васильевича приветственным письмом: "С таким героем как вы, все затруднения исчезнут" [24, 25, 26]. Похоже, однако, на то, что историки смягчают не славную для русской военной чести картину: войска, начавшие отход 26-го ноября вечером, должны были за пять дней успеть убраться от Измаила совсем. И действительно, Г.И. Чернышев упоминает, что 29-го ноября обозы были отправлены в Ялпуг (178 км к северу от Измаила), но в 6 вечера того же дня "получен контр-ордер, чтобы воротить наш обоз и быть готовыми возвратиться к Измаилу" [27].


Малодушные же до самого последнего момента думали, что Суворов, "пробудучи два дня, изволит отправиться отсель в Яссы, для чего учреждены... по дороге на станциях по 15-ти лошадей и по двенадцати казаков для конвою" [28].


Внимательное рассмотрение переписки П.С. Потемкина, Г.И. Чернышева и материалов ВУА ГШ объясняет и недоумения Н.А. Орлова по поводу недостатка продовольствия у русских войск под Измаилом после взятия турецкой базы снабжения в Исакче. 14 ноября генерал-поручик П.С. Потемкин пишет: "Флотилия наша, одержав над неприятелем победу, Исакчей овладела. Осип Михайлович Рибас уведомляет меня, что в крепости множество пушек, всяких военных и съестных припасов". В связи с этим генерал полон оптимизма. Но 1 декабря: "Я слышу, что в других корпусах хлеба не весьма достаточно, да и у меня только на две недели осталось, хотя ожидаю подвозу, опасаюсь времени". О недостатке продовольствия (для барского стола) пишет и Г.И. Чернышев, упоминая, однако, что говядина в армии была. Убрать из текста пессимистическую окраску, остается суть: не было крупного недостатка продовольствия. Хлеба было на две недели, что немало для прибывшей на новое место неделю назад армии. Ожидался подвоз. Из Исакчи шла продовольственная бакалея, могущая застраховать от его задержки. Это был всего лишь тревожный и лукавый довод пораженцев к снятию осады [29, 30].


3 декабря русские войска заняли прежние позиции, о чем Александр Суворов донес главнокомандующему Потемкину. Недостаток хлеба его совсем не заботит. Зато Александр Васильевич обеспокоен тем, что "полевая артиллерия имеет снарядов только один комплект", о чем "осторожные" генералы на совете 26 ноября не упоминали (а зачем, если город брать не предполагалось) [31]. Главнокомандующий Потемкин спешно посылает к Измаилу боеприпасы.


5 декабря воротились все ушедшие от Измаила на основании решения военного совета полки. 6-го прибыл отряд из-под Галаца. Было заготовлено 70 осадных лестниц и 3000 фашин для прикрытия наступающих и закидывания рвов. Закладывались настоящие и демонстративные батареи, кольцо русских войск стягивало крепость, отходя от нее не больше двух верст. Обучались пехотинцы, отрабатывая штурмовые действия на специально вырытом рву и насыпанном валу, подобных измаильским. Суворов лично объезжал крепость на дистанции ружейного огня, инспектировал учения, показывал солдатам приемы эскалады и учил действовать штыком, причем фашины представляли турок [32, 33]. Одновременно велись переговоры с осажденными, не дававшие результатов. Турецкие ответы Суворов не скрывал от войск, умело используя их не для запугивания (на что рассчитывали турки), а для роста возмущения офицеров и солдат надменностью врага.


Не все понимали важность и правильность суворовских методов подготовки, зачастую видя в них лишь обычную экстравагантность: "Граф Суворов продолжает дурачиться и назначает упражнения для репетиции предстоящего приступа", - так легковесно написал С.Ф. Голицыну в своем письме от 4 декабря Г.И. Чернышев [34].


На новом военном совете, собранном А.В. Суворовым 9 декабря, чтобы "подействовать нравственно на подчиненных ему начальников, которые еще так недавно считали штурм невозможным и постановили решение об отступлении" [35], Михаил Илларионович вновь пытается дипломатично отговорить Александра Васильевича от штурма крепости. Этот эпизод, на основании пересказов ряда современников, описан в популярной истории следующим образом:


Суворов поставил вопрос "Что делать?" Младший из командиров, М.И. Платов, высказался первым: "Штурмовать!" Воспаривший духом Де Рибас заявил, что главную роль при этом должна сыграть его морская артиллерия. "Если вы согласитесь с Рибасом, - подал реплику Кутузов, - вся слава взятия Измаила будет принадлежать ему". Александр Васильевич, будто бы оценив шутку, колющую высокое самолюбие Осипа Михайловича, заметил: "Кутузова и Рибас не обманет!" [36] Это замечание Суворова стало историческим, и его при случае цитировали расширительно - обобщающе: "Кутузова никто не обманет!"


Понятно, почему апологеты панегирической и неправдивой истории жизни М.И. Кутузова и русского военного искусства подхватили и растиражировали в своих интересах такой неглубокий вывод, но странно, почему его до сих пор бездумно повторяют, в том числе критически настроенный Н.А. Троицкий. Зная военную психологию и историю, цель высказывания Михаила Илларионовича и последовавшей реплики Суворова следует понимать иначе. Вряд ли генерал-майор Де Рибас, при его очень хороших отношениях с Александром Васильевичем (они испортились только несколько лет спустя знаменитого штурма), хотел, мог и рассчитывал "подсидеть" генерал-аншефа Суворова. Каковы бы ни были интриги в тогдашней военной и дворянской среде, это - полная чушь. Так что же было?


Существует аналогичная байка, по которой, прибыв к армии в 1812 году, Кутузов первым делом приказал сняться с выгодной позиции у Царева-Займища, которую выбрал Барклай. Эту мысль ему подали два офицера, полковники Кудашев и Кайсаров, интриговавшие против Барклая: "Оба условились заметить Князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царевом-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был Князь, чтобы снять армию с сильной позиции" [37].


Вот она, психология подобной риторики того времени. Кутузов не просто пикировался с Рибасом, а пытался сыграть на самолюбии и тщеславии А.В. Суворова, предполагая, что тот не захочет делиться даже толикой победы. Так, прямо не возражая, можно было отговорить его от штурма крепости с речной стороны, а потом и от приступа к Измаилу вообще. Смысл реплики такой: либо проиграешь, либо разделишь лавры с Рибасом! Командующий понял это, но, совершенно чуждый подобным соображениям, принимая во внимание заслуги и раны Михаила Илларионовича, а также благожелательное отношение к нему Потёмкина и царицы, ответил шуткой. Вот-де какой проницательный Кутузов, - вскрыл планы тайного карьериста и славолюбца Де Рибаса! Тем самым он уколол обоих своих несогласных друг с другом помощников, которых ему с надеждой определил Г.А. Потёмкин, что, без сомнения, понравилось остальным присутствующим.


Решение военного совета было составлено А.В. Суворовым кратко и ясно, так, чтобы исключить всякие колебания и кривотолки: "Приближаясь к Измаилу по диспозиции, приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать неприятелю время еще более укрепиться. И посему уже нет надобности относиться к его светлости главнокомандующему. Сераскиру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно. Отступление предосудительно победоносным ея императорского величества войскам" [38]. Разница не только смысла, но и слога с решением первого пораженческого совета 26 ноября, как говорится, разительная.


Более вероятно, однако, что вся эта история моментально оборванных А.В. Суворовым кутузовских отговорок есть анекдот, поскольку Н.А. Орлов и М.И. Богданович на основе своих весьма дотошных сведений ничего подобного не упоминают, и придерживаются точки зрения, что Суворов сразу объявил собравшимся генералам: "Я решился овладеть этою крепостью, либо погибнуть под ее стенами". Возникли овации, которые был вынужден поддержать и Кутузов [39, 40]. Таково же более краткое описание Петрушевского: "советоваться ему было не о чем, но поступая таким образом, он действовал на основании закона и пользовался этим средством, чтобы перелить в других принятое им решение, сделать свой взгляд их взглядом, свое убеждение их убеждением" [41]. Аналогично повествует в письме от 3 декабря (почти за неделю до военного совета) Г.И. Чернышев: "Суворов прибыл вчера... приступ почти решен... однако план атаки вполне еще не определен" [42]. Ровным счетом ничего не сообщает в своем труде 1880 года А.Н. Петров, излагая лишь то, что было документально определено на военном совете [43].


Кстати. С.Н. Глинка в своих записках утверждал, что у него "есть собственноручное письмо Де Рибаса, в котором он выставляет величайшими хитрецами Мордвинова и Суворова", а вовсе не Кутузова [44].


Конечно, Суворов, как и Потемкин, был недоволен. Нерешительность генералов создавала препоны в успехе дела, ставя под угрозу исход целой кампании. Не мог же он всюду поспеть на пару с Де Рибасом. А потому, вне зависимости от какой-либо словесной интриги (была она или не была в действительности), Суворов разработал такой план штурма Измаила, по какому на приступ шли три крыла, каждое из которых состояло из трех колонн (всего их было 9). Это позволило ему назначить командирами многих из них младших по старшинству, но более решительных офицеров. Кутузов, не зарекомендовавший себя в числе решительных, получил под своё начало 6-ю, которая должна была действовать на участке, который Суворов не считал решающим. Меньше власти Михаилу Илларионовичу дать было нельзя; и так он, на время штурма крепости был временно "подвинут" с должности командира корпуса генерал-поручиком А.Н. Самойловым. Последний так и описывает роль, отведенную ему в суворовской диспозиции: "Повелел генерал-порутчику Самойлову начальствовать корпусом под Измаилом, бывшим в команде у генерал-майора Кутузова" [45, 46]. Таким образом, Михаилу Илларионовичу при его сравнительно высоком чине и старшинстве, было дано мало участия в деле, и это можно толковать как недоверие со стороны А.В. Суворова к генералу, еще недавно ратовавшему за отступление, с предложением реабилитироваться в бою.


В Измаиле на довольствии находилось 42000 турецко-татарских бойцов во главе с трехбунчужным Айдозлу-Мехмед-Пашой. Однако в силу процветавших у турок приписок с целью присвоения довольствия пашами, реально защитников было 35000 (в том числе 8000 кавалерии) при 265 пушках [47].


Против этих сил у Суворова было собрано для штурма 31000 войск, из них 15000 нерегулярных, плохо вооруженных, в том числе пиками. Правое (западное) крыло П.С. Потемкина (1-3 колонны) в числе 7500 человек наносило удар на западную часть крепости. Левое А.Н Самойлова в числе 12000 (4-6 колонны) - на восточную. Отряд Де Рибаса в числе 9000 человек, (7-9 колонны) атаковал с речной стороны [48].


В составе атакующих колонн было много пеших донских казаков, потерявших своих лошадей еще во время осады Очакова в 1788 году. Они были сведены в пешие полки и назначены в штурмовые колонны. В том числе в колонне М.И. Кутузова, кроме пяти регулярных батальонов, их была целая тысяча [49].


Хотя под началом А.Н. Самойлова в 4-6 колоннах было больше всего людей, средняя плотность атакующих войск была примерно одинакова по всему периметру крепости, от 9 человек на погонную сажень берега у Де Рибаса до 10-11 человек вдоль западной стены у Потемкина. Там же, с западной стороны, располагалась лучшая часть резервной кавалерии Вестфалена, а с востока - только казачьи кавалерийские полки [50]. Ближе к западной части крепости, за третьей колонной, был намерен находиться сам Суворов [51]. Соответственно, в эту, более короткую и близкую к десантным усилиям Рибаса стену нацеливался главный удар, чтобы овладеть хотя бы меньшей по площади Старой измаильской крепостью.


Очень большое внимание уделялось Суворовым слаженности действий стрелков и колонн, действующих холодным оружием, внезапности и одновременности приступа с разных сторон, устранению малейших поводов к путанице сигналов. Помимо установленного сигнала ракетами, не играясь в чрезмерную секретность, было назначено точное время штурма (5 часов утра 11 декабря) и велено сверить все карманные часы. Ракеты выпускались еженощно в одно и то же время, чтобы запутать и успокоить турок, заодно приучив к ним, как к будильнику, русские войска [52]. Суворов также учредил специальную инспекцию всех атак и колонн, назначив ее начальником Г.И. Чернышева: "У меня под командою состоят 2 лейтенант-полковника, 4 майора и столько же обер-офицеров, 12 вестовых и 24 казака. Я должен все разузнавать, говорить мои мнения, направлять атаки и обо всем доносить... я проехал сегодня по крайней мере 30 верст верхом и сделал 7 планов" [53].


10 декабря с восходом солнца началась артподготовка с фланговых батарей, с острова и удов флотилии, для которой Суворов сосредоточил около 600 орудий (по данным А.Н. Петрова - 607) [54]. Таким образом, он отнюдь не полагался на один "голый штык". Подготовка закончилась за два с половиной часа до начала штурма, произведя в городе сильные повреждения. Беспощадная сила этого огня, сосчитанного по клубам дыма от выстрелов, поддержала турок в убеждении, что против них стоит восьмидесятипятитысячная армия [55, 56].


С приближением ночи на 11 декабря к туркам перебежало несколько казаков, и, таким образом, осажденные были убеждены, что штурм последует непременно. Его внезапность до некоторой степени была утрачена. Однако туркам не удалось выяснить час штурма (казаки его не знали, значение пускавшихся каждую ночь ракет было открыто русским нижним чинам только перед отбоем на ночь) [57, 58].


Благодаря принятым мерам, штурм, начавшийся за два часа до рассвета 11 (22) декабря 1790 года был дружным. Приближению русских колонн помог густой туман, и лишь в самый последний момент предрассветная ночь озарилась вспышками и сотряслась громом 250 крепостных и 500 русских орудий. Прежде других с западной стороны взобралась на крепостной вал 2-я колонна генерал-майора Б.П. Ласси. Войска 1-й колонны генерал-майора С. Л. Львова (герой штурма Очакова) также опрокинули неприятеля и, овладев Бросскими и Хотинскими воротами, соединились с войсками Ласси. Хотинские ворота были открыты для кавалерии. В город по приказанию Суворова были направлены 20 легких орудий, картечью очищать улицы в уличном бою. Одновременно на противоположном конце крепости у Килийских ворот забралась на вал 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова.


Хотелось бы воздать Кутузову нераздельную и единоличную славу в этом успехе, но это не соответствует действительности. Войска 6-й колонны вместе с ним вел адъютант Потемкина, приближенный императрицы Екатерины, - прибывший на службу в Россию с рекомендательным письмом от Вольтера, - бригадир И.С. Рибопьер. Командуя егерями, - главной силой 6-й колонны, он пал смертью храбрых в начале штурма, у закидываемого под его руководством фашинами крепостного рва [59]. Без указания на эту легендарную в то время личность, по выражению Екатерины II - "бога молчания" [60], ценимого ею за честность, сдержанность и сумасшедшую храбрость, ореол Кутузова как героя штурма Измаила и яко бы единоличного руководителя 6-й колонны, нельзя оценить правильно. Суворов не зря свел вместе двух потемкинских и екатерининских фаворитов, подкрепляя одним другого. В кутузовской же колонне находился камергер князь Волконский, и вообще, во всех колоннах - множество гонимых вперед амбициями и конкурирующих между собой родовитых офицеров-дворян, так что полковнику трудно было получить под команду более одного батальона, и весьма обострились взаимные счеты по чинам и старшинству [61]. Суворов всем давал места в предстоящем бою, и конкуренция в какой-то мере тоже работала на решительность и бесповоротность приступа. Как упоминалось выше, над левым флангом, стало быть, над Кутузовым и Рибопьером, при штурме непосредственно начальствовал не Суворов, а генерал-поручик А.Н. Самойлов, который до того командовал одной из русских колонн при штурме Очакова, но из последующей нашей "распропагандированной" истории он, вместе с Рибопьером, как-то выпал.


Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск. Турки контратаковали, Кутузов отправил Суворову просьбу об отступлении (через Самойлова?) Никто не просил о таком, даже попавший в наиболее трудное положение Ф.И. Мекноб. Знаменитый ответ Суворова, уже знавшего об успехе Ласси, вероятно, предназначенный и Кутузову, и Самойлову, гласил: "Я донёс уже в Петербург о покорении Измаила, а Кутузова назначаю измаильским комендантом" [62].


Этим Суворов ободрял и подталкивал, тонко играя характером подчинённого, блестяще вернув тому собственную "подачу" с военного совета. (Хочешь больше славы чем Де Рибас, - иди вперёд!) В самом деле, как было объяснить Потёмкину и императрице сдачу города, в котором уже был назначен русский комендант? Отступление погубило бы так благоприятно поднявшуюся репутацию Михаила Илларионовича, и он был вынужден употребить все свои силы на развитие приступа.


По русским военным традициям Суворов обошел Ласси, который первым вошёл в крепость и прорвался к центру города. Обошёл Суворов и Де Рибаса, успешно высадившегося в город с Дуная и принявшего капитуляцию Измаила от губернатора Мехмеда-паши. Но с точки зрения военной необходимости Александр Васильевич был прав: лучше поощрить Кутузова, чем угробить Ласси и Де Рибаса, позволив первому проявить нерешительность, а туркам - сосредоточить резервы против вторых.


Из ведущих царских историков вышеизложенный эпизод описал М.И. Богданович (1852) [63]. Но такой апологетически настроенный к Михаилу Илларионовичу автор как А.Н. Петров, в 1880 году ничего подобного не сообщал, повествуя о твердом руководстве М.И. Кутузовым действиями своей колонны [64], и пришел к аналогичному мнению лишь к концу жизни и научной работы. Не нашлось места для такой истории в рукописи о жизни и деяниях князя Г.А. Потемкина-Таврического, принадлежащей перу непосредственного начальника М.И. Кутузова при штурме Измаила, - А.Н. Самойлова.


В свою очередь, Н.А. Орлов и А.Ф. Петрушевский уделяют этому распиаренному впоследствии моменту и проистекшим из него отношениям очень мало внимания, говоря лишь о "минутной остановке колонны" и "замедлении, которое в настоящих обстоятельствах не обещало ничего хорошего" [65, 66]. По их версии Кутузов был назначен комендантом города уже "после совершенного покорения крепости" [67], что ближе к содержанию ранних биографических сведений о Михаиле Илларионовиче, изданных Ф.М. Синельниковым, военным министерством и С.И. Ушаковым с 1813 по 1822 гг. [68, 69, 70]. Надо сказать, что ранние источники о назначении М.И. Кутузова комендантом Измаила либо повествуют кратко, мимоходом, либо (как у Синельникова) не содержат в его описании никакой изюминки.


В таком случае история с преувеличенными колебаниями Михаила Илларионовича на стене Измаила, есть не более, чем очередной военно-исторический анекдот (как ее и квалифицирует в подстрочном примечании к своему тексту Н.А. Орлов). Суворов поступил разумно, но из других мотивов, - вручил власть коменданта лицу, достаточно отличившемуся при штурме (войска Кутузова преодолели критический момент и хорошо способствовали в овладении крепостью), к тому же давно известному своими способностями в наведении порядка, что и требовалось. Кроме того, он ранее ущемил Кутузова во власти за его желание отступить от Измаила, тот своими действиями реабилитировался, и так восстанавливалась справедливость.


Эта сухая точка зрения тоже очень хорошо мотивирована. Срочной необходимости в коменданте не было, поскольку согласно заранее данному Суворовым обещанию город "был предоставлен на три дня во власть солдат". 7 декабря Суворов недвусмысленно предупредил измаильского сераскира: "В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самыя женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто, как вы и все чиновники пред Богом ответ дать должны" [71]. И действительно, возбуждение вследствие дорого доставшейся победы раздразнило победителей до крайней степени. Сойдя внутрь города с окровавленных валов и стен, они столкнулись с тем, что по восточным порядкам, их вооруженными врагами стали не только мужчины, но и женщины. Почти каждый дом приходилось брать с бою. В гневе солдаты не щадили ни хозяев, ни их детей. Сцены при взятии Ахульго были невинными пасторалями перед тем, что происходило в Измаиле. "Даже офицеры не могли удержать людей от бесцельного кровопролития и слепого бешенства... купеческие лавки были разбиты и по трупам их владельцев новые хозяева стремились к добыче ... покоренный город представлял ужасающее зрелище" [72]. "По улицам и площадям валялись груды, чуть не холмы человеческих трупов, полураздетых, даже нагих; торговые помещения, жилища побогаче стояли полуразрушенные" [73].


Генерал-майора Львова ткнули штыком, приняв за турка, которого грабят (один из офицеров искал у него на теле рану). Сдавшегося Мехмет-Пашу и большую часть его свиты перебили за отражение попытки какого-то егеря забрать у паши богато изукрашенный кинжал. Лишь к концу санкционированного погрома и грабежа Кутузов принялся железной рукой водворять дисциплину и порядок.


Потери турецкой стороны были громадные - одних только убитых более 26 тысяч человек. Чтобы избавиться от тел, пришлось кидать их с помощью пленных в Дунай. Эта работа заняла целых шесть дней, и, по свидетельствам очевидцев река сделалась красной от крови. В плен было взято 9 тысяч, но из них на следующий день 2 тысячи умерли от ран. Пленные отправлялись партиями в Бендеры и Николаев. Ужасы этого путешествия, по словам А.Ф. Ланжерона, даже превосходили картины резни в Измаиле. Из всего гарнизона спасся только один человек, переплывший Дунай на бревне. Потери русских по реляции Суворова составили 64 убитых офицера и 1815 нижних чинов, раненых 253 офицера и 2450 нижних чинов, всего - 4582 человека. По другим сведениям, исходящим от А.Ф. Ланжерона (которых придерживался и А.Ф. Петрушевский), русские потеряли убитыми 4100 человек и раненными 6000, из которых впоследствии 4000 умерли от своих ран [74].


Штурм, битва, понесенные сторонами жертвы и добытые русскими трофеи оказались небывалые. Участники очаковского штурма 1788 года считали его игрушкой по сравнению с измаильским. Пожалуй, не найти в истории XVIII века другого такого сражения против сильной крепости, в котором с обеих сторон гремели более 850 пушек и завершившегося истребительным поражением осажденных менее чем за 12 часов. Сам Суворов смотрел на него как на дело чрезвычайное, и говорил впоследствии, что "на такой штурм можно пускаться один раз в жизни". Г.А. Потемкин писал императрице Екатерине II: "Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Обрадованы Вы взятьем Измаила и, правду сказать, есть чем. В большом числе отборная армия наголову истреблена, чего никогда не случалось. В Кагульскую баталию не убито ни трех сот турков" [75].


Наградами за успех Суворов и Потёмкин распорядились мудро. Комендант Измаила М.И. Кутузов был представлен к чину генерала-поручика и ордену Святого Георгия 3-го класса, не получив материальных наград. Их он мог возместить за счёт должности коменданта. П.С. Потемкин получил орден Святого Георгия 2-го класса, а вскоре - суконную фабрику в селе Глушково Курской губернии со всеми относящимися к ней крестьянами и землями. Де Рибасу были пожалованы золотая шпага с бриллиантами (по М.И. Богдановичу орден Св. Георгия 2-го класса), а также имение с 800 крестьянами в Полоцкой (Могилёвской) губернии потомственно. Б.П. Ласси, как и М.И. Кутузов, был награжден орденом Святого Георгия 3-го класса, ему также было пожаловано имение с крестьянами под Гродно. А.Н. Самойлов был награжден орденом Св. Владимира 1-го класса.


Кого же из нескольких "именинников" наиболее отличал Суворов, на самом деле вопрос трудный. Более-менее уверенно можно утверждать о не благоволении Александра Васильевича к Львову, в то время более Кутузова отличавшегося придворными качествами. История донесла до нас дрязги о не вполне достойном поведении Львова при штурме (удалился от своей колонны после легкой раны), что тогдашними понятиями осуждалось (остальные христиане продолжали отдавать живот свой) [76]. Вероятно, в какой-то степени Суворов был разочарован А.Н. Самойловым.


Возможно, в пику А.Н. Самойлову и С.Л. Львову, в списке представляемых к наградам за взятие Измаила А.В. Суворов собственноручно приписал против имени другого потёмкинского фаворита: "Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле, но был правою моей рукою" [77], из чего впоследствии делался вывод об особой близости Кутузова к Суворову, его ученичестве у великого полководца. Но того же Де Рибаса Суворов называл не иначе как "дунайским героем" и своим "истинным другом", говоря, что для них двоих нет ничего невозможного [78, 79]. Пожалуй, о Кутузове он не мог такого сказать. "Правая рука" тоже звучало весомо, заодно как бы уменьшая роль А.Н. Самойлова (по диспозиции к штурму долженствовавшего быть настоящей "рукой" Суворова). Недовольство понятно: генерал-поручик Самойлов согласился было с просьбой об отступлении 6-й колонны или (в другом варианте событий) не подал штурмующим войскам своевременной помощи. У Ф.М. Синельникова и Н.А. Орлова имеются сведения, что за него в ряде случаев распоряжался генерал-майор Кутузов, оказывая своими егерями содействие попавшим в тяжелое положение казакам 4-й и 5-й колонн [80, 81]. Так что все верно, - Кутузов вместо Самойлова оказался "правой рукой".


Показательно, каковы были переживания самого Михаила Илларионовича. После штурма Измаила он написал своей жене письмо, в котором говорилось: "Я не ранен и бог знает как. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашней день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой как в пустыню... Кого в лагере не спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами" [82]. Ничего подобного тому, что он чувствовал при других кровавых осадах и штурмах Бендер и Очакова! Теперь мучения и смерть товарищей, возможность смерти или получения очередной жестокой раны, пропущены им глубоко в душу, через себя самого.


Глубочайшее потрясение испытал не один только Кутузов. Полковника Хвостова, оставшегося старшим после тяжелого ранения Мекноба, "долгое время искали, наконец, нашли в хвосте колонны и с трудом заставили идти в голове ее" [83].


После взятия Измаила русские войска стали располагаться на зимние квартиры. Суворов отбыл в Яссы к Потемкину, где между ними произошла глубокая и окончательная размолвка. Александр Васильевич, рассчитывавший на фельдмаршальский жезл, рискнул поставить себя на одной высоте с Потемкиным в милости императрицы, и проиграл. Из прежнего покровителя он сделал себе непримиримого врага. Будучи награжден ниже чаяния, он отправился с турецкого театра военных действий на север, в Финляндию.


Измаил стал последним свирепым аккордом первого, самого длительного этапа военной карьеры М.И. Кутузова. Оценивая роль, сыгранную им в этом штурме на основании более-менее твердых свидетельств, исключив из них предполагаемые военно-исторические анекдоты, следует согласиться с современниками и признать, что это было высшее боевое достижение Михаила Илларионовича. Оно справедливо упрочило его высокую военную репутацию. В то же время видно, что без твердого руководства со стороны А.В. Суворова, без инициированного им общего порыва, М.И. Кутузов не действовал бы, потому что глубоко и серьезно изменилось его внутреннее отношение к войне, инициативе командира, оценке боевых рисков. Причем произошла эта эволюция не в ту сторону, какая формирует выдающегося полководца. Стратегия победы и стратегия сбережения сил с уклонением от опасностей и авантюр, весьма различны между собой.


Проглядывает внутреннее отторжение, охватившее М.И. Кутузова от ужасной измаильской мясорубки, которое помешало ему увидеть и объять всю работу Суворова-полководца. В дальнейшем Михаил Илларионович, руководя армиями и оказываясь в первых ролях, не единожды будет проваливать экзамены на полководческую зрелость, показывая очень медленный и трудный полководческий рост, но как дипломат и царедворец он еще своего слова не сказал.


1. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 24.

2. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 226.

3. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 27-29.

4. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 228.

5. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 387-388.

6. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 165.

7. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 31.

8. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 221.

9. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года. Русский Архив. 1871. N 3. С. 386, 388.

10. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 231.

1. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. Т. 2. 1789-1791 гг., с 171.

12. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 37.

13. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 396. См. также: Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, прим. к док. N 168. С. 113.

14. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 380.

15. Письма графа П.С. Потемкина // Русский архив. 1876. N 6. С. 137.

16. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. Приложение N 20. С. 50.

17. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 37-38.

18. Там же.

19. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 396-398.

20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 168. С. 113.

21. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 36-37.

22. Там же. С. 40.

23. Лопатин В.С. Светлейший князь Потёмкин. М.: "Олма-Пресс", 2005. С.182.

24. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 231.

25. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 38, 40.

26. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 171.

27. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 399.

28. Письма графа П.С. Потемкина // Русский архив. 1876. N 6. С. 137-138.

29. Там же. С. 136, 137.

30. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 24.

31. Там же. с. 42-43.

32. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 235.

33. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 382, 384.

34. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 401-402.

35. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 46.

36. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 633.

37. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 14-15. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 22.

38. Ордера и записки князя Потемкина к князю Суворову // Русский Архив. 1877. N 10. С. 198.

39. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 47-48.

40. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 237.

41. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 386.

42. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 400.

43. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 177.

44. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 198.

45. Самойлов А.Н. Деяния князя Г.А. Потемкина-Таврического // Русский Архив. 1867. N 12. С. 1550.

46. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 637. С. 544.

47. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 383.

48. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 240-243.

49. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 54.

50. Там же. С. 51-52, 55.

51. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 243.

52. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 56-57.

53. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 404, 406.

54. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 177.

55. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 58-59.

56. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 387-388.

57. Там же. С. 388-389.

58. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 60.

59. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 170. С. 116.

60. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 16. СПб.: Тип. Императорской Академии Наук. 1913. С. 179-180.

61. Чернышев Г.И. Письма во время осады Измаила 1790 года // Русский Архив. 1871. N 3. С. 402-404.

62. Петров А.Н. К биографии Светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского // Военный сборник. 1900. N 4. С. 233.

63. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 247-248, 255.

64. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. Т. 2. 1789-1791 гг. СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. С. 183.

65. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 67.

66. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 390.

67. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 79.

68. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 72-74.

69. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 23-25.

70. Ушаков С.И. Деяния российских полководцев и генералов, ознаменовавших себя в достопамятную войну с Франциею, в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах, с кратким начертанием всей их службы, с самого начала вступления в оную. Ч.1. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1822. С. 15.

71. Ордера и записки князя Потемкина к князю Суворову // Русский Архив. 1877. N 10. С. 198.

72. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 74, 78-79.

73. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 394.

74. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 80-81.

75. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: "Наука", 1997, док. 1102. С. 447.

76. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 66.

77. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. С. 34.

78. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 16. СПб.: Тип. Императорской Академии Наук. 1913. С. 170.

79. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 630, с. 540, Т. 3, док N, 269. С. 239-240.

80. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 69-70, 75.

81. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 68-69, 71.

82. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 169. С. 114.

83. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 68.


ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.

2.1. Неожиданный уход от военной деятельности и первый дипломатический опыт.


После Измаила Михаил Илларионович, по возросшему чину, командовал крупными корпусами русской армии. Он мог не присутствовать на поле боя, не водить своих офицеров и солдат в жестокие атаки, как то перепадало на долю офицеров полкового, бригадного и генерал-майорского рангов. Его слёзы по поводу потерь высыхают. Оставаясь комендантом Измаила, он вскоре получил начальство над войсками и крепостями, расположенными в низовьях Дуная от устья Прута до Днестра [1]. В этой должности Кутузов поступил под командование князя Н.В. Репнина, временно приявшего русскую армию по случаю отъезда князя Потемкина в Петербург.


1791 год принёс М.И. Кутузову лавры ещё двух побед - при Бабадаге и Мачине. Первое дело 3-5 июня, в котором выдвинувшийся от Измаила корпус Кутузова разорил плохо прикрытый и слабо защищавшийся противником турецкий лагерь, было с малой кровью и большой добычей, часть которой пришлось уничтожить, за невозможностью увезти. Затем, в конце июня при Мачине, корпус Кутузова, совершив обходное движение, весьма способствовал разгрому 80-тысячной турецкой армии. Общие русские потери в этом сражении составили 400 человек, - несопоставимо с измаильскими. Командующий армией Репнин докладывал Екатерине II: "Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу" [2]. Кутузов был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Георгия 2-го класса.


В этих битвах заметно отличился также генерал-майор А.П. Тормасов, которому, как командиру конницы кутузовских войск, принадлежали (в том числе, по рапортам самого Михаила Илларионовича) значительная часть "расторопности и сообразительности" [3, 4]. Поражение при Мачине заставило султана думать о мире. 31 июля в Галаце было заключено перемирие, в ходе которого продолжались переговоры, увенчавшиеся заключением мира в Яссах 29 декабря. Закончилась вторая русско-турецкая война.


А.В. Суворов, не смотря на обильно розданные при заключении мира награды, не придавал значения громко обсуждаемой и превозносимой победе при Мачине, не видя в ней крупного военного достижения (турецкие потери тоже были относительно невелики) и говоря с усмешкой: "Помилуй Бог, ведь Мачинское сражение было кровопролитно" [5].


5 октября скоропостижно умер князь Г.А. Потемкин, под общим командованием которого и бок о бок с его родственником П.С. Потемкиным, Михаил Илларионович провел несравненно больше времени, чем под началом А.В. Суворова. В связи с негативной (и во многом незаслуженной) оценкой военных дарований всесильного фаворита Екатерины, сложившейся в царской историографии к середине 19 века, светлейший князь Таврический не признается существенным источником полководческого воспитания М.И. Кутузова. Ура-патриоты не могли простить князю отказа от прорыва за Дунай.


Однако, между главнокомандующим и его подчиненным легко заметны подобия, которые в некоторых случаях можно даже считать за подражания со стороны Кутузова в характере и ориентирах действия для полководца. Среди них нелюбовь к лишнему риску, методичность, увлечение не столько острыми тактическими (суворовскими), сколько стратегическими моментами проведения кампаний; строгое охранение своего единолично господствующего положения, пусть даже ценой изгнания из армии заслуженных боевых генералов. Все это возьмет на вооружение и будет развивать Михаил Илларионович, придя к командованию крупными самостоятельными армиями в эпоху Наполеоновских войн.


Несомненно, импонировал Кутузову и роскошный образ жизни Потемкина, не загораживая, однако, от его проницательного ума тайных пружин потемкинской власти. "Князь Таврический походил не на военачальника на театре войны, а скорее на восточного властителя среди блистательного двора. Тут были знатные и богатые иностранцы, рассыпавшиеся перед ним в комплиментах, а про себя издевавшиеся над его сатрапскими замашками и капризным непостоянством. Тут были люди знатных и влиятельных фамилий, налетевшие из столичных салонов за дешевыми лаврами; вокруг жужжал рой красавиц... одна затея пресыщенного человека сменялась другою, еще более чудною..." [6]. Разве не подобием этого великолепия стала главная квартира Кутузова времен Отечественной войны?


Проницательный взгляд на службу и отношения старших генералов и командующих русскими армиями, основанный на собственном опыте при Румянцеве и наблюдениях конфликтов между Потемкиным и Суворовым, открывал Кутузову понимание того, что одного военного таланта и личной доблести под пулями (чем он был сыт по горло), для дальнейшей карьеры мало. Конец века Екатерины (и это была самая заметная негативная черта этого женского царствования) был веком "искательств, подслуживания, лести и всяких кривых путей. Существовали эти пороки в русском обществе и раньше, и позже, но никогда не имели такой благодарной почвы... Ничто не доставалось тогда прямо; даже богато одаренным людям приходилось держаться общей колеи. Суворов, искавший исхода своим внутренним силам с самого вступления в действительную жизнь, успел уже состариться, когда сделался человеком известным. Путы, которые мешали ему развернуть все свое дарование, он мог ослаблять и понемногу сбрасывать только с помощью испытанных приемов века. Но прошли долгие годы, а он все еще не добился надлежащего положения" [7].


Уже имевший известность Кутузов был почти в том же положении, что и Суворов. Он еще не был стар, но уже дважды побывал на грани жизни и смерти. Не столь большой и самостоятельный военный опыт не позволял Михаилу Илларионовичу стать крупным генералом поля боя в полном смысле этого слова. Стремительное продвижение по службе скрыло этот недостаток и смягчило серьёзный психологический надлом, но он сам вполне отдавал себе в этом отчет и не переоценивал свои военные дарования. Не желая повторять суворовские ошибки, и не надеясь на новые военные удачи, расчетливый Кутузов в своей линии поведения пошел за Потемкиным. Так начал происходить большой кутузовский "переворот".


Успешным и отдалённым от крови стало для него и третье направление в Польшу. Там прославленный генерал командовал корпусом оккупационных русских войск, подавляя сопротивление сторонников польской конституции (они в основном бежали перед русскими войсками и занимались мелкими партизанскими вылазками), заслужив своей деятельностью одобрение главнокомандующего оккупационными войсками генерал-аншефа М.В. Каховского. Со стороны казалось, и дальше будет продолжаться его удачная командная стезя. Тем большей неожиданностью для всех, кроме самого М.И. Кутузова и императрицы Екатерины II стало его назначение чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь.


Будучи в Польше, Кутузов не забывал напоминать о себе в Петербурге, где он был хорошо известен императрице. Чтобы выкроить время на эти дела, 12 мая 1792 года он учреждает при войсковом лагере (при себе было невместно) должность дежурного генерала, которому препоручает "всё то, что в рассуждении военных обстоятельств требует осторожности и скорого распоряжения" [8]. Впоследствии он всегда будет использовать такой прием саморазгрузки.


Как хлопотал генерал-поручик при дворе, остаётся тайной, но 25 октября 1792 года Екатерина II, действуя через голову Каховского, предписывает лично Кутузову: "Михайло Ларионович! Вознамеревая отправить Вас чрезвычайным и полномочным послом к Порте Оттоманской, повелеваем для получения надлежащих наставлений поспешить Вашим сюда приездом" [9]. Не дожидаясь оного, на следующий день указом государыни императрицы Михаил Илларионович назначается послом в Турцию вместо А.Н. Самойлова [10]. Речь шла об обмене торжественными посольствами, предусмотренном статьей 10 Ясского мирного договора.


О скрытых пружинах этого назначения можно отметить, что на поприще чрезвычайного посла в Царьград, Кутузов наследовал благосклонно настроенному к нему Н.В. Репнину (тоже побывавшему в 1771 г. в опале у Румянцева), ездившему в Турцию с посольством после заключения Кучук-Кайнарджийского мирного договора [11]. Переписка М.И. Кутузова и Н.В. Репнина за 1791-1792 гг. свидетельствует о близких дружеских отношениях между ними. Репнин благодарит Кутузова за какие-то конфиденциальные сведения, неоднократно просит "друга сердечного" Михаила Илларионовича прибыть в Галац для переговоров о предстоящих действиях; "в дружеской откровенности" посылает ему только для личного сведения копии своих рапортов наверх "о бывшей за Дунаем экспедиции" и т.п. [12, 13].


Ф.М. Синельников весьма симптоматично увязывает назначение Кутузова послом с "лестными отзывами" о нем Екатерине II со стороны Потемкина, Суворова и Репнина [14]. Насчет влияния известного своей недипломатичностью Суворова мы заблуждаться не можем, а вот тонкий дипломат Репнин и память о Потемкине в совокупности с собственными воспоминаниями царицы о Кутузове и расчетом на обыгрывание перед султаном его известности по страшным ранам и боевым заслугам в Измаиле, могли совершить такое чудо.


Как только в армию дошли царское письмо и указ, генерал-поручик Кутузов получил увольнительную в Санкт-Петербург с самой положительной реляцией М. В. Каховского, осмелившегося "повергнуть его обще с собою к освященным вашего императорского величества стопам" [15]. В ноябре царица дала Кутузову несколько аудиенций с наставлениями. Перед отправлением дипломатической миссии, 21 февраля 1793 года, послу даны были письменные указания о его предстоящей деятельности в Турции [16].


Одновременно Михаил Илларионович получил секретную политическую инструкцию: "сохранить мир и доброе согласие с Портою, нужные для отдохновения по толиких трудах и беспокойствах"; добиться со стороны турок "точного исполнения постановленных между нами соседственных и торговых условий"; не оставлять без внимания "исправления мореходных и сухопутных сил" Турции; противостоять влиянию на султана "со стороны извергов, во Франции правление похитивших"; обеспечить невмешательство Порты в польские дела; осторожно поддерживать христиан, и многое другое [17].


Весной 1793 года, во главе многолюдного посольства (свита посла состояла более чем из 700 человек), Михаил Илларионович отбыл в Константинополь. Для выполнения своих задач, посол вез огромные подарки султану, визирю и прочим высшим чинам Оттоманской империи. Сверх того, на чрезвычайные расходы ему было определено тридцать тысяч рублей. Был в составе посольства и С.Л. Львов. Императрица желала как можно полнее использовать то гнетущее впечатление, которое возымел на турецкие верхи штурм русскими неприступного Измаила. 5 июня на новой русской границе в Дубоссарах произошел размен встречно вступающими в пределы двух замирившихся империй посольствами.


С момента перехода русским посольством Дуная начало исполняться особое секретное поручение Екатерины II о разведке путей от Рущука до Константинополя, по которым могла бы пройти армия в составе двух корпусов - 30-40 тысяч человек. После завоевания, заселения и включения в огромное хозяйство Российской империи Северного Причерноморья и ликвидации турецких крепостей к северу от Дуная, у русских войск возник прочный тыл для операций на Балканах; приходило время для нанесения разящих, глубоких ударов в самое сердце Оттоманской Порты. В последующей истории завоевание Подунавья, Балкан и Царьграда не состоялось. Оно было похоронено ошибками наследников великой императрицы - Александра I и Николая I, но документ, составленный под общим руководством М.И. Кутузова какими-то специально определенными на то лицами из его свиты, сохранился. Движение войск было рассчитано на 24 перехода; последний переход заканчивался соображениями о переходе армии к осаде турецкой столицы и начале бомбардировки города и гавани [18].


В пяти верстах от Константинополя русский посол был встречен верховным визирем с подарками. В турецкую столицу "посол и все при нем чиновники ехали верхом на богато убранных султанских лошадях... Вскоре дана была послу аудиенция у султана; верховный визирь, капитан-паша, рейс-эфенди и прочие первые чиновники угощали посла и всю свиту... для посла был сделан сервиз золотой, осыпанный яхонтами и изумрудами" [19].


Кутузов блестяще справился с возложенными на него поручениями, прекратив попытки оспаривания отдельных статей Ясского мирного договора, предотвратив вмешательство Турции в польские дела и нейтрализовав европейское влияние на Турцию, тем самым подготовив неожиданный союз Турции с Россией против революционной Франции. Между делом посол предотвратил невыгодную для России смену господарей Молдовы и Валахии. Он продемонстрировал всё своё личное обаяние, сумев очаровать султана Селима III и его высших чинов. Султан и его двор удивлялись, "каким образом человек, ужасный в боях, мог быть столь любезен в обществе [20]. Сераскер Ахмед-паша (будущий противник Кутузова в 1811 году), стал его добрым приятелем.


Передавалась история, возможно, анекдотическая, что Михаилу Илларионовичу удалось даже получить доступ в султанский сад наслаждений, - строго охраняемое место, где гуляли султанские жены и прочие обитательницы гарема Селима III [21].


Михаил Илларионович и сам получал удовольствие от своего дебюта в качестве дипломата. В письмах жене из Константинополя он живописует красоты города, роскошную азиатскую и посольскую жизнь, подносимые ему турецкими официальными лицами подарки, особо отмечая выделенное ему султаном содержание в 600 пиастров в день. (Сверх денег, определенных русской императрицей) [22] "Всё не так мудрено, как я думал... Дипломатическая кариера, - делится он своими ощущениями, - сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели её делать как надобно..." [23]. В другом письме Кутузов признаётся своей супруге: кругом все плуты "и надобно не только стеречься и их, но и их обманывать" [24], что, видимо, ему удавалось.


По свидетельству А.И. Михайловского-Данилевского и Д.Н. Бантыш-Каменского, "Время пребывания своего в Царьграде Кутузов называл счастливейшею эпохою своей жизни" [25, 26].


Армейская жизнь по сравнению с посольством выглядела серой и нищей. Это укрепило новые кутузовские жизненные ориентиры. При умении составить себе блестящее реноме часто находились возможности вытянуть дополнительные деньги из казны. 30 тысяч рублей на чрезвычайные расходы посол истратил полностью, и нашел способ получить ещё [27], а на обратный путь в Россию просил особо [28].


В это время Кутузов вводит в практику напоминания о собственных заслугах с вежливыми просьбами материального вознаграждения. "С должным высокопочитанием и неограниченною преданностию", 9 августа 1793 года, еще не добравшись до Константинополя, он обращается к фавориту императрицы П.А. Зубову (с которым состоял в переписке по военно-дипломатическим вопросам), прося исхлопотать ему за заслуги материальное поощрение [29]. Михаил Илларионович правильно рассудил. Лучше было получить двойное покровительство, зайдя со стороны. Зубов понял. Просимое не заставило себя ждать. 2 сентября 1793 года, еще до прибытия своего посла в Стамбул, государыня пожаловала Кутузову "за службу его, в вечное и потомственное владение 2000 душ" крестьян на Волыни [30] и возвела его "в звание генерал-губернатора Казанского и Вятского" [31, 32]. Это было весомее всех ранее полученных орденов. С тех пор Кутузов стал высказывать Зубову всяческую преданность и признательность. И вскоре это сработало вторично.


Можно лишь улыбнуться над суждением, что Екатерина II будто бы разглядела в Кутузове способности не только дипломата, но педагога. Зато Платон Зубов, занявший при дряхлеющей царице место исполина Г.А. Потемкина, разглядел в нём верного, играющего на его авторитет перед царицей члена собственной свиты. По окончании торжественного посольства он находит ему место в русской столице.


Будучи привязанным к дипломатическому этикету и процедуре одновременного размена посольствами, М.И. Кутузов между 20 и 23 марта 1794 года (как только турецкий посол тронулся назад из Петербурга), сдает дела своему преемнику В.П. Кочубею и покидает Константинополь. 25 мая того же года на Днестре произошел обратный размен миссиями [33].


1. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 25.

2. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 637.

3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 205, 208, 209. С. 146, 148-149, 152.

4. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 272-273, 274.

5. Давыдов Д.В. Встреча с великим Суворовым // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 2. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 28.

6. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 15-16.

7. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т.1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 401.

8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 239. С. 172.

9. Там же. Док. N 276. С. 189.

10. Там же. Док. N 277. С. 189-190.

11. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 9.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 199, 204. С. 137-138, 141.

13. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 637.

14. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 99-100.

15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 274. С. 185-186.

16. Там же. Док. N 279. С. 190-195.

17. Там же. Док. N 280. С. 195-203.

18. От Рущука до Константинополя // Русская Старина. 1878. Т. 21. С. 105-124.

19. Хвостов В.С. Записки Василия Семеновича Хвостова // Русский архив. 1870. N 3. С. 580-581.

20. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 38.

21. Там же. С. 39-40.

22. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 328. С. 231-232.

23. Там же. Док. N 375. С. 274.

24. Там же. Док. N 413. С. 305.

25. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 10.

26. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 39.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 433. С. 321.

28. Там же. Док. N 441. С. 330-331.

29. Там же. Док. N 310. С. 221.

30. Там же. Док. N 321. С. 227.

31. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 9.

32. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 38.

33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 438, 439, 447. С. 328, 329, 336.


2.2. При екатерининском дворе.


Летом 1794 года Кутузов прибывает в Санкт-Петербург, где любезно принимается императрицей. 15 сентября того же года Михаил Илларионович, с сохранением за ним звания генерал-губернатора Казанского и Вятского, назначается главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса [1, 2] и получает возможность регулярно бывать при дворе, находя там новые связи и заступников. В недалёком будущем они ему пригодились.


Финансовые дела корпуса новый директор застал в запущенном состоянии, денег не было, на учреждении висели долги, в связи с чем обратился к императрице за позволением продать принадлежащие кадетскому корпусу земли на Васильевском острове [3]. Продажа была произведена, и в последующем, при Павле I, граф И.Е. Ферзен, открытый недоброжелатель Михаила Илларионовича и его преемник в должности директора корпуса, выдвинул обвинения "по бывшим будто бы злоупотреблениям, генералом Кутузовым допущенным". За Кутузова вступился генерал-адъютант граф Е.Ф. Комаровский, в благовидном для него свете изложивший конфликтный вопрос великому князю Константину Павловичу, и тот приказал Ферзену "впредь на генерала Кутузова никаких представлений более не делать". В декабре 1798 года Ферзен вышел в отставку и конфликтный вопрос окончательно закрылся.


Вероятно, не было дыма без огня, потому что Е.Ф. Комаровский в своих "Записках" пишет: "Я знал строгость императора, и еслиб сии бумаги доведены были до сведения его величества, то генерал Кутузов непременно бы пострадал". За организованную протекцию Кутузов "чрезвычайно благодарил" Комаровского [4, 5].


На должности директора кадетского корпуса, наряду с широчайшим образованием, дипломатическим и организаторским даром, в Кутузове всё больше стали проявляться осуждаемые современниками черты: угодливость перед императрицей и её фаворитами, перераставшая в раболепие, сопровождавшаяся ростом вспыльчивости по отношению к подчинённым и пренебрежением к кадетам (оно и понятно: подавляешь себя вверху, срываешься внизу). Кутузов каждые утро и вечер ездил на поклон к Платону Зубову. Многие знали, что заслуженный 50-летний генерал часами просиживал в приёмной Зубова, ожидая приглашения [6], и собственноручно готовил горячий кофе по константинопольскому рецепту, подавая его по утрам в постель 27-летнему фавориту.


А.С. Пушкин в своих "Заметках по русской истории XVIII века" называл "кофейник Кутузова" "в ряду самых показательных символов унижения дворянского духа" [7]. Граф А.А. Безбородко писал графу А.Р. Воронцову: "Кутузов во всенижайших слугах графа Зубова" [8].


Со своей стороны, Михаил Илларионович твердо знал, за что терпел общественные пересуды и придворные унижения. Вероятно, по протекции П.А. Зубова, "императрица приняла Кутузова в небольшой круг особ, составлявших ее избранное общество". Екатерина II стала ежедневно приглашать Михаила Илларионовича к себе. Ужинал он с императрицей и перед роковой ноябрьской ночью 1796 года, когда её хватил удар [9, 10].


"Велико было смятение между доверенными царедворцами; ввиду известной им воли императрицы (отстранить от российского престола сына Павла в пользу внука Александра) предстояло решить вопрос, какой принять образ действий в случае наступления непредвиденной случайности. Произошла минута колебания". В состоявшемся частном совещании принимали участие князь (с 1796) П.А. Зубов, граф Н.А. Зубов, граф Безбородко, граф Салтыков, генеральный прокурор Самойлов, граф Орлов-Чесменский и митрополит Гавриил. Кутузова там не было, но он, без сомнения, был в курсе событий от Зубовых. Никто из царедворцев не решился стать между престолом и Павлом: Н.А. Зубов поскакал в Гатчину за наследником. Этих заевшихся прихлебателей не хватило даже на то, чтобы помочь слугам поднять тело государыни на кровать, "и оно лежало в спальной комнате на полу на сафьянном матрасе" [11].


Вероятно не без посредства графа Александра Безбородко и князя Платона Зубова, цесаревичу было указано место хранения и переданы бумаги, касавшиеся воцарения Александра. "Во всяком случае, вполне достоверно, что еще при жизни Екатерины цесаревич приказал собрать и запечатать бумаги, находившиеся в кабинете, и, как отмечено в камерфурьерском журнале, "сам начал собирать оныя прежде всех" [12].


В общем, не только М.И. Кутузов, но вообще любой умный человек при таких сценах, зная об антагонизме между Екатериной и Павлом и подлинную цену заправилам двора, принял бы решение отойти в сторону и не высовываться. Ему оставалось надежда вернуть свои позиции постепенно, лояльностью, хитростью и лестью. Так оно, в итоге, и произошло. Но вернемся к петербургским годам Михаила Илларионовича, которые, если были для него хуже стамбульского посольства, то лишь тем, что поглощали его душевные силы на необходимость деятельно подлизываться (от чего за расстоянием был избавлен посол, рассыпаясь в любезностях лишь на бумаге). С придворной же и материальной сторон это время обстояло для него неплохо.


В последние годы правления Екатерина II всё более благосклонно принимала лесть. Кутузов мастерски использовал это. В августе 1795 года к его благосостоянию прибавились секвестрированные у польских мятежников 9 фольварков (имений) и местечко Райгородок с 2667 ревизских, то есть мужских, крестьянских душ. (Всего, надо полагать, там было около 6000 крепостных) [13]. Михаил Илларионович стал богаче многих других видных русских генералов и полководцев.


Подаренными крепостными душами выгодные придворные дела не заканчивались. В марте 1795 года, без освобождения от должности директора шляхетского кадетского корпуса, Михаил Илларионович назначается командующим сухопутными войсками в Финляндии. Росло его влияние, он вновь, как во времена почетного посольства к султану, стал распоряжаться большими казенными деньгами. Командующий отвечал за строительство оборонительных сооружений, деньги на которое выделял П.А. Зубов. В мае Зубов известил Кутузова о выделении на эти цели 176688 рублей, которые "доставлены будут в канцелярию Главной артиллерии и фортификации, которой дано от меня надлежащее предписание, чтобы сии деньги употребляемы были в расход не иначе, как по Вашим требованиям и назначениям" [14].


Был Кутузов занят и в крупных придворно-дипломатических аферах своего покровителя П.А. Зубова. Одна из последних (1796 г.) состояла в попытке устроить бракосочетание внучки императрицы Екатерины - великой княгини Александры Павловны с королем шведским Густавом IV Адольфом. Кутузову поручено было "встретить его на границе и проводить до Петербурга". Затем Михаил Илларионович находился при прибывших короле и регенте "во все время бытности их в Петербурге с 13 августа до 20 сентября. Обязанность его сделалась особенно затруднительною, когда не состоялся предполагаемый союз". Однако он как-то справился, получил от обеих договаривавшихся сторон благоволение и "повеление сопровождать высоких путешественников обратно до шведской границы" [15].


Во время своих частых и порой длительных отлучек в Финляндию и на "придворные маневры" М.И. Кутузов все обязанности директора шляхетского кадетского корпуса возлагал на генерал-майора К.П. Ридингера, к которому по этой причине был весьма благосклонен, часто поощряя материально и морально благодарностями. "Его превосходительству генерал-майору и кавалеру Карле Петровичу Ридингеру, имевшему на себе общее обо всем учреждение и попечение во время частых моих по другим обязанностям отлучек, чрез сие поспешаю отдать должную справедливость". (Из приказа по Корпусу от 29 ноября 1796 года, перед оставлением должности директора) [16]. Как и Кутузов, Ридингер был масоном.


Усердные "упражнения" Кутузова в угодничестве, наряду с гипертрофированным женолюбием, на которое раньше закрывали глаза, испортили ему репутацию в Корпусе. Однажды, когда Кутузов садился в карету, наблюдавшие за ним кадеты закричали вслед своему директору: "Подлец, хвост Зубова!" [17]. Разумеется, такое поведение было антипедагогично. Михаилу Илларионовичу не удалось компенсировать этот негатив ни своей боевой харизмой, ни строгостью, как он на то рассчитывал, при первом же своём появлении в корпусе заявив кадетам: "Граф Ангальт (прежний директор корпуса) обходился с вами как с детьми, а я буду обходиться с вами как с солдатами". Как вспоминал С.Н. Глинка, "Мертвое молчание было единственным на это ответом" [18].


Учебный процесс Кутузов скорректировал и зажал в самом реакционном духе: "Между тем, какая-то невидимая рука в нашей зале с окон и столов отбирала книги и газеты и снимала со стен все собственноручные памятники графа Ангальта. Постепенно исчезли со стен нашего сада и надписи, и эмблемы, и изображение систем Тихобрага, Птоломея и Коперника; вместе с ними отживали и пирамиды, и стены Вавилонския, и все чудеса древнего мира... Не стало у нас ни французских журналов и никаких заграничных газет... Кутузов переселился в корпус, но жил в нем невидимкою... Он жил в стенах корпуса, но не с нами... Между им и нами было какое-то безмолвное недоверие..." Допускал Михаил Илларионович по отношению к кадетам и откровенную грубость, надо полагать, матерную [19].


Консервативные убеждения М. И. Кутузов сохранял всю свою жизнь. Они рассыпаны в его наследии, хотя на них обычно не обращают внимания. Так, много лет спустя, в одном из своих писем Д.П. Трощинскому, 10 января 1813 года, он напишет: "Опаснее всего софизмы теоретические... Сие зло размножилось в Европе, как шарлатанство в медицине, и все стремятся к тому краю, где найдутся более легковерные" [20].


Последствия черствости нового директора и уклонения им от своих обязанностей руководителя и педагога в пользу поклонов при дворе быстро дали о себе знать: "забушевали у нас человек шесть силачей: они задирали и обижали слабых" [21]. Следы этих побоев и драк остались на памяти К.Ф. Толя и теле С.Н. Глинки. Шагистика и глупистика при строгости бездействующего командования всегда и во все времена порождали дедовщину.


Лишь широкий жест Михаила Илларионовича при досрочном выпуске кадет (повелел за счет корпуса сшить малоимущим дворянам мундиры) и его экспрессивная, лаконичная патриотическая риторика на выпускном сборе сгладили у воспитанников неблагоприятное впечатление о директоре. Впрочем, это отвечало его собственным целям. Он не мог показать императрице оборванцев, да и обиженную оппозицию тоже умножать не хотел.


Не доверяя свидетельствам одного С.Н. Глинки, укажем, что несколько позднее, А.Ф. Ланжерон (в своих описаниях событий 1808-1809 года), наряду с ловкостью, хитростью, придворной обаятельностью Кутузова, отмечал такую его сторону как "жестокость, грубость, когда он горячился или имел дело с людьми, которых нечего бояться" [22]. Что же касается более поздних времен 1812 года, - подобные свидетельства людей, окружавших Михаила Илларионовича, насчитываются десятками. Многие из них, стыдливо не допущенные в биографии канонизированного деятеля и полководца, собрал К.Б. Жучков в своей работе "М.И. Кутузов по характеристике своего окружения в Отечественную войну 1812 года" [23].


Поэтому есть резон довериться и оценке Ф.М. Синельникова, указавшего, что Михаил Илларионович в кадетском корпусе ничего по существу не менял и нового не привнес, "учредил он только в корпусе строгую дисциплину". Эта блеклая характеристика, как обычно водится у апологетов, была громогласно озаглавлена "Попечительность его о воспитании юношества" [24].


Таким образом, нет никаких оснований объявлять М.И. Кутузова хорошим педагогом, вырастившим ряд военных кадров, основываясь на том совпадении, что они обучались в корпусе во время директорства Михаила Илларионовича. Рассуждения некоторых советских и российских историографов на эту тему являются панегирическими, основанными на серьёзных умолчаниях. Гораздо больше прав на высокую педагогическую оценку имеет К.П. Ридингер, неотлучно занимавшийся делами кадетского корпуса и кадетами.


Прямолинейный А.В. Суворов тоже изменил отношение к "ученику": "Я не кланяюсь Кутузову: он поклонится раз, а обманет десять раз", - говорил он [25]. Вскоре к этой оценке моральных и деловых качеств будущего "великого полководца и спасителя" прибавится масса негативных свидетельств авторитетных современников, в том числе ряда генералов русской армии: П.И. Багратиона, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, М.А. Милорадовича, Н.Н. Раевского и других. Порядка двадцати таких ссылок собрал Н.А. Троицкий [26].


Не увлекаясь собиранием негатива, следует держать в уме, что многие из сомнительных и неприятных качеств Михаила Илларионовича были имманентны крепостническому и дворянскому обществу в целом, не имея отношения к исполнению обязанностей высокого военного администратора и полководца. В частности, мало влияет на исполнение генеральских полномочий грубость. К тому же, у Михаила Илларионовича она была не беспредельна. Он не распространял ее на малолетних кадетов, - самых настоящих детей, отдававшихся в Сухопутный шляхетский кадетский корпус с 5-6 летнего возраста. Один из таких маленьких воспитанников, И.С. Жиркевич, оставил следующие воспоминания: "В мое время начальники корпуса, один за другим, так следовали: Кутузов, Ферзен, Андреевский и Клингер. Первого я и теперь очень помню, и живо себе представляю в голубом плаще, три звезды - две на левой, одна на правой стороне, и шляпа на голове. Вид грозный, но не пугающий юности, а более привлекательный. С кадетами обходился ласково, и такого же обхождения требовал и от офицеров. Часто являлся между нами во время наших игр, в свободные наши часы от занятий, и тогда мы все окружали его толпой и добивались какой-нибудь его ласки, на которые он был не скуп" [27]. Очень тепло относился Михаил Илларионович к собственным дочерям, и, судя по всем источникам, никогда (невзирая на свое донжуанство) не приносил в семью со службы разного рода гнев и сор.


Но семья и служба, дети и молодые офицеры, - вещи и лица для военного воспитания все-таки очень разные. Без указания на такие прогрессирующие в характере Кутузова качества как угодничество и лицемерие, сопровождавшиеся заметной долей тщеславия, признаками денежных махинаций и повышенной конкурентной активностью, анализ его полководческого поведения обойтись не может.


Увы, вышеописанная сфера деятельности остановила развитие военных способностей Михаила Илларионовича, что не могло быть компенсировано ни его образованностью, ни прекрасной способностью к военной хитрости, ни мастерством риторики, могущим сделать из него настоящего военного вождя и трибуна. Неумение возразить наверх даже на специально собранном для обсуждения какого-то сложного вопроса совете, политичное искажение точных военных данных, лишние интриги против равных, грубый зажим подчинённых, постоянное отвлечение сил и способностей от работы по службе на "смазку салазок в социальных лифтах" - враждебны военному искусству. Уход в "византизм" всё более провоцировал должностную лень и перепоручение своих прямых обязанностей доверенным лицам, что стали отмечать в Кутузове современники. Этой эволюции суждено было закончиться тем, что Кутузовым, которому судьба упорно назначала должности главнокомандующего, терялось представление о возможностях собственной армии, начинались перестраховки и банальное выпадение из новинок военного дела. Невозможно было вечно "ехать вперед" на знаниях из Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школы и практике русско-турецких войн XVIII века.


Век "искательств, подслуживания, лести и всяких кривых путей", помешал реализоваться военному дару не одного только Михаила Илларионовича. Другой яркий пример тому - С.М. Каменский 1-й, жестокий крепостник, склочный и надменный, не уживавшийся ни со своим братом, Н.М. Каменским 2-м, ни с А.П. Тормасовым, под началом которых ему довелось воевать с турками и Наполеоном. Свой большой потенциал он доказал при Аустерлице, Брайлове, Батине, Городечно, но, мотаясь на поводу у себя, закончил тем, что бросил армию во время самых тяжких невзгод, и с 19 октября 1812 года получил бессрочный отпуск "для излечения болезни".


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 456, 457. С. 345-346.

2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 41.

3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 473. С. 353-354.

4. Там же, прим. к док N 473. С. 354.

5. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров изд-ва "Огни". С. 65-66.

6. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 125.

7. Пушкин А.С. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959-1962. - Т. 7. С. 275-276.

8. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 640.

9. Проценко Н.Ф. Светлейший князь Михаил Ларионович Кутузов-Смоленский, спаситель отечества в 1812 году от полчищ Наполеона и с ним двадцати народов. М.: Тип. Шумана и Глушкова, 1864. С. 12.

10. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 641.

11. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 276.

12. Там же. С. 282.

13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 516. С. 382-383.

14. Там же. Док. NN 513, 514. С. 377-381.

15. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 10.

16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 480, 484, с. 358, 360.

17. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 122.

18. Там же. С. 114.

19. Там же. С. 115-116, 119, 121.

20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 119. С. 97.

21. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 120.

22. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 569.

23. Жучков К.Б. М.И. Кутузов по характеристике его окружения в Отечественную войну 1812 года // Вестник Псковского государственного университета / Серия: социально-гуманитарные науки, 2008. С. 34-35.

24. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 115-116.

25. Цит. по: Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб, 1836. С. 181.

26. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 79-82.

27. Жиркевич И.С. Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789-1848. - М.: Кучково поле, 2009. С. 20.


2.3. При павловском дворе.


Рок и ничтожность последних фаворитов дряхлеющей Екатерины II распорядились так, что на престоле, вопреки готовой объявиться ее царственной воле, оказался Павел I, не унаследовавший образа мыслей своей матери, имеющий совершенно другие ориентиры, в том числе по отношению к русской армии. Если Екатерина покровительствовала русской школе военного искусства, корифеями которой считались Румянцев и Суворов, то Павел пытался реформировать успешную армию на свой лад: частью по модели Фридриха Великого, а частью по собственным солдафонским гатчинским идеям. Он не удосуживался помыслить о том, что армия должна соответствовать русскому, а не прусскому или какому-нибудь другому обществу, которое он тоже хотел европеизировать.


Павловский реформенный шаблон предполагал также вполне назревшие меры против разнузданного казнокрадства и фаворитизма, но при его принципиальной неадекватности, они к успеху не привели. Не смотря на все потуги нового императора, "по смерти Екатерины "народу жить похужело", хотя и при ней у этого народа... "босоты да наготы изнавешены шесты, а холоду да голоду амбары стоят". Да и всему царству тоже потяжелело. "Наступил краткий, но незабвенный по жестокости период четырехлетнего царствования императора Павла". Основным мотивом его действий многие считали "возмездие за 1762 год" [1].


Павел I был хорошо образован, но душевно мелок (болен), глуп, труслив, и как всякий трус, - придирчив, мстителен и жесток. Он вполне доказал основательность того родительского презрения, которым его всегда охлаждала мать - императрица Екатерина II. И вот, "отныне "гатчинский капрал", по отзыву Ростопчина, взялся смирить высокомерие екатерининских вельмож". На другое же утро император перенес в Петербург свое обычное гатчинское времяпровождение с ежедневными вахт-парадами. "Явились новые лица, новые сановники. И как они были одеты, о Боже! Несмотря на все наше горе по случаю кончины императрицы, мы от смеха держались за бока при виде этого маскарада. Великие князья Александр и Константин явились в своих новых мундирах; они напоминали собою старые портреты немецких офицеров, вышедшие из своих рамок" [2].


При венценосном ничтожестве, на словах воюющем с фаворитизмом, на деле в изобилии появились новые временщики. Одним из первых "выстрелил" А.А. Аракчеев, отличившийся тем, что во время инспектирования Екатеринославского полка назвал знамена этого полка "прославившегося в войнах прошлого царствования, екатерининскими юбками. Легко себе представить, с каким негодованием должны были слушать офицеры века Екатерины, подобные оскорбительные изречения, произнесенные громогласно человеком, не бывавшим никогда на войне и заявившим свою неустрашимость и усердие единственно на плацпарадах". Засвидетельствовано, что этот "полководец" "предавался без стеснения разного рода неистовствам; он вырывал у солдат усы, бил их нещадно, грубил офицерам и награждал пощечинами". Утверждали даже, что он "укусил одного гренадера за нос и вообще с нижними чинами поступал совершенно по-собачьи, как разъяренный бульдог". Тем не менее, подобные сатрапы новым императором поощрялись. Сразу же при воцарении последовали многочисленные повышения и щедрые награждения лояльных Павлу особ, включая моментально ставшего одиозным Аракчеева [3].


Недовольных его импульсивными, полными ничтожных мелочей, но по размаху глобальными реформами, Павел I изгонял, не взирая ни на какие чины и заслуги. Он уволил 7 генерал-фельдмаршалов, включая Румянцева и Суворова, 333 генерала и 2261 офицеров, иных - в оскорбительной форме. Уволены от службы были тысячи гражданских чиновников. Император ни во что не ставил русское дворянство, заявив: "Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю". Новый император "смотрел на дворянство, аристократию и генералов своих как на блестящую обстановку своего трона и не допускал с их стороны никакой инициативы" [4, 5].


"Все прежнее общество в столице было после 6 ноября 1796 года рассеяно и разделено; екатерининские вельможи были разогнаны по деревням, а высшие государственные должности, начиная с генерал-прокурора, почти все заняты были людьми самыми ничтожными и необразованными - одним словом, цветом гатчинского капральства" [6].


При этом император был практически непредсказуем и для "своих" приближенных. Его гнев мог возникнуть неожиданно и обрушиться на кого угодно. "Не сдерживаемая никакой внутренней силой прихоть, или увлечение минуты, или упрямство, или все это в совокупности, заступало в Павле I место серьезного убеждения, а непомерная экзальтация раздувала всякую идею, им овладевавшую, до изумительного увеличения... Настроение его духа почти никогда не было спокойным, и государь постоянно вращался в крайностях, доходя то до безграничного великодушия, то до неудержимой страсти, то, наконец, (особенно в последнее время жизни) до какой-то слепой ярости. Перемены в нем были беспрестанные, неожиданные и чрезвычайно резкие... Изменчивость эта была тем бедственнее, что каждое движение больной души Павла Петровича тотчас же переходило в дело, и решение приводилось в исполнение с... бурной стремительностью... В это царствование завтра не было логическим последствием настоящего дня; беду нельзя было предвидеть, и она налетала внезапно, без предваряющих симптомов. Никто не был уверен в своем завтрашнем дне; очень многие государственные люди, не исключая пользовавшихся долгой благосклонностью государя, держали постоянно наготове экипаж, чтобы отправиться с курьером по первому приказанию. Подозрительность или недоверчивость Павла I была так велика, что ее не мог избежать решительно никто, без исключения" [7].


"Петербургские жители были в совершенном ужасе; все трепетало, и никто не знал, как окончится день. Император Павел наводил на всех панический страх; все подчинено было строгим произвольным формам и стеснению". Одежда всех, "даже не служащих, подчинялась установленной форме, и никто не смел носить платья другого покроя, как французский фрак с короткими штанами и треугольную шляпу. Надеть круглую шляпу и английский двубортный фрак с панталонами считалось преступлением, за которое полиция хватала на улицах и сажала в тюрьму" и т.д. [8].


По воспоминаниям князя Станислава Понятовского, Павел "был неспокоен, подозрителен, даже по отношению к своей супруге, лучшей из женщин, и по отношению к своим детям. Он становился способным употребить против них какое-нибудь насилие" [9]. Не сдерживаемый больше Екатериной, Павел I до крайности запугал ее внуков, своих собственных детей, истязая их солдафонщиной. "Оба великие князья смертельно боялись своего отца и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, бледнели и дрожали как осиновый лист. Вместо того чтобы покровительствовать другим, как можно было бы ожидать с их стороны по праву рождения и занимаемому положению, казалось, что они искали покровительства у других" [10].


Перемена внутриполитического положения от царствования Екатерины Великой, характеризовавшегося терпимостью ко всему, что прямо не считалось преступлением, с самого первого дня была так резка и велика, что сравнивалась современниками с результатами вражеского нашествия на Петербург [11].


Вот с каким маниакальным вихрем дурости, злобы, мстительности и подозрительности, доходящим в своих порывах до живодерства, должен был справиться М.И. Кутузов, желая сохранить и преумножить с трудом добытую им позицию при царском дворе. Это была труднейшая задача, с какой не справились многие его современники. Не удивительно, что Михаил Илларионович никого не защищал. В отличие от Суворова, он никак, даже приватно и словесно не протестовал. Наоборот, он ведёт себя тише воды, ниже травы, не будучи замеченным среди враждующих партий [12], и пользуясь тем, что Зубовы не сразу получили отставку. Он продолжал исполнять обязанности директора шляхетского кадетского корпуса. Его не коснулась волна павловских репрессий против екатерининских генералов и вельмож.


Что именно он предпринимал, осталось неясным. Царские историки дружно не углубляются в годы близости М.И. Кутузова с заклейменным безобразиями, неистовствами, развалом внешней и внутренней политики России представителем дома Гольштейн-Готторп-Романовых, занимая ту общую позицию, что Михаил Илларионович продолжал оказывать услуги стране и монархии в целом. Такой апологет, как Н.Ф. Проценко в своем описании четырех кутузовских лет укладывается ровно в одну строку: "и так же вечером накануне кончины императора Павла беседовал с ним" [13]. Одну единственную страничку посвящает этому непростому времени в жизни и службе Михаила Илларионовича Д.Н. Бантыш-Каменский, констатируя: "Кутузов умел удержаться" [14]. Не намного подробнее биография, изданная в 1813 году военным ведомством, - кроме маневров и брошенных исполнением миссий не было в биографии М.И. Кутузова военных событий. Не существенно многословнее, останавливаясь в основном на знаках монаршего благоволения своему кумиру, оказывается А.И. Михайловский-Данилевский. Ту же позицию, вкрапляя в свое повествование не относящиеся к Михаилу Илларионовичу эпизоды, занимает велеречивый Ф.М. Синельников. Поэтому для павловского периода жизни и службы М.И. Кутузова приходится пользоваться сохранившимися документами и множеством рассеянных источников, которые для неспециального повествования могут быть представлены лишь поверхностно.


Несколько света на этот щекотливый вопрос пролил генерал майор, профессор императорской военной академии П.С. Лебедев, противопоставляя в наступившее павловское время А.В. Суворова и М.И. Кутузова: "В то время, когда Репнин, герой Мачинский, и Кутузов, усердно посещали лекции Каннабиха и Аракчеева о прусской тактике и не могли нахвалиться ими, один Суворов называл эти лекции ученьем, где слепые учат кривых, а устав - "немороссийским переводом рукописи, изъеденной мышами и двадцать лет тому назад найденной в развалинах старого замка" [15].


Можно предположить, что устойчивости Михаила Илларионовича много способствовали все те же находившиеся в милости у вошедшего на престол "бледного карлика" лица: Н.В. Репнин, 9 ноября 1796 года произведенный Павлом I в генерал-фельдмаршалы, и добрый родственник, Иван Логинович Голенищев-Кутузов, получивший от нового царя орден Андрея Первозванного [16]. В свою бытность наследником престола, цесаревич Павел занимал должность генерала-адмирала, его гатчинские войска и их офицерский корпус были во многом числе укомплектованы выходцами из российского флота. Поэтому Павел I благоволил к морякам. И.Л. Голенищев-Кутузов, вместе с пользовавшимся большим расположением царя адмиралами Г.Г. Кушелевым и И.И. Траверсе, составили влиятельное и дружественное М.И. Кутузову "морское лобби".


Связь семейств была очень крепкой, - еще в 1778 году Михаил Илларионович женился на младшей сестре супруги И.Л. Голенищева-Кутузова - Е.И. Бибиковой. В этом браке у него родились пять дочерей: Прасковья, Анна, Елизавета, Екатерина и Дарья. Единственный сын Николай умер во младенчестве, что, без сомнения, было для М.И. Кутузова сильным ударом. Его любимицей и отрадой стала дочь Елизавета, имевшая портретное сходство с отцом и прозванная им "папушинкой".


Своим "адмиральским" связям Михаил Илларионович был верен всю жизнь. В частности, в 1807 году он часто переписывался с И.И. Траверсе, занимавшим в то время должность начальника обороны Крыма и Тамани, снабжая его сведениями и своими оценками хода европейской войны [17]. До конца жизни существовала близость М.И. Кутузова с адмиралом А.С. Шишковым. Исключением из этого правила стал один лишь П.В. Чичагов, принадлежавший к кругу ненавистников Павла I. Вероятно, использовались Михаилом Илларионовичем и связи Бибиковых, и игрушечное поначалу масонство. Так или иначе, Павел I убедился в верноподданническом прилежании М.И. Кутузова. Всего через год новый самодержец уже явно благоволит к нему.


14 декабря 1797 года император доверяет Михаилу Илларионовичу ответственную миссию в Берлин с поздравлениями королю Пруссии Фридриху-Вильгельму III по случаю его восшествия на престол [18]. В ее исполнении М.И. Кутузов опять наследует Н.В. Репнину. В ходе этого визита требовалось склонить нового монарха и Пруссию к союзу с Россией и участию в предполагаемой антифранцузской коалиции. Практически одновременно, 24 декабря, Кутузов назначается инспектором Финляндской дивизии и шефом Рязанского мушкетерского полка взамен уволенного Павлом генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского [19]. Это тоже была важная победа Михаила Илларионовича, - чтобы по следам его с Зубовым финляндских дел и распоряжений не "топтались" недруги вроде И.Е. Ферзена.


Кутузов решил как личную, защитив свои "тылы", так и новую государственную, дипломатическую задачу. Он очаровал прусского короля не меньше, чем турецкого султана, не забыв про благорасположение генерал-фельдмаршала Меллендорфа. Важно также, что Михаил Илларионович получил полное благорасположение вице-канцлера А.Б. Куракина и графа Н.П. Панина, пользовавшихся большим доверием Павла I. С их помощью он пытается "зацепиться" за берлинский двор, чтобы как можно дольше не возвращаться к сумасброду в Петербург, но в начале марта 1798 года импульсивный царь выдергивает его из Берлина [20]. Берлинская миссия сразу поставила Кутузова в ряд доверенных советников русского императора.


Ещё до прибытия посланца в Берлин, ему был пожалован (4 января 1798 года) чин генерала от инфантерии [21]. Задержаться в Берлине Павел Кутузову не дал из-за своих новых идей о подготовке войны со Швецией и желая, чтобы его лучший полководец как можно быстрее возглавил финляндскую инспекцию. М.И. Кутузову немалым трудом удалось и тут ублажить вздорного монарха, поручения и переписка с которым часто носили противоречивый и чрезвычайно мелочный характер, вплоть до разбора царём проступков унтер-офицеров и рядовых.


Не удивительно, что современники начали восхищаться оборотистостью Михаила Илларионовича, одновременно всё более опасаясь её направления в свой адрес. Невозможно сомневаться, что в качестве проводника воли безумного и импульсивного Павла, он хотя бы изредка становился дурным вестником, порученцем в осуществлении необоснованных преследований и опал. А как иначе можно было существовать и сохраняться при полоумном царе, который, к примеру, в день своего тезоименитства, произвольно посылал контр-адмирала А.С. Шишкова в толпу, объявить, "указывая на одного высокого мужчину, что он дурак" [22]?


Весьма вероятно, в это самое время, когда А.В. Суворов был уже в опале и сослан в Кончанское, а М.И. Кутузов и О.М. Де Рибас все еще удерживались "на плаву", переметнувшись к Павлу из людей Зубова, получает широкое хождение ранее упомянутый анекдот об особой хитрости Кутузова под Измаилом. Одним из первых, применительно к описанию интриг конца екатерининского времени, его употребляет тот же адмирал А.С. Шишков [23]. Хитрейший из людей, "всегда первенствующий, неодолимый ратоборец" в придворных интригах [24], действующий с "угодливостью, доходящей до раболепства по отношению к вышестоящим" [25], за благорасположение которых "он все переносил, всем жертвовал" [26] - такие характеристики в адрес Михаила Илларионовича, начиная с павловских лет, встречаются всё чаще.


Между тем, Кутузов продолжает выполнять поручения Павла I, одно важнее другого. 27 сентября 1799 года царь назначает его командующим русским экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии Германа фон Ферзена, разбитого и взятого в плен французами при Бергене [27]. Обстановка в Голландии вскоре изменилась, Кутузов успел доехать только до Гамбурга, но орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым "напутствовал" его царь, он уже получил.


В Гамбурге Кутузов неожиданно для себя узнаёт о своем назначении литовским военным губернатором и инспектором инфантерии литовской инспекции вместо вышедшего в отставку Б.П. Ласси [28]. К этому времени сумбурный царь Кутузову донельзя надоел, он даже начинает надеяться на службу в хорошем месте поодаль от Петербурга. "Очень не хочется жить в Гродне, где, думаю так же скучно, как в Выбурхе. А хорошо бы в Вильне" - пишет он Е.И. Кутузовой [29].


В дополнение к литовским и прусским пограничным заботам, Михаил Илларионович в августе 1800 года становится командующим одной из резервных армий, которые Павел предполагал отправить в поддержку А.В. Суворову, если французы "будут угрожать низвержением римского императора" [30, 31]. На летних войсковых маневрах в Гатчине, куда Кутузов вызывается Павлом, активность императора бьёт ключом, и его приказом от 2 сентября армия М.И. Кутузова готовится в поход, но он сам задерживается при свите самодержца [32].


Военные манёвры в сентябре 1800 года прошли блестяще. Император был так доволен, что за пару дней несколько раз отметил участвовавшие войска и собственноручно вручил Кутузову высший орден Российской империи - Святого Андрея Первозванного [33, 34]. Обрадованный Михаил Илларионович писал своему родственнику, заступнику и благодетелю И.Л. Голенищеву-Кутузову: "В ту самую минуту, когда государь возлагал на меня голубую ленту, думал я о вас, и живо видел, как вас, батюшка, сие порадует" [35]. Но вообще-то, это награждение, как и многие другие подобные раздачи наград павловского времени, было верхом царского произвола и безобразия. Оно наглядно показывает, что тогда, как и ныне, нельзя было судить о подлинных заслугах человека по его орденам. В том числе из восьми орденов Михаила Илларионовича, украшавших к тому времени его грудь, три не имели отношения к реальным заслугам, равно как и досрочно полученный от Павла чин генерала от инфантерии, давший ему преимущество в старшинстве в позднейших, александровских перестановках.


Как отмечал о павловском времени в своих записках граф Ф.Г. Головкин, "Особенно щедро давались военные чины. Появились безусые генералы, и фельдмаршальский жезл, который можно было получить прежде только на поле битвы, давался теперь на параде. Значение наград так упало, что император сам был поражен этим. Однажды, когда князь Репнин хотел на параде по какому-то поводу высказать свое мнение, император сказал ему: "Господин фельдмаршал, видите ли вы этот караул? В нем 400 человек. Мне достаточно сказать слово, и все они будут фельдмаршалами" [36]. Право слово, павловский генерал от инфантерии в профессиональном смысле стоил не дороже вымуштрованного на усладу неадекватному императору рекрута.


М.И. Кутузов не сыграл никакой роли ни в оппозиции безумным павловским военным реформам, ни хотя бы в их какой-то коррекции. Пока он радовался сохранению своей близости к императору и новым придворным успехам, продолжали неслыханно унижаться победоносные, вернувшиеся из Европы суворовские войска. "Лавры русских войск, которыми так восторгались издали, опали сами собою, когда принялись разбирать это войско ближе в строевом и уставном отношениях; оказалось, что "война испортила солдат", - выражение, сделавшееся классическим и повторявшееся впоследствии несколько раз" [37].


Вскоре Павел I, кинувшись в другую крайность, покатился к искреннему союзу с Наполеоном. В ноябре 1800 года приказом царя Кутузову подчиняются все западные пограничные инспекции. Действуя по его поручению, Михаил Илларионович встретил у границы и проводил в Петербург шведского короля Густава IV Адольфа, который подписал с Павлом I договор о совместных действиях против Англии в защиту свободной морской торговли [38]. Так он второй раз побывал в свите шведского короля.


К концу 1800 года странный союз между Францией и Россией вполне назрел. 14 декабря самодержец приказал сформировать те же три армии, - под командованием П.А. Палена под Брест-Литовском, М.И. Кутузова на Волыни и И.П. Салтыкова при Витебске, но уже для совместных действий с Бонапартом [39]. Атаману Войска Донского В.П. Орлову 12 января было предписано идти завоёвывать Индию, а Наполеона царь подталкивал "предпринять что-нибудь на берегах Англии" [40]. Пошедшее в поход с Дона на Индию 22,5 тысячное казачье войско при 24 пушках, потерпело страшные зимние и весенние лишения по бездорожью. 18 марта казаки с трудом переправились через Волгу, на которой стал вскрываться лед [41]. Эти грандиозные, полудетские и небезопасные для России планы безумного царя были разрушены переворотом и цареубийством 11 марта 1801 года.


Накануне переворота Кутузов, как один из доверенных полководцев государя, был целиком поглощён подготовкой русских войск к войне с главным врагом Наполеона Бонапарта - Англией, командуя своей армией из Петербурга. Он был осыпан знаками признательности царя: помимо орденов и назначения своим личным секундантом (в разборках с европейскими монархами, буде таковые случатся), Павел крестил двух его внуков (от старшей дочери Прасковьи Михайловны). Двум дочерям - Прасковье и Анне, царь пожаловал звания фрейлин царского двора, а жену Михаила Илларионовича, Екатерину Ильиничну, определил статс-дамой [42].


Помимо этого, Павел подтвердил все материальные дары своей матери Екатерины, выдав Кутузову грамоту на пожалованное императрицей волынское имение (до этого Михаил Илларионович не имел ее, что было опасно). Местечко Горошки при этом получило статус села. Сверх того, император пожаловал фавориту очередную тысячу ревизских душ [43, 44], так что по сравнению с 600 ревизскими (мужскими) душами своего отца, у Кутузова стало 6267 ревизских душ, или более 12000 крепостных обоего пола. Фактически, он один владел населением среднего российского уезда.


В последний год царствования Павла I М.И. Кутузов регулярно приглашался на обеды и вечери к императору в числе строго избранных гостей. В январе 1801 года он трапезничал с царем более 40 раз, и четырежды, задерживаясь на вечер, играл в карты с императрицей. В феврале присутствие Кутузова упоминается в журнале 50 раз, в марте он откушивал во дворце ежедневно. В последний день жизни Павла Петровича Михаил Илларионович у него и пообедал, и поужинал [45], при чем "имел счастье долго с ним беседовать" [46]. На этих приемах с ним часто соседствовали князь Куракин и адмирал Кушелев. Не единожды приглашались к императорскому столу и дочери Кутузова - фрейлины.


Из-за очевидной близости Кутузова к Павлу I, Михаила Илларионовича сторонились оппозиционные дворянские верхи. Он, по-видимому, ничего не знал о крупном заговоре в пользу наследника престола - великого князя Александра Павловича, который возглавил его соперник по милостям императора - граф Пален. Во всяком случае, круг лиц, зафиксированный камер-фурьерским журналом, и круг заговорщиков между собой пересекаются мало и редко.


Помимо Палена, в группу заговорщиков входили бывший фаворит Екатерины и покровитель Кутузова светлейший князь Платон Зубов со своими братьями, - графами Валерианом и Николаем. Там же обретались вице-канцлер Н.П. Панин, князь П.М. Волконский и любимец женщин павловского двора, - генерал-лейтенант Ф.П. Уваров. С ними же были дальний родственник Михаила Илларионовича - генерал и флигель-адъютант императора П.В. Голенищев-Кутузов, многие командиры и шефы гвардейских полков. Сильна была поддержка заговору среди преображенцев и семеновцев. Был поставлен в известность и ненавидевший отца Александр. В роковую ночь с 11 на 12 (с 23 на 24) марта 1801 года, окруженный заговорщиками, он пребывал в трусливо-мятущемся состоянии, не решаясь более ни на какие действия. Это позволило заговорщикам действовать решительно и довольно шумно. Их всемерно поддерживал английский посланник Ч. Уитворт.


Покончив с Павлом, заговорщики первыми присягнули Александру и начали активно распространять информацию о смене власти, небезосновательно рассчитывая но мощную поддержку общественного мнения. Никто не желал знать, как умер ненавистный Павел I, - главное было, что он мертв. А М.И. Кутузов опять рисковал лишиться плодов затраченных им за несколько павловских лет неимоверных усилий, и поплатиться за дистанцию, взятую от прежних друзей и благодетелей.


Не было возможности "описать восторг столицы при распространившейся вести о смерти Павла. На рассвете 12 марта заговорщики рассыпались прямо из дворца во все концы Петербурга, каждый по своим знакомым. С бешеною радостью вбегая в дома спящих, громогласно, еще из передней, кричали они: "Ура! Поздравляю с новым государем! Где дома были заперты, там сильно, с криком стучались, так что будили всю улицу, и каждому высунувшемуся в окошко, провозглашали свою новость. Все из домов выбегали и носились по городу с этой радостною вестью. Многие так были восхищены, что со слезами на глазах бросались в объятья к людям совершенно незнакомым и лобызаниями поздравляли их с новым государем" [47].


Не смотря на глупую и лицемерную просьбу Александра не убивать его отца, убийство, видимо, было спланировано заранее и крайним был назначен грузинский князь, полковник В.М. Иашвили (Яшвиль) - брат впоследствии знаменитого и осыпанного знаками монаршего благоволения генерала от артиллерии, генерал-адъютанта Л.М. Яшвиля. Всю свою оставшуюся жизнь М.И. Кутузов следовал позиции, занятой в этом политически и морально щекотливом деле цесаревичем Александром. Он не был замечен в дружбе и близких отношениях с "милостиво покаранными" мартовскими заговорщиками, хотя продолжал выказывать некоторую признательность своему бывшему покровителю П.А. Зубову и в 1812 году, по желанию императора Александра I на короткое время сблизился с Л.Л. Беннигсеном.


Будучи одним из немногих, кто был непрестанно в фаворе как у покойной великой императрицы, так и её взбалмошного сына; единственным царедворцем, который провёл последние вечери в обществе Екатерины II и Павла I, в первые месяцы правления Александра I, М.И. Кутузов снова остаётся не у дел.


1. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 284, 286.

2. Там же. С. 287-288.

3. Там же. С. 288-290, 373.

4. История Отечества: Учебник для военных вузов / под ред. О.Ю. Ефремова. - СПб.: "Питер", 2014. С. 194.

5. Лебедев П.С. Преобразователи русской армии в царствование императора Павла Петровича. 1796-1801 // Русская Старина. 1877. Т. 18. С. 247, 586.

6. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 467.

7. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. Т. 3. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. С. 364-365.

8. Миркович Ф.Я. 1789-1866. Его жизнеописание, составленное по собственным его запискам, воспоминаниям близких людей и подлинным документам. СПб.: Военная тип., 1889. С. 11-12.

9. Воспоминания князя Станислава Понятовского (1776 - 1809 гг.) // Русская Старина. Т. 95. 1898. N 9. С. 584.

10. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 372-373.

11. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Берлин: B. Behr's Buchhandlung. Тип. И.С. Скрейшовского, в Праге. 1870. С. 9-10.

12. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 76-77.

13. Проценко Н.Ф. Светлейший князь Михаил Ларионович Кутузов-Смоленский, спаситель отечества в 1812 году от полчищ Наполеона и с ним двадцати народов. М.: Тип. Шумана и Глушкова, 1864. С. 14.

14. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 42.

15. Лебедев П.С. Преобразователи русской армии в царствование императора Павла Петровича. 1796-1801 // Русская Старина. 1877. Т. 18. С. 252.

16. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 289-290.

17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 47-58. С. 623-631.

18. Там же. - Т. 1, док. N 531. С. 395.

19. Там же. Док. N 535. С. 398.

20. Там же. Док. NN 536, 540. С. 399, 401-402.

21. Там же. Док. N 537. С. 399.

22. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Берлин: B. Behr's Buchhandlung. Тип. И.С. Скрейшовского, в Праге. 1870. Т.1. С. 37-38.

23. Там же, Т.1. С. 7.

24. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: "Высшая школа", 1991. С. 261.

25. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 569-570.

26. Ростопчин Ф.В. Записки // Пожар Москвы. М., 1911. Ч.2. С. 54.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 659. С. 491.

28. Там же. Док. N 665. С. 495.

29. Там же. Док. N 667. С. 496.

30. Там же, коммент. к док. N 670. С. 501.

31. Там же. Док. N 809. С. 581-582.

32. Там же. Док. N 810. С. 582.

33. Там же. Док. NN 811, 812. С. 583.

34. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 131.

35. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 11.

36. Головкин Ф.Г. Записки // Русская старина. Т. 129. 1907. N 2. С. 354.

37. Лебедев П.С. Преобразователи русской армии в царствование императора Павла Петровича. 1796-1801 // Русская Старина. 1877. Т. 18. С. 602.

38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 835, коммент. к док. N 836. С. 605.

39. Там же. Док. N 840. С. 607.

40. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1901. С. 418, 420.

41. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 1. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1897. С. 202.

42. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 87.

43. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 11.

44. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 131.

45. Камер-фурьерский церемониальный журнал (январь-июнь 1801 г.) СПб.: 1901. С. 12. 14, 16, 30, 33, 34, 37, 39, 40, 41, 45, 46, 48, 49, 51, 52, 54, 56, 57, 58, 60, 61, 62, 64, 66, 68, 69, 71, 74, 75, 76, 78, 79, 82, 87, 88, 90, 91, 94, 97, 99 и др., 220, 221.

46. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 12.

47. Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб.: Тип. А.С. Суворина. С. 132.


2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию после опалы.


Едва заняв престол, Александр I, ко всеобщему удовольствию дворянства, принялся исправлять вред от деяний Павла I, объявив в манифесте от 12 марта 1801 года, что "будет править по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой" [1]. Он уволил отовсюду самых одиозных приближенных своего отца, и торжественно подтвердил екатерининскую Жалованную грамоту дворянству.


И всё же реставрации екатерининских порядков не произошло, потому что в глубине души Александр, выросший под избыточным давлением конфликтующих между собой Павла и Екатерины, приучился к упрямству, скрытности и уклончивому лицемерию. Его система ценностей оказалась смешанной, а собственные письма и высказывания свидетельствуют о том, что молодой человек "не только не сочувствовал политической системе своей бабки, но относился к ней отрицательно и даже враждебно". Отмечали, "что в Александре отсутствовали даже личные чувства расположения и привязанности к императрице... Вся эта печальная обстановка, семейная и политическая, была, конечно, вызвана гатчинскими внушениями... Александр во многом стал на точку зрения цесаревича Павла Петровича" [2].


К участию в дворцовом перевороте Александра, лавировавшего между полюсами политической силы, подтолкнули отнюдь не сочувствие гибнущей екатерининской системе, а прогрессирующая строгость Павла I, "лишенная малейшей справедливости" и обстоятельства, о которых наследник собственноручно и откровенно написал своему учителю Ф.С. Лагарпу: "Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать всё решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Всё сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился ещё более... Одним словом, мое несчастное Отечество находится в положении, не поддающемся описанию... Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера... Я сделался теперь самым несчастным человеком" [3].


Вопреки надеждам и восторгам дворянского большинства, это заставляло ждать немногих посвященных, что восстановление екатерининской политической системы будет более провозглашено, чем на деле исполнено. Действительно, Александр I, чем дальше, тем больше отходил от политической программы мартовских заговорщиков, обнаруживая, что свой знаменитый манифест о восшествии на престол он лишь подписал, но и близко не вкладывал в него душу, не был его автором. Честь создания документа, предопределившего частичную реставрацию екатерининских порядков, приписывается Д.П. Трощинскому, - статс-секретарю Екатерины и павловскому сенатору, впоследствии александровскому министру уделов и главе почтового управления империи, исправно функционировавшего в Отечественную войну. Кстати, Д. Трощинский был дальним родственником одиозного украинского гетмана И. Мазепы.


Конечно, характера новый царь был несравненно более взвешенного и мягкого, обладая к тому же чувством справедливости, питаемым памятью собственных юношеских невзгод. Самые открытые заговорщики были лишь удалены из Петербурга, но не понесли наказания. По милости Александра на службу вернулись до 12 тысяч изгнанных Павлом военных и гражданских чинов [4], дела в облегченно вздохнувшей империи пошли на лад. Вместе с тем, фамильное отсутствие остроты ума, особенно досадное при широчайшем образовании, вкупе с унаследованной от родителя склонностью к мелочности и ранжиру, лишь вынужденно повернутому на русский, местнический манер, - сулили мало хорошего в общем и главном. Павловские подходы к руководству и администрированию существенно смягчились, но принципиально не изменились. "Направление, данное воинскому департаменту в царствование покойного государя, оставалось по-прежнему, следственно, и все бремя мелочного разбирательства оставалось предметом заботливости самого государя, отъемлющей драгоценнейшее время, потребное на рассмотрение и внимание других государственных соображений" [5].


Екатерининские вельможи по-прежнему пользовались недоверием, отчасти заслуженно, но достойной им замены не предвиделось. Александр осуждал екатерининский фаворитизм. Он не понимал, что это явление, в зависимости от личности монарха, может быть злом, но может и являть собой социальный лифт, необходимый для обновления верхов и прилива в них талантливых представителей небогатого и неродовитого дворянства. В условиях, когда петровская реформенная система за сто лет исчерпала себя в качестве движителя социальных лифтов, - екатерининский фаворитизм оставался последним путем для выдвижения талантов к подножию царского трона. Павел I пресек его, и взамен сам, будучи мелкой личностью, наплодил вокруг себя ничтожных сателлитов. Увы, Александр I тоже оказался духовно невелик, прекратив истерики, но, не приоткрыв дверей, захлопнутых его отцом. От личных симпатий и антипатий, он, конечно, не избавился, а потому фаворитизм продолжился в новой форме, - в виде окружения молодого государя молодыми же родовитыми дворянами, часто не русского происхождения. "Обложенный таким образом царь неопытностью и строптивостью молодых людей, скоро истер из памяти своей почитание к старым служителям бабки своей" [6].


Вместе с тем, Александр боялся очередного возмущения русского дворянства, уничтожившего его отца и деда. Когда амбициозное и неопытное молодое окружение обанкротилось с реформами и под Аустерлицем, Александр I качнулся к гатчинским кадрам своего отца, не забывая потакать системе русского дворянского старшинства. Это с неизбежностью вело к тому, что в его окружении мало было ярких избранников. Они сразу же становились предметом общей дворянской зависти и сплетен, и слабый царь часто их предавал. Избегая противостояния с дворянством, он собирал дворянские комитеты всякий раз, как назревала отставка одного из высших сановников империи. Деятельность М.И. Кутузова дважды становилась предметом рассмотрения этих чрезвычайных собраний: один раз при снятии с поста столичного генерал-губернатора, а другой - при назначении главнокомандующим Большой действующей армии в обстановке общего неудовольствия действиями военного министра и главнокомандующего М.Б. Барклая де Толли.


Как и в прежнее сумбурное царствование, продолжились беспрерывные новые узаконения и перемены, "вовлекшие государство в неисчислимую сложность управления". Кадетские корпуса, в которых воспитывалось молодое дворянство для военного и гражданского служения, "обращены были в немецкие солдатские экзерциргаузы, и главный предмет учения состоял в ружейных приемах и телодвижениях ни к чему не полезных". А со вступлением А.А. Аракчеева в должность военного министра "последовали всякого рода притеснения всех служащих в воинской службе, и истребилась почти вся любовь к оной" [7]. Никто не сказал об Александре I лучше А.С. Пушкина: "Властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда..." [8]. На разрушительную мечтательность этого добряка и простоватого хитреца надеялся Наполеон Бонапарт [9], и проиграл, не углядевши в глубине александровской души павловского ожесточенного упрямства, да к тому же (что еще важнее), недооценив географический масштаб и силу народного духа, скрепляющего Россию.


В гражданской сфере голод на руководителей первой величины пока не ощущался. Но наступивший XIX век стал временем грозных военных вызовов, а в обойме находились всё боле дряхлеющие и не уважаемые царем екатерининские полководцы второго плана и лица, продвинувшиеся в службе по милостям Павла I. Новых Суворовых, Румянцевых, Орловых и Потемкиных не предвиделось. Адекватных усилий взрастить молодых крупных генералов и фельдмаршалов не прилагалось. С одной стороны александровские "пронемецкие" воспитательные предпочтения и склонность к иностранцам, с другой, - русское дворянское местничество, конкурентные интриги и плотные ряды старшинства заводили военные кадровые вопросы в тупик. Пробиться через многочисленные препоны и устоять возле не дающего никакой опоры самодержца, могли только генералы из знатнейших семей, владеющие недюжинными навыками социальной конкуренции (военные же удача и навыки отодвигались на второй план). Наиболее ярким представителем таких "конкурентоспособных" полководцев как раз и оказался М.И. Кутузов. Да и то, даже ему удерживаться было нелегко.


Так Россия встала на порог новой эпохи, - всё ещё озаренной светом расширяющейся империи, со всеми её великими пороками и столь же могучими достижениями, но с уже наметившимся ослаблением царской власти и донельзя оживившейся дворянской бюрократической и местнической вознёй, свойственными какому-нибудь отсталому московскому или германскому княжеству. Высшая точка державности была пройдена, путь к военным поражениям, а затем и к социальным потрясениям, - начат.


Вступившему на престол Александру не подобало назначать на вакантные должности лиц, причастных к цареубийству, и он понимал это. В то же время молодой император, как следует из его подлинных настроений, не испытывал к кому-либо неприязни на том основании, что человек был близок к Павлу I. К тому же он был скован в своём выборе строгими отношениями старшинства среди военных и гражданских чинов. Слишком высоко отличив младших, дав кому-то чин впереди ожидавшей повышения очереди "старших", можно было вызвать недовольство и даже отставки. Поэтому Александр ещё быстрее Павла извлекает из небытия Кутузова. Тот, как после смерти Екатерины, сначала затаился, а затем начал предпринимать какие-то шаги, состоящие, по-видимому, из подключения своих обширных связей, смеси саморекламы и лести юному самодержцу, включая "смело" высказываемое сдержанное неодобрение цареубийства.


18 июня 1801 года Михаил Илларионович был назначен Петербургским военным губернатором вместо удаленного графа Палена [10]. Всего через неделю, 24 июня М.И. Кутузов вводится царём в состав Воинской комиссии для пересчета и проверки государственных расходов на армию. Указом Сената от 30 июня, ему поручается управление и гражданской частью Санкт-Петербургской губернии [11], а 10 июля он возобновляется в должности инспектора финляндской инспекции [12]. 22 июля Кутузову поручается управление гражданской частью Выборгской губернии [13]. Таким образом, в его руках сосредоточивается внушительная власть.


Как повелось ещё с назначения Кутузова директором шляхетского кадетского корпуса, при вступлении в новые должности, он поспешил инициировать несколько благодеяний для укрепления собственного реноме. Он вносит Александру представление о предании суду помещицы Гдовского уезда Славищевой за жестокое обращение с крестьянами и просит об отпуске больницам денег, какие им задолжало государство в правление Павла I [14].


Все предвещает новый виток его карьеры, но вскоре М.И. Кутузов неожиданно отправляется в отставку. Консервативно-апологетические историки ничего не сообщают о причинах этого события, теряя обычное красноречие и выставляя дело таким образом, что Михаил Илларионович сам был ее инициатором, устав от службы и разболевшись ранами, что на него совершенно не похоже [15, 16, 17]. Очередной биографический пробел приходится устранять по документам и воспоминаниям современников.


20 августа 1802 года Кутузов был освобожден от должности петербургского военного губернатора и автоматически - от других должностей (хотя дела инспектора финляндской инспекции он сдал позже), а ещё через неделю увольняется в отпуск по болезни на год. Это увольнение стало ответом разгневанного государя на прошение М.И. Кутузова о разрешении вопроса о его дальнейшей службе от 24 августа [18]. Вдали от двора, в своём волынском родовом имении Горошки, Кутузов пробыл не один, а два года. Все его хлопоты занять новую должность (инспектора инфантерии Днепровской инспекции в 1803 году) были неудачны [19], что опровергает измышления апологетов, будто бы он чинно и спокойно отдыхал на селе перед новым ответственным назначением.


К концу 1804 года Михаилом Илларионовичем владела ипохондрия: "Скучно работать и поправлять економию, когда вижу, что состояние так расстроено; иногда, ей-богу, из отчаяния хочется все бросить и отдаться на волю божию. Видя же себя уже в таких летах и здоровье, что другого имения не наживу, боюсь проводить дни старости в бедности и нужде, а все труды и опасности молодых лет, и раны, видеть потерянными", писал он своей супруге Е.И. Кутузовой [20].


Причины отставки и глубокой опалы доподлинно неизвестны. Надо полагать, сложились несколько порочащих Михаила Илларионовича фактов и обстоятельств. Более-менее достоверно можно судить о том, что спусковым крючком отставки было то, что М.И. Кутузов не устроил Александра I в роли "хозяина столицы", не сумев на этот раз замаскировать свои промахи лестью и угодливостью. Когда они вскрылись, - произошёл взрыв царского негодования.


В первые годы правления молодой Александр I подхалимства не жаловал. До расцвета аракчеевщины было ещё далеко. Царь ждал от приближённых работоспособности, мудрости, тактичных советов, а Кутузов их не давал, соглашаясь со всем подряд, да ещё умалчивая при этом острые моменты с недостатками. За годы придворной карьеры он был поражён ленью, барством и стяжательством в большей степени, чем это пристало военному губернатору. Такое поведение Михаила Илларионовича подтачивало царское к нему расположение. Одно дело - наблюдать пороки и гримасы со стороны, другое - постоянно общаться с таким помощником и возлагать на его показную деловитость несбыточные и разочарованные надежды.


По свидетельству Е.Ф. Комаровского император был "действиями петербургской полиции весьма недоволен", особенно после того, как жертвой разбоя стал брат воспитателя великих князей Николая и Михаила Павловичей, и тут же случилось громкое происшествие в Летнем саду. Михаил Илларионович над улучшением криминогенной обстановки работать не хотел и не умел, по своему обыкновению, сказавшись больным [21].


Терпение самодержца лопнуло, была собрана комиссия из генерал-адъютантов, Кутузов отставлен, вместо него назначены Н.М. Каменский командующим войсками в столице, а Е.Ф. Комаровский - новым начальником Петербургской полиции. Он проявил достаточно рвения, чтобы в первые же дни раскрыть оба громких преступления, а заодно изучить неудовлетворительное положение дел в полиции. Когда он подал об этом записку императору, Александр удивился: "Как, здешняя полиция находится в таком положении, и мне никто сем по сие время не говорил!" [22]. Это, без сомнения, укрепило царя в отрицательном отношении к Кутузову и упорстве в его отставке.


Изучение документов позволяет выявить ещё один возможный и серьёзный конфликт, связанный с протекционизмом Кутузова в отношении хлебной торговли и вывоза хлеба из России. Так, 6 мая 1802 года Кутузов написал письмо генерал-прокурору Сената А.А. Беклешову с просьбой содействовать беспрепятственному вывозу 13 тысяч кулей ржи и муки в Швецию через балтийские порты, сославшись при этом на наличие "высочайшей апробации" [23]. Тут можно вспомнить его довольно тесные и полюбовные связи с представителями и окружением шведского двора во времена поздней Екатерины и Павла I. Однако в 1802-й и предыдущие годы был неурожай, хлеба в стране не хватало, выросли цены.


Положение было настолько серьёзным, что 27 июня император выдал Кутузову свой указ о принятии мер по снабжению столицы продовольствием. В нём царь категорически запретил вывоз ржи за границу "во всё продолжение настоящей навигации" и предписал в Финляндии "сделать точнейшее распоряжение, чтобы отпускаемая туда в помощь продовольствия рожь и мука никак не были обращаемы на заграничную торговлю". Следующим пунктом Александр сделал Михаилу Илларионовичу выговор за недостаточные запасы хлеба в столичных магазинах [24].


Как видно, устремления Александра и губернатора Кутузова по хлебному предмету не совпадали. Если последний где-то слукавил (к примеру, не было апробации), то известие от "доброжелателей" о вывозе из России хлеба (13 тысяч кулей - ровно столько же, сколько оставалось в Петербурге), из портов при местностях, куда император направлял продовольственную помощь, могло вызвать серьёзный гнев. Менее чем через месяц после Михаила Илларионовича получил отставку и А.А. Беклешов. В октябре в Лифляндии грянуло Каугурское крестьянское восстание, получившее большой резонанс.


Псковские архивные документы показывают, зачем М.И. Кутузов шел на такой риск. Его имения были в залоге, 30 декабря 1801 года он внес 10 тысяч рублей в земельный банк, выкупив их, но в октябре 1802 года Михаил Илларионович, используя родственные связи, снова обращается в гражданскую палату псковской губернии с прошением о ссуде под залог принадлежащих ему деревень [25]. Видимо, усилия удержаться в фаворе при скаредном и подозрительном Павле I основательно подточили его состояние; при мягком Александре мыслилось вернуть потери, но неудачно.


Одним из последних дел Санкт-Петербургского военного губернатора М.И. Кутузова был вопрос о воле покойного А.В. Суворова касательно обеспечения его бессменного денщика и камердинера П. Дубасова: "Находившийся при покойном князе Италийском, графе Суворове-Рымникском, камердинер Прохор Дубасов утруждал государя Императора всеподданейшею просьбою о вытребовании от графа Николая Александровича Зубова письма, коим покойный князь назначил ему получать из доходов имения его до пяти лет, серебром или золотом, ежегодно по тысяче рублей. Напротив сего, граф Зубов отозвался, что действительно от покойного князя о награждении Дубасова письмо имел, токмо не упомнит, какая сумма и на какое время к выдаче назначалась". В конце концов П. Дубасов не получил ничего, и даже был ошельмован как мошенник [26]. Михаилу Илларионовичу в то время было не до Прохора, не вспомнилось и впоследствии. Так ушел в никуда, с трудом получив крепостническую отпускную, человек, чье имя было связано с именем Суворова, и про которого знала вся Россия.


Тут бы карьере Кутузова и конец, но к июлю 1804 года в полную силу задули ветры близких Наполеоновских войн. Александр достиг согласия с Австрией о совместных действиях против Франции, но у не было полководцев. В 1796 году умер П.А. Румянцев, в 1801 году - А.В. Суворов и Н.В. Репнин. Генерал-фельдмаршал М.Ф. Каменский был стар и не очень-то в себе. В преклонном возрасте находился уволенный со службы генерал-аншеф А.В. Гудович (В 1806 году, после Аустерлица, царь попытается вновь поставить на службу обоих). Из фельдмаршальских детей явными военными талантами обладал только Н.М. Каменский 2-й, но к этому времени они ещё не раскрылись. Уволенный со службы в 1799 году генерал-лейтенант А.П. Тормасов получил в 1801 году (позже Кутузова) чин генерала от кавалерии, но, обладая тяжелым характером, продолжал сторониться двора. М.Б. Барклай де Толли, П.И. Багратион, П.Х. Витгенштейн, Н.Н. Раевский в 1804 году были всего лишь генерал-майорами (последний ушёл со службы), и т.д. и т.п.


Всё это заставляло Александра I держать при себе Л.Л. Бенигсена, прямо причастного к убийству его отца, ценя в нём опытного генерала, имевшего заслуги в боях в Польше и войне с Персией. В августе 1804 года царь вызывает обратно в Петербург Кутузова, приглядываясь к нему и поручая командование корпусом на манёврах. Михаил Илларионович не ударил лицом в грязь, временно вверенный ему 2-й корпус прошел испытание исправно [27].


И все же, назначения опять не последовало. Лишь через несколько томительных месяцев государь окончательно вызвал М.И. Кутузова из Горошек и назначил его командующим 1-й (Подольской) армией, одной из двух армий, спешно собранных против Наполеона и готовящейся взаимодействовать с австрийцами. Под начало нового-старого командующего были отданы, по разным данным, от 46,5 до 49,3 тысяч человек при 327 орудиях [28, 29]. Командующим 2-й (Волынской) армией был назначен генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден, номинально подчинённый Кутузову как главнокомандующему (реально между ними были и географическое пространство, и русский царь). Всю союзную австро-русскую армию вверять Михаилу Илларионовичу тоже не желали, путем хитроумной комбинации обойдя его старшинство и отдав полноту военной власти австрийскому фельдмаршалу-лейтенанту Карлу Маку фон Лейбериху [30].


1. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 2. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1897. С. 6.

2. Там же. Т.1. С. 122.

3. Там же. Т.1. С. 162.

4. Там же, Т.2. С. 16.

5. Дивов П.Г. Повествование о царствовании императора Александра I, для него одного писанное // Русская Старина. Т. 100. 1899. N 10. С. 81.

6. Там же. С. 82.

7. Там же. С. 82, 87.

8. Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 Т. М.: ГИХЛ, 1959-1962. - Т.4. С. 193.

9. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 1. От Тильзита до Эрфурта. СПб.: Тип. акц. общ. "Слово", 1910. С. 61.

10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 848. С. 615.

11. Там же. Док. N 851. С. 616-617.

12. Там же. Док. N 853. С. 617.

13. Там же. Док. N 857. С. 620.

14. Там же. Док. NN 858, 859. С. 620-621.

15. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 134.

16. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 12.

17. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 43.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. NN 882-885. С. 636-638.

19. Там же. Док. N 887. С. 639.

20. Там же. Док. N 891. С. 642.

21. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров изд-ва "Огни". С. 123-124.

22. Там же. С. 127.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 877. С. 633.

24. Там же. Док. N 881. С. 635-636.

25. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 27-28.

26. Суворовский Прошка по кончине своего барина // Русский Архив. 1901. N 5. С. 134.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 1, док. N 889. С. 641.

28. Там же, Т. 2, док. NN 3, 5. С. 20- 36.

29. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 31-34.

30. Там же. С. 24-25.


ГЛАВА III. Война 1805 года.

3.1. Марш-манёвр от Браунау.


Начиная войну 1805 года, - первую из вереницы кровавых русских войн с Наполеоном, Александр I призвал русские войска "потщиться возвысить ещё более приобретенную и поддержанную ими славу". Впервые после Петра I, царь отбыл с армией на войну. Несмотря на шапкозакидательские патриотические настроения, расцветшие в русском дворянском обществе и российской армии, он понимал, что у него нет "военачальника, которому с надеждою на успех, мог бы вверить судьбу своего воинства", не очень-то верил в российские военные кадры, и продолжал искать достойных опасности сразиться с Бонапартом военных вождей. Александр сделал предложение перейти на русскую службу известному французскому генералу Ж.-В. Моро, изгнанному из Франции за заговор против Наполеона [1], но в этом не преуспел.


Получив рескрипт Александра I о ведении войны с Францией, М.И. Кутузов догнал свои выступившие в поход войска 9 (21) сентября в местечке Мысленице к югу от Кракова. Приняв армию, Кутузов повёл её дальше на запад, - к Браунау, на соединение с австрийской армией фельдмаршала-лейтенанта К. Мака. 10 (22) сентября Михаил Илларионович назначил генерал-майора И.Н. Инзова дежурным генералом, дав ему право отдавать повеления начальникам колонн именем главнокомандующего [2].


Не смотря на форсированность марша, о чём очень просили австрийцы, предоставляя конные подводы для русской пехоты, по достижении русскими 3 (15) октября Браунау-на-Инне, избранному местом сосредоточения армии, выяснилось, что австрийские войска, будучи неожиданно атакованными стремительно выдвинувшимся вперёд Наполеоном, капитулировали в Ульме.


К сожалению, этому известию предшествовало сообщение о победе австрийцев над дивизией французского генерала Дюпона под Ульмом, о чём Кутузов объявил в приказе по своей армии от 5 (17) октября [3]. Когда через два дня, 7 (19) октября пришло сообщение о поражении австрийцев под Ульмом, в их полный разгром русский главнокомандующий, обнадеженный неточными известиями, не поверил. Он даже высказал в письме А.А. Чарторижскому (Чарторыйскому) - фавориту Александра I, опасение, "чтоб известие о поражении, которое понёс под Ульмом эрцгерцог Фердинанд, не достигло до нашего августейшего двора в преувеличенном виде" [4]. Поэтому вместо принятия решения об отступлении, Кутузов предположил закончить сосредоточение русской армии в Браунау.


В рапорте Александру I от того же числа Михаил Илларионович обнадеживает царя известием о соединении своей армии с корпусом австрийского генерала Кинкмайера "у коего 24 баталиона и 60 ескадронов" (умалчивая, что австрийские войска некомплектны и не в лучшем состоянии после поражения при Донауверте и быстрого марша к Браунау). Он даже бравирует, что готов был идти навстречу неприятелю [5].


К 9 (21) октября М.И. Кутузов, наконец-то правильно оценил обстановку и понял, что ему не состричь в ней политических купонов. Опасаясь принять решение вразрез с ранее полученными инструкциями, он пишет письмо послу России в Вене А.К. Разумовскому с просьбой сообщить предложения австрийского правительства в данной ситуации, одновременно высказывая свои соображения о целесообразности отступления на Дунай [6]. Русская армия завершала сосредоточение, ожидая отставшие колонны своей артиллерии.


10 (22) октября поскучневший Кутузов рапортует Александру I о необходимости отхода к Вене. На следующий день 11 октября он пишет австрийскому императору и А.К. Разумовскому о необходимости отступления к Линцу (чтобы слово Вена не звучало). В город Линц отправляются частные обозы и лазареты, дается распоряжение о приостановлении движения к Браунау отставших колонн. Увы, он и теперь не принимает решения, к которому начал готовиться, и о необходимости какового всех уведомил [7].


12 (24) октября Михаил Илларионович отписывает Чарторижскому и Разумовскому о сведениях, полученных им от отпущенного французами под честное слово и проезжавшего через Браунау К. Мака (фактического главнокомандующего разгромленной австрийской армией эрцгерцога Фердинанда). Тот оценил силы неприятеля в Баварии в 140 тысяч человек и советовал не продолжать наступление. В письме Чарторижскому, предназначенном для сведения императора Александра I, бегающий ответственности придворный хитрец Кутузов (слишком свежа была его память о недавней опале) изображает свое давно назревшее (и уже кричащее) решение как коллективное: "Поэтому мы, генерал Макк, генерал граф Мерфельд и я, с общего согласия решили, что я постепенно буду оттягивать свои силы к Линцу, откуда буду отступать по мере того, как противник будет нажимать с флангов". Свое предположение отступить дальше от Линца не к австрийской столице, где не было подкреплений, а к Ольмюцу на соединение с другими русскими и австрийскими войсками, Кутузов ещё более осторожно вкладывает в чужие уста: "Мысль об удобстве движения в Богемию принадлежала генералу графу Мерфельду, но я не мог к ней присоединиться ввиду того, что она может обескуражить венский двор" [8].


Наконец, утром 13 (25) октября Кутузов начал отступление от Браунау к Линцу и мимо него к Ольмюцу (Оломоуцу), куда направлялась 2-я русская армия Буксгевдена. Воспользовавшись промедлением русского главкома, Наполеон успел отрезать ему кратчайшие пути на Линц и Ольмюц. Располагая более чем двукратным превосходством - 100 тысяч человек против 45 тысяч у Кутузова (по Ермолову русские войска в Браунау были в числе всего 27 тысяч вследствие отставания кавалерии и колонны генерал-лейтенанта Шепелева) [9], он мог маневрировать отдельными корпусами, пуская их по разным дорогам, чтобы быстрее догнать и разбить русских.


Так из-за опасной "политической" нерешительности, впервые и сразу со всей отчетливостью проявившейся в манере главнокомандования М.И. Кутузова, 1-я Подольская русская армия оказалась перед лицом превосходящего противника, только и ждавшего возможности продолжить громить союзные русско-австрийские силы по частям. В нашей общепринятой истории поденной "раскадровки" событий, подобной той, что приведена выше за период с 3 по 12 октября 1805 года, не даётся. Отступательный марш-маневр от Браунау подается как блестящий успех, после которого неожиданно наступает катастрофа Аустерлица, для объяснения которой применяется простенький тезис: "виноваты другие". Но, как видим, проблемы с принятием решения у Михаила Илларионовича возникли уже в Браунау. Не допусти Кутузов промедления на четверо суток, он оторвался бы от наполеоновских войск, и привел к Ольмюцу менее измотанную и не понёсшую потерь армию. В реалиях произошло иначе. Отступление началось, "когда на берегах р. Инна появились передовые французские отряды" [10]. Кутузову сели на пятки корпуса Мюрата и Мортье.


Уже на третьем переходе от Браунау русские войска встретились со своими отставшими, неповоротливыми колоннами артиллерии, обозов и лазаретов, движение которых было приостановлено приказом от 10 октября. Общее движение замедлилось. Погода была плохая, с беспрерывными дождями [11].


Австрийские власти, весьма поверхностно рассчитывавшие на то, что русская армия, не смотря ни на что, будет сражаться с французами на Инне, сразу потеряли к ней интерес. Они начали чинить препятствия в предоставлении помещений для обозных команд и лазаретов, уклонялись от выполнения своих обязательств по обеспечению войск продовольствием. Последнее, правда, могло быть уже не в их возможностях, так как основные материальные запасы, в расчете на победоносную войну, были сосредоточены австрийским правительством на своих западных границах, где уже распоряжался Наполеон. Как результат, русские солдаты начали шастать "в погребах... и по огородам", за что Кутузовым было велено "нижних чинов наказать строго". 16 (28) октября были уменьшены нормы выдачи продовольствия офицерам [12]. Не хватало изорванного в долгих маршах обмундирования.


То же подтверждает в своих воспоминаниях и А.П. Ермолов: "Австрийский император, прибывший к отступающим нашим войскам в город Вельс, отправился в обратный путь. Повсюду сопровождали его отчаяние и вопль жителей, которых до прибытия французов оставляли мы нищими" [13].


19 (31) октября у Ламбаха произошел первый арьергардный бой, закончившийся для русских войск благополучно по выгодности их позиции и незначительности сил французского авангарда. Рапортуя о бое при Ламбахе, главнокомандующий докладывает царю об изнурении войск и плохом положении с продовольствием: "От самого Браунау стоят в лагере без палаток, пропитание только от одного дня к другому" [14]. Что сказать? Тем более не стоило лишние дни стоять в Браунау. С началом арьергардных боев многие русские командиры не взирая на предписания главкома, были вынуждены смягчить отношение к своим голодным солдатам, по воспоминаниям "приказано было жителей не грабить, а съестные припасы разрешалось брать" [15].


Проявились в Ламбахском бою и недостатки русской тактики, ориентировавшейся на ближний, штыковой бой. На такой образ действий, знакомый ему по боям с турками в 70-х - 80-х годах XVIII века, главнокомандующий Кутузов ещё 6 октября ориентировал русские войска своим приказом по армии о тактике в предстоящих сражениях с французскими войсками: "Свойственное храбрости российское действие вперёд в штыки употребляться будет часто". Но ни характер французского противника, ни предальпийская местность эффективности штыкового боя не благоприятствовали. Возникая обычно в каком-то дефиле, он носил очаговый характер, что снижало его психологическое воздействие. Враг мог понести заметные локальные потери, но на общий ход сражений это влияния не оказывало. К тому же, французы уже тогда ориентировались на мощный ружейный и пушечный огонь, который причинял большой ответный урон плотным русским боевым порядкам. В этих условиях кутузовские предписания "наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов", "держаться во фрунте сколько можно" и останавливаться на поле боя по приказу "Стой! Равняйся" - были мертворожденными, имея только отрицательное боевое значение [16].


В результате, дважды бивший в штыки 8-й егерский полк (егеря, предназначенные действовать как рассыпные стрелки, вообще не должны были такого делать!) потерял около 100 человек убитыми и пропавшими без вести, и ещё 40 ранеными, в том числе был смертельно ранен полковник граф Головкин. Общие потери составили 153 человека. Была брошена одна русская 6-фунтовая пушка [17, 18]. Напрашивается суждение, что М.И. Кутузов не сделал по службе выводов из своего командования Бугским егерским корпусом и вновь проявил ретроградное стремление к "опехочиванию" егерей.


После Ламбахского боя Кутузов предписывает создавать команды для очищения дорог перед отступающей армией от обозов, чтобы ускорить движение. Но и наполеоновские маршалы без отдыха гнали свои войска в погоню за союзной русско-австрийской армией, во главе которой поставили Михаила Илларионовича обстоятельства, - разгром и пассивность Мака. Оторваться от них не удавалось. "До города Вельса арьергард наш имел беспрерывные, но весьма неважные, перестрелки... которые, по малому количеству войск наших, производили чувствительную потерю" [19]. Следующее крупное столкновение произошло ночью, у моста через реку Энс. Участвовали в нём, в основном, австрийские войска. После сожжения за собой моста кутузовская армия отступила. [20].


25 октября (6 ноября) при Амштеттене русский арьергард под командованием князя П.И. Багратиона был атакован корпусом маршала Мюрата. "Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича". Рапортуя о битве русскому императору, Кутузов опять отмечает похвалою стремление своих войск ударить в штыки, но характерно умалчивает о потерях [21]. Они же, судя по перечислению выбывших из строя старших офицеров, были весьма значительными, даже если не учитывать деморализованных и сдававшихся в плен австрийцев. И действительно, у Ермолова читаем описание кровопролитного сражения, в котором ряд русских полков "потерпели большой урон" [22].


К сожалению, новая истина, что против наполеоновской армии штыком так же успешно, как против турок, не повоюешь, с трудом входила в понимание не одного только главнокомандующего, но всего русского генералитета и офицерства. Во многом это был вопрос психологический, - штыковой удар порождал сильный нервный шок, убитых штыками врагов, наваленных друг вблизи друга, видели все. И собственные потери от ружейного и пушечного огня противника, распределенные по гораздо большей площади поля боя, считали меньшими. Потому столь часты оценки типа: "Убитых и раненых в сем сражении с неприятельской стороны довольно, с нашей - мало" [23]. Лишь общий сравнительный подсчёт, обычно невозможный, мог показать, что соотношение потерь не такое хорошее, как казалось.


Благодаря ожесточенному Амштеттенскому сражению, русская армия временно оторвалась от преследовавших её французских войск и продолжила отход на восток, к мостам через Дунай у Кремса и Маутерна.


Наполеон разделил войска, переправив по восстановленному мосту у Линца на левый берег Дуная корпус Мортье, который должен был двигаться ускоренным маршем и занять переправы, а на правом берегу приказал преследовать русских Мюрату. Из-за ошибки Мюрата, упустившего русских у Сент-Пельтена, и принявшего решение искать их на дороге в Вену, французские корпуса потеряли взаимодействие. "Порознь идти, вместе биться" у французов не вышло. Мюрат не поспел за Кутузовым, и тот переправился через Дунай у Кремса, оказавшись один на один с Мортье, не знавшим обстановки и не успевшим занять позицию перед мостами.


Зато Кутузов о движении французского корпуса был довольно хорошо осведомлен. русским удалось вечером 29 октября (10 ноября) взять в плен несколько французских мародеров и наблюдателей из авангарда генерала Грендоржа, указавших, что Мортье с передовой дивизией генерала О. Газана находится у Дюренштерна, а следующая дивизия французского корпуса отстала на 12 верст. Тем же вечером на окраине городка Штайн между авангардами Грендоржа и Милорадовича произошло небольшое столкновение, подтвердившее показания пленных [24, 25].


Авангардной дивизии французов под командованием генерала Газана численностью 6000 человек можно было противопоставить 24000 русских и 2500 австрийских войск [26]. Используя опасное, изолированное положение Газана и Мортье между горами и Дунаем, Кутузов решил дать бой с целью уничтожения дивизии Газана, известный как сражение при Кремсе, а также - как битва при Дюренштайне (в старой русской транслитерации - Дюренштерне). К этому сражению его толкали не одни лишь выгодные временно-позиционные аспекты, но перспектива военно-политического оправдания своего отказа от отступления на Вену, где он мог столкнуться с гораздо более крупными охватывающими силами французов.


Прошедшая 730 верст от Мысленице до Браунау, и 300 верст от Браунау до Кремса, в некстати случившуюся плохую погоду, русская армия находилась в изрядном расстройстве от усталости, холода и недостатка всех видов довольствия. По словам Ф. Глинки "шли мы день и ночь и во всё время становились лагерем всегда на голом поле, без палаток и всякого прикрытия, кроме самых худых шалашей из соломы или тростника... Надобно испытать такую нужду, чтобы о ней иметь понятие" [27]. Подполковник А.П. Ермолов описывает: "От полков множество было отсталых людей, и мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствование нами от французов. Они собирались толпами и в некотором виде устройства, ибо посланный один раз эскадрон гусар для воспрепятствования грабежа видел в них готовность без страха принять атаку" [28]. С. Боуден писал о том, что "Целых 20 эскадронов бежали через мост без приказа и офицеры ускользнули прочь с полками, сославшись на больное здоровье. Егерские батальоны имели огромную убыль; даже бдительные усилия князя Багратиона не могли остановить дезертирство" [29, 30].


К началу боя неприятные обстоятельства в значительной степени были преодолены суровым приказом главнокомандующего об усилении дисциплины от 28 октября (9 ноября). Боевой дух большинства русских солдат, невзирая на лишения, был высоким. Однако армия несколько ослабилась тем, что при переходе через Дунай, когда выявилось намерение Кутузова отступить в Богемию и Моравию, австрийские войска фельдмаршала-лейтенанта Мейферльда ушли, повернув на Вену, оставив Кутузову отряд генерал-майора Ностица.


Кутузов мог уничтожить дивизию Газана и с малыми собственными потерями обескровить корпус Мортье, но упустил эту возможность, не желая связывать боем всю армию и выделив для решения задачи недостаточные силы. Головная французская дивизия вступила в сражение наобум, надеясь отбросить русских и австрийцев обратно к переправам, Ей противостоял отряд Милорадовича (2500 чел. при четырех шестифунтовых пушках). Более крупный отряд Дохтурова (8000 человек, из них 2000 австрийцы генерала Штрика) совершил обходной маневр и окружил французов со стороны гор, замкнув кольцо у деревни Дюренштайн. Войска Багратиона (6000) и генерал-лейтенанта А.А. Эссена 2-го (3500) были в резерве. Подавляющее количество русской артиллерии - 162 орудия с более чем 3000 человек их прислуги, были расположены вдоль берега Дуная между Штайном и Кремсом для борьбы с французской флотилией. Её массы на узкой местности в бой вступить не могли, однако Милорадовичу можно было выделить хотя бы дюжину легких пушек, о чём, увлекаясь штыками, не подумали. Ему повезло, что у Газана оказалось при себе только три из восьми штатных орудий [31].


В довершение изначальной малочисленности своих войск, Милорадович, вместо обороны, был отправлен вести наступательные действия за деревню Унтер-Лойбен между Штайном и Дюренштайном (имел место встречный бой с сильнейшим врагом). В результате его потери составили более 900 человек убитыми и ранеными, более 600 солдат и офицеров попали в плен, в конце концов, французами были захвачены все четыре русских пушки. "Урон наш был очевиден, и в особенности в офицерах несоразмерный" [32]. Газан продвинулся до Штайна. И только в этот момент в бой вступила часть войск Эссена 2-го. Французы остановились [33].


Судя по рапорту Эссена 2-го, тот держался пассивно, не выходя за пределы поставленной ему Кутузовым задачи оборонять Штайн и берег Дуная. Его артиллерия продолжала действовать по реке. А по рапорту Милорадовича из его четырёх орудий "два после к нам прибыли" (!) [34].


Тем не менее, генерал Газан и прибывший к нему командир корпуса маршал Мортье попали в тяжёлое положение, как только в тылу у них появился задержавшийся на несколько часов во время обходного марша Дохтуров, а в горах - австрийский генерал-майор Штрик с русским Бутырским мушкетерским полком. Однако в критический момент неожиданно подошла и с ходу двинулась в бой дивизия Дюпона, что изменило ситуацию. Теперь уже попал в переделку Дохтуров, который такого поворота событий не ждал, да ещё из-за труднопроходимой местности не сумел привести к Дюренштайну артиллерию и кавалерию. Первым ударом Дюпона был разгромлен батальон Вятского мушкетерского полка и потеряно его знамя (за что Дохтуров удостоился порицания в записках Ермолова, впрочем, и тот в будущем знаменитый генерал оказался без понятия о причинах происшествия - вероятно по причине искаженной информации, поступавшей в войска из штаба Кутузова) [35]. Дохтуров выдерживал яростные атаки Дюпона и Газана, а потрепанный к тому времени Милорадович, которому изначально было выделено мало войск, не мог обеспечить нажима на Газана с тыла.


Жаркий бой за Дюренштайн продолжался в темноте. Когда стало невозможно управлять войсками, русские уступили, и французы во главе с Газаном и Мортье прорвались. При этом прорвавшийся 100-й полк дивизии Газана сумел вывести трофейную русскую пушку и какое-то количество военнопленных. Резня в Дюренштайне и на Дунайском берегу была необычайная. Русская артиллерия до поздней ночи и временами не без успеха вела огонь по силуэтам французских лодок, перевозивших раненых и оставшиеся на берегу группы французских солдат. Окончательно дело завершилось отходом войск Дюпона к Спицу, а Кутузова к Кремсу, в ходе которого по плохой погоде и усталости было брошено всё, что можно бросить [36].


Этим закончился первый эпизод "хороших маршей и плохих баталий", которые всю жизнь преследовали Кутузова. Силы оказались распределены русским командующим так, что сначала Газан превосходящими силами атаковал Милорадовича. Затем, вследствие появления Дюпона, численное превосходство утратил Дохтуров, подвергнувшись атакам с двух сторон. Зато "сохраняемый" от ввода в бой резерв оказался непомерно велик. Вопреки общему русскому перевесу, войска Кутузова в течение всей битвы оказывались на решающих участках в меньшинстве, что свело на нет его первоначальный план и позиционное преимущество, приведя к большим потерям. Частые удары обеих равно ожесточенных сторон в штыки, отмеченные Дюпоном, тоже приводили к большим и примерно равным потерям, что в условиях общего превосходства преследующих Кутузова французских корпусов тоже было нехорошо. Везде, где боевые задачи пытались решить героизмом и штыком, а не заранее созданным перевесом сил, меткой ружейной стрельбой и пушками, рекой лилась русская кровь.


Чтобы добиться лучших результатов сражения, Кутузову следовало выделить больше сил Милорадовичу (что ему изначально предлагали), с тем, чтобы тот мог решительно контратаковать Газана и зажать его между собой и Дохтуровым, а не "зализывать раны" после кровопролитного боя в меньшинстве. Попутно следовало проявить больше внимания к разведке местности для движения отряда Дохтурова. Тогда можно было крепче окружить и полностью уничтожить головную французскую дивизию, начавшую помышлять лишь о прорыве назад. Возможность уйти была ей дарована слабостью русских "клещей". Тактические целесообразности были принесены Михаилом Илларионовичем в жертву его легкомыслию (перепоручил - отрапортовали - пусть как хотят исполняют) и опасливому желанию не связываться боем слишком сильно, чтобы "не мешать" избранной стратегии - сохранить армию. Итог - плохое исполнение хорошего замысла и лишние потери.


После боя у Кремса оба полководца, - и Кутузов, и Мортье, рапортовали о своей победе (впредь Михаил Илларионович не забывал делать это при каждом сомнительном сражении). Он донёс царю, что "неприятель разбит совершенно, целая дивизия истреблена" (с оговоркой - "часть спаслась за Дунай на лодках"), а также о взятии 1500 пленных, включая генерала Грендоржа, 5 пушек, "из которых 2 мог взять с собою". Напомним, что Газан имел всего 3 пушки. Это значит, что в трофеи были записаны отбитые обратно орудия Милорадовича. Французских знамён не взяли, потому что, яко бы "знамёна, коих нашли древки, неприятелем истреблены". Упомянуто было в донесении и о том, что русские раненные брошены в Кремсе, и что главнокомандующий опасается дополнительно потерять при отходе "усталых может быть тысячу человек", что не очень-то согласуется с тирадами о полной победе [37].


От этих сумбурных и неконкретных кутузовских писаний: "свидетель Бог, что не имею минуты войти в подробное донесение"; уводящих от вопроса о собственных потерях, но снабженных не стоящим ломаного гроша постскриптумом о том, что Мортье и Газана едва не взяли в плен, но "они спаслись на лодке за Дунай" [38]; ведет начало наша неосновательная историческая традиция объявлять разбитым весь корпус Мортье, чего не могло быть по обстоятельствам боя.


Император Александр I, получив рапорт Кутузова о битве, поспешил возложить на него "венец славы для российского воинства и для того, кто оным предводительствовал". Австрийский император Франц I наградил Кутузова орденом Марии-Терезии 1-й степени, чего за военные заслуги был ранее удостоен лишь А.В. Суворов [39]. Наполеон был гораздо адекватнее, признав в 22-м бюллетене Великой армии: "Этот день был днём резни" [40].


С тех пор в отечественных и европейских источниках результаты битвы оцениваются противоположно. Будучи беспристрастным, понятно, что о победе наполеоновских войск не может идти речи, - французы только деблокировали свою дивизию и сняли с берега Дуная раненых и отставших, дальнейшей активности не проявляли. Но и замысел Кутузова провалился. Неблагоприятное соотношение сил, которое русские пытались улучшить, уничтожив Газана и обескровив Мортье, - не изменилось. Важная моральная и психологическая победа над врагом была упущена, как то всегда бывает при прорыве окружения и спасении противником своих командиров и войск. Наполеоновские генералы, офицеры и солдаты поздравляли друг друга с избеганием катастрофы и, негодуя, готовились к реваншу. Как следствие, передышки для усталой, отступающей русской армии добыто не было, и это гарантировало дальнейшие потери отсталыми. Бумажная реляция с хвалебными литературными экзерсисами компенсировать этих фактов никак не могла. Царские историографы поначалу тоже не умели его хорошо прятать.


А.И. Михайловский-Данилевский, делая свои общие фантастические выводы о том, что "Кремское сражение впервые явило решительную поверхность над войсками Наполеона" и в его результате "Кутузов приобрел полную свободу действий", подкрепляет их лишь описанием восторженной реакции русского и австрийского императоров, да собственной интерпретацией "гнева Наполеона". Но краткое тактическое описание битвы у него совсем не таково. Он признает и тяжелое положение, в которое попал Дохтуров, и что сражение "не кончилось совершенным истреблением дивизии Газана", а равно и то, что вслед за боем последовало ускоренное отступление Кутузова со значительными потерями отставших солдат [41]. Такое описание Кремской баталии было совершенно негодным для целей ура-патриотической пропаганды, а потому с течением времени подробности всячески стали пропускать, выдавая победу при Кремсе за не требующую доказательств аксиому.


В брошюре "Сражение под Кремсом 30 октября 1805 года" 1885 года издания, предназначенной для чтения младшими чинами русской армии, были опущены все острые моменты, и скорректированы без того неадекватные выводы Михайловского-Данилевского. Было заявлено даже, будто оно "дало возможность Кутузову располагать дальнейшими намерениями Наполеона, уже не стесняясь его наступлением и предпринять, таким образом, более решительные действия" (надо полагать, более решительно отступить на Ольмюц) [42]. Спрашивается, как и чему на таком военно-историческом материале можно кого-то учить?


Для выяснения преимущественной пользы (победоносности) сражения для какой-то одной из сторон, очень важно знать соотношение потерь. По данным на 15 ноября, в рядах дивизии Газана было собрано 3848 человек (возможно, назад убежала часть французских пленных, равно как в Кремсе были оставлены Кутузовым свои и французские раненые). Это говорит о том, что его потери вместе с Дюпоном составили около трех тысяч. Общие русские потери (Милорадовича, Дохтурова и Штрика) составили примерно три с половиной - четыре тысячи человек. Французы заявили о взятии 1300 пленных (вероятно, переловив многих отставших от армии русских солдат). Действительно, многие сотни отставших на обходном маневре воинов так и не вышли из придунайских гор, Подольская армия их не дождалась. То есть, русские потери существенно превысили французские, что свидетельствует об ухудшении положения отступающей армии по итогам сражения [43].


Остановившись для уничтожения зарвавшейся части врага мощным ударом всей армии, получили результат не лучший, чем дал бы арьергардный бой. Обессиленные русские войска день простояли у Кремса, после чего продолжили движение к Ольмюцу. На следующем переходе к ним присоединилась 6-я колонна войск русской Подольской армии (8 тысяч человек, отделенная вскоре после перехода русской границы и теперь нагнавшая его) [44]. Вот единственная причина считать Кремс русской (или союзной) победой. Но, в отличие от обычного арьергардного боя, сражение всё-таки задержало русскую армию, а Мортье был не один. Эта задержка позволила подтянуться Мюрату. Сверх того, появилась дополнительная угроза со стороны неожиданно быстро занятой французами Вены, что позволяет говорить о том, что Мортье свою задачу тоже выполнил.


"Неприятель, имея в готовности множество судов, перешел Дунай в короткое время, и арьергард наш был еще в малом от города расстоянии, как уже появился он для преследования. В тот же день возвратился офицер, оставленный с письмом (о препоручении французскому командованию русских раненых) в Кремсе, и дал знать, что уже при нем расположилась в городе неприятельская главная квартира и вступило в оный большое число войск" [45].


Окончательные выводы таковы, что перевести удачное стечение обстоятельств и превосходство своих сил в резню, в которой русская армия, без того истощенная, потеряла больше неприятеля, но не смогла отделаться от преследования, - не есть пример военного искусства, каким битву между Кремсом и Дюренштайном уже двести лет пытаются в России подать. В ней проявились все типичные кутузовские тактические пороки, впоследствии так и не изжитые, как то: недодача артиллерии ведущим бой войскам; отделение слишком больших резервов ценой ослабления собственных группировок; плохая синхронизация действий отдельных отрядов и колонн; малоподвижность командующего после начала боя с запаздыванием его реакции на изменения обстановки. Эти пороки так и не были исправлены вплоть до 1812 года, "ассиметрично" компенсируясь лишь всё более придирчивым выбором мест для сражений и растущим умением писать рапорты и реляции.


Военно-политические акции М.И. Кутузова неожиданно поднялись еще и по другой, отнюдь не эпистолярной причине. Сразу же после Кремского боя, к 2 (14) ноября 1805 года, в результате событий вокруг австрийской столицы выяснилось, что решение Михаила Илларионовича отступать не на Вену, а на Брюнн и Ольмюц, оказалось стратегически правильным. Возможно, этим объясняется щедрость австрийского императора, осознавшего ошибочность собственных чаяний и понявшего, что русский командующий сохранил для него армию [46].


Следующий арьергардный бой произошёл у деревни Шенграбен, где Кутузов оставил семитысячный заслон во главе с П.А. Багратионом.


Поскольку Мюрат поначалу настиг Кутузова с одной усталой конницей, он решил пойти на хитрость и вступить с русскими в переговоры, чтобы иметь возможность подтянуть силы своего корпуса. С таким искусным дипломатом и обманщиком как Кутузов, - это была заведомо проигрышная затея. В историческом описании Михайловского-Данилевского соответствующий параграф так и назван: "Тщетное намерение Мюрата обмануть Кутузова" [47]. Михаил Илларионович для виду согласился и послал к Мюрату генерал-адъютанта Ф.Ф. Винценгероде, который согласовал и подписал с маршалом предварительный текст договора. Пока длились проволочки, Кутузов продолжал отступать, прикрывшись отрядом Багратиона [48]. В итоге Мюрат потерял драгоценные сутки, начав действовать лишь после письменного выговора от Наполеона.


Получив это категорическое приказание, маршал, собрав к этому моменту до 25 тысяч войск, несмотря на приближение ночи (4 ноября), немедленно атаковал русских, расположившихся за деревнями Шенграбен и Грунд и поставившими на дороге позади дефиле свою 12-орудийную батарею. Сражение развернулось посреди наступившей ночной темноты, освещаемое пожаром деревень, сослужившим дурную службу французам, поскольку отходящие русские могли лучше целиться на свет и ближе подходить к врагу из тьмы для броска в штыковой бой. Собственно говоря, это было единственное сражение 1805 года, по специфическим условиям которого установка Кутузова на штыковые атаки оправдала себя.


В неразберихе дивизии Леграна всё же удалось обойти Багратиона, но тот сосредоточенным ударом в штыки прорвался и начал быстро отступать под покровом ночи. Французы организовали его преследование кавалерией, но не сумели рассеять. Багратион потерял 2400 человек против 1200 у Мюрата и 8 из 12 пушек, разбитых французским батарейным огнём, и даже знамена, но большую часть своих солдат организованно увёл.


А.П. Ермолов пишет, что вражеский обход и сопряженные с ним потери были следствием "невежества в ремесле своем" генерал-майора Селихова, командовавшего левым флангом построений Багратиона. Оно, к счастью, было компенсировано распорядительностью командира 2-го батальона Киевского гренадерского полка майора Экономова, занявшего выгодную позицию и отбивавшего неприятеля сильным ружейным огнем, что и приоткрыло коридор для отступления войск. "Сверх чаяния дело кончилось гораздо счастливее, чем можно было предполагать, и князь Багратион прославился" [49].


Таким образом, потери отряда П.А. Багратиона в этом невероятном бою (где он действовал самостоятельно) были меньше, чем у Дохтурова и Милорадовича под руководством Кутузова под Кремсом. Он заслужил высокую репутацию у Наполеона и был высоко отмечен Александром I, наградившим Петра Ивановича орденом Святого Георгия 2-го класса и производством в генерал-лейтенанты. Михаил Илларионович же не чаял свидеться, предполагая, что он оставил Багратиона на неминуемую гибель.


Князь Багратион, командир эмоциональный, но адекватный, в своём рапорте о сражении отметил мощное действие французских стрелков и артиллерии: "неприятель открыл со многих батарей сильную канонаду", "сильное его стремление на правой фланг при сильном ружейном и пушечном огне" [50]. Однако, в последовавшем через два дня рапорте Кутузова на имя императора Александра I все оценки Багратиона о действии французских ружейного огня и артиллерии пропали, заменившись "штыкоманией": "солдаты пробивались повсюду на штыках, коими опрокинули неоднократно и самую кавалерию неприятельскую" [51]. Тут налицо подмена трезвого военного взгляда на звучную военно-политическую кампанейщину.


По многочисленным свидетельствам русских генералов, штыковые бои возникали не так уж и часто, для их эффективности требовались особые, как правило, стеснительные условия поля боя, в которые попадали массы деморализованного противника. Но из-за кампанейщины солдат часто гнали в штыки там, где не было надежды на успех. Принц Евгений Вюртембергский отмечал, что для русских характерно особое пристрастие к холодному оружию, но в боях против них французы встречали эти атаки хорошо направленным ружейным огнем, не стыдились оставлять свое место и немного отступали, а затем, в нескольких шагах позади, соединясь с резервной линией, снова открывали убийственный огонь. Эта процедура расстройства и истребления русской штыковой атаки могла повторяться двумя-тремя линиями наполеоновских войск. Тому есть свидетельства участников штыковых атак с русской стороны. Если не в 1805, то к 1807 году эта тактика наполеоновской пехотой была уже вполне проработана [52].


По воспоминаниям И.Г. Бутовского "Почти у каждого пленного француза мы находили в ранце крошечную карту театра войны, тогда как ее не было даже у наших офицеров. Я помню радость умного и храброго генерала Уланиуса, когда, после дирнштейнской сечи, поднес ему один из его егерей подобную карту... Это, конечно, мало помогает храбрости, зато нередко выручает из беды при разбитии, или знакомит с местностью в случае преследования расстроенного противника. После погрома под Аустерлицем многие наши солдаты и офицеры попали в плен от незнания местной топографии. Обход Дохтурова под Кремсом замедлился также по неимению топографической карты, да и многие опасности сошли с рук французам именно потому, что у нас не было этих драгоценных указателей. Неприятель имел еще то преимущество, что его ружья были превосходнее наших тульских того времени: да и самый порох у него был отличный, тогда как у нас мало разнился от пушечного. Стрельба французов одинаково трещала в сухую и в мокрую погоду; у нас напротив, при малейшей сырости, порох делался влажен, были вспышки и курки худо отбивали. Пока наш солдат выстрелит раз, француз делал два и три выстрела: беглый огонь его был необычайно силен... Хорошей доброты порох, отличная отделка ружейных замков и затравок, равно и форма самих патронов и пуль без оклейки много способствовали проворству французов. Наши солдаты охотно бы меняли свои ружья на французские, которые во множестве валялись на ратном поле, но, к сожалению, русской пули не вобьёшь в их дуло. Наше белое оружие также уступало в прочности неприятельским палашам и саблям, кроме тульского штыка, который как будто создан единственно для русского солдата..." [53].


В то же время русское командование почивало на лаврах покойного генералиссимуса Суворова и страницах красиво написанных, героических рапортов и реляций, в которых Михаил Илларионович, как назло, был особенно политичен и литературно одарен, задавая в этом виде "фэнтэзи" и стандарт, и тон. Но с сугубо военной точки зрения такое положение дел не красит М.И. Кутузова как главнокомандующего. Ему должно было собирать сведения о преимуществах противника, обдумывать их, и своевременно распорядиться о снятии нужного количества копий с австрийских и французских карт, обеспечив ими отряд Дохтурова, отправленный в обходной маневр. Из-за отсутствия такого попечения, облесенное низкогорье с высотами, едва достигающими 560 метров и ведущей от Штайна к Дюренштайну сквозной долиной с низким перевалом у Шайбенхофа, стали для Дохтурова серьезным препятствием. Остается отговариваться лишь тем, что не один Михаил Илларионович был такой, а те русские генералы, которые внимательно изучали французского противника и предлагали свои новеллы, в александровскую эпоху главнокомандующими так и не стали.


7 (19) ноября 1805 года армия Кутузова встретила авангард Буксгевдена. На следующий день 8 (20) ноября произошёл последний кавалерийский бой при Раусснице, в котором русские потеряли до 100 человек убитых и раненых, истребив несколько десятков французов и захватив 90 пленных [54]. Русская армия проследовала Ольшаны, и преследователи отстали. Наполеон, оказавшийся теперь в меньшинстве, занял Брюнн (ныне Брно).


10 (22) ноября все русские силы соединились в Ольмюце. Наблюдательный авангард наполеоновских войск остановился в Вишау. Кутузовская "ретирада 1805 года", во время которой русская армия с боями прошла около 450 километров до Вишау (а до Ольмюца - все 500), стала одним из образцов успешного стратегического марш-маневра, что сразу же было признано современниками [55]. Спорная битва под Кремсом не сыграла заметной роли в этом результате. Каковы бы ни были тактические ошибки старого екатерининского генерала, стратегических он не допустил. Первым Михаила Илларионовича искренне поздравил командующий 2-й русской армией генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден [56].


Конечно, отступление могло произойти не так. У Кутузова была возможность своевременно увести свою армию за Дунай и в спокойной обстановке соединиться с отставшей 6-й колонной своих войск и армией Буксгевдена, что поставило бы другую задачу перед Наполеоном и не менее чем на 10 тысяч человек увеличило силы объединенной русско-австрийской армии перед генеральным сражением. Вероятно, это был бы ещё более блестящий маневр, но менее заметный, наподобие того, как несложно упустить из глаз отошедшего от берега реки человека, а вот если он соскользнет в воду и после этого с усилиями вылезет обратно на берег, - это уже целое событие.


Император Александр I поначалу ожидал большего. Поэтому Кутузов не получил от него ничего. Лишь в феврале 1806 года, прислушавшись к мнению военных, царь наградил его за успешное отступление от Браунау орденом Святого Владимира 1-й степени. К сожалению, к этому времени многие солдаты и офицеры, выведенные из неблагоприятного положения Кутузовым, погибли или были пленены под Аустерлицем.


1. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 1, 4.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 32. С. 51.

3. Там же. Док. N 81. С. 92-93.

4. Там же. Док. N 87. С. 97.

5. Там же. Док. N 88. С. 97-98.

6. Там же. Док. N 103. С. 109.

7. Там же. Док. NN 104, 107-109, 112. С. 110, 111-114.

8. Там же. Док. N 114. С. 118.

9. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 36.

10. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Т. 1. С. 273.

11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 36.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. NN 123, 126, 127. С. 125, 127-128.

13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 38.

14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 148. С. 140.

15. Там же, коммент. к док. NN 96, 148. С. 105, 140.

16. Там же. Док. N 86. С. 96.

17. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. Т. 1. СПб.: 1892. С. 274.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 148. С. 139-140.

19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 37.

20. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. Т. 1. СПб.: 1892. С. 274.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 157. С. 146-147.

22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 39-40.

23. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. Т. 1.СПб.: 1892. С. 275.

24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. NN 164, 168. С. 150, 154.

25. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. Т. 1. СПб.: 1892. С. 277.

26. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9. С.33.

27. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М.: 1990. С.29.

28. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа, 1991". С. 38.

29. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 165. С. 151.

30. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9. С.32.

31. Там же. С. 33-34.

32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа", 1991. С. 45.

33. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9, с. 34-36.

34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. NN 186, 199. С. 170, 180-184.

35. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа", 1991. С. 46.

36. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9. С.41-44.

37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 171. С. 156-157.

38. Там же. С. 157.

39. Там же. Док. NN 173, 181. С. 158-159, 166.

40. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9. С. 45.

41. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 18-20; См. также: Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 106-112.

42. Сражение под Кремсом 30-го октября 1805 года. СПб., Изд. редакции журнала "Чтение для солдат". 1885. С. 18.

43. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. // Воин, 2002. N 9. С. 44-45.

44. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа", 1991. С. 47.

45. Там же.

46. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 174. С. 160.

47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 111, 125-127.

48. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 187. С. 170-172.

49. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа", 1991. С. 49.

50. Там же. Док. N 180. С. 164-165.

51. Там же. Док. N 187. С. 171.

52. Жмодиков А.Л., Жмодиков Ю.Л. Штыковая атака и штыковой бой в сражениях Наполеоновской эпохи // Сборник исследований и материалов военно-исторического Музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. Вып. X. СПб, 2015, С. 82.

53. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 65-66.

54. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 202. С. 187.

55. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: "Высшая школа", 1991. С. 50.

56. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 185. С. 169.


3.2. Аустерлиц.


10 ноября М.И. Кутузов вступил в Ольмюц, где находились русский и австрийский императоры, и был официально назначен "Главнокомандующим соединенными в Моравии австрийскими и русскими войсками". Дежурным генералом армии был определен генерал-адъютант князь П.М. Волконский, а генерал-квартирмейстером - австрийский генерал-майор Франц фон Вейротер [1].


Такое распределение высших командных должностей сразу ставит под большое сомнение российскую историческую тенденцию, оформленную ещё А.И. Михайловским-Данилевским в 40-х годах 19-го века, склонную полагать, что Кутузов был фактически отстранен от командования и ни на что не мог влиять (особенно на австрийцев). В частности, Михайловский-Данилевский предпочитает не раскрывать, какими правами обладал столь высокого ранга главнокомандующий, и не сопоставлять упрочившееся положение Михаила Илларионовича со своими дальнейшими выводами. Однако, указанный им факт, что генерал-майор Ф. Вейротер находился в прямом подчинении генерал-аншефа, главнокомандующего соединенными русско-австрийскими войсками М.И. Кутузова, - есть факт неопровержимый.


По русскому воинскому уставу, генерал-квартирмейстеру надлежало "учреждать походы, лагери и по случаю фортификации и ретраншементы, и над оными надзирание иметь, а особливо при небольших войсках, в которых инженеры обыкновенно под его надзиранием и командою обретаются. А ежели таковый генерал-квартирмейстер, и артиллерию при том же разумеет, то он может по случаю и оною командовать. А особливо надлежит ему генерально оную землю знать, в которой свое и неприятельское войско обретается, такожде какия реки, проходы, дефилеи, горы, леса и болота находятся. Он по вся дни имеет быть у командующего главного генерала, дабы мог знать, когда что о походе или лагере войска определено будет. Ибо он ни от кого иного указы не получает, токмо от командующего генерала самаго" [2].


Понятное дело, что в австрийских землях на должность генерал-квартирмейстера выбрали австрийца, а правильное указание на командную должность М.И. Кутузова и подчиненную роль Вейротера в последующих "историко-фантазийных изложениях", призванных "погладить национальную гордость великороссов", исчезло начисто. Михаил Илларионович скромно продолжает всюду и везде называться просто "главнокомандующим" (чтобы читатель думал: только русскими войсками, и мнил себе Вейротера таким же влиятельным лицом австрийским, на коего в таком случае вполне удобно списать поражение и свалить вину). Но на самом-то деле, записывать всю тяжесть аустерлицкого разгрома на Вейротера, крича, что армией и сражением руководил он, - это все равно, что утверждать, будто при Бородине командовал генерал-квартирмейстер, полковник К.Ф. Толь (исполнявший в 1812 году при Кутузове такую же должность).


Для ещё более ясного понимания последующих взаимоотношений между русскими и австрийскими высшими военными и политическими чинами необходимо раскрыть ещё один "секрет Полишинеля", от которого тщательно бегает 200 лет наша историческая, куда более надушено-патриотическая, чем правдивая литература. Он состоит в том, что австрийские войска просто не имели в Ольмюце военных руководителей таких высоких рангов, как М.И. Кутузов и Ф.Ф. Бусгевден. И это понятно, потому что австрийскими армиями в 1805 году изначально командовали эрцгерцоги Карл и Фердинанд, оказавшиеся со своими войсками в других пунктах. Дискредитировавший себя Карл Макк был отдан австрийским императором под суд. А ольмюцкая группировка австрияков представляла собой собрание нескольких слабых корпусов, старшинство в командовании которыми принадлежало князю Иоганну фон Лихтенштейну, который имел чин, соответствующий русскому генерал-лейтенанту. В аустерлицком сражении он командовал кавалерией 5-й колонны, находясь при князе Багратионе. То есть, с австрийской стороны просто не было военного руководителя, способного оказать на Кутузова большее влияние, чем пресловутый Вейротер.


Через два дня союзные силы увеличились прибытием русской гвардии (8500 человек под командованием цесаревича Константина Павловича). Гвардия, естественно, тоже вступила под начало Кутузова, и никто тут даже не думает заикаться о том, будто Константин Павлович как-то ущемил единоначалие Михаила Илларионовича. Всего в соединенной армии насчитывалось от 82,5 до 86 тысяч человек, в том числе 14 тысяч австрийцев, при 330 пушках. Союзный лагерь был расположен на удобной для обороны местности. Сверх того, в Богемии, близ Иглау (Йиглавы), находились около 10 тысяч солдат эрцгерцога Фердинанда - остатки избежавших капитуляции под Ульмом австрийских войск [3, 4].


Наполеон Бонапарт привел к Брюнну по разным оценкам, от 50 до 75 тысяч французских войск при 250 орудиях. Нижняя оценка сил является профессиональной, принадлежа Г.А. Лееру, указывавшему, что войска Наполеона "были сильно разбросаны, настолько, что... он мог подвести к решительному пункту театра военных действий (к полю сражения) только 50000, а остальные должен был оставить для обеспечения тыла и флангов". Этим обстоятельством как раз и намеревались воспользоваться союзники, оптимистично исчисляя силы противника в 40 тысяч человек [5, 6]. Однако, согласовывая общий план действий, они несколько дней медлили с наступлением, допустив ту же ошибку, которую Кутузов совершил в Браунау. Каковым бы ни было решение, его надо было принимать и выполнять быстро. Воспользовавшись этим, французский полководец успел устроить свой тыл и притянуть к себе ещё 23-24 тысячи солдат во главе с маршалами Даву и Бернадотом, прибывшими буквально накануне битвы, чего союзники не ожидали [7].


Положение Наполеона виделось им уязвимым и опасным ввиду непобедимой русской армии, с частью которой он не сумел разделаться под Браунау и Кремсом. Из России шли резервные корпуса под командованием Л.Л. Бенигсена и И.Н. Эссена 1-го. Заканчивались близкие к провалу франко-прусские переговоры, после чего Пруссия могла ударить ему в тыл. В долине Дравы соединились австрийские войска эрцгерцогов Карла и Иоанна, образовав ещё одну 80-ти тысячную армию.


Наполеон, напротив, не сомневался в своей победе, и не собирался затягивать кампанию. Он понимал, что время работало против него. Бонапарту надо было навязать союзникам битву, выманив их из укрепленного Ольмюцкого лагеря, и выиграть её. Эту задачу он успешно решил, пользуясь австро-прусскими противоречиями (австрияки не хотели быть обязанными в победе пруссакам, да и вообще, вполне логично, хотели быстрее победить на своей земле, вместо того, чтобы делать её ареной разорительной борьбы трех мощных армий), глупостью русского царя и самодовольством его походного двора.


Между противниками, в 25 километрах от Брюнна и 70 километрах от Ольмюца находилась деревня Аустерлиц (ныне чешский городок Славков-у-Брна). Ей и предстояло стать местом молнией поразившего современников, судьбоносного сражения.


На стороне Наполеона был продолжающийся в русских и австрийских войсках недостаток продовольствия, настоящий голод, вызванный тем, что австрийское правительство не ждало быстрого прихода в войны в Моравию и не запасло здесь продуктов для пропитания армии. От пребывания большой массы войск окрестности Ольмюца были разорены, крестьяне разбегались, селения пустели. Оставаться в Ольмюце без надежды на быстрое возобновление подвоза было опасно. Но, когда был собран военный совет, только один человек, - главнокомандующий Кутузов, - высказался на нем в пользу отхода к русским источникам снабжения, и против авантюрного сближения с французами при попытке пройти в Венгрию, ведущему к генеральному сражению с Наполеоном. В противовес оппонентам, предлагавшим либо дать сражение у Брюнна, либо обойти французов фланговым маршем, чтобы подойти ближе к Вене и сблизиться со второй австрийской армией эрцгерцога Карла, он предложил начать отступление к Карпатам на соединение с корпусами Бенигсена и Эссена 1-го, выждав заодно вступления в войну Пруссии. "Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов", - говорил Михаил Илларионович [8, 9].


Разумеется, австрийцы были против осуществляемого лишь в русских интересах отступления. Маловероятно было, что под угрозой из Пруссии Бонапарт и дальше будет растягивать свою операционную линию, идя к русским границам. Вместо этого, освободившись от угрозы со стороны союзной Моравской армии, он мог продолжать разорять Австрию и ударить по оторвавшемуся от преследования Массены, идущему к Вене эрцгерцогу Карлу. А Фердинанду с остатками его войск вообще деваться было некуда.


Предложение Кутузова было чревато для царя большими политическими издержками, поэтому тяжело упрекнуть Александра в негативном отношении к этой идее. Внутренних, русско-патриотических мотивов возражать против отхода тоже хватало. Достаточно сказать, что Суворов подобное никогда бы не предложил, а постарался бы как можно быстрее нанести удар по врагу, не давая ему устроить тыл и подвоз, используя могущий ускользнуть численный перевес. К сожалению, лица, толкавшие на такой путь действий, не понимали, что время пришло другое: и враг грознее, и некому хорошо спланировать подобный бросок на него.


В итоге союзнические обязательства и преувеличенное осознание собственной силы победили. Главнокомандующий соединенной армией М.И. Кутузов, сразу уловивший настроение царя, на своем видении военной ситуации не настоял (да и трудно было ему настаивать на отходе, одновременно изображая из себя полного победителя при Кремсе), союзная армия неспешно выступила к Аустерлицу, избавив Бонапарта от лишних трудов.


Наполеон, тщательно готовя к бою французскую армию, подобно Кутузову, начал разыгрывать усталость, нерешительность и готовность к переговорам. Едва союзники двинулись вперед, утром 17 ноября Бонапарт прислал к Александру I в Вишау (место первой стычки авангардов) своего генерал-адъютанта Р. Савари "поздравить Его Величество с прибытием в армию" и просить его "о личном свидании между авангардами". Царь встречаться с Наполеоном не захотел, прислав к нему с требованиями своего генерал-адъютанта князя П.П. Долгорукова, перед которым был разыгран очередной нерешительный спектакль. Молодой князь вернулся из стана врага в приподнятом настроении, утверждая, что "наш успех несомненен" [10]. Вслед за этим, император французов продолжил держаться пассивно, отводя назад свои авангарды. Ему требовалось время для подхода подкреплений.


Интересно, что А.П. Ермолов сообщает, будто самоуверенности князя Долгорукова поспособствовал не кто иной, как П.И. Багратион: "В продолжение пребывания армии в Ольмюце около Вишау происходили небольшие перестрелки. Князь Багратион, заметив, что неприятель мало имеет в городе пехоты, но более кавалерии, приказал шефу Мариупольского гусарского полка генерал-майору графу Витгенштейну расположиться при выездах из оного, та чтоб неприятель не мог уйти, а пехоте приказал атаковать город. Кавалерия неприятельская вырвалась с малой весьма потерею... Оставленную его пехоту, с небольшим сто человек, взял в плен находившийся в авангарде генерал-адъютант князь Долгорукий... Дело представлено было в гораздо важнейшем виде, и князь Багратион, как ловкий человек, приписал успех князю Долгорукому, который, пользуясь большою доверенностию государя, мог быть ему надобным... В главной нашей квартире восхищены были победою и готовились к приобретению новых" [11].


Это свидетельство корреспондирует с рапортом П.И. Багратиона М.И. Кутузову от 16 ноября, отмеченным той же блудливой хитростью, что и рапорта самого Михаила Илларионовича царю: "Все в пользу оружия его императорского величества, и везде наступающий неприятель превращался в бегство и был истреблен; при всем преследовании взято в плен несколько офицеров и несколько сот рядовых, с нашей же стороны убит один гусар и ранен офицер и два гусара". Заканчивая браваду, Багратион, вполне сознавая малость расписанного (возможно, приукрашенного) успеха и чувствуя угрозу, возрастающую по мере приближения русского авангарда к главной французской армии, указывает на недостаток сил своего корпуса и покорнейше просит возвратить ему 5-й егерский полк [12].


Две таких полных победы, - Кремс и Вишау! В самом деле, - чего бояться этого Наполеона с его бегущими солдатами? "Взятию города Вишау" и местечка Раусниц довольно большое место уделяет первый биограф М.И. Кутузова, - Ф.М. Синельников, называя точную цифру плененных французов: 23 офицера и 500 рядовых [13]. "В истории императора Александра авангардное дело под Вишау достопамятно, - утверждает А.И. Михайловский-Данилевский, - здесь впервые находился он в огне и был в виду Наполеона" [14]. Лишь позднее дело при Вишау начинает анализироваться сторонниками критической исторической школы, и описываться адекватно, как выставленная Бонапартом приманка, на которую русские и австрийцы попались, как кур во щи.


"Удача в этом деле и поспешное отступление Мюрата от Раусница по дороге к Брюнну утвердили союзников в убеждении, что Наполеон был не в состоянии противиться им. Полагали излишним выжидать подкреплений и заботились только о том, чтобы неприятель не избежал решительной встречи. Для побуждения французов к принятию боя, решились отрезать им путь отступления, обойдя их с правого фланга и отбросив от Дуная к границам Пруссии" [15].


Генерал-майор, князь П.П. Долгоруков, очень удобно для ответственных виновников аустерлицкой катастрофы, скончался от тифозной горячки в декабре 1806 года в Петербурге. Значительную часть вины за поражение в русских военных и дворянских кругах стали приписывать ему. Франц фон Вейротер умер в том же году, став ещё одним удобным "стрелочником".


За суждение, высказанное за отступление и против генерального сражения, поддержанное в свите царя лишь молодыми Н.Н. Новосильцевым и А.А. Чарторыйским, М.И. Кутузова впоследствии объявили провидцем, снимая с него всю вину за аустерлицкий разгром по уникальной схеме - командовал, но не виноват. Сам полководец положил начало этой выгодной для него военно-исторической оценке, в 1812 году заявив при виде захваченного французского знамени с надписью "За Аустерлиц" буквально следующее: "После всего, что совершается теперь перед нашими глазами, одной победой или одной неудачей больше или меньше, всё равно для моей славы, но запомните: я не виноват в Аустерлицком сражении!" [16]. Что-что, а красноречиво говорить и использовать в свою пользу события и повороты судьбы, Михаил Илларионович умел.


Впоследствии А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, на этом основании высказал ничем не обоснованное мнение о том, что Александр I якобы считал, что "Австрийцы в многолетних походах против французов изучили основательно образ войны с ними". Поэтому царь предоставил австрийским генералам "главные распоряжения" и фактически "отстранил" колеблющегося Кутузова и сам "руководил" битвой при Аустерлице, а Михаил Илларионович "покорился обстоятельствам, объявлял по армии даваемые ему приказания, и оставался простым зрителем событий" [17]. Эти удивительные рассуждения начисто игнорируют общеизвестный в 1805 году факт, что все победы над французами в то время принадлежали русским полководцам, - А.В. Суворову и излишне разрекламировавшему свой Кремский бой М.И. Кутузову, а до победы эрцгерцога Карла под Асперном в 1809 году было ещё далеко. К тому же, повторимся, не было под Ольмюцем и Аустерлицем сколько-нибудь крупных австрийских генералов. Никому доныне неизвестен факт подготовки приказов по союзной армии вне армии.


Смягчая эту бездоказательную позицию, М.И. Богданович стал утверждать, что составленная Вейротером "диспозиция для действий союзников... была утверждена императором Александром". Вот это "неуставняк", как говорится, - хоть стой, хоть падай с воплем "измена"! По действовавшему в то время уставу, "генерал-фельдмаршал (или аншефт), есть командующий главный генерал в войске. Его ордер и повеление должны в войске все почитать, понеже вся армия и настоящее намерение от государя своего ему вручено... при армии невольно что главного учинить без повеления и ордера командующаго вышняго генерала" [18].


Понимая, что в этом случае Кутузов должен был злостно пренебречь своими обязанностями командующего, Богданович в другом месте своего же текста заявляет, что тот "выказал себя более ловким придворным, чем полководцем, чувствующим важность лежавшей на нем обязанности". Лишь в силу такого поведения "распорядителями военных действий сделались - частью благонамеренные, но неопытные советники императора Александра, частью австрийцы..." [19].


В советское время лабуда "про командование Александра" стала расхожей, будучи с радостью подхвачена историками, традиционно бичевавшими царизм, но строившими на его наработках историко-идеологическую подпорку для советского вождизма. Даже в 2000 году сию неправду дословно повторяет В.В. Бешанов в своём компилятивном труде "Шестьдесят сражений Наполеона". Примечательно, что А.И. Михайловский-Данилевский пришёл к описанию войны 1805 года в 1843 году, а события Отечественной войны 1812 года систематически и панегирически описал раньше, - в 1839-м. Принимая это во внимание, становится понятным, зачем ему потребовалась грубая коррекция фактов. Лучше было приписать поражение покойному царю (потом победителю, как и Петр I после Нарвы), чем поставить под сомнение и отправить в утиль всю консервативную концепцию.


Но даже в 1843 году Михайловский-Данилевский, вкрапляя в свой труд о войне 1805 года весьма тенденциозные и бездоказательные замечания, ничего определенного об "отстранении" Кутузова не пишет. Эти его намеки соседствуют с противоречащими им фактами и критичными к главкому оценками. Затем, в том же сумбурном виде эта позиция снова появляется в 1846 году, - в работе историка "Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах". И лишь позднее господа-товарищи ура-патриоты, считающие возможным учить следующие поколения на отсутствии анализа и признания ошибок предыдущих войн, надергали из наследия историка то, что им хотелось, и умолчали все, что им не нравилось.


В "Описании первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году" сказано дословно следующее: "Однако ж общее мнение в армии осуждало его (Кутузова), зачем, видя ошибочные распоряжения доверенных при императоре Александре и Франце лиц, не опровергал он упорно действий их всеми доводами, почерпнутыми из многолетней опытности и глубокого разума его. В таком же смысле выражался император Александр... "В Аустерлицком походе, - сказал он однажды, - Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надобно действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее" Здесь опускается завеса. Исследования не могут простираться за пределы могил великого монарха и первого полководца его" [20].


Выше уже говорилось о том, что в силу общепризнанной и охраняемой законом военной иерархии отношений не может идти слова о каком-то сковывающем и подминающем влиянии Вейротера на главнокомандующего соединенными русско-австрийскими силами Кутузова. Никто не мешал Михаилу Илларионовичу внести хотя бы частные изменения в планы и диспозицию своего генерала-квартирмейстера. Куда большая проблема, от которой отчаянно отводят глаза, кроется в том, что никаких уточнений со стороны главнокомандующего не последовало, равно как он не принял изменений в составленную К.Ф. Толем и одобренную им диспозицию битвы при Бородино, хотя уж там-то дельные возражения М.Б. Барклая де Толли и Л.Л. Беннигсена известны. То же самое произошло на военном совете в Филях, где против принятого плана отступления через Москву дельно возражали Беннигсен, Ермолов, Толь, но даже протокола не велось. Это говорит о том, что ни в 1805, ни в 1812 году М.И. Кутузов по каким-то субъективным причинам не придавал значения коллективному обсуждению важнейших военных решений.


В этом отношении Михаил Илларионович тоже постоянно нарушал устав, говорящий: "Главныя и великия дела и всякие начинания, без консилии генералов, собственным своим изволением никогда чинити надлежит, но всегда с совету, которой должны, как все в совете будущие, так и главный, своими руками закреплять... Також долженствует, хотя и нет важных причин, частыя консилии иметь, о управлении в войске, по последней мере на квартирах в месяц, в полк в неделю по однажды (если чаще невозможно) под штрафом на полмесяца вычету жалованья в шпиталь от аншефта" [21].


Ввиду малочисленности австрийских войск при Аустерлице и отсутствии в их рядах другого заметного генерала и теоретика кроме Вейротера, продолжает бытовать и другая, столь же неаргументированная точка зрения, будто под Аустерлицем главнокомандование принадлежало австрийскому императору Францу I. Но в источниках первой половины XIX века прорывается правда: "Таково было почти общее мнение в нашей главной квартире. Боялись, что Наполеон не примет сражения, и торопились составлять диспозицию" [22]. Современному читателю надо лишь пояснить, что "главная квартира" - это не императорская, а, согласно терминологии того времени, армейская "квартира", то есть местоположение штаба соединенной армии в присутствии её главнокомандующего Кутузова, и наполненная русскими генералами и офицерами. Тот же Михайловский-Данилевский, со ссылкой на донесение русского посла графа Разумовского от 11 января 1806 года, приводит исчерпывающую цитату о роли в сражении австрийского императора Франца I: "Через шесть недель после Аустерлицкой битвы Император Франц говорил... "Конечно, вас удивит, что до сегодняшнего дня я ещё не знаю плана Аустерлицкому сражению" [23].


Как видно, все попытки вручить главнокомандование и ответственность за поражение то Вейротеру, то Александру I или Францу I с треском проваливаются. Речь может идти только о ненормальном, холуйском понимании Михаилом Илларионовичем своих отношений с императорскими дворами, неисполнении им своих уставных обязанностей из нежелания идти наперекор царским и придворным ожиданиям. Это тем более удивительно, что, по уверениям всех современников и документам, эти отношения не были конфликтными. Да и не был сколько-нибудь опасен для Кутузова такой профессиональный конфликт. У всех на памяти был недавний пример А.В. Суворова, довольно жестко и успешно отстаивавшего свои полководческие решения перед австрийцами, к чему его фиктивный ученик даже не приступил.


Кутузов никак не противостоял благодушию и шапкозакидательству, охватившему его собственных подчиненных, хотя уж об этом-то он мог хоть тактично, хоть бестактно распорядиться сверху вниз. По свидетельству И.Г. Бутовского, от императоров до младших офицеров все были охвачены небывалым благодушием [24]. Князь Долгоруков, "объезжая в ночи передовые посты, напоминал часовым, чтобы они сторожили, куда французы начнут отступать. Огни, зажженные на французских биваках при появлении Наполеона, были приняты в союзной армии за пылающие шатры, - несомненный знак отступления неприятельской армии!" [25].


Конечно, никто М.И. Кутузова от командования не отстранял. Даже самая консервативная подборка документов свидетельствует против такого предположения. После того, как "вопреки мнению" Кутузова было принято решение о выступлении к Аустерлицу, он продолжал отдавать (как лично, так и через своего дежурного генерала Инзова) приказы по войскам соединённой армии о движении войск и подготовке к сражению. В этом движении ему рапортовал командир авангарда генерал-лейтенант князь Багратион, обращаясь при этом за приказаниями: "покорнейше прошу ваше превосходительство снабдить меня своим повелением, как мне поступить завтре, в случае что неприятель не совсем отступит" [26]. Если катастрофическую диспозицию союзной армии на 20 ноября (2 декабря) 1805 года всецело приписывать австриякам и опрометчиво одобрившему её Александру I, то диспозиция на 19 ноября - явно русского происхождения и подписана дежурным генералом князем П.М. Волконским, сменившим на этой должности генерал-майора Инзова. Любителям как-то вывернуться и заявить, что эта диспозиция мало-де значит, следует прямо в лоб указать, что озаглавлена она "Диспозиция наступательным действиям к Меницу и Сокольницу или к правому неприятельскому крылу" [27].


Выступи Наполеон навстречу, сражение развернулось бы по диспозиции Волконского. И кто в этом случае был бы виноват? Кутузову же отдавали свои рапорта русские генералы о сражении при Аустерлице. По результатам битвы Михаил Илларионович хлопотал о наградах для гвардии, для солдат и офицеров, спасших знамёна и пушки, рапортовал царю об увольнении от службы с лишением чинов проявивших трусость офицеров, а также готовил общие реляции о сражении. Всё это пристало лишь действующему главнокомандующему.


Поэтому откровенно чужеродно, глупо и антинаучно выглядят ориентирующие и подытоживающие пассажи Михайловского-Данилевского о том, что австрийцы даже "не озаботились составлением резерва" (по военной науке это прерогатива главнокомандующего, обладающего правом на его определение и использование), и что "Кутузов распоряжался, ничего не решая" [28, 29]. К сожалению, следующие поколения, уже советских исследователей, науку и правду решили не искать, а потому хорошо знакомые историкам документы составителям многотомного сборника документов М.И. Кутузова 1950-1956 гг. издания пришлось "исправлять" при помощи вольных примечаний, не допуская к ним других многочисленных свидетельств очевидцев и современников аустерлицкого позора.


Серьёзное рассмотрение роли Михаила Илларионовича под Ольмюцем и Аустерлицем показывает обратное, - он виноват в разгроме, самой прямой военной и гражданской виной. Такую вину возлагает на него авторитетнейший военный историк, профессор военного искусства, начальник Академии генерального штаба, член Военного совета Российской империи, генерал от инфантерии Г.А. Леер, утверждая, что армия "не имела во главе полководца, потому что таким нельзя признать безгласного, бесправного и безвластного Кутузова, вся роль которого в сражении свелась на начальствование 4-й колонной, а по разбитии её, - на командование бригадой". Описания Леера настолько профессиональны, что лишь как уступку давно сформировавшемуся общественному мнению можно воспринять его подстрочные ремарки о том, что Кутузов в данном случае "виноват не как полководец, а как гражданин земли Русской" [30]. На самом же деле, любой разумный человек должен понимать и признавать, что говоря о военачальнике и полководце, которому юридически и фактически была вверена армия, невозможно ни де-юре, ни де-факто разделить эти две формы вины. Они разделимы лишь для лица, которому не были вверены войска, и какое не участвовало в одобрении диспозиции сражения, но было агентом влияния, имеющим вес при принятии военных решений, - например, для Александра I, А.К. Разумовского или А.А. Чарторыйского.


На эту же тему, в меру личного разумения и дозволения цензуры, рассуждали многие и многие, - начиная от очевидцев трагического разгрома, и заканчивая С.М. Соловьевым и П.А. Гейсманом (автор статьи о Кутузове в русском биографическом словаре), указывавшими широкой публике на "недостаток гражданского мужества высказать всю правду юному императору". По их солидарному с Г.А. Леером мнению, не сделав этого, Кутузов "допустил исполнение плана, приведшего к погибели армии" [31, 32].


Действительно, главнокомандующий соединенной русско-австрийской армией М.И. Кутузов, уловив общее негативное отношение к своему предложению отступить среди влиятельных лиц и обитателей походных императорских дворов, не стал настаивать, конфликтовать, не подал в отставку, не написал какой-либо докладной записки, а просто самоустранился от событий. Вместо проявления командного и гражданского долга, Михаил Илларионович, чтобы "не подставляться", попытался вторично, скрыто от своего штаба и общественности, воздействовать на царя через обер-гофмаршала графа Н.А. Толстого: "Уговорите государя не давать сражения, мы его проиграем", - попросил он. На это Толстой вполне резонно возразил: "Моё дело - соусы да жаркое. Война - Ваше дело" И Кутузов замолчал. Наш авторитетнейший дореволюционный историк С.М. Соловьев после изложения этих обстоятельств весьма резонно спрашивает: "Зачем же он после этого оставался главнокомандующим?" [33].


Как высказался по этому же вопросу участник Аустерлицкой баталии, будущий генерал и декабрист М.А. Фонвизин, "Наш главнокомандующий из человекоугодничества согласился приводить в исполнение чужие мысли, которые в душе своей не одобрял" [34]. Того же мнения об избытке у Кутузова "придворной выправки" и робости перед царем придерживались А.А. Чарторыйский, А.С. Шишков, Ж. де Местр [35, 36, 37].


Недостаток гражданского духа и лакейские навыки, не позволившие возражать царственной особе и общему для её двора мнению, это, однако, не всё. Было бы полбеды, если бы Михаил Илларионович молчал, но продолжил работу полководца, - рассматривал планы ставшей неизбежной баталии, давал советы и выдвигал возражения, отдал распоряжения для облегчения отступления в предвидении возможного неуспеха, - одним словом, готовил армию к испытанию. Лишь тогда можно было бы рассуждать об отсутствии гражданского мужества, но избавлении от прямой военной вины. У Кутузова было под рукой достаточно генералов, которые приняли бы к сведению дельные соображения и высказались в их поддержку на военном совете. Но вблизи двух императоров с их фаворитами, Кутузов полностью стушевался и перестал делать важнейшую часть работы главнокомандующего, в то же время не оставляя эту должность, красуясь в ней и распоряжаясь в организационных вопросах и рутине! Подобное поведение совсем не пристало боевому генералу.


Приходится ставить следующий вопрос: действительно ли Кутузов, после того как решил не обострять противоречий, упал в психологический ступор и уклонялся от проработки важнейших планов и решений главнокомандующего? Или он только хитро делал подобный вид с целью избежать ответственности на случай "как бы чего не вышло", но сам, как военный специалист, будучи солидарен с Вейротером?


Да, при видимом бездействии Кутузова диспозицию битвы при Аустерлице подготовил, как это и было положено ему по службе, генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер. В своё время, в 1799 году, он состоял при штабе у генералиссимуса А.В. Суворова, и считался квалифицированным военным специалистом. При этом невозможно допустить, чтобы он сделал это без ведома и предварительного доклада главкому перед военным советом, ибо таковы штабные порядки. Смысл плана состоял в том, чтобы усиленным левым крылом из трёх русских колонн обойти правое крыло Наполеона и разбить его ударом во фланг и тыл. Правое крыло не должно было выпустить разгромленного противника, вместе с войсками, оставшимися на центральной позиции, обеспечивая его окружение и преследование. В случае неудачи обще предполагалось, что русско-австрийские войска без проблем смогут вернуться в свой лагерь.


Н.А. Левицкий замечал, что Вейротер был склонен к переоценке значения местности, а потому полагал, что Наполеон не оставит выгодной Брюннской позиции [38]. Такая же переоценка позиционных аспектов с недооценкой средств активной тактики была характерна для русской не суворовской школы, возобладавшей при Павле I. Поэтому М.И. Кутузов, по всей вероятности, не видел зла в размахе предусмотренных его генерал-квартирмейстером наступательных маневров.


Как отмечает Г.А. Леер в своем специальном труде, Вейротер отнесся к делу "вполне предвзято", в предположении, что французы будут вести оборонительный бой. Вместе с тем, он мыслил стандартно, как будто речь шла об одном из многих сражений, которые до того давала и выигрывала австрийская армия. В связи с этим, он воспроизводит одно из примечаний к описанию Аустерлицкого сражения, приписываемых Наполеону: "Сам по себе маневр австрийцев был хорош... но он был дурно скомбинирован", то есть, не отвечал силам сторон, характеру противника и обстановке. "Против неприятеля пассивного, инертного, неподвижного, этот план мог бы удаться" [39]. Опять сквозит, что план Вейротера состоял ровно в тех шаблонах, к которым привык по старому опыту против турок М.И. Кутузов. Замечания Михаила Илларионовича, нигде не зафиксированные и улавливаемые Г.А. Леером по педантичному анализу источников (надо же хоть как-то оправдать национального героя), могли состоять лишь в осторожных пожеланиях установить более короткий путь обхода противника и дольше держать союзную армию сосредоточенно. Вот только к чему пожелания, когда имелась возможность обсудить, убедить, приказать? Но, как бы там ни было, подобные замечания, - это всего лишь детали, которые не могли судьбоносно повлиять на ход сражения и предотвратить наполеоновский контрудар. Они могли его ослабить, но зато широкий охват сулил больший успех. И это есть существенная часть ответа на вопрос, почему замечаний Кутузова не было.


Таким образом, Вейротер вовсе не был "генералом совершенно неспособным составить диспозицию для сражения, или он хотел предать нашу армию; середины нет между этими двумя предположениями", как в сердцах высказался А.Ф. Ланжерон [40], тем более разозленный, когда часть ответственности за провал попытались спихнуть на него. Вейротер был всего лишь типичным дворянским тактиком и стратегом своего времени, вслед за Макком не сумевшим внести поправку в известное ему военное искусство и применить его к новому противнику. В этих своих качествах он был далеко не одинок. Кутузов не был на голову выше Вейротера, как нам это пытаются преподнести. К тому же, Михаил Илларионович вполне определился со своей тактикой минимизации личных и политических рисков. Главнокомандующий, открыв заседание военного совета, вскоре заснул! Это же, как мы теперь знаем, не милая старческая придурь, а нарушение военного устава [41].


Вейротера такое не смутило, и не могло смутить, если, как мы предполагаем, он имел предварительное одобрение Кутузова. Он был готов настаивать на своём. Видя такое, собравшиеся русские генералы отмалчивались. Только Ланжерон полюбопытствовал, что Вейротер намерен делать, если Наполеон атакует союзников первыми. Автор плана такую возможность исключил. В этот момент Кутузов (было уже три часа ночи) проснулся и отпустил генералов, сказав: "в семь часов утра атакуем неприятеля в занимаемой им позиции" [42, 43]. Тем самым, план генерал-квартирмейстера соединенной армии Франца фон Вейротера был принят без изменений.


Русский император, не имея никакого военного опыта, по характеру слабый и не наблюдательный, не только не встревожился, но продолжал надеяться на своего главнокомандующего. Наряду с этим он совершил и политическую ошибку, позволив австрийцам вести самостоятельные переговоры с Наполеоном перед сражением, что вскоре стало пищей для раздраженных кривотолков и домыслов. Между тем, трудно даже представить, какое количество ударов сапога получил бы генерал типа Кутузова от Петра Великого, и насколько обеспокоилась бы странным поведением полководца-избранника Екатерина II. Отстранение М.И. Кутузова от обязанностей главкома и отказ царя действовать по одобренному им плану действий вполне назрели, но не были венценосным слепцом осуществлены.


С рассветом 2 декабря 1805 года союзные войска изготовились к бою. Первая, вторая и третья русские колонны под командованием генерал-лейтенантов Д.С. Дохтурова, А.Ф. Ланжерона и П.Ф. Пржибышевского (половина всех союзных войск) составили ударное левое крыло армии под общим командованием генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. С ним взаимодействовал австрийский отряд Кинкмайера. Четвёртая русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов И.К. Коловрата и А.М. Милорадовича (17000 человек) занимала положение в центре, подчиняясь непосредственно М.И. Кутузову. За ней размещался гвардейский резерв численностью 8500 человек под командованием великого князя Константина Павловича. При этой колонне находились оба императора. Пятая колонна генерал-лейтенанта П.И. Багратиона и австрийского князя И. Лихтенштейна (13000 русских и 4600 австрийцев) составили правое крыло, которым командовал Багратион.


Армия оказалась развёрнута на широком фронте до 12-14 верст, при этом левое крыло должно было исполнить весьма глубокий, до 10 верст, охватывающий манёвр. Группы войск оказались разделены значительными промежутками, что затрудняло взаимодействие. Главное, - это позволяло Наполеону скрытно сосредоточить большую часть французских сил в плотных боевых порядках в центре позиции для нанесения оттуда сокрушительного удара, не опасаясь ни слабых построений правого союзного фланга, ни союзной артиллерии. О такой возможности не думал никто, хотя недобрые предчувствия посещали опытных генералов. Князь Багратион, наскоро просмотрев полученную диспозицию, сказал состоявшему при нем офицеру австрийского генерального штаба: "Мы получили приказание атаковать неприятеля не прежде, как в то время, когда кавалерия Лихтенштейна опрокинет его к Лешской гостинице. Такие отдельные нападения мне не нравятся, и если мы не атакуем одновременно на всех пунктах, то будем разбиты" [44].


Александр I появился перед войском под гром приветствий, и спросил Кутузова: "Ну что, Михайло Ларионович, как вы полагаете, дело пойдёт хорошо?" На это Кутузов, не повторяя ранее высказанных и отставленных сомнений, с улыбкой ответил пустой лестью: "Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!" И нарвался. "Нет, нет! Командуете Вы! Я только зритель" - простодушно ответил царь. По свидетельству Шильдера, Кутузов вновь поклонился, но уже без улыбки [45].


Напоминание об ответственности полководца не помогло бесхребетному царедворцу не совершить хотя бы последней из ошибок, превративших начинающееся сражение в катастрофу. Колонны левого крыла шли в наступление, а Кутузов интуитивно задерживал четвёртую колонну на Праценских высотах. Александр I осведомился у него, почему главнокомандующий не даёт команду двигаться вперёд? Кутузов ответствовал неправдиво: "Я поджидаю, чтобы все войска колонны подсобрались". Теперь снова улыбнулся император, которому из-за этой лжи совершенно не передалась тревога опытного генерала: "Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки". "Государь, - округло возразил Кутузов, - потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете..." И распоряжение, как согласны все наши историки, было Кутузовым отдано [46, 47, 48].


Налицо разговор восторженного правящего дилетанта и не смеющего возражать, расчётливо-робкого придворного, совершенно не считающего ни жизни солдат, ни чей либо престиж (России, царя, армии), кроме собственных выгод, - но никак не генерала и главнокомандующего, коими Михаил Илларионович являлся.


Центральная колонна союзников с обоими императорами пошла вперёд, не понимая, что этого момента очень ждал Наполеон, чтобы нанести по ней сокрушительный удар, настолько быстрый, чтобы не дать среагировать русско-австрийским войскам левого и правого крыльев, разобщить их, и превратить собственное "окружение" в уничтожение по частям разделенного противника.


Удар главных сил французов по четвёртой колонне был такой мощи, что она была опрокинута и рассеяна всего в полчаса. Кутузов сразу потерял управление боем. Всё что он успел - передать приказ об отступлении, не доставленный и не исполненный вовремя войсками. Другой картина событий быть и не могла, поскольку пятьдесят тысяч наполеоновских войск наступали в узкой полосе шириной три версты, а главнокомандующий зарекомендовал себя скорее как безгласный придворный, нежели волевой и авторитетный лидер, загодя проговоривший с ближайшими помощниками все сценарии битвы, и чьи распоряжения заслуживали немедленного исполнения. Это позволило Н.А. Левицкому оправдывать М.И. Кутузова тем, что Буксгевден, продолжая наблюдать перед собой слабые силы противника, приказу не подчинился [49].


Первым удрал австрийский император. Александр I пытался призывать к спокойствию своих солдат, даже послал к Кутузову врача, получив известие о его ране. Его не слушали. Царю тоже пришлось бежать. Сам Кутузов едва не попал в плен, успев лишь передать приказ об отступлении. Он не сумел (возможно, к лучшему для себя) вовремя прибыть к ожидавшему его после битвы растерянному царю, который впервые в жизни был вынужден отдавать боевые распоряжения о порядке и прикрытии дальнейшего отхода русских войск в Венгрию [50]. Любимый зять Михаила Илларионовича, флигель-адъютант Тизенгаузен, был убит у него на глазах. Растянутые войска под началом Буксгевдена, на которые обрушился следующий удар, были разобщены. Они отчаянно сопротивлялись, но, понеся большие потери, были вынуждены частью сдаться в плен, а частью - в беспорядке отходить. Командование принял на себя Дохтуров. Наполеон "подбадривал" их отступление артиллерией, которой он управлял великолепно, поливая русских картечью и разбивая ядрами естественные ледовые переправы на преграждавших отступающим дорогу полузамёрзших прудах. Это говорит о том, насколько близко к передовой была французская артиллерия, усиливая своим огнём и без того мощный удар французских войск. Только на противоположном фланге, Багратион и Лихтенштейн, убедившись в недостатке своих сил, чтобы повлиять на исход сражения, отступили без паники.


В тяжелейших условиях, вопреки диктовавшей воле противника, впервые отчётливо проявился военный талант братьев Каменских 1-го и 2-го. С.М. Каменский 1-й сумел перебросить свою бригаду, находившуюся в составе 2-й колонны, к Праценским высотам. Туда же пробился с остатками Курского полка А.Ф. Ланжерон. Но эти скудные подкрепления лишь несколько замедлили ход событий. Н.М. Каменский 2-й упорным сопротивлением своего Архангелогородского полка перед превосходящими силами Ланна помог отступить Багратиону. С разгромом центра союзников и потерей Праценских высот исход сражения предрешался не в их пользу.


Архив Военного министерства Франции хранит сведения о потерях сторон при Аустерлице: союзники - 15000 убитых и раненных, 20000 пленных (из них 8 генералов - все русские), 180 орудий, 45 знамён. Французские потери составили 1290 убитых и 6943 раненных. Союзные ведомости дают цифры 27000 убитых, раненных и пленных, 158 потерянных орудий, но по сравнению с восемью тысячами французских потерь и рассеянием союзной армии, они ничего не меняют.


Михайловский-Данилевский указывает, что под Аустерлицем русская армия лишилась до 21000 человек убитыми, ранеными и пленными, присовокупляя, что изначально пленных было больше, но многие из них в одиночку и группами сбежали от не особо бдительных, уставших и растянувшихся от боя на широкое расстояние французов. Число вернувшихся вскоре к армии и приставших к её вагенбургу, он оценивает в 5600 человек. Многие и потом разными путями пробирались в Россию. Было потеряно 133 русских пушки. У австрийцев выбыло из строя 5922 человека (примерно равные в процентном отношении к русским потери, что не позволяет говорить о каком-то их уклонении от боя). Ответственность за поражение союзники валили друг на друга [51].


Если бы Кутузов не был главнокомандующим соединенной армией; не возглавлял военный совет; не имел прямого указания императора о том, что командует безраздельно он; если бы он, вместо использования своих полномочий не продолжал волочиться на поводу у любых желаний Александра I и заправил двора, к которому он был извлечен из опалы незадолго до роковых событий, можно было бы рассуждать об отсутствии за ним военной вины и наличии только вины гражданской. Но, как видим, всё было не так.


Это потом всё списали с главнокомандующего, пользуясь поспешным покаянием слабохарактерного императора Александра и смертью Долгорукова с Вейротером, - как с гуся воду слили, - а конечный успех далёкого пока 1812 года, наоборот, приписали одному только главнокомандующему. Очевидно, что неверно ни то ни другое. Ни тезис об отсутствии вины Кутузова за Аустерлиц, делаемый как уступка уже сформированному общественному мнению, ни его "военный гений", по крайней мере, по состоянию на 1805 год, не выдерживают критики.


При Аустерлице Кутузов оказался равен нулю. По высказыванию не любимого советскими историками фон Бюлова, его войска "атаковали армию, которую они не видели; предполагали ее на позиции, которую она не занимала, и рассчитывали на то, что она останется неподвижной, как пограничные столбы" [52]. Всё, что сумел Кутузов, - не погубить страшным поражением свою последующую карьеру, что следует приписать его сильным качествам придворного. Его верные стратегические взгляды никакой роли не сыграли. Одним из основополагающих положений военной науки является связь тактики и стратегии, в своей совокупности создающая оперативное искусство. Если есть стратегия, но нет понимания и умения провести в жизнь адекватную тактику, - нет и оперативного искусства.


Аустерлицкая катастрофа стала результатом тактики и диспозиции Вейротера, которые Кутузов принял, ничего к ним не добавив, хотя австрийский план состоял в вопиющем противоречии с его стратегией. План даже не предусматривал отступления союзной армии с поля боя, на случай, если что-то пойдёт не так! Не возразить, допустить исполнение этого плана вопреки верно понимаемым стратегическим аспектам, могли только сложившийся придворный лицемер и не завершивший своё боевое "образование" военный специалист, - слабый тактик. К сожалению, эти два негатива сошлись в одном лице. Обидно, даже трагично говорить такое применительно к заслуженному екатерининскому генералу, которого Михаил Илларионович в себе изжил, перейдя на "плутоватую" придворную стезю.


За короткое время, которое прошло со дня возобновления Кутузова на военной службе, профессионального восстановления не произошло, да и не могло произойти. Михаил Илларионович продолжал равняться на свои дипломатические и придворные успехи, к тому же переоценивая собственные знания в отставленном им в сторону на целых 12 лет военном деле. Учиться у подчинённых - не придворная традиция. По ряду свидетельств, в том числе А.Ф. Ланжерона, главнокомандующий "не только никогда не производил рекогносцировки местности, но даже не осматривал стоянку своих войск... Пробыв как-то около четырех месяцев в лагере, он ничего не знал, кроме своей палатки" [53]. Его редкие появления перед войсками были посвящены, как на привычных парадах, лицедейским спектаклям, в которых командующий напускал на себя ореол мудреца и отца родного. В остальное время он дистанцировался от нижних чинов, требовал строгой дисциплины и распоряжался о суровых наказаниях.


Могут возразить, что вышеприведенное замечание Ланжерона относится к более позднему времени, дунайской кампании Кутузова 1811-1812 гг., - и все же, в купе со сном главкома на военном совете перед Аустерлицем и более поздней критикой его действий в Бородинской битве, большую часть которой он тоже не видел своими глазами, оно показательно. Об Аустерлице Ланжерон говорит другое, не менее красноречивое: "Мне уже случалось видеть проигранные сражения, но о таком поражении я не имел понятия... не оставалось двух человек одной и той же роты вместе..." [54] Что это, как не косвенная оценка результатов деятельности полководца?


Вот факты, на которые из-за засилья консервативных ура-патриотических сочинений мало кто указывает. Кутузов возражал против битвы под Аустерлицем не только слабо, что объясняется его "придворной выправкой", но ещё не аргументированно. Он не привёл никаких военных выкладок и резонов, которые могли смягчить неприятие его "пораженческих" взглядов, впечатлить царя и закрыть рот насмешникам, хихикавшим за спиной, утверждая, что старик "помешался на ретирадах" [55]. Вползать в душу царям он умел, но в данном случае не с чем было ползти, не было арсенала доводов, с помощью которых раскрывались угрозы. Доверяться интуиции, но не думать предметно, не анализировать и перепроверять (а зачем, когда полагаешь, что постиг пружины отношений между людьми) - это ещё одна придворная традиция, действие которой армейские наблюдатели подмечали за характером своего командующего и называли просто - лень.


Самое очевидное объяснение аустерлицких событий, если отрешиться от попыток самообмана, состоит в том, что к плану Франца фон Вейротера "военный гений" М.И. Кутузова образца 1805 года ничего добавить не мог. Не только гражданские качества, но военные его знания оказались ниже требуемых ответственным моментом. Кутузов не умел спланировать крупный бой против такого противника как Наполеон, а равно не обосновал и поленился проработать свое предложение общего отступления (каким маршрутом идти, как не быть разбитым по дороге, куда деваться заведомо отстающим австрийским войскам). В результате разгромленная русская армия отступила по чрезвычайно угрожаемой дороге в Венгрию, на которой непременно была бы полностью уничтожена, если бы Наполеон не добился при Аустерлице всех своих целей, а император Франц I не послал срочно за миром. Самое печальное, Михаил Илларионович так ничего и не понял, а в русской армии было полно офицеров, бубнивших о предательстве австрийцев, сводивших свое поражение лишь к этому малоумному предположению. К их числу принадлежал даже очень уважаемый в будущем генерал А.П. Ермолов, а в конце XIX века эту обиженную шовинистическую чушь продолжали твердить некоторые профессора Николаевской академии генерального штаба [56].


Увы, не будь Вейротера, Кутузов выработал бы точно такую же диспозицию (кстати, очень похожим было его собственное планирование боя с Мортье при Кремсе), но тогда пришлось бы брать на себя ответственность за ожидаемое с высокой интуитивной вероятностью поражение. Поэтому он на военном совете и спал, заняв идеальную для себя как придворного (но не главнокомандующего) позицию. Удостоверился, что с военной точки зрения сделано всё, по его мнению, возможное, но в результате не уверен, а потому, пользуясь слабостями молодого царя и зная законы дворцовых "шу-шу", снял не снимаемую ответственность с себя. Будучи морально подготовленным к любому исходу событий, после разгрома он сразу же сложил с себя "всякую ответственность за поражение" союзных войск, выражаясь при этом в словах Понтия Пилата: "Я омываю себе руки" [57].


1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 144.

2. Устав воинский о должности генерал-фельдмаршалов, и всего генералитета, и протчих чинов, которые при войске надлежат быть, и оных воинских делах и поведениях, что каждому чинить должно. СПб.: Императорская Академия Наук, 1776. С. 29.

3. Там же. С. 146-147.

4. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 1.

5. Там же. С. 1-3, 28.

6. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 112.

7. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 23.

8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 154, 161.

9. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 37.

10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 147, 163-165.

11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 51-52.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 227. С. 215-216.

13. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 149-150.

14. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 160.

15. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т.2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 51.

16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 212-213, а равно: Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. Т.3. СПб.: Изд. И. Песоцкого, 1846. С. 22-23.

17. Там же. С. 157-158.

18. Устав воинский о должности генерал-фельдмаршалов, и всего генералитета, и протчих чинов, которые при войске надлежат быть, и оных воинских делах и поведениях, что каждому чинить должно. СПб.: Императорская Академия Наук, 1776. С. 14-15.

19. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 48-49, 57.

20. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 213.

21. Устав воинский о должности генерал-фельдмаршалов, и всего генералитета, и протчих чинов, которые при войске надлежат быть, и оных воинских делах и поведениях, что каждому чинить должно. СПб.: Императорская Академия Наук, 1776. С. 16.

22. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 173.

23. Там же. С. 212.

24. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 58-59.

25. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 56-57.

26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 231. С. 221-222.

27. Там же. Док. N 232. С. 222-223.

28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 211.

29. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. Т. 3. СПб.: Издание И. Песоцкого, 1846. С. 21.

30. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 28, 33.

31. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 652.

32. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. С. 91.

33. Там же.

34. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 2. Иркутск.: Восточно-сибирское книжное изд-во, 1982. С. 153.

35. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Т. 2. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. С. 168-169.

36. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995. С. 63.

37. Русский двор в конце XVIII и начале XIX столетия. Из записок князя Адама Чарторыйского. 1795-1805. С. 158.

38. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 111.

39. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 28, 31, 33.

40. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012. С.44.

41. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 2. СПб.: Изд. А.В. Суворина, 1897. С. 137-138.

42. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 57-58.

43. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 175.

44. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 59.

45. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 2. СПб.: Изд. А.В. Суворина, 1897. С. 139.

46. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 63-64.

47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 181-182.

48. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 2. СПб.: Изд. А.В. Суворина, 1897. С. 140.

49. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 116, 119-120.

50. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 208.

51. Там же. С. 209-211.

52. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 119.

53. Ланжерон А.Ф. Записки // Фельдмаршал Кутузов. Документы. Дневники. Воспоминания. М., 1995. С. 327

54. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012. С.45.

55. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 37.

56. Михневич Н.П. Основы русского военного искусства. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Пограничной Стражи. 1898. С. 117.

57. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 212.


3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов оказался на стороне первого, не подумав о втором.


Начало XIX века было временем, когда боевые возможности французской, австрийской и русской армий были наиболее близки друг к другу. Технический прогресс ещё не успел создать серьезного дисбаланса в вооружениях. Обилие прошедших во второй половине XVIII века войн, совместное участие в них как на одной стороне, так и друг против друга, сблизило штатную организацию и тактику армий. Эпоха просвещения, войн и революций вела к ускорению перемещения из страны в страну образованных людей, информации, систем взглядов и образов мыслей.


Участник войны 1805 года И.Г. Бутовский заметил: "Частые столкновения обратились на пользу и французам и русским: русские позанялись от первых ловкостью и приноровились к скорой и меткой ружейной пальбе; французы научились от нас работать штыком" [1].


Вместе с тем, стратегия и тактика были всё ещё теоретически не проработаны и шаблонны. Эти шаблоны опирались скорее на прецеденты (ранее выигранных сражений, кампаний, успешной деятельности отдельных полководцев), на зазубренные от офицерских "пеленок" правила и обычаи войны, чем на какое-то аналитическое осмысление, развиваясь медленно и постепенно.


Жомини писал: "Я имел от роду 23 года, когда в конце революционной войны (в 1802 году), нашел Европу наполненную ложными понятиями о сей науке, решающей судьбу государств; я чувствовал, что военное искусство имеет правила, и долженствовал убедить в том военных людей, отвергавших существование оных... ибо многие из них не верят даже тому, чтобы могли быть правила для управления войною, и, по мнению их, все дело состоит в том, чтобы смелее броситься на неприятеля" [2].


Благодаря этому бестолковому стремлению было проиграно множество сражений. Печать активного невежества лежит и на Аустерлице, ибо именно таково было понимание войны неумным Александром I, деревянным Францем I и их подхалимисто-патриотическими свитами.


Касаемо собственно военной среды и ее верхушки - узкого круга интересующегося военной наукой генералитета, еще продолжался спор об основных понятиях, и в составе военной науки выделяли стратегию, высшую тактику, малую тактику и инженерное искусство. По данному Жомини определению "Стратегия есть искусство располагать военными действиями по географической карте, - обнимать весь театр войны, а тактика есть искусство сражаться на самых местах, располагать войска сообразно с местоположением, и вводить их в дело на разных местах поля сражения, то есть на пространстве от 15 до 20 верст, таким образом, чтобы все действующие корпуса могли получать приказания и исполнять их в продолжение самого дела" [3].


Но для 1805 года оказавшие огромное влияние на русскую военную мысль работы Жомини, равно как и обобщение опыта прусских и наполеоновских войн К. фон Клаузевицем в его основополагающем труде "О войне" (1832-1834), а также менее известные труды Ксиландера и эрцгерцога Карла Тешенского, - были ещё впереди.


В конце XVIII - начале XIX веков военное искусство европейских армий продолжало характеризоваться господством линейной тактики, которая появилась ещё на рубеже XVI и XVII веков как результат перевооружения сухопутных армий огнестрельным оружием и повышения роли огня в бою. В ходе тридцатилетней войны 1618-1648 гг. линейная тактика овладела Европой, а классические развитые формы получила в XVIII веке, ставшим временем её расцвета.


Войска для ведения боя располагались в линии, состоявшие из нескольких шеренг (их количество определялось в зависимости от скорострельности оружия), что позволяло вести одновременную стрельбу из наибольшего количества ружей. Как результат, тактические маневры войск сводились, в основном, к приходу пехоты во фронтальное столкновение и попыткам более маневренной кавалерии расстроить враждебные порядки, пользуясь приемом обхода линий, имевших на флангах наименьшую огневую мощь, длительностью перезарядки примитивных гладкоствольных ружей и невысокой меткостью их огня. Солдаты удерживались в сомкнутых пехотных линиях и шеренгах с помощью палочной дисциплины.


Стратегия даже к концу этого периода не вполне отделилась с одной стороны от тактики, а с другой, - от политики, и полководцы, включая самого великого Наполеона, ею частенько пренебрегали, подвергая разгрому свои армии в кампаниях, мотивированных и рассчитанных политически, но не стратегически. Примеры тому - его египетский и русский походы.


Не была исключением из общих правил и Россия, где Суворов, подобно Румянцеву, не рассуждал о стратегии, всецело оставляя ее на усмотрение политика-государя. Себя он считал тактиком, а ее - основой военного искусства: "Вот моя тактика: отвага, мужество, проницательность, предусмотрительность, порядок, умеренность, правило, глазомер, быстрота, натиск, гуманность, умиротворение, забвение. Все кампании различны между собой. Польша требовала массы, в Италии надо было, чтобы повсюду гремел гром" [4]. Изначально, всюду и везде Суворов говорит о своей "наступательной тактике", а термин "стратегия" применительно к его искусству полководца появляется только у его комментаторов и трактователей [5].


Быстрое наступательное движение мало совместимо со статичностью и строгостью линий, а потому в развитии тактики и организации русской армии обнаруживались отклонения от общего направления, начавшиеся с создания Румянцевым легкой пехоты для охранения колонн [6], и наиболее ярко проявившиеся в полководческой деятельности А.В. Суворова. В отличие от Фридриха II, который жесточайшей муштрой и некоторыми усовершенствованиями довёл боевую скорострельность прусских линий до 4,5 - 5 залпов в минуту, Суворов, опираясь на высокие качества русского солдата и особенности ведомых Россией на обширнейших театрах войн, в которой беспрерывные походы были правилом, развивал другие идеи. Он первым соединил элементы марша и тактического боевого маневра, требуя без промедления переходить в мощный натиск. Так он пришел к практике опрокидывания вражеских пехотных линий одной русской пехотой же, вводимой в бой прямо с марша, громадной пробивной силой движения колонны, без задержки на заряжание ружей, - при помощи демонстративного и соединенного штыкового удара.


Быстрое сближение с противником, использование неготовности его линий к обороне и открытию сосредоточенного огня, задействование высокого устрашающего потенциала штыков, одновременный, демонстративный натиск на разных участках поля боя, рассеивающий силы и огонь обороняющихся, - так воевал Суворов. Впрочем, он не пренебрегал ружейным и артиллерийским огнем, давая ему место там, где не предвиделось плотного сближения, и надо было другими мерами воздействовать на врага.


Использованные в этой тактике, позднее получившей название "тактики колонн", особые качества русского солдата, не бывшего наемником и вместо своей прежней сельской общины вступавшего в воинское братство, соединенные с маневренностью и неприхотливостью войска, выработанными в долгих польских, турецких и персидских походах, дали русской армии столетний перевес над всеми противниками. Разумеется, это произошло на основе преодоления Петром I общей отсталости русского государства.


"Ничего кроме наступательного. Быстрота в походах, натиск в нападениях, холодное ружье... Не нужна (заумная) методика; глазомер. Полная мочь главнокомандующему. Нападать и бить неприятеля в поле. Не терять времени на осадах... брать крепости приступом или штурмом, менее теряешь. Никогда не разделять сил, дабы стеречь разные пункты. Если неприятель их перейдет, тем лучше; он приблизится, чтобы его разбить" [7]. Таковы были правила Суворова в войне с французами, которые он высказал генерал-майору Прево де Лукиану 5 сентября 1798 года во время своей ссылки в селе Кончанском.


Суворовские требования как нельзя лучше выражали суть "русского" способа ведения боевых действий. На этой основе великий полководец первым в Европе пришел к такой высокой форме военного дела, как соединение разнонаправленных тактических маршей по одному месту и времени, где раздельно идущие части армии вступали в согласованный бой. Благодаря этому умению Суворов совершил знаменитый Альпийский поход, заслужив восторженные оценки современников, включая своего противника - маршала А. Массену, сказавшего: "Я отдал бы все свои победы за один Швейцарский поход Суворова" [8].


"Любимое дитя победы" - как почти восторженно называл Массену сам Наполеон Бонапарт [9], - сумел увидеть то, что совершил у него на глазах русский полководец, успешно применив новую форму тактики, как никогда раньше связанную со стратегией. Первоначально она была названа современниками "порознь идти, вместе биться". В наше время то, что совершил Суворов, называется образцом оперативного искусства.


Пример А.В. Суворова, дальнейший рост производительных сил и развитие путей сообщения в XVIII веке, привнесли в европейское военное дело понимание важности способов разгрома врага не только на избранном месте сражения, но на марше, и методов маневренной борьбы за коммуникации. Лучше обмундированные, материально обеспеченные, снабжённые конно-колёсной тягой войска стало быстрее водить. Они меньше страдали от неустройства и болезней. Длинные марши, разнообразные тактические обходные маневры, целью которых было расстроить вражеские линейные построения, всё более опасные силой своего огня, а то и вовсе перерезать пути подвоза и пополнения противника, стали правилом. Наполеон и его маршалы применили эту маневренную тактику наиболее последовательно и решительно, что со всей очевидностью сказалось в погоне за Кутузовым от Браунау.


Этим русских было не удивить, - даже с невыразительными командующими во главе, царские армии по-прежнему были сильны в марш-маневрах. Русские оставались сильнейшими стратегами уже по той простой причине, что их понимание стратегии с самого начало шло не от одной политики (как в Европе), а ещё от исторически проработанной логистики передвижения на огромные восточноевропейские расстояния больших масс войск, к чему западноевропейская военная мысль с началом масштабных наполеоновских войн только приступила. (Развал австрийской системы снабжения всего лишь за три месяца кампании 1805 года был более чем характерен, и внес немалый вклад в поражение союзников; и точно так же логистически провалился в 1812 году сам Наполеон). Кроме того, особое положение русских военных дел опережающими темпами привело русскую военную школу к признанию эффективности такой формы борьбы, как разорение тыла противника, какую в Европе того времени вообще отказывались понимать.


Однако, сказанное не отменяет того гораздо менее приятного факта, что большинство современников и записных последователей Суворова, хорошо выученных по основам линейной тактики, не усвоили сути его "науки побеждать" (чему немало способствовала то чрезмерная краткость, то перечислительная расплывчатость суворовских понятий). В частном они не понимали, что без учета меняющейся обстановки и характера противника, штыковой удар мертв. В главном - не удосуживались домыслить, что он является лишь одной из возможных форм острого и массированного боевого воздействия на врага, проглядели, как унификация огнестрельного оружия и увеличение мощи артиллерии дадут Наполеону альтернативу в таком инструменте, а революционный энтузиазм укрепит дух французской армии, нивелируя былое русское превосходство в солдатском материале.


Практический суворовский принцип, гласящий, что эффективность применения любого ударного средства опирается не только на быстрый марш и точный маневр, но и на массирование ударных сил (впрочем, он плохо и очень кратко был выражен Суворовым теоретически - одним словом "натиск"), остался необобщенным и мало посещал головы русских генералов. Натиск они понимали неправильно, ровно в том дилетантском смысле, в каком его критиковал Жомини, - подменяя необходимое соединение и массирование сил индивидуальной и общей решимостью и отвагой. Они видели, как Суворов разделял численные силы в бою, но не зрили, что ударную мощь своей армии он при этом держал соединенной, примиряя между собой разнонаправленные требования широкого маневра и максимального сосредоточения сил. Поэтому они не умели правильно распределять силы на поле боя и организовывать наиболее далеко выходящую за пределы классической линейной тактики высшую суворовскую форму боя "порознь идти, - вместе биться".


Пальма первенства в военном деле неожиданно и очень быстро перешла к наполеоновским генералам, будучи выражена Жомини в следующей форме: "1. Большую часть действующих сил армии направлять всегда к решительному пункту театра войны, или поля сражения. 2. Действовать таким образом, чтобы сия громада сил не токмо присутствовала на решительном пункте, но и была бы искусно введена в дело на оном" [10]. Первая и особенно вторая часть "правила Жомини" была всего лишь "правилами Суворова", но значительно яснее выраженными. Следование им решало все.


В России же, как только требовался выход за пределы прусской линейной тактики, продолжало процветать сознание благоговейного непонимания науки войны, уже уверенное, что есть какие-то правила, но не постигающее их научной системы, а потому продолжающее восславлять и перебирать личности полководцев, каковое хорошо выражено С.Н. Глинкой: "Но тактику Героев трудно проникнуть: они обличают зависть делами, и доказывают, что победа, слава и щастие зависят от правил. Не осмелясь описывать Суворова, я предложил только различные свойства, отличавшие героев в разные времена в различных странах. Их свойства, их правила свидетельствуют о том, что Суворов понимал их" [11]. И это было написано образованнейшим офицером после войны 1812 года!


Ровно таков был и М.И. Кутузов, выражаясь в сходных же словах. В своем письме Е.И. Кутузовой, написанной по поводу известия о победе над Наполеоном под Прейсиш-Эйлау, он написал только: "Дай бог! Я нынеча себя узнал, что независтлив" [12]. Никаких восклицаний типа "Вот бы узнать, как это было! Что же нового вольно или невольно сделал Беннигсен?!"


В предисловии к третьему тому советского сборника документов А.В. Суворова под редакцией Г.П. Мещерякова сказано: "Организация подготовки и воспитания войск Суворовым встречала упорное сопротивление реакционно настроенных генералов. Даже подчиненные Суворову генералы - Дерфельден, Прозоровский и другие, продолжали муштровать войска в духе старой плацпарадной системы, а такой влиятельный в придворных кругах поклонник линейной тактики как князь Репнин, просто игнорировал суворовские взгляды. В письме к Хвостову от 4 июня (1796 года) Суворов пишет: "У князя Репнина экзерциции (по новому - Г.М.) нет, но приказано: тихой марш и залпы - опасное и вредное. Мои (Суворов имел в виду свои войска - Г.М.), кои к нему достались, (переведены в его подчинение - Г.М.), очень пеняют" [13].


М.И. Кутузов, который здесь не упомянут, был близок к Прозоровскому и Репнину, недалек и от Дерфельдена, к которому (также как и к нему самому), весьма благоволил Павел I. Муштрой войск для царских парадов Михаил Илларионович занимался неоднократно и практически постоянно. Его единственный военный труд "Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно", начиная с самого заголовка, выдает стремление все устроить под линейный пехотный шаблон: "Хотя и требуется от егеря скорое действие в огне, как от всякой пехоты, но более того требуется выстрел верный... И потому, сколь скоро только дастся новобранцу первое понятие о сохранении своего места во фронте и об расчетах в оном (которое как азбука всякого солдата должно быть началом), не теряя времени и начать обучение в цель". Далее следуют рассуждения об "обыкновенном егерском фронте", который строится в две шеренги, потому что трехшереножный строй для должных быть ловкими метких стрелков - тесен, и опять с оговоркой: "Уповательно же напротив, что часто потребуется от них (егерей) обыкновенное действие пехотного батальона, как-то: в линии с пехотою... или для атаки поста, где требуется действие белым ружьем (штыком), и где двухшереножное ополчение по жидкости недостаточно... Как в сих, так и в многих других обстоятельствах нужно быть построену в три шеренги" [14].


Само собой, для Кутузова очень важно марширование: "От искусства или незнания в сей части все регулярные пехоты побеждают или бывают побеждены". Строевой подготовке уделяется много места. Что же касается "маневров собственно егерям принадлежащим", сия главка открывается заявлением: "Все маневры во фронте, колоннах всякого рода, огнях и оборотах, вообще пехоте принадлежащие, производить равным с нею порядком" и содержит сентенцию о рассыпном строе: "сему обучать егерей, но на смотрах не показывать" [15].


Далее следуют отчаянные потуги регламентировать рассыпной строй путем расписания движения плутонгов, и в число егерских приемов записывается "марш в четыре ряда... более других способный в тесных проходах" (!). В рассыпной цепи, по разумению Кутузова, стрелки должны находиться на дистанции "как обыкновенно во фронте", и никак не больше, чем на три шага. Если цепь двойная, то предписанное расстояние между цепями в тридцать шагов "убавить можно" [16].


В целом, - очень много о строях и строевой дисциплине, но ничего о тактике и понимании солдатами обстановки, что было очень важно для егерей в авангардах и охранениях, и с сильным креном в выхолащивание специфики егерей. Более других вышколенные и обученные стрельбе линейные пехотинцы, - вот и все кутузовские егеря! Отчетливо просматривается стремление М.И. Кутузова к плотным боевым порядкам и линейным построениям, жесткой дисциплине и отказу от путей совершенствования русской тактики, определенных Румянцевым и Суворовым. Все это могло пригодиться при сколачивании новых частей и соединений, да на парадах (и тем, и другим Михаилу Илларионовичу приходилось заниматься неоднократно), но не в бою с современным противником. Нет глубже осинового кола в гнездо представлений о Кутузове, как об ученике Румянцева и Суворова, чем этот, забитый им собственноручно.


Именно с таким "линейным опехочиванием" егерей боролся в 1812 году М.Б. Барклай де Толли как с причиной чрезмерных потерь егерских полков, требуя: "Внушить господам шефам и командующим егерскими полками, сколько возможно, в начале дела, менее высылать стрелков, но иметь небольшие резервы, для освежения в цепи людей, а прочих людей, построенных позади в колонне. Большая стрелков потеря не может отнестись к искусному неприятеля действию, но чрезмерному числу стрелков, противопоставляемых огню неприятеля" [17].


Эта поразительная, упрятываемая из нашей военно-исторической науки картинка хорошо объяснима субъективно-психологически. Под Ларгой и Кагулом Кутузов прекрасно отбивал наскоки турок огнем своих построенных в правильную линию рот. Противник понес большие потери, а он - малые, и сам остался невредим. Заметных положительных примеров использования рассыпного строя в турецких войнах екатерининского времени не было, а мелкими делами прикрытия и охранения чванливые дворяне не интересовались. Считалось, пусть себе главнокомандующие чудят. Зато у всех на глазах был пример отрицательный, который являли собой недисциплинированные турки. В Крыму Михаил Илларионович получил практически смертельную рану, идя впереди атакующей колонны. Потери самой колонны оказались относительно большими. Личные выводы в пользу линейной тактики прусского образца очевидны. Смертоубийство Измаила, штурмуемого, опять же, в колоннах, равно как и легкие победы под Бабадагом и Мачином, добытые в результате обходных маневров и устрашающего вида русских линий, могли только укрепить этот "интеллектуальный откат" от ударной тактики колонн и рассыпных, егерских прикрытий. Затем, в условиях, когда личные интересы Кутузова направлялись преимущественно на политику, дипломатию и дворцовое соперничество, ему трудно было подняться над этим своим опытом и развить более глубокий взгляд на чисто военные вещи.


Поэтому ничего удивительного нет в том, что в требованиях, которые Михаил Илларионович предъявлял войскам во время отступательного марш-маневра от Браунау, он вполне принадлежал к "классикам линий" и тактическим "механистам", склонным некритически переносить апробированное куда бы то ни было. В результате, его войскам не удались ни большинство штыковых ударов, ни согласованные действия в горно-речных дефиле близ Кремса, где Милорадович и Дохтуров вступили в бой разновременно, и не снабженные необходимой ударной мощью. Затем Аустерлиц выявил полное непонимание Кутузова, какими инструментами для разгрома русско-австрийской армии воспользуется Наполеон. Если бы такое понимание было, то в соответствии с известными ему назубок принципами линейной тактики и образцами русского военного искусства, пришло бы и осознание того, что Бонапарт постарается держать свои силы соединенно, поливать и разделять союзников сильнейшим огнем, при этом не стоя на месте, а в движении.


Если М.И. Кутузов и Ф. фон Вейротер, представляли собой военных ретроградов, которых эпизоды боевого общения с Суворовым ничему не научили, то развитие Наполеоном принципов линейной тактики в последовательную тактику колонн, дополненное ясным пониманием принципов маневренности, сосредоточения сил и управления артиллерией, тоже не было божественным откровением. Наполеоновское военного искусство принципиально не отличалась от суворовского. Только русский гвардейский офицер Суворов сгруппировал сияющие на парадах и производящие сильное впечатление штыки, артиллерийский офицер Бонапарт - пушки. Если в вышеприведенных тезисах Суворова из разговора в Кончанском с Прево де Лукианом слова "холодное ружьё" заменить на "залпы и пушки", в остальном Бонапарт слово в слово мог повторить то же самое, и повторял за Суворовым неоднократно.


Суворов требовал: "Недовольно, чтобы одни главные начальники были извещены о плане действия. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его; по той же причине даже унтер офицеры и рядовые. Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог больше вредный, чем полезный. Болтун и без того будет наказан". Так и Наполеон, - в приказе по армии на Аустерлицкий бой он посвятил в свой план всех своих офицеров и даже солдат [18, 19]. Но русский главнокомандующий соединенными русско-австрийскими силами Кутузов, имея в биографии личное общение и действия с великим Суворовым, ничего подобного перед сражением не предпринял и в приказе не огласил, ограничившись доведением диспозиции до "колоножных начальников".


В этом смысле, скорее Наполеон, говоривший, что "познание высшей стороны войны приобретается только опытом и изучением истории войн, веденных великими полководцами" [20], был учеником русского генералиссимуса, присоединив к его апробированным принципам европейскую ясность понятий и новинки порохового дела, нежели Кутузов, который даже не тщился на это. Русские и советские довоенные историки часто и прямо сопоставляли Наполеона с Суворовым, заявляя: "Многое из того, что дал военному искусству Суворов, было воспринято Наполеоном и получило законченное развитие" [21]. По утверждению К.А. Военского "Военных дарований Суворова, хотя Наполеон и не отвергал, но, как о нем самом, так и о его победах, говорил мало и неохотно. Кутузову Наполеон ставил в вину распущенность его нравов и бездеятельность" [22].


Однако причинившие собственному народу гигантское горе и жертвы некомпетентные царские и сталинские власти, долго ориентировавшиеся на полководцев из серии "рогами вперед, а в остальном, - чего изволите", не могли допустить иллюстраций о том, как в XIX веке, в своем отчестве, отвернулись от наследия Суворова, и как оно было подхвачено соперниками России. Подобные сравнения оказались под идеологическим табу, вынуждая историков останавливаться на полуслове, и, объясняя факты в его обход, превозносить "гений" Наполеона (Леер) [23], "разнообразие наполеоновского военного творчества" (Левицкий) [24], а то и вообще уклоняться от описания провальной Аустерлицкой операции, как Байов, общо отмечавший: "Весьма важный вопрос организации высшего командования на войне у нас в эту эпоху разрешался почти всегда неудовлетворительно" [25]. Михневич, - тот одновременно и уклонялся от проигранных битв, и сообщал о гениальности Бонапарта, фантазируя о тенденциях "истинной глубокой тактики, почерпнутыми Наполеоном из классических образцов, преимущественно из Юлия Цезаря" (?) [26] и т. д., и т. п. Так была привнесена пустота и эклектика в российские и советские военно-исторические труды.


"Титулом" ученика Суворова вместо Наполеона и близких к знаменитому генералиссимусу русских генералов был "награжден" М.И. Кутузов, невзирая на то, что современники считали учениками покойного князя Италийского П.И. Багратиона и Н.М. Каменского. К примеру, А.С. Шишков, много и в целом благожелательно рассуждая о князе Смоленском, учеником Суворова называет не его, а Багратиона [27]. Сам же Суворов называл своими учениками австрийского принца Кобурга, князей Алексея и Андрея Горчаковых [28]. Алексей Горчаков в будущем стал военным министром России, сменив на этом посту М.Б. Барклая де Толли в 1812 году. Андрей Горчаков, подававший большие надежды как полководец и ставший одним из источников толстовского образа Андрея Болконского, проявил завидную выдержку и находчивость в Шевардинском бою, но в самом начале Бородинской битвы был тяжело ранен, и сошел с военной сцены.


После разъяснения суворовской "науки побеждать" становится понятным, что в остальном Наполеон недалеко ушел от своих "оппонентов". По его собственному признанию, "Я провел шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую" [29]. Корсиканец не лукавил. Он был субъективен не меньше русских и австрийских командующих, действуя по наитию и вдохновению, но тщательно учитывая конкретные для каждого случая обстоятельства. Хороший организатор, чуткий наблюдатель, быстрый импровизатор, - этим он успешно дополнял немногие усвоенные им принципы, часто отступая от них в самые разные стороны.


Так, учитывая характер своего русского противника, в своих приказах и предписаниях перед Аустерлицем, Наполеон в явное подражание Кутузову и русским наставлениям рекомендовал "каждому солдату иметь при себе штык, оружие, всегда предпочитаемое французскою армией". Какое же оно было предпочитаемое, если во многих французских корпусах штыки были брошены, как лишняя обуза? Но обстоятельства потребовали, и Бонапарт тут же отступает от своего принципа и шаблона. Более того, учитывая вероятность боя на близком расстоянии, он предписал Бертье Сульту установить "боевой порядок, отвечающий как требованиям огнестрельного боя, так и в особенности боя холодным оружием" [30].


Вот почему наполеоновская модификация военного искусства так много дала Бонапарту на поле боя (ружье и пушка есть более мощные средства, чем штык, особенно в соединении с подвижностью тактического мышления), и мало стратегически. Условия европейских театров оставались прежними, над глубокой расчетливостью и тонкой логистикой долгих и протяженных походов он размышлял недостаточно. Это дает основание определить тактику наполеоновской армии не как совершенно новую тактику "буржуазного времени", а как самую позднюю, развитую и переходную форму линейной тактики перед началом буржуазной промышленной революции. Дальнейшее увеличение мощи средств поражения привело к полной невозможности построения и удержания плотных линий, нежелательности попадания под огневой удар колонн и рассыпному строю, к маневренной войне в полном смысле этого слова. Господство маневра, удлинение фронтов соприкосновения и увеличение масс войск окончательно сформировало современную науку стратегии, в которой Наполеон был слаб, а первенство принадлежит русским и немцам.


Не было наполеоновское боевое мастерство таким уж неодолимо высоким, а тактическое преимущество - вечным. Торопливо реализуя его, Бонапарт считал важнейшей задачей ввести свои главные силы в контакт с основной группировкой противника, после чего надеялся на собственные таланты и... на авось, который его, в конце концов, погубил. Со всей встречной русской, австрийской и прусской непонятливостью, это кредо просуществовало всего десять лет, уже к 1807 году начав сопровождаться сражениями-мясорубками, в которых французские войска несли тяжелые потери. Если бы корсиканцу противостоял полководец масштаба Суворова - оно развеялось бы в течение одной кампании. Но Суворова уже не было, а тех генералов, кто мог заменить его, самодовольный царский бомонд либо отверг, либо не поддержал. Австрийцы же их вообще не имели. У них только-только подрастал Карл Тешенский.


Поэтому в реальной истории произошло не так. Каким бы простым не было отличие тактики Наполеона от современной ему русской и австрийской тактики и маленьким шажок вперед, его противники в то время сделали шаг назад, слепо следуя другой, более классической разновидности линейной схемы, в которой ее неизменная суть дополнялась маневром обходящих колонн. В ней действительно, на протяжении всего XVIII века, в некотором забвении был принцип сосредоточения сил. "Может показаться невероятным, и все же это случалось сотни раз, что вооруженные силы дробились и разъединялись по одному лишь темному подражанию традиционной манере без ясного сознания, зачем собственно это делается". - Так писал Клаузевиц, настаивая на том, что для каждого разделения сил, мешающего быть "вообще возможно сильным, а затем - и на решающем пункте" [31], необходимы разумные основания.


При том, что возможности для обходного манёвра всегда следовало тщательно взвешивать, он, постоянно применяемый для взлома вражеских линейных построений, безотказно работал против сравнительно отсталого турецкого противника, и стал своеобразной "идеей фикс" австрийской и русской военной мысли. В первые годы XIX века он продолжал использоваться под Кремсом, Аустерлицем, Арпачаем (А.В. Гудовичем, закончившим ту же, что и М.И. Кутузов Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу), и много где ещё. Под Арпачаем манёвр тоже провалился, но из-за общего боевого превосходства русской армии, турки все равно проиграли сражение.


При обходах соблюдение высшей стратегической аксиомы сосредоточения сил всецело отдавалось на произвол военачальника, зависело от его личных качеств, в полной мере не сознаваясь ни им, ни подчиненными ему генералами. Обычно главнокомандующий единолично определял, какие силы нужно выделить для каждой колонны, линии, позиции, в каждый манёвр. На военных советах и подчиненными квартирмейстерами редко вносились какие-нибудь изменения. При встрече на поле брани двух полководцев, один из которых соблюдал принцип сосредоточения сил лучше другого, а обе их армии были одинаково хороши, это грозило "непонятливому собрату" тем, что его маневр превратится во "взмах плетью, которой обуха не перешибешь", и проигрышем сражения. Тот, кто обходит, - рискует сам быть обойденным.


У Кутузова из-за особенностей его характера и ограниченности подготовки (до Кремса и Аустерлица он не был главнокомандующим ни в одной битве, а последние 12 лет провел при дворе и в опале, а не в войсках), распределение сил для битвы выходило плохо. Силы выделялись неадекватные, взаимодействия не получалось, много ударной мощи бесполезно оставалось в резерве. Но из соображений престижа никто не стал бы выносить на военный совет серьезную критику. Коррекция была произведена заранее. Более понятна теперь и пассивность на военном совете со стороны подчинённых Кутузову русских генералов: действуя в рамках общепринятой тактики Ф. фон Вейротер у них на глазах исправлял "кремскую" ошибку Михаила Илларионовича. Он массировал силы, отказавшись от создания слишком большого резерва, наряжая в бой не 40, а 90% армии, планируя задействовать в обходном манёвре не 30, а 50% войск. Других крупных ошибок, - лишнего растяжения сил в пространстве, и распыления ударной мощи они, недооценивая Наполеона как противника, не замечали, либо считали их малосущественными, надеясь компенсировать по ходу сражения за счет своих приказов и героизма воодушевленных солдат.


Объективно высочайшая роль полководцев в те времена обосновывалась прямо и чувствовалась всеми интуитивно. Понимая это, командующие тщательно изучали личности "оппонентов", оценивая их способности. Большое внимание уделялось разбору данных ими сражений, особенно последних (ещё одна причина, по которой следует уделять большое внимание Кремскому бою). Часто встречался элемент подражания успешным хитростям и приёмам. Отличным примером такого рода деятельности являлся Наполеон Бонапарт, оставивший массу характеристик своих противников, как верных, так и ложных. Хорошие навыки в психологии тоже были составной частью его мастерства. Он ни на минуту не постеснялся "окутузиться", творчески применив против руководителей коалиции под Ольмюцем тот же приём, каким Кутузов провёл за нос Мюрата. Случилось это всего через месяц после Шенграбенских "переговоров". Самозваный император французов, хоть и не был династическим монархом, отлично сыграл спектакль для ура-патриотических, поддакивающих, льстиво-сплетенных, породисто-вырожденных императорских дворов, поневоле оказавшихся его главными пособниками.


Как мог не раскусить его только что применявший ту же самую хитрость Михаил Илларионович? Предвидение сразу подводило к правильной мысли о том, что французская армия будет действовать активно. А характер диспозиции (статичной из двух сосредоточившихся армий вместо прежних догонялок) легко вёл к следующему выводу, что Наполеон собрался нанести удар по типу распрямившейся пружины, в тот момент, когда противник сам подойдёт к нему. Видимо, о чём-то таком подумал А.Ф Ланжерон, задавая свой вопрос Ф. фон Вейротеру.


В общем, умный и внимательный главком на военном совете, услышав ответ Вейротера на вопрос Ланжерона, должен был тактично сказать австрийцу, что тот - глупец. Суворов бы точно сказал что-то типа: "О! Вейротера сам Бонапарт не обманет!" К сожалению, этого не позволили ни уровень полководческого мастерства Михаила Илларионовича, ни атмосфера совета, который Суворов никогда не повел бы в таком конторском ключе. И Кутузов ведь что-то подобное тоже подозревал, потому и медлил со сходом центральной колонны войск с Праценских высот. Но осознать в полном объёме не сумел. Не было у него отгадки, что же сделает Наполеон. Зато у Бонапарта отгадка, что сделают русские и австрийцы, была.


От внимания Наполеона не укрылся успех Багратиона в Шенграбенском бою, доказавший, как трудно, даже превосходящими силами, нанести поражение спаянным, плотным потоком движущимся войскам. В том числе судьба артиллерии Багратиона была показательной: князь не стал дробить свои 12 пушек, сумев хорошо пострелять по французам, и даже увезти 4 из них. Поэтому Бонапарт приготовился держать и вести свою армию сосредоточенно, за исключением заслонов при путях отступления (в отличие от Вейротера и Кутузова, Наполеон о нём думал) и небольших отрядов, изображающих контакт обходящей массы союзных войск с главными силами французской армии.


Для сравнения, Бонапарт знал подлинные результаты боя армии Кутузова и корпуса Мортье при Кремсе-Дюренштерне, где примерно 14000-16000 союзников на благоприятной для окружения местности не удалось взять верх над 8500-10000 французских войск и добиться плотной изоляции Мортье, сумевшего прорваться из русского окружения теми же плотными колоннами. А Вейротер знал только победные сочинения, на которые был так горазд Михаил Илларионович. Простая экстраполяция, основанная на равной боеспособности обеих армий, показывала, что для надёжного охвата 75 тысяч французов (да ещё на открытой местности) по плану Вейротера, союзникам потребуется не 85, а не менее 120 тысяч войск. Без сомнения, будучи в курсе истошных ура-патриотических воплей и бурных радостей по случаю кремской "победы", Наполеон предполагал, что союзники не отступят от своей типовой тактики разделения сил для совершения обходного манёвра, и в реальности ему придется иметь дело с куда меньшими группировками, которые легко будет окончательно разобщить.


В довершение всего, мнение Вейротера о том, что у французов есть единственный путь отступления с правого фланга на Вену, было неверным. Армия Наполеона могла отступить и с левого фланга, по пути через Брюнна на Иглау (Йиглаву). Остатки войск эрцгерцога Фердинанда не были серьезным препятствием. Вот почему Бонапарт нисколько не боялся союзного наступления. Более того, ему нужно было толкнуть противников на этот сценарий.


Чтобы рассечь вражескую армию, император французов планировал мощный удар в центр. Он приготовился нанести его независимо от того, как бы Кутузов и Вейротер не игрались своими силами на флангах (например, вовремя сообразили, что французы готовятся к отступлению на Иглау и перегруппировали силы с левого на правое крыло). Вот почему Наполеон собирался дождаться своего полуохвата, и лишь потом, двигая французскую армию сосредоточенной массой, разрубить полукольцо на две половинки, после чего последовательно покончить с каждой из них. Бояться ему в этой ситуации было нечего. У врага, вовлеченного в его план, не хватало ни сил, ни времени для какого-либо другого манёвра. Действуя на короткой руке, из центра сражения, Наполеон оперировал резервами быстрее. Он был грамотным артиллерийским офицером, и безошибочно направлял артиллерию, смело выдвигаемую в передовые порядки, ничего не боящуюся при больших плотностях собственных войск рядом с батареями.


А что же Кутузов и Вейротер? Они, планируя бой строго по канонам поздней линейной тактики, не творчески опираясь на опыт тех же самых сражений и столкновений, переоценили опыт Кремса (первой и единственной "победы" союзников над французскими войсками в этой кампании) и не воспользовались уроками Шенграбена. Заодно они недооценили противника (грозные французские пушки и дисциплинированные ружья спрятались за восхвалениями удалых русских штыков). В результате, наивно предполагалось, что Наполеон поведёт себя как турки или "разбитый" Мортье.


Квартирмейстера Вейротера частично извиняет лишь то, что он не присутствовал при Дюренштайне. Но главнокомандующего не извиняет ничто. По древнему крылатому выражению арабского поэта XI века Ибрагима-Аль-Хусри, "лжец - всё равно, что вор, только вор крадет твоё имущество, а лжец - твой ум". Не кто иной, как М.И. Кутузов, действуя по придворным законам и выдав Кремс за полную победу, украл часть ума у Вейротера, не добавив к его рассуждениям ни капли собственного.


Михаил Илларионович всё знал доподлинно! Мог догадаться, что для охвата чрезвычайно боеспособной армии Наполеона союзных сил недостаточно, как их не распределяй. Не было для него труда понять, что гвардейский резерв, поставленный за центральной четвёртой колонной, при той быстроте, какую демонстрировали французские маршалы в погоне за ним, ни на один из флангов боя не успеет, а в случае удара французов по слабому центру - ситуацию не спасёт. И он молчал! Конечно, сказать правду, после собственных приукрашенных реляций ему было трудно, но его армии, монарху, стране - очень нужно. Увы, главнокомандующий не нашёл для этого душевных сил. Он непрофессионально понадеялся на механическое массирование обходящих войск Вейротером и даже не попытался выпрыгнуть мыслью за пределы многократно приносившего успех с турками типового плана, подобно тому, как Гудович даже в 1807 году следовал строго по нему.


В результате произошло то, что произошло. Внезапность оказалась на стороне наполеоновских войск. На поле Аустерлица не было географического разобщения, как под Кремсом-Дюренштерном, из-за чего Милорадович и Дохтуров могли действовать только раздельно, но Наполеон сам создал его, уже в начале сражения высадив всей силой союзный центр. Против него он задействовал до 49 тысяч своих войск [32]. Правый фланг Багратиона оказался таким же бессильным, как слишком слабый отряд Милорадовича перед дивизией Газана. А левый попал в такое же полуокружение, как Дохтуров, поскольку за ним оказалась неудобная к отступлению местность. В итоге тот же Дохтуров принял командование в момент фиаско, и те части, что кое-как отступили, обязаны этим ему. Общее соотношение сил на поле боя было несравненно более благоприятным для французов. Вслед за центром левый фланг ждал полный разгром. А потом он перешёл бы и на фланг правый, если бы Багратион вовремя не начал управляемое (по типу шенграбенского) отступление.


Разобщение союзных войск было полным. Союзная армия уничтожалась по частям. Участник Аустерлицкой битвы И.Г. Бутовский даже предложил считать финал этой трагедии "отдельным сражением над Гольбахом", в котором "французы что далее умножались без числа" под "неумолкаемую канонаду с высот Аугеста" [33].


Где же тут гениальность и "революционность" Наполеона перед такими противниками? Он действовал всего лишь как умный, внимательный человек, на том же самом сравнительном материале, что и они. Но разгадывать простенький наполеоновский ребус оказалось некому. В этом смысле, по справедливому замечанию Г.А. Леера, "успех, одержанный Наполеоном под Аустерлицем, является не только блестящим по результатам, но и вполне заслуженным", а корни его гениальности находятся, как и у Суворова, в "громадном труде" полководца [34], которого со стороны его противников не наблюдалось. Они почти всецело уповали на непобедимую шовинистическо-патриотическую надутость, оперируя против первоклассной европейской армии с гибким командованием, точно как против турок, скованных султанским деспотизмом.


Единственная "революционность" Наполеона состояла в том, что он не сторонился людей ниже себя положением, постоянно и деятельно находился за пределами своего шатра среди войск и лично ездил на рекогносцировки, в то время как Вейротер, Кутузов и оба императора ограничивались парадными смотринами, получением докладов и отдачей распоряжений не сходя с места. Это ухудшало их знание обстановки, лишало возможности критического отношения к получаемым докладам. Они были самым обветшалым звеном союзной армии, наиболее полно представляя в ней ущербные придворно-феодальные порядки.


Русские генералы поля боя были превосходны, в их среду ещё не успел спуститься голод на командные кадры, провоцируемый нелепыми установками Павловского и Александровского дворов. Семь лет спустя, в 1812 году, генералы это опять доказали. Офицеры и солдаты были выше похвал. Имперские и патриотические мотивы, двигавшие ими, были практически идентичны французским стремлениям. Будь эта армия под началом Суворова, олицетворявшего всё тот же единый военный прогресс, - история Европы и России пошла бы по-другому. Есть все резоны отойти от марксистского клише о неизбежности победы прогрессивной буржуазной армии над отсталой феодальной (не так прост путь истории, - скоро французская армия закончит иначе), и не согласиться с Энгельсом в том, что Аустерлиц представляет чудо стратегии. Не чудо. Не явил там Наполеон никакой новой стратегии, а лишь относительно новую активную тактику, оказавшись на оперативной высоте.


Жестокий урок Аустерлица Кутузов, не будучи передовым военным мыслителем, запомнил не сразу. Не тщась взять верх над Наполеоном, но презирая турок, он умудрился потерпеть поражение под Браиловом в 1809 году, и чуть не оскандалиться под Слободзеей в 1811-м. Вся балканская кампания Кутузова 1811-1812 гг. в качестве главнокомандующего несёт на себе тот же отпечаток разобщения сил, причём сверх того, - ленивого пренебрежения к быстрым манёврам, к которым его систематически вынуждал в Австрии Наполеон. Лишь после повторного упражнения от слабого противника, вернувшись к противостоянию с Бонапартом в ходе Отечественной войны, он дорастёт до мысли о необходимости сосредоточения всех русских сил. Но, сводя их в кулак под Бородино и Тарутино, он всё равно будет ослаблять атакующие колонны и фронтальные линии отделением огромных резервов, и не найдёт тактику противодействия, которую давно уже отыскал Суворов, успешно выковыривая "пробки" французских войск из полевых дефиле и горных ущелий.


1. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 65.

2. Жомини Г.А. Аналитический обзор главных соображений военного искусства, и об отношениях оных с политикой государств. СПб.: Тип. Временного департамента Военных Поселений, 1833. С. I, II.

3. Там же. С. 75, 77-78.

4. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 4, док. N 520. С. 453.

5. Там же. Т. 1, док. N 66. С. 212.

6. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 1. док. N 278 и коммент. к нему. С. 437.

7. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Тип. С. Селивановского, 1819. С. 120-121.

8. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Военное издательство министерства обороны Союза ССР, 1958. С. 629.

9. Биографическая библиотека Ф. Павленкова: жизнь замечательных людей: В 3 т. Т. 2: XVII- XVIII вв. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 428.

10. Жомини Г.А. Аналитический обзор главных соображений военного искусства, и об отношениях оных с политикой государств. СПб.: Тип. Временного департамента Военных Поселений, 1833. С. 81-82.

11. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Тип. С. Селивановского, 1819. С. 312.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 443. С. 433.

13. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 3, предисловие. С. ХХ, док. N 534. С. 528.

14. Кутузов М.И. Примечание о пехотной службе вообще и егерской особенно / с введением Ю.Н. Яблочкина. М.: Военное изд-во Министерства Обороны Союза ССР, 1955. С. 45, 48-49.

15. Там же. С. 50, 60-61.

16. Там же. С. 62-72, 74-75.

17. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 78. С. 89.

18. Головин Н.Н. Суворов и его "Наука побеждать". М.: 2000 (репринт издания 1931 г.). С. 94.

19. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 24-25.

20. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 7.

21. Там же.

22. Военский К.А. Наполеон и его маршалы в 1812 году. М.: Тип. т-ва И.Д. Сытина, 1912. С.12.

23. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 65.

24. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 119.

25. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 205-206.

26. Михневич Н.П. Основы русского военного искусства. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Пограничной Стражи. 1898. С. 117, 119.

27. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Т. 2. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. С. 154.

28. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 3, док. N 351. С. 338; Т. 4, док. N 501. С. 440.

29. Бешанов В.В. Шестьдесят сражений Наполеона. М.: Изд-во Харвест, 2000. С.1.

30. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 10-11.

31. Клаузевиц К. О войне. Ч. 3. Гл. 11. Сосредоточение сил в пространстве. М.: ЭКСМО, 2007. С. 76.

32. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 26.

33. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба ЕИВ. 1858. С. 46, 49.

34. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1888. С. 65-67.


3.4. Последствия и невыученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.


Аустерлицкий разгром обрушил союзные отношения России и Австрии, став концом 3-ей коалиции. Император Австрии Франц I уже через день после битвы малодушно явился к Наполеону с повинной. 14 (26) декабря в Прессбурге между австрийским императором и французским правительством был подписан унизительный мир. Австрия вышла из войны. Прибывший к Бонапарту прусский посланник Х.-А. Гаугвиц запрятал подальше свой ультиматум и поздравил Наполеона с победой. Казалось, Франция могучим рывком разорвала свои континентальные оковы. Вся долговременная русская внешняя политика, подточенная непоследовательным Павлом I и возобновленная Александром, потерпела крах. Самоуверенный доселе русский мир стал перед опаснейшей угрозой.


В России поражение воспринимали тем больнее, что за последние сто лет привыкли к непрерывным победам своего оружия. "Здесь действие Аустерлицкой баталии на общественное мнение подобно волшебству, - писал 4 января 1806 года в Лондон Ж. де Местр. - Все генералы просят об отставке и кажется, что поражение в одной битве парализовало целую империю" [1].


Исключительно болезненный удар по репутации получил император Александр, который впервые после Петра I находился при действующей армии. Спасая престиж и торопясь пресечь воздействие наполеоновских прокламаций на русское общество, он сразу же повелел Кутузову составить и прислать две реляции о проигранном сражении: одну, содержащую "по чистой совести и совершенной справедливости" изложенные действия, а другую "для опубликования", с обстоятельствами, "кои были нам препонами к удаче" [2].


В последней (но первой по времени сочинения, 14 января 1806 года, реляции) говорилось, что урон русской армии "не доходит до 12000", а у французов "простирается до 18000". Вина за разгром осторожно, мелкими штрихами, и оттого убедительно, перекладывалась Кутузовым на австрийцев: "Вообще всею кавалериею командовал австрийский генерал-фельд-лейтенант князь Лихтенштейн"; "Неприятель, напав на австрийский фронт опрокинул его, отчего пришёл в замешательство и Новый Ингерманландский полк"; "я дал повеление резерву из австрийских войск состоящему... Резерв сей действительно занял назначенную ему позицию; но при первых выстрелах отступил"; пушки были потеряны потому, что "колонны сии были ведены австрийскими колонновожатыми ошибкою по такой дороге, по коей едва было возможно провести пушки" и т.д. [3].


Сам Михаил Илларионович, разумеется, нисколько не верил в наклепанное им против австрийцев, но знал, что оно упадет как бальзам на душу всем невежам и ура-патриотам. Пример этому двуличию, - его собственный приказ по армии от 4 декабря 1805 года: "Известно мне, что господа офицеры дозволяют себе в разговорах с местными жителями не только осуждать австрийцев за последнее сражение, но даже уверяют, что ими, конечно, проданы были. Столь неосновательное и безрассудное суждение не иное что произвести может, как худые последствия, и служит к стыду русского имени. Я, остерегая всех господ офицеров, рекомендую от подобных разговоров удержаться, как же скоро узнаю о ком либо, то наистрожайше ответствовать будет" [4]. Разумеется, советские "историки" плеяды Л.Г. Бескровного бросились в защиту шовинистических настроений, "отлаживая" этот приказ своими комментариями: главнокомандующий-де их разделял, но, находясь в Австрии, считал себя обязанным к вежливости.


Царские историки были адекватнее. А.И. Михайловский-Данилевский особо отмечал неоднократную благодарность Кутузова за австрийские "милости к русской армии, попечения гражданских властей и добрые расположения жителей" [5].


Но общественное мнение, руководствовавшееся подтасовками "для опубликования", обратилось против австрийцев, найдя "основательную" причину, которая "не могла поколебать русского могущества, ни даже омрачить славу нашего оружия" [6]. С тех пор масса патриотов принялась рассуждать об Аустерлице по неправдивой кутузовской реляции, а если даже и признала правильные цифры, то всё равно расхваливая Михаила Илларионовича и снимая ответственность за поражение с него. Подобное отношение к союзнику есть дрянь, усугубляющая изоляцию и роняющая престиж государства. Этой микробно-патриотической пакости была лишена Великая Екатерина, в свое время отмечавшая в своем письме Г.А. Потемкину от 18 октября 1789 года: "Каковы цесарцы (т.е. австрийцы) бы ни были и какова ни есть от них тягость, но оная будет несравненно менее всегда нежели прусская, которая сопряжена со всем тем, что в свете может только быть придумано, поносным и несносным" [7].


Зная последние 200 лет русской истории, трудно не преклониться перед правотой проницательной императрицы, которую неспособны были объять русская власть и русское общество времен Александра. Царь качнулся в сторону пруссаков, вскоре тоже разгроханных Наполеоном в пух и прах: "Князь Чарторижский удалился от дел, и его место занял старый генерал Будберг". При русском дворе стал привечаем дутый ученик Фридриха Великого старый герцог Брауншвейгский, "фельдмаршал прусской службы, памятный своим манифестом и неудачами против французов в начале большой революции, и в конце того же 1806 года плачевно довершивший свое долговременное поприще Иенским страшным поражением, которое сокрушило прусскую монархию" [8].


М.И. Кутузов, как известный сторонник прусской военной школы и опытный придворный, сохранил свои позиции. Жестокая правда и современные знания о человеческих взаимоотношениях в пирамиде власти заставляет предположить, что, не смотря на просьбу царя "чтобы в подобных случаях от меня ничего скрыто не было", неправдивы были обе полученные самодержцем от Михаила Илларионовича реляции об Аустерлице. Такого прекрасного шанса "отмыться" М.И. Кутузов не мог упустить. Тем более интересно содержание той реляции Михаила Илларионовича, что была написана им яко бы "по чистой совести и совершенной справедливости". Удивительно, что до сих пор этот важнейший документ никто не искал, не акцентировал на нём внимание, чтобы удостовериться, что же там такое сокровенное, какие думы, цифры и подкрепленные суровой боевой правдой тактические выводы полководца написаны.


А ведь, между прочим, в советском сборнике документов Кутузова есть эта реляция, написанная позже первой, - с умелой оттяжкой на формирование благоприятного общественного мнения, - датированная 1 марта 1806 года. О том, что это именно она, говорит сопоставление её текста с текстом рескрипта Александра I от 22 декабря 1805 года, повелевшего составить и прислать ему две упомянутые писульки.


И тут глаза у читателя открываются как у сказочной собаки Ганса Христиана Андерсена: в реляции Кутузова "по чистой совести и совершенной справедливости", нет никаких цифр и схем, тактических откровений, полностью отсутствует анализ хода сражения и причин поражения, которые она должна была в первую очередь содержать. В ней содержится только информация о русских батальонах, генералах и офицерах, которые, по мнению главкома, не исполнили свой долг на поле боя! Аракчеева достойно, разве только без объявления русских знамен юбками, вырывания усов у солдат и кусания гренадеров за нос!


Пользуясь глупостью молодого императора Александра, некорректно поставившего свое требование, обнаружившего самолюбование, будто он "отчасти уже сведущ о том, что происходило" [9] и болтливо приоткрывшего свои ожидания найти виновных, Михаил Илларионович прямо не солгал, но и своего долга полководца не выполнил. Он подсунул царёнку мелкую и лишённую военной мысли инфу, под стать мелкой самодержавной душе, тем отведя удар от себя и возведя на подчинённых напраслину, воспринятую ничтожным в военном деле самодержцем за правду просто потому, что она различалась с ранее переданной ему версией для общества.


Вот что Кутузов написал: "Ваше императорское величество были сами свидетелем, что 4-я колонна была наиболее причиною поверхности, которую имел неприятель в сей день; два баталиона мушкатерские Новогородского полка не держались нимало и, обратившись в бегство, привели колонну в робость и замешательство. За сею 3-я колонна наиболее виновна; начальник её вошел в деревню Кобельниц, не приняв никаких осторожностей, что и подало неприятелю средство обойтить оную колонну и взять большую часть людей в плен" [10]. К этому Кутузов предлагает меры наказания и присовокупляет списки лиц, его заслуживающих.


Так ничтожный Александр I, раздавая царственные кары, и поступил. По возвращении из плена в Россию, командующий 3-ей колонной генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский был отдан под суд. Генерал-аудиторат оправдал его. Тогда дело было велено перенести в Государственный Совет, который приговорил его к разжалованию на месяц в рядовые и отставлению от службы. Царь утвердил приговор. Невиновный генерал, не выдающийся, но характеризовавшийся современниками как храбрый и честный, расплатился за ошибки и малодушие русского главнокомандующего. А.Ф. Ланжерону за яко бы неудачные манёвры под Аустерлицем сначала было предложено подать в отставку, а потом "милостиво" произведено задержание в дальнейших чинах. Огульно пострадал указанный главкомом как "нестойкий" Новгородский мушкетерский полк, были наказаны генерал-майор И.А. Лошаков и другие лица по кутузовским спискам.


Эта кутузовская отписка исповедовала чисто формальный, "очистительный" от неудачи подход. Она запустила процесс травли и отстранения от службы множества офицеров, часто молодых и неопытных, виновных лишь тем, что они, при невнимании к насущным проблемам подчиненных со стороны шефов полков, сбили себе ноги на форсированных отступательных маршах от Браунау, и не успели быть в рядах армии в день Аустерлица. Так, полковник Збиевский, шеф Владимирского пехотного полка, сделал крайними молодых капитанов Сухотина и Хатова. Оба офицера были лишены чинов и выключены из службы высочайшим приказом от 1 февраля 1806 года. Лишь в 1817 году, по докладу Аудиторского департамента и особому мнению аудитора Маевского, высочайше повелено было "отыскать Сухотина и Хатова, спросить, желают ли в службу и куда". Маевский аргументированно возложил вину за отставших от полка офицеров на полковника, позднее генерал-майора, бригадного начальника 16-й пехотной дивизии Збиевского [11], а того-то должны были наставлять его дивизионный и корпусной начальники, а также сам командующий М.И. Кутузов, будь он воспитан в традициях А.В. Суворова...


Ноль стратегии, ноль тактики. Кутузовский документ настолько пуст, что никому в голову не пришло его секретить. Неудивительно, что с высоты лет это военно-интеллектуальное ничтожество, просто сломавшее много судеб, никто из историков не замечает. В. Безотосный, к примеру, думает, что эта реляция, - не реляция, а ответ Михаила Илларионовича на другое поручение царя. Но она, пустая бумажонка, уничтожившая множество служивых людей, генерала Пржибышевского и причинившая неприятности генералу Ланжерону, - та самая. Другого военного анализа, чем данного в первой реляции "для опубликования", не было. Об этом свидетельствует письмо М.И. Кутузова А.А. Чарторижскому от 17 января 1806 года, также предназначенное для косвенного убеждения императора Александра через его фаворита: "Не знаю, понравится ли императорскому величеству изложение реляции, но мне оно казалось наиболее отвечающим действительности" [12].


О тактических причинах разгрома и что можно было в той ситуации предпринять, думали кто угодно, но только не Кутузов, "омывший себе руки". К примеру, А.Ф. Ланжерон в своих записках пишет: "В этот момент (получив сообщение о натиске французов на центр) я находился в деревне Сокольниц; я поручил генералу Олсуфьеву продолжать атаку, а сам поехал к бригаде Каменского. Это было ошибкою, может быть простительною в нашем положении, но все-таки ошибкою, которую я всегда буду ставить себе в упрек; я должен был тогда остановить голову своей колонны, сговориться с Пржибышевским, предупредить о случившемся Буксгевдена и Дохтурова и спешить на помощь Каменскому...". Описывая неудачи четвертой колонны, Ланжерон говорит об ошибке генерала Милорадовича, подставившего Наполеону свою колонну, а с ней и всю армию сходом с Праценских высот, не ведая, что приказ об этом был отдан Кутузовым с подначки Александра I. После этого он суммирует, поднимаясь до стратегических выводов: "никогда не давать бесцельного сражения, выигрыш которого не может окупить ужасных последствий в случае поражения... Мы должны быть битыми благодаря одной нашей диспозиции, которая была нелепой; мы были побиты скорее по непонятной недальновидности Милорадовича и затем из-за нерешительности Буксгевдена... Ни полки, ни начальники, ни генералы не имели необходимой опытности..." [13]. Жаль, что при Аустерлице командовал не Ланжерон. Он, безусловно, своим тактическим мышлением превосходил Кутузова, как и Багратион.


Кутузовские же писания толкали Александра I лишь к слепому ужесточению дисциплины и ответственности, являясь первыми провозвестниками аракчеевщины. К 1808 году царь определился: "Опыты прошедших военных действий уверили меня в том справедливом мнении, что строгая дисциплина есть душа военной службы, что малейшее послабление начальника есть первое начало расстройства в целом и что части оного, расслабляясь мало-помалу от сего начала, влекут напоследок за собой последствия, которых ни власть, ни благоразумие несильны уже вдруг пресечь" [14].


Хотя царь пережил Аустерлиц как потрясение, и все свидетели его личного конфуза стали самодержцу неприятны, Кутузов в критический момент оказался поодаль от перетрусившего царя и не был свидетелем худших минут его плаксивого малодушия. На этот раз он не допустил промаха, подобного тому, какой стоил ему губернаторства, сам был оцарапан третьей в своей жизни пулею, потерял родственника... Поэтому Александр не обидел Михаила Илларионовича своей немилостью. Он принял от него для награждения списки отличившихся при Аустерлице. 5 февраля 1806 года Кутузов был назначен командующим войсками трёх (5-й, 6-й и 7-й) территориальных дивизий, которые готовились к новой войне с Францией [15]. 24 февраля года экс-главкому был пожалован орден Св. Владимира 1-й степени. В том же месяце дочь полководца Дарья Михайловна была назначена фрейлиной.


Однако Кутузов продолжал проситься в Петербург, о чём подавал прошение Александру I, копию которого отослал Е.И. Кутузовой для повторной подачи через кого-нибудь в удобном случае, а также писал Х.А. Ливену [16]. И это сработало. В марте царь вызвал Михаила Илларионовича в столицу. В мае переписка М.И. Кутузова уже исходит из Санкт-Петербурга. До сентября он командовал приграничными дивизиями (уже 6-й, 7-й и 8-й) оттуда. Понятно, что при таком "дистанционном" командовании полководцу вряд ли принадлежат существенные заслуги в подготовке новой армии против Наполеона, которые пытались ему приписать в советское время.


В то же время М.И. Кутузов заседал как член военного совета при императоре вместе с двумя оставшимися престарелыми генерал-фельдмаршалами М.Ф. Каменским и Н.И. Салтыковым, генералами от инфантерии Б.П. Ласси. С.К. Вязмитиновым (адъютант П.А Румянцева, в дальнейшем сделал карьеру как полицейский офицер) и другими [17, 18]. Это был большой личный успех Михаила Илларионовича на фоне аустерлицкого разгрома.


Лишь в начале осени 1806 года произошло что-то похожее на новую опалу. 3 сентября царь велит М.И. Кутузову готовить войска "к выступлению в поход через 24 часа". Дальнейшие документы бесстыдно говорят о том, что к походу вверенные Михаилу Илларионовичу дивизии не готовы. 19 сентября командующий рапортует императору "о недостающих в полках вещах" и одержимости нижних чинов "в немалом числе тяжкими болезньми". В тот же день он обращается в Провиантскую экспедицию, к генерал-майору В.К. Безродному с письмом, из которого следует, что его войска не обеспечены продовольствием. В артиллерии также открылись неисправности: падеж коней, некомплект зарядов и "худоба лафетов" [19].


Как говорится, докомандовался. И проворовался. Последнее обвинение сомнению практически не подлежит, потому что в то же самое время денежные дела М.И. Кутузова становятся объектом пристального внимания Министерства финансов. В "Записке о общих долгах генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова", поданной Александру I министром финансов А.И. Васильевым, специально ездившим "на разведку" к Е.И. Кутузовой, значится, что общая сумма его долгов была равна 243 тыс. 416 руб. [20]. Таким образом, мотив царем был установлен.


После этого самодержец действует четко "по понятиям" тогдашнего дворянского общества: 19 сентября 1806 года он жалует Кутузову 50000 рублей "для оплаты долгов по службе нажитых", проследив за тем, чтобы ни копейки средств, предназначенных для частичной уплаты самых кричащих долгов, не попало в руки мотоватого семейства [21].


Однако ситуация, в которой полки дивизий могли выступить в поход только с большой задержкой, двумя батальонами каждый, голодные, без необходимого вещевого довольствия и артиллерии, была нетерпима и требовала отставки командующего, каковы бы ни были "уважительные" (по нравам того времени) причины. Поэтому, 28 сентября Александр назначает Кутузова Киевским военным губернатором, предписывая ему сдать оборванные и голодные дивизии генералам Беннигсену и Буксгевдену [22].


Как тут не вспомнить известную характеристику А.Ф. Ланжерона, указывающую на "неделикатное отношение в денежных делах" со стороны М.И. Кутузова [23], нашими историками напрочь игнорируемую? Попытки представить А.Ф. Ланжерона как простого недоброжелателя будущего фельдмаршала несерьезны, - это становится ясно по ознакомлении с его большой статьей "Русская армия в год смерти Екатерины II", опубликованной в 83-м и последующих томах "Русской Старины". По сути, это незаслуженно забытый военно-исторический труд, написанный в период 1796-1826 гг., в предисловии к которому автор посылает следующие слова: "Мне могут поставить в упрек некоторую растянутость этой статьи и недостаточный интерес, представляемый порядком вещей, который когда-то существовал и не возобновиться уже более. На это я отвечу: 1-ое, что устройство русской армии в том виде, в каком оно существовало при Екатерине, недостаточно известно; 2-ое, что еще и в настоящее время можно прочесть с интересом некоторые подробности о доходах полковых командиров, извлекаемых ими из своих полков и возбуждающих еще и теперь сильное удивление, подробности интересные еще и потому, что они сообщаются беспристрастным иностранцем, который, бывши сам командиром одного из русских полков, знаком с ними в совершенстве и опишет с полною правдивостью; 3-е, что репутация и успехи русских войск как в то время, так и теперь, могут возбудить желание ознакомиться с организациею, материальною и моральною сторонами этих войск" [24].


Весьма интересна сравнительная характеристика, даваемая в этой связи А.Ф. Ланжероном целому ряду русских полководцев и генералов. Благодаря ей возникает необходимое понимание того, что кристальной честности и "социалистического народного" пуританства от Михаила Илларионовича ждать не приходилось, исходя из существенных характеристик среды, в которой он сформировался как крупный военный руководитель, и вполне объясняется странное, на первый взгляд, поведение русского императора, установившего крупные злоупотребления с его стороны. Не удивительно, что столь "нелицеприятный" труд и мемуары графа Ланжерона о трех военных кампаниях на стороне России до сего времени не почли нужным опубликовать связно и в полном объеме, не смотря на несомненную военно-историческую ценность этих материалов. Массовому читателю они недоступны.


Сведения о распространенных в то время пороках можно также почерпнуть из относящейся к 1782 году записки генерал-поручика С.М. Ржевского о русской армии во вторую половину екатерининского царствования, озаглавленной "Разные замечания по службе армейской, отчего она в упадок приведена и нелестно хорошим офицерам продолжать службу и о полковниках" [25]. По этой записке, равно как по труду А.Ф. Ланжерона, видно, что лютое казнокрадство и основные коррупционные злоупотребления начинались в русской армии с полковничьих должностей, прорастая оттуда в высший генералитет. Они носили распространенный и систематический характер как раз в те времена, когда на этих ступенях командной лестницы находился и шел по ним вверх командир полка, а затем новосформированного Бугского егерского корпуса М.И. Кутузов. Без сомнения, став командующим армией, он вступал в сговоры с чинами военной коллегии и подрядчиками о ценах на поставки всего необходимого для своих войск и принимал "ублаготворения" от подчиненных ему полковых командиров [26].


С этими понятиями, дополнительно развращенный в Стамбуле, он пришел на должность начальника Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, а затем, под покровительством П.А. Зубова на должность командующего войсками в Финляндии; с ними же он не расставался на доверенной ему Александром I должности Петербургского и Выборгского военного губернатора. Везде его сопровождает шорох, а весной 1802 и осенью 1806 года - гром злоупотреблений. По всему угадывается, что по части казнокрадства и коррупции М.И. Кутузов был типичным представителем своей среды, порой теряя осторожность и привлекая к себе внимание, но отнюдь не с той стороны, которую хочется представить народу его апологетам. О следах дальнейших коррупционных подвигов Михаила Илларионовича речь еще будет идти в других главах ниже.


Михаил Илларионович сдавать дела по дивизиям, отнекиваясь занятостью, не спешил. Видимо, надежда была, что государь, не очень-то круто с ним на сей раз поступивший, смилуется. Но ровно через месяц, 28 октября, царь специальным указом дополнительно сужает полномочия Кутузова - освобождает его от управления гражданскими делами в Киевской губернии с ехидной формулировкой: "во уважение занятия... многими воинскими делами". В ведении Киевского губернатора остались только военные и казенные вопросы. Видно, нехорошие воспоминания пробудились у самодержца об участии Михаила Илларионовича в гражданских делах Петербургской и Выборгской губерний. Дальнейшие возможности кутузовских махинаций он обрезал на корню [27].


13 ноября 1806 года совсем не спешивший на новое место службы Кутузов прибыл в Киев и вступил в должность. Первое чем он озаботился, - это мерами против воровства и для укрепления городской полиции [28]. Видно, царь-батюшка ему хорошо за все прежние грехи попенял.


Куда смотрели российские и советские историки, пытающиеся объяснить отправление Михаила Илларионовича в Киев тем, что "Александр I... являющийся основным виновником неудачи, старался возложить всю ответственность за аустерлицкое поражение на М.И. Кутузова" [29], - непонятно. Вот они, во всей красе, - совсем другие причины и последствия. Увы, царь принимал против армейского казнокрадства такие же свойские и половинчатые меры, как против военной непригодности, позаботившись о семье "полководца", а его самого определив на "исправительные работы". Но мог ли он, не обладая неистовством своего отца Павла I, и остро нуждаясь в армии против Наполеона, поступить иначе в условиях, когда коррупционные доходы армейских командиров носили всеобщий и легальный характер, оправдываемый обычаем? Считалось, что только "если доходы превышают 6 тысяч рублей в егерском батальоне, 10 тысяч в пехотном полку и 15 тысяч в гренадерском, и, наконец, 25 тысяч в кавалерийском, то они становятся злоупотреблениями" [30]. Каковы же они должны были быть в виде общей суммы отчислений от полковых командиров трех дивизий, чтобы командующий генерал был отдан под суд и вылетел со службы?


Неудивительно, что при таких отношениях и обстоятельствах, из аустерлицкого поражения российскими политическими и военными верхами были сделаны лишь самые ограниченные выводы. "Второй Нарвы" (как известно, Петр I быстро извлек уроки из нарвского поражения) не получилось. Этот факт убедительно вскрывает начавшийся застой русских постекатерининских верхов, их возродившиеся местнические и "боярские" повадки с борьбой за поддающегося влиянию царя, в ущерб важнейшим делам государства.


Медленно шло развитие пехоты, которую реформы Павла I лишь отбросили от развивающихся прогрессивных егерских форм к принципам линейной тактики, да ещё внесли разнобой в её вооружение. Следование линейной тактике и пересортица ружей, затруднявшая обеспечение зарядами, во многом подпитывали идею бить преимущественно в штыки, чрезмерно кровозатратную против оснащённых современным оружием ведущих европейских армий. Медленно возрастала численность сокращённой Павлом тяжелой конницы. При напряжении сил беспрерывно воюющего государства, конница наращивалась в основном за счёт казаков. Незначительные, технические и показушные, улучшения происходили в многочисленной и мощной артиллерии, реформу которой возглавил пустопорожний Аракчеев. Роста эффективности боевого применения он, как и Кутузов, добивался, прежде всего, ужесточением дисциплины [31]. Бдели над полевой мобильностью артиллерии, но игнорировали необходимость учреждать крупные батареи и тем увеличить ее тактическое значение; не видели нужды вместо привязки и распыления орудий по пехотным и кавалерийским дивизиям дать артиллерии права вполне самостоятельного рода войск.


Главная же и вполне осознаваемая ахиллесова пята крылась во вдруг открывшемся после смерти и старения нескольких военных светил первой величины отсутствии их преемников, тактической отсталости и неспособности новых главнокомандующих. К сожалению, с этим царь и его высшее окружение со своей старшинской дворянской ограниченностью так и не смогли ничего поделать. Командующие армиями менялись каждую кампанию, что дополнительно замедляло процесс осознания и внедрения новых принципов военного дела. Чтобы завершить его, понадобилась жестокая встряска Отечественной войны.


Поставив М.И. Кутузова в "обойму запасных", Александр I предпринял логичную попытку извлечь из прошлого М.Ф. Каменского, который обладал блестящими реляциями А.В. Суворова (и сыновья которого столь много пытались сделать на аустерлицком поле). Растерянность старого Каменского, также не оправдавшего царских надежд, естественно выдвинула вперёд инициативного и самоуверенного, не признававшего ничьего авторитета Л.Л. Бенигсена. Описание этой войны, которая в отсутствие Кутузова развивалась не победно, но и не столь скоротечно, в грохоте часто равных (Прейсиш Эйлау, Гейльберг, Пултуск) сражений, для сокращения объёма придётся опустить.


1. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995. С. 61.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 242. С. 234.

3. Там же. Док. N 247. С. 254-260.

4. Там же. Док. N 284. С. 294.

5. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 23-24.

6. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив // 1881. N 3. С. 43.

7. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С.6.

8. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив // 1881. N 3. С. 43.

9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 242. С. 234

10. Там же. Док. N 252. С. 265-266.

11. Отголосок Аустерлица. Мнение аудитора Маевского о выписанных из службы капитане Сухотине и штабс-капитане Хатове за их уклонения от Аустерлицкого боя // Русский Архив. 1905. N 9. С. 99.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 329. С. 323-324.

13. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012. С. 44-46.

14. 100-летие военного министерства 1802-1902. Т.4. Ч.1. СПб.: Тип. Т-ва М.О. Вольф, 1902. С. 199.

15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 366. С. 357-358.

16. Там же. Док. NN 373, 377, 387. С. 370, 378, 385-386.

17. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 24.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 397. С. 396-397.

19. Там же. Док. NN 407, 408, 411, 412. С. 404, 406-408.

20. Там же. Коммент. к док. N 415. С. 409.

21. Там же. Док. N 415, и коммент. к нему. С. 409-410.

22. Там же. Т. 2, док. N 426. С. 423.

23. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина. Т. 131. 1907. N 9. С. 570.

24. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 147.

25. Ржевский С.М. О русской армии во второй половине Екатерининского царствования // Русский Архив. 1879. N 3. С. 357-362.

26. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 151.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 428. С. 424-425.

28. Там же. Док. NN 430, 431. С. 426.

29. Там же. Коммент. к док. N 426. С. 423.

30. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83-2. 1895. N 4. С. 162.

31. История русской армии: в 7 т. Т. 2. - СПб.: ООО "Издательство "Полигон", 2003. С. 311-319.


ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.

4.1. Браиловская трагедия.


Война 4-й коалиции ясно дала понять Наполеону, что Россия - это не Пруссия, её ресурсы велики, армия способна на многое. Начало 1807 года ознаменовалось жесточайшей битвой при Прейсиш-Эйлау, ставшей первым крупным сражением, в котором наполеоновские войска не одержали верх, и даже понесли большие потери, чем их русский противник. Победа под Фридландом была подпорчена для французов неудачей при Гейсбельрге, где они потеряли в полтора раза больше людей. Фридланд загладил эту оплошность, но дальше опять могло не повезти. Франция не располагала силами победить русского колосса, а потому корсиканцу надлежало сначала решить европейские проблемы, консолидировать вокруг себя союзников, и лишь потом выступать [1].


Этот факт вызвал политические маневры Бонапарта при заключении Тильзитского мира (июнь-июль 1807), подхваченные Александром I, для которого они стали хорошей миной при плохой игре. Дальнейшие переговоры завершились достижением Эрфуртского соглашения 30 сентября (12 октября) 1808 года. Русский царь скатился в русло безумной внешней политики своего отца Павла I, и две великие континентальные державы принялись делить Европу, наблюдая друг за другом для нанесения смертельного удара. Бонапарт открыто толкал русского царя к войне со Швецией по схеме размена Скандинавского полуострова на Пиренейский. Этим он отвлекал внимание Александра от более важных Балкан. "Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами" - так писал он русскому императору ещё до Эрфурта, в феврале 1808 года [2].


Хотя в Эрфурте Наполеон согласился на присоединение к России Дунайских княжеств, в действительности эта новая уступка была связана с охлаждением отношений Франции и Австрии после низложения Бурбонов в Испании. Австрия вновь начала вооружаться и придвигать войска к границам Франции, а Бонапарт в ответ ссорил русских с австрийцами по делам Балканского полуострова. Подобный раздел турецких владений допускался французами только в обмен на полный отказ России поддерживать Австрию и Пруссию и согласие на передел границ последней по французскому усмотрению, предусматривавший возмещение территориальных потерь побежденного прусского государства в обмен на его антирусскую ориентацию [3, 4]. Александр, в свою очередь, не желал появления на своей границе враждебных Пруссии с Польшей и хотел без всяких уступок подмять оба "куска пирога" - и на севере, и на юге.


Ещё до Тильзита, осенью 1806 года начался русско-турецкий кризис, вызванный борьбой ведущих держав за влияние в Стамбуле, на Дунае и Балканах. Россия стремилась заставить Турцию прекратить сближение с наполеоновской Францией, которая после захвата Истрии и Далмации (по Пресбургскому миру с Австрией в декабре 1805 года), стала участником балканского передела. Дальнейшие военные успехи Наполеона сделали турок более внимательными к его политическим желаниям и породили у них желание укоротить с помощью Франции русские амбиции.


В августе 1806 года султан Селим III сместил назначенных в 1802 году по согласованию с Россией господарей Валахии К. Ипсиланти и Молдовы А. Мурузи. Тогда же в Стамбул прибыл французский генерал Г.Ф.-Б. Себастиани в качестве советника и координатора всех мер, принимаемых на востоке против России. Русские протесты не были приняты во внимание [5], и тогда, под предлогом, что турецкий Диван готовит вступление своих войск в Дунайские княжества, Александр I приказал русской Днестровской армии генерала от кавалерии И.И. Михельсона перейти через Днестр и занять Молдавию и Валахию.


Так "война началась с нашей стороны без формального ее объявления" [6]. Ее целью первоначально ставились не завоевания, а отвращение султана от французского влияния и точное исполнение Турцией прежних мирных трактатов. В Петербурге, не желающем отвлекать много сил для борьбы с Турцией во время схватки с Наполеоном, возобладала точка зрения, типичным представителем которой был В.П. Кочубей. Он считал, что поведение России "не может быть иное, как или поступить к поделу Турции с Франциею и Австриею, или стараться отвратить столь вредное положение вещей. Сомнения нет, чтоб последнее не было предпочтительнее, ибо независимо, что Россия в пространстве своем не имеет уже нужды в расширении, нет соседей покойнее турков, и сохранение сих естественных неприятелей наших должно действительно впредь быть коренным правилом нашей политики" [7].


11-13 ноября (по старому стилю) 1806 года русская армия перешла днестровскую границу. Главнокомандующий Михельсон в воззвании к населению придунайских районов обещал возвратить русские войска в пределы России после того, как султан уволит министров-недоброжелателей и вступит в военный союз с Россией. Крепости Хотин и Бендеры сдались без боя. Мирно были заняты Яссы и Галац.


Убедить Турцию в столь ограниченных целях России не удалось. В Стамбуле слишком хорошо знали, что в Петербурге существует и аннексионистская партия. К тому же, в Молдове и Валахии существовали сильные прорусские настроения. Вскоре после занятия Бухареста жители города самочинно приняли присягу Александру I, за что И.И. Михельсону было выражено неудовольствие со стороны министра иностранных дел России А.Я. Будберга [8].


Первые стычки произошли под Бузео (Бузэу) и в Бухаресте. Первый бой состоялся 17 декабря под Измаилом. Лишь 18 декабря последовало объявление Турцией войны России, полученное в Петербурге 3 января 1807 года. С середины февраля война заполыхала [9].


Михельсон умер 5 (17) августа 1807 года, за пять недель до перемирия, заключенного в Слободзее, ставшего прямым следствием исполнения 22-й и 23-й статей Тильзитского договора, которые предусматривали сохранение сложившегося после русско-турецких екатерининских войн статус-кво на Балканах и посредничество Наполеона в заключении мира. В противном случае, указывалось в секретной части договора, "Франция обязывается действовать заодно с Россией против Оттоманской Порты, и обе договаривающиеся стороны условятся, чтобы изъять из под турецкого ига и притеснения все провинции европейской Турции кроме Румелии и Константинополя" [10]. Судьба Молдовы и Валахии все более зависела от отношений России и Франции, а не от русско-турецких переговоров.


Перемирие не могло быть прочным, поскольку Тильзитский мир и дальнейшее увязание Наполеона в борьбе с Англией и в Испании, склонившее его к новым уступкам Александру, подтолкнули царя к изменению целей новой русско-турецкой войны: он возжаждал присоединить Молдову и Валахию к России, установив границу с Оттоманской Портой по Дунаю.


Командующим Днестровской армией 30 августа (10 сентября) был назначен произведенный царем в генерал-фельдмаршалы А.А. Прозоровский, которому указано было всячески медлить с исполнением условий Слободзейского перемирия. Русская Днестровская армия была усилена, но так и не доведена до численности войск, с которыми Наполеон оперировал на Пиренеях. Балкано-Дунайский театр был не меньше и не проще, однако Россия начала войну со Швецией, и тем ослабила себя на Дунае. Недостаток сил на юге грозил затягиванием военных действий, как в конечном итоге и произошло.


Престарелый, 75-летний князь Прозоровский олицетворял очередную (после Михельсона) попытку Александра I вернуть на службу "екатерининских орлов". Вопреки пренебрежительному взгляду на князя, распространившемуся в советской и российской постсоветской историографии, Прозоровский, невзирая на возраст, прибыл к армии и предпринял самые энергичные военно-административные меры для наведения порядка и повышения боеспособности вверенных ему войск. "Вообще следует признать, что заботливость князя Прозоровского о вверенной ему армии была чрезвычайная и распространялась даже на семейства воинских чинов" [11]. Результат был бы гораздо заметнее, если бы усилия Прозоровского не были в основном бюрократическими и не сопровождались бесконтрольностью исполнения и разного рода упрямыми "придурями" (увы, иного в его возрасте быть не могло).


В декабре 1807 года А.А. Прозоровский представил императору свой операционный план в двух вариантах, каждый из которых был наступательным. При наличии достаточных резервов (которых ему так и не дали) Прозоровский считал возможным "далеко двинуться вперед, даже до Адрианополя, особливо пользуясь осенним временем. Но к лучшей удобности надо попытаться взять Варну, откуда по берегу моря пролегает удобный путь в Румелию". Из русских военных историков и теоретиков планы Прозоровского положительно оценивал Г.А. Леер, считая его мышление не хуже чем у Багратиона и Кутузова "потому, что выбор того или другого образа действий он ставит в зависимость от самого коренного условия, силы, - по правильной его отправной точке" [12].


Для своей армии Прозоровский составил новую тактическую инструкцию. Согласно ей, "все движения надлежало производить колоннами, а при встрече с неприятелем быстро перестраивать их в батальонные каре... бой должен начинаться всегда пехотою и артиллериею, но отнюдь не кавалерией, которая при атаке будет только препятствовать действию ружейного и пушечного огня. К тому же сравнительная малочисленность нашей кавалерии, не может иметь шансов на успех при встрече со многочисленную турецкою конницею. Действие пехоты, главным образом, должно быть основано на ружейном огне. - "В штыки отнюдь не метаться: от того можете быть совершенно разбиты: а огнем и в строевом порядке себя держа, можете втрое сильнейшего от себя неприятеля верно разбить". Кавалерии в преследовании предписывалось: "из пяти эскадронного полка 2 эскадрона высылается для преследования, а остальные 3 идут в сомкнутом порядке на известном расстоянии, для поддержания высланных вперед" [13].


Нужно признать, что в армии, сравнительно малочисленной, испытывающей недостаток кавалерии, действующей во времена усиления значения артиллерии и ружейного огня, это было лучше, чем пыжиться на Суворова, не понимая сути его "науки побеждать". Правоту Прозоровского вполне доказало знаменитое столкновение конницы Мюрата с пехотной дивизией Неверовского под Смоленском в 1812 году, когда последний, следуя плотными колоннами, сумел отбиться от превосходящего и весьма наглого противника сосредоточенным огнем, и отступить. Но опять же, по свидетельству А.П. Ермолова, на деле обучение велось неудовлетворительно: "Фельдмаршал не переставал твердить, что приучает войска к маневрам. Подверженные нестерпимому зною войска очевидно изнурялись" [14]. Солидарен с Ермоловым был и А.Ф. Ланжерон, вспоминавший, что педантичность фельдмаршала и злоупотребление им нарядами на караульную службу "страшно утомляли войска". Переутомление в совокупности с чисто формальной заботой о солдатах вело к распространению болезней и побегам рекрут, учащавшимся вопреки всем усилиям Прозоровского [15]. Идеалом для подражания у главнокомандующего был Румянцев, копировать которого ему удавалось больше в придирках, чем вещах действительно полезных.


Близко сойдясь с Кутузовым в Киеве и ссылаясь на свои слабые физические силы, князь Прозоровский в декабре 1807 года попросил Александра I прислать Михаила Илларионовича "который почти мой ученик и методу мою знает" себе в помощники [16]. Нужда в расторопном помощнике была острая. По свидетельству А.М. Тургенева, князь походил тогда более на движущуюся мумию, нежели на человека; он принужден был одеваться в корсет, державший его тело прямо, но упрямо выходил и выезжал к своей армии.


Приведенная характеристика М.И. Кутузова, данная ему Прозоровским, считающимся сторонником прусской системы, вызвала яростные возражения советских историков, утверждавших, что она "является пустой хвастливой фразой... главным образом потому, что М.И. Кутузов учился воевать по методу П.А. Румянцева и А.В. Суворова" [17]. Однако же, как мы видели, первоисточники и анализ действий Кутузова в 1787-1791 и 1805 годах убеждают в ином: Румянцев не отличал Кутузова, удалив его из своей армии. Суворов тоже не делал акцента на дарованиях и достижениях Михаила Илларионовича, а при Павле I и вовсе начал сторониться его. Свою поездку в Европу после ранения Михаил Илларионович использовал для того, чтобы попасть на аудиенцию к Фридриху Великому. Кутузов неплохо чувствовал себя при дворе, был награждаемым и шел в служебный рост при германофилах Петре III и Павле I. "Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно" написано им в духе прусской школы. В то же время имеются свидетельства С.Н. Глинки и Ф.М. Синельникова о руководстве Кутузовым Петербургским кадетским корпусом скорее в прусском, чем русском стиле. Будущий "спаситель отечества" был мастером военных парадов как заправский прусак. С 1805 и до самой своей смерти в 1813 году, он проявлял себя специалистом классической линейной тактики и наведения строгой, прусской палочной, а не русской осознанной дисциплины, чему есть масса свидетельств.


Кстати, М.И. Богданович об истоках военного мастерства Кутузова написал следующее: "Практическое военное образование получил Кутузов, служа, в 1770 году, обер-квартирмейстером при корпусе Баура, образованнейшего из тогдашних русских генералов, одного из питомцев великого Фридриха" [18]. О тех же истоках говорит Д.Н. Бантыш-Каменский [19].


Поэтому к выбору Прозоровского надо относиться более вдумчиво. Конечно, Кутузов не был его учеником. Но подходы Михаила Илларионовича к военному делу и армии Прозоровским вполне разделялись, иначе речи не пошло бы о совместной службе и командной работе. Кутузов, как и Прозоровский, был опытным военным администратором, однако, престарелый фельдмаршал серьезно заблуждался в ином: для ведения наступательных действий и штурмов крепостей по-суворовски, что предполагалось его операционными планами, Михаил Илларионович был непригоден, равно как и вообще для роли деятельного заместителя. Везде где можно было лениться (пока ответственность лежала не на нем), - он ленился, как с рождения повествуют о нем биографы, а кипучую деятельность изображал придворными методами. Другое заметное различие между этими двумя полководцами состояло в отношении к раненым, для которых Прозоровский, следуя Потемкину, учреждал дополнительные госпиталя и требовал наилучшего ухода, для Кутузова же раненые были отработанным материалом. Отношению к раненым и взгляду на поражение противника в первую очередь ружейным огнем и артиллерией (артиллерия начинает, а не стоит в резерве), Михаилу Илларионовичу совсем не худо было бы поучиться у Прозоровского.


4 марта 1808 года Кутузов с 8-й и 22-й дивизиями был направлен императором в Молдавскую армию и в начале апреля после хлопот по укомплектованию войск выехал в Яссы. На подъём ему были пожалованы очередные 10 тысяч рублей и удвоены столовые деньги до 12 тысяч рублей в год. В Молдавии полководец получил в командование главный армейский корпус [20].


Третья русско-шведская война временно отвлекла внимание от балканского театра. Поэтому 1808 год на турецких театрах был пассивным, сохранялось ранее заключенное перемирие, продолжались большие европейские политические игры, в которых колебались, не вывести ли временно русские войска из Молдавии и Валахии для вящего обмана Бонапарта. Армия бездействовала, что удовлетворяло политичного Михаила Илларионовича. Но те же европейские и внутренние политические интриги склоняли Турцию к продолжению войны с Россией. В сентябре на театр стали прибывать новые турецкие войска. Осложнялись отношения с Австрией, недовольной, что по Эрфуртским соглашениям раздел Турции может состояться без ее участия [21].


Внутренние беспорядки, начавшиеся в некогда блистательной Оттоманской Порте, подвигли Александра I как можно быстрее реализовать французские эрфуртские уступки. В 1807 году был свергнут и затем убит султан Селим III. В декабре 1808 года, после успехов в боевых действиях против шведов и нового кровопролитного бунта янычар в Стамбуле, приведшего к гибели визиря Мустафы Байрактара (которого русские обхаживали для переговоров), и усилению профранцузской политической партии, русский император выдвинул султану Махмуду надменные (и одновременно раздражающие формально согласного с ними Бонапарта) условия. Они состояли в признании русско-турецкой границы по реке Дунай и независимости Сербии [22]. Это завело русско-турецкие переговоры в тупик. Весной 1809 года вновь разгорелась война, принявшая для России неожиданно малоуспешный характер. Турок, как и ранее шведов, субсидировали англичане, всеми силами стремившиеся расстроить континентальный Эрфуртский сговор.


Царь ориентировал армию идти за Балканы, а она споткнулась уже в Молдавии. Ни старый Прозоровский, ни Кутузов, которому он доверился, не были способны к стремительным и слаженным действиям. Распорядительность командования отнюдь не выросла, что приписывалось современниками к лени, сонливости, сладострастию и чревоугодию будущего "победителя Наполеона": "Прозоровский страшно ошибся в своем выборе, и некоторое время спустя ему пришлось очень раскаяться в своем избрании... Кутузов участвовал во многих сражениях и получил уже настолько опыта, что свободно мог судить как о плане кампании, так и об отдаваемых ему приказаниях. Ему легко было различить достойного начальника от несоответствующего и решить дело в затруднительном положении, но все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях... Слишком полный и даже тяжеловесный, он не мог долго сидеть на лошади; усталость настолько влияла на него, что после часового ученья, которое для него казалось целым веком, он уже не годился больше ни для какого дела. Эта же лень его простиралась на кабинетные дела... он подписывал все, что ему ни подавали, только бы поскорее освободиться от дел, которым он и так-то отдавал всего несколько минут в день, возлагая их главным образом на дежурных генералов армии. Вставал он очень поздно, ел много, спал три часа после обеда, а затем ему нужно было еще два часа, чтобы прийти в сознание. Кутузов ужасно легко подчинялся женскому влиянию, и женщины... господствовали над ним самым неограниченным образом" [23].


Можно было бы думать, что А.Ф. Ланжерон, которому принадлежат эти строки, во множестве вопросов объективный, тут отступает от истины и наговаривает на Михаила Илларионовича из неприязни. Однако же, данная им характеристика оправдалась, как только Кутузов получил от Прозоровского самостоятельное боевое задание. К тому же, другие биографы Кутузова, даже панегирические, с самого раннего возраста отмечают его лень ко всему, что не входило в круг интересов отрока и его любовь поспать: "Любимым также занятием его, особливо когда не имел он случая разговаривать, был сон" [24]. "Он был добр, остроумен, но горяч, вспыльчив, и в то же время беспечен, ленив на ученье, любил долго спать и нежиться" [25]. Лишь пока события шли по неспешным, бюрократическим планам Михаила Илларионовича, позволяя ему не напрягаться, всё по видимости оставалось хорошо, и он служил с Александром Александровичем "душа в душу". Но как только пришлось вести не марши "ать-два", а крупную боевую операцию, "ученик" Суворова оконфузился с неудачным штурмом Брайлова на Дунае, который до него неоднократно брали русские войска.


8 апреля 1809 года корпус Кутузова обложил турецкую крепость Браилов, начав окружать её редутами и форштадтами. 16 апреля провели бомбардировку, написали хорошие реляции об оной, и на 17 и 18 апреля успокоились [26]. Непосредственно перед штурмом, назначенным на 03.00 часов 20 апреля, в интервале от полуночи до трех часов ночи, была спланирована повторная короткая бомбардировка, должная завершиться холостыми залпами, когда под угрозой огня собственных батарей окажутся русские штурмующие колонны. Эта повторная бомбардировка была сорвана допущенными рассогласованиями. Сигналом к штурму был зачем-то двойной, с интервалом в 15 минут (в 02.45 и 03.00) пуск ракет [27]. При этом не была обеспечена дисциплина подачи сигналов. Думали запутать турок, а запутали сами себя.


Такая постановка дела была совсем не суворовской. Составленная Кутузовым вместе с инженер-генерал-майором Гартингом диспозиция, с которой согласился Прозоровский, не имела ничего общего с диспозицией штурма Измаила в 1790 году. Тогда Суворов приказал пускать сигнальные ракеты не в разное время, а еженощно с интервалом в 24 часа, чтобы приучить к ним турок, не допустив при этом путаницы у себя [28]. Не полагаясь на ракеты, Суворов оповестил командиров о назначенном часе атаки, велел сверить все карманные часы. В результате, не смотря на сильный туман, колонны пошли на приступ одновременно [29]. Мощная бомбардировка была проведена накануне штурма, не давая туркам времени исправить повреждения. Александр Васильевич лично проследил за обучением солдат и подготовкой средств эскалады, твердо держал в своих руках управление войсками, обеспечив решительный и одновременный приступ.


Но перед штурмом Браилова не было проведено должного учения войск. Диспозиция и сигналы не были доведены не то, что до солдат, но даже до многих офицеров (то же самое, что при Аустерлице, где общение Кутузова и Вейротера шло только с начальниками колонн). Для штурма была заготовлена 21 лестница (против 70, использованных Суворовым под Измаилом). Никакой речи не было об учрежденной А.В. Суворовым для штурма Измаила инспекции всех наступающих колонн, позволявшей оперативно осведомлять главнокомандующего о ходе штурма и реагировать на боевые события.


Хуже того, штурм не преследовал необходимых для такого предприятия решительных целей. Кутузов хотел овладеть крепостным ретраншементом, после чего продолжить осаду в надежде, что турки сдадутся. Согласно диспозиции для штурма Браиловского ретраншемента и предписаниям М.И. Кутузова в адрес П.К. Эссена 3-го и командующего флотилией Д.С. Акимова, "Штурм сей произведен будет только на левой фланг неприятельский противу правого нашего вверху Дуная по течению". По остальным направлениям затевались ложные, так называемые фос-атаки [30]. Это было очередной ошибкой. Суворов тоже не чаял, что все колонны взберутся на вал, но понимал, что если загодя отдать приказ о ложных атаках, - не удастся добиться должного усердия атакующих войск и надолго приковать силы обороняющихся к второстепенным направлениям.


Итак, существовала опасность, что русские войска бросятся на приступ и ложные демонстрации разновременно. Плохо было бы, составь рассогласование движения колонн пресловутые 15 минут между сигналами. Но произошло вообще чудовищное и вопиющее: не смотря на то, что штурм был назначен на три часа ночи, из-за ложно поданного сигнала, одна из трёх наряженных к штурму колонн выступила на четыре часа раньше, по первой же ракете: "В 11 часов вечера подан был сигнал к атаке" [31]. Колонна генерал-майора князя В.В. Вяземского бегом взобралась на вал. Быстрота приступа "не дала неприятелю времени оправиться от замешательства" [32]. Если бы Вяземский был поддержан, штурм мог увенчаться успехом. Но в том-то и дело, что он выступил преждевременно. Взаимодействие оказалось нарушенным, и охотники колонны Вяземского были сбиты с крепостного вала.


Внимательный взгляд на документы приоткрывает, как могло произойти такое безобразие. Как и перед Аустерлицем, вследствие слабой воли и колебаний военачальника, был запоздалым и нарушенным документооборот, в результате чего распоряжения поздно отдавались и ещё позднее поступали к исполнителям, или вовсе не доходили до них. Так, в диспозиции к штурму Браиловского ретраншемента (документ, который в первую очередь доводится до подчиненных), составлявшейся 18 апреля, ни время начала действий, ни вид и характер сигналов к ним указаны не были. Там сказано только: "О часе атаки будет приказано отрядным начальникам" [33]. Время и сигналы были определены позже, в отдельных предписаниях Кутузова в адрес П.К. Эссена. С.М. Каменского 1-го, Е.И. Маркова, Д.С. Акимова, составленных 19 апреля в неизвестном часу [34], а в ночь с 19-го на 20-е уже надлежало быть штурму. Эти письма, вполне возможно, не были своевременно получены, и вниз не доведены (не того ранга документы).


Суворов под Измаилом поступил рассудительнее, яснее, издав диспозицию заблаговременно, за несколько дней до штурма, и прямо в ней указав: "За два часа перед рассветом по данному сигналу ракетою войска... идут к штурму на крепость" [35]. У Суворова тоже возникли дополнения к диспозиции штурма Измаила, но он, в отличие от Кутузова, дал их не отдельными краткими предписаниями, а назвал "дополнение к диспозиции штурма" [36], как бы подчеркивая, что их надо состыковать с основной диспозицией и довести до всех исполнителей.


Разница методик планирования объясняет, почему войска не поняли Кутузова. При первом же знаке, похожим на сигнал, преждевременно ударил Вяземский, не значащийся среди адресатов кутузовских писем о времени начала штурма и сигналах к нему. Он был поддержан проявившим инициативу П.К. Эссеном, располагавшим недостаточными и неподготовленными силами (отряду Эссена предписывалась фос-атака). Остальные две колонны генералов Репнинского и Хитрово задержались. Мнение А.Н. Петрова о том, что Вяземский должен был выполнять ложную атаку (и тем не только по времени, но и тактически нарушил план Кутузова), не состоятельно. По диспозиции к штурму он возглавлял 3-ю ударную колонну.


Неразбериха нарастала. Фанагорийский полк был почти полностью перебит дружественным огнем 29-го егерского полка, принявшего в темноте фанагорийцев за турок. Засевшие во рвах и рытвинах дезорганизованные войска бессильной и панической пальбой поражали на валу своих же, с трудом забравшихся наверх героев-охотников.


Вместо того, чтобы немедленно прекратить вышедший из под контроля бой, М.И. Кутузов и пользовавшийся его донесениями А.А. Прозоровский ввязались в мясорубку. План атаки был скомкан, задержавшиеся колонны стали поспешать за первой. Первыми по исполнению и нерешительными, естественно, оказались ложные атаки, которые, вслед за ударом колонны Вяземского, остерегли врага, вместо того, чтобы его дезориентировать. "Едва... двинулись ко рву, то фальшивая атака начата" [37] (это замечание Прозоровского, превратно понятое Петровым, относится к действиям отрядов Эссена, пошедшим на помощь Вяземскому впереди колонн Репнинского и Хитрово). Так туркам, оправившимся от первоначального замешательства, было позволено перетягивать свой гарнизон на угрожаемые участки периметра крепостной обороны и последовательно громить разновременно идущие на штурм колонны, а затем и вводимые русским командованием в бой резервы.


Всё закончилось сидением русских войск во рву против стрелявших в них и скидывавших на их головы всё, что ни попадя, турок. С рассветом открылась ужасающая картина побоища стоически гибнущих без приказа на отход полков. Для прикрытия отступления Прозоровский наконец-то приказал открыть огонь из всех батарей, чем спас многих и многих. Он рапортовал царю, что "атака произведена дурно" [38]. Трудно не согласиться с Прозоровским, поплатившимся как за переоценку собственных способностей, так и за свое неограниченное доверие к Кутузову.


Согласно Г.А. Лееру, "главные причины штурма Браилова сводятся к: 1) недостатку его подготовки, и 2) безобразному его ведению" [39]. Раскрывая это свое суждение, русский военный теоретик говорит: "Как известно, каждое сражение состоит из двух главных актов: подготовки и решения (атаки). Все частные эпизоды сражения, относящиеся к подготовке, должны находиться между собою в связи во времени, в отношении последовательности, т.е. должны разыграться один после другого; все же частные эпизоды, относящиеся к решительному акту атаки, должны находиться между собою в связи по отношению к пространству, в отношении сосуществования, т.е. должны разыграться один возле другого, одновременно. Сражение, в котором этим требованиям удовлетворено, является цельным, упорядоченным и представляет собою образец проявления тактического искусства, одним словом - оно ведено планосоообразно (как говорят немцы "planmassig"), и наоборот, сражение, в котором эти условия не выполнены, представляет собою отсутствие тактического искусства, так как оно ведено в хаотическом беспорядке. Такое сражение будет собственно вождением войска на убой" [40].


Михаил Илларионович, как повелось у него от Аустерлица, попытался найти козла отпущения внизу. Он выдал генералу Маркову предписание о расследовании действий колонны под командованием генерал-майора В.В. Вяземского, о которой были слухи, что она "не достигла назначенного ей пункта, когда уже стрелки её восходили на вал и лежали там целой час в напрасном ожидании колонны" [41]. Не вышло. Марков не поступился правдой и честью, отрапортовав о неосновательности слухов и невиновности Вяземского [42], а потому Кутузов, защищаясь от обвинений, рискнул возложить вину на Прозоровского, считая причиной неудачи неподачу подкреплений по вине главнокомандующего. До настоящего времени эта версия событий остается базовой в общепринятой консервативной историографии. Царские историки обвиняли также и ныне забытого всеми Гартинга (благо, иностранец).


Логикой данная "научно-историческая" позиция, как обычно, не отличается. Начиная с А.И. Михайловского-Данилевского и А.Н. Петрова, апологетами используется один и тот же прием: скрыть некоторые важные факты и отношения, а потом на купюрах делать далеко идущие выводы. Без купюр суть такова:


1. Диспозицию штурма по поручению Прозоровского составил Кутузов при помощи Гартинга, не указав в ней ни вида сигналов, ни часа их подачи. Диспозиция была составлена и разослана в войска слишком поздно. Он же должен был позаботиться о своевременной доставке и правильном понимании своих ещё более поздних предписаний (Гартинг не мог этого делать по определению). Следовательно, вина за задержку в составлении диспозиции, мудрствование с сигналами, низкую дисциплину их подачи и ошибку подчиненных, повлекшие за собой преждевременное начало штурма с развалом взаимодействия настоящих и ложных атак, лежит на Михаиле Илларионовиче, и более ни на ком.


2. Вина за содержащиеся в диспозиции системные тактические, "антисуворовские" пороки также разделяется её авторами, - Кутузовым и Гартингом, с Прозоровским, который её не исправил, а слепо утвердил. Кто, спрашивается, вместо необходимых положений, включил в диспозицию следующую ахинею: "Действующим колоннам позволяется закричать ура!, но не более двух раз и непродолжительно, и то тогда, когда головы сих колонн придут ко рву, с каковым криком и спускаются в оный" [43]. Как это похоже на кутузовское "наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов" (см. главу 3.1., ссылка 13).


3. Вина за отсутствие осмысления изменившейся обстановки и несвоевременную подачу приказа прекратить штурм, лежит, прежде всего, на Прозоровском как на присутствующем в бою главнокомандующем (судя по всему, он придавал лишнее значение штурму крепостей, ориентируясь на лавры Суворова и Потемкина), но частично и на Кутузове. Никто не лишал его возможности думать и принимать меры. По своему служебному положению и фактическому влиянию на главнокомандующего, он мог отдать такой приказ, но не отдал, принеся в жертву жизнь тысяч солдат своему "принципу" никогда не перечить старшим. (Вот где была нужна его хотя-бы просьба Прозоровскому, наподобие той, которую Михаил Илларионович будто бы высказывал в 1790 году Суворову, но мы ничего об этом не знаем, а потому не можем снять ни капли ответственности с него). В итоге приказ отступать отдал Прозоровский без всякого участия Кутузова: "С сердечным соболезнованием и пролитием слез, принужден был велеть ретироваться" [44].


4. Как на Прозоровском, так и на Кутузове лежит вина за плохую подготовку, вылившуюся в неумение офицеров и солдат действовать в ретраншементе и банальную нехватку штурмовых лестниц [45]. Атаковать крепость с трехдневным перерывом в канонаде, давая врагу время на исправление повреждений, - тоже идея поразительная. Суворов два дня перед штурмом Измаила громил крепость артиллерией, как ядрами, так и просто не давая врагу спать (и экономя боеприпасы) "пустыми зарядами до самого рассвета" [46].


Утверждается, что в приказе на штурм Браилова Прозоровский самонадеянно посчитал, что крепостная артиллерия подавлена, а это оказалась не так, турецкие батареи "действовали убийственно" [47]. Но кто внушил ему эту ложную уверенность? Опять Кутузов, рапортовавший о больших успехах обстрела. Эта радужная чепуха зафиксирована в журнале военных действий главного корпуса русской Молдавской армии, и каждый может прочесть ту информацию, которой Михаил Илларионович "кормил" Прозоровского в сборнике документов М.И. Кутузова по вышеприведенным ссылкам. Перед Аустерлицем он убаюкивал всех своим "победным" Кремским боем, перед Браиловым - "результативным" обстрелом.


Иллюстрируя эту неприглядную суть, приведем описание участника кровавого и провалившегося штурма, будущего героя войны 1812 года и русского генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича: "Я стоял на гласисе и под истинно адским огнем торопил людей. Уже часть колонны была во рву; я нагнулся, чтобы соскочить самому, как в эту минуту почувствовал удар в голову и упал без памяти. Через несколько времени, как будто от сна пробужденный сильной болью в голове, увидел я, что рассвело; но сильный огонь в крепости еще не умолкал. Я пополз по рву. Между воплей раненых слышу слова: Измена! Лестниц нет! Стон и жалобы заглушали крики. Раненые солдаты ползали по рву и прятались по-над стеною от выстрелов с валу. Видя все это и лежа во рву, я сам про себя рассуждал, что уже рассвело, следственно, мы более трех часов уже во рву и не взошли еще на вал; что огонь неприятельский так же силен, как и прежде; что лестниц нет, и что гласис и ров вокруг меня усеян мертвыми; стало быть, с сей стороны вся сила неприятеля. Это побудило меня пойти и донести о том фельдмаршалу... Встретился подполковник Орфенга, который помог мне дойти до траншеи. Недалеко от батареи встретился Толь, посланный от Кутузова для узнания, и спрашивает: "каково штурм идет?" - Поди, посмотри, отвечал я; но, видя, что он не решается идти, я сказал ему, на чем дело остановилось. Потом встретил Кайсарова, адъютанта Кутузова, и взял у него казачью лошадь, на которой доехал до фельдмаршала. Фельдмаршал долго не верил моим словам; многие говорили, что я ранен и в помешательстве... Замечание предстоявших взорвало меня, и я с негодованием стал говорить, что третья колонна не отбита, а истреблена; что с этой стороны вся сила неприятеля, и нет надежды на успех и что остается одно средство: приказать колонне левого фланга обратить фальшивую атаку в настоящую... Слова мои подействовали. Фельдмаршал послал за Кутузовым, который был на батарее. В это же время пришли известия от других колонн, что все отбиты и частью истреблены. Фельдмаршал хотел сам вести резервы, как приехал Кутузов и, найдя фельдмаршала в отчаянии, уговаривал, чтобы не так беспокоился... Между тем советовались и медлили, а истребление людей во рву продолжалось... Наконец, приказано отступить. Мнение мое, - обратить "фосс-атаку" в настоящую не было исполнено, потому что у четвертой колонны не было лестниц" [48]. Если кто-то читал приговоры военного трибунала, то это описание - мотивировочная часть приговора.


В этой связи следует не отвергать, а прислушаться к мнению Прозоровского, писавшему 20 мая 1809 года русскому консулу в Бухаресте К.К. Родофиникину: "Предпринятый мною на ретраншемент крепости штурм остался без успеха, поелику доходившие до меня сведения оказались несправедливыми" [49].


Было убито 2229 человек и 2550 ранено из состава восьмитысячного русского корпуса. По другим сведениям "потеря наша простиралась до 9000 человек" (видимо вместе с убылью в отрядах, не входящих в состав корпуса Кутузова и брошенных ему на помощь Прозоровским) [50]. М.И. Богданович указывает цифру убитых и раненых русских воинов 5000 [51]. Понести такие потери в активной операции с пассивным расположением обороняющегося противника можно было, только упорствуя в тактической глупости. Они составили от 21 до 42% от аустерлицких потерь.


И в самом деле, что такое, как не линейную схоластику самого худшего образца представляли собой приказы, отдаваемые русскими генералами и офицерами при отступлении: "Получив приказание отступать, солдаты тихо вылезали из рва, и, можно сказать, перед дулами неприятельских ружей строили фронт и затем, расстреливаемые сзади, отступали тихим шагом, смыкая ряды, которые пустели с каждым шагом" [52].


Разве так, методом прусских вымуштрованных построений, командиру корпуса М.И. Кутузову следовало организовать отступление своих людей? В ходе отступления как нельзя лучше проявляются особенности выучки войск и приемы командования. В один день их не изменишь, а потому справедливо предположить, что безумная сцена отразила суть строевой и тактической подготовки, руководимой Кутузовым за весь свободный от сражений 1808 год. Виновен тут и Прозоровский, но, как мы знаем, в своих тактических рекомендациях он требовал быстроты маневров и перестроений, чего в корпусе Кутузова под Брайловым не наблюдалось и близко. За такие вещи надо не храбрость русского солдата хвалить, но делать выводы о косности и непригодности командования.


Это была работа на турок, - третья после Кремса и Аустерлица кутузовская мясорубка. Побоище произошло ровно в той же схеме командных отношений, что была при Аустерлице (пару Кутузов-Вейротер заменила пара Кутузов-Гартинг, а нависающего сверху царя - Прозоровский). Точно так же, как при Аустерлице, перед Браиловом Кутузов на всякий случай хныкал о преждевременности штурма [53], но ничего не сделал, чтобы настоять на своей точке зрения, а в противном случае решительно и профессионально выполнить приказ.


В то же время, он не предвидел нового фиаско, что видно из его письма Е.И. Кутузовой накануне приступа (Михаил Илларионович систематически использовал свою супругу для "отработки" восхитительного общественного мнения о себе). Кутузов пишет: "надеемся скоро взять Браилов" [54].


Наплевательское отношение Кутузова к жизням солдат и его огорошенность результатами своих полководческих "трудов" проглядывают в переданной А.Н. Петровым и М.И. Богдановичем со ссылкой на современников сцене, содержащей невольное признание Михаила Илларионовича: "Старый фельдмаршал, видя бедствие своих войск, рыдал, падал на колени и рвал остатки своих седых волос. Стоявший возле него Кутузов молча смотрел на всё и только сказал: "Не такие беды бывали со мною, я проиграл Аустерлицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал" [55, 56]. Это эгоистическое бесчувствие А.И. Михайловский-Данилевский умудрился выдать за "обычное, неизменное хладнокровие" [57]. Но если имелось такое хладнокровие, где же были адекватные кутузовские приказы?


Изложенное подтверждает правоту критиков Кутузова при Аустерлице и повторно доказывает, что главными причинами очередной сокрушительной неудачи были неизменные придворные и тактические пороки Михаила Илларионовича. Как то: тащить на себя полномочия и чины при неумении брать инициативу и поправлять вышестоящих; неодолимой склонности к приукрашенным донесениям и лести; линейной схоластики и плохого использования артиллерии; упования на ближний бой и голую храбрость русского солдата. А заодно пример бездарного, не усвоившего ничего из суворовских принципов, штурма крепости, - своеобразный "антиизмаил".


Зато личного и родственного, даже в ущерб государственному, Михаил Илларионович не упускал. В том же 1809 году М.И. Кутузов устроил командировку в Константинополь своего зятя Хитрово. Тот поручения не выполнил, показав себя безответственным ветрогоном, что вызвало серьезную досаду А.А. Прозоровского: "Вообрази себе, - сказал князь Прозоровский Паскевичу, - что этот Хитров наделал! Он, доехав до Рымника, был опрокинут, ушиб будто себе руку, и не дождавшись моего повеления, послал в Константинополь с депешами корнета Бока. Я вовсе не знаю корнета Бока, и не могу ему поверить дело, от которого зависит мир или война". Исправлять содеянное родственником М.И. Кутузова фельдмаршал поручил Ф.И. Паскевичу. Для полноты картины, - этот самый корнет Бок после был объявлен сумасшедшим [58]. Комментарии, наверное, излишни.


Тяжелейшее поражение под Браиловом, случившееся вслед за частной неудачей Милорадовича при Журже, где атаковавшие аналогичную крепость русские войска потеряли 720 человек, взяли ретраншемент, захватили 13 пушек, уничтожили до 2000 турок, но отступили перед вражеским подкреплением, прибывшим из Рущука, произвело гнетущее впечатление на русскую Молдавскую армию, вызвав перерыв кампании 1809 года. Не случайно консервативная патриотическая историография о нём не вспоминает, а если приходится, - обвиняет одного Прозоровского.


Главнокомандующий генерал-фельдмаршал Прозоровский, бесспорно, виноват. Но кто мешал Кутузову командовать так же, как это делал Милорадович при штурме Журжи: принимать ответственность на себя (Михаил Андреевич никого не обвинял в неудаче, не искал снизу, сверху и сбоку виновных), внимательно планировать приступ, и при течении событий не по плану, решиться на отступление, чтобы сократить потери? Кто мешает уразуметь "историкам", что нельзя в одном случае полностью спихивать ответственность за поражение с главнокомандующего на лицо, составившее диспозицию к бою (Аустерлиц), а в другом - полностью обелять автора диспозиции и возлагать всю ответственность на главнокомандующего (Браилов)? Под Браиловом вина Кутузова выпирает рельефнее ещё и потому, что помимо составления диспозиции, он оставался командиром осадного корпуса, - главной массы штурмующих крепость войск, в то время как Вейротер, будучи генерал-квартирмейстером, прямой власти над союзными войсками, сражающимися под Аустерлицем, не имел.


Прозоровский попробовал перейти к правильной осаде Браилова, но потери и уныние в армии были так велики, что он изменил свое решение и снял осаду. Ободрившиеся турки (неслыханное дело) выслали в преследование отступающих русских колонн свою конницу [59].


Никаких тактических и практических выводов со стороны М.И. Кутузова опять не последовало. Их фрагменты, если где и содержатся, то не в его документах, но в реляциях С.М. Каменского 1-го и А.А. Прозоровского Александру I, согласно которым турки действовали "жесточайшим огнём... осыпавшего наших картечами, так сказать, как градом", "сильною ружейною пальбою... принуждены были ретироваться". Это от Каменского, но не от Кутузова мы узнаем, что для штурма на каждую колонну было изготовлено всего по 7 лестниц, безо всякого запаса, от которых в бою осталось "не более как три или две, да и из них у некоторых ступеньки переломались" [60]. Это из приводимого Петровым приказа Прозоровского армии читаем: "Не могу надивиться, отчего теперь ввелось в войсках, что в поле, где надобно стрелять, там на штыки идут; тут, где штыки нужны, производят пальбу" [61].


Характерно, что, в отличие от А.А. Прозоровского, который себя не оправдывал и его реляция царю похожа на повинную, М.И. Кутузов всячески старался преуменьшить масштабы поражения и потери. В журнале военных действий главного корпуса Молдавской армии было записано: "После сильного бомбардирования накануне 20-го числа был некоторой опыт штурма на браиловские ретраншементы на левой неприятельский фланг" [62]. В письме Е.И. Кутузовой Михаил Илларионович сообщил: "Чтобы ты, мой друг, не испугалась слухов на публике... Делали малою частию армии пробу на штурм города, который не удался, и мы потеряли несколько людей" [63]. То есть, кровавый проваленный штурм представляется "полководцем" как некая малозатратная разведка боем.


Обращает на себя внимание и то, как путём мастерского владения письмом и языком маскируется серьезный промах в управлении артиллерией. Не было сильной бомбардировки перед штурмом, она имела место 16-го числа. Но написано так, что на лжи поймать трудно: из текста неясно, к какому из двух действий, - бомбардировке или "пробе штурма" относится дата 20-го числа. Всё, написанное Кутузовым или по его указанию надо проверять фактами, и ничто нельзя принимать на веру.


При таких различных подходах к службе, составлению донесений о боевых действиях, анализу действий и признанию вины командования, стычка между Кутузовым и Прозоровским была неизбежна. Они оказались совсем разными людьми. По характеристике А.Ф. Ланжерона, А.А. Прозоровский имел ограниченный военный талант; при том это был "человек строгий, неподкупный и высоко честный" [64].


Отношения Кутузова с главнокомандующим испортились настолько, что мешали осаде крепости, не позволяя надеяться на новый успешный штурм. В начале мая фельдмаршал отступил от Браилова. 20 мая он написал письмо А.А. Аракчееву с обвинениями М.И. Кутузова в интригах и просьбой уволить его из Молдавской армии. Аракчеев, убежденный, что "интриги и здесь при дворе дурны, а в отдаленных армиях совсем терпимы быть не должны" [65], доложил императору. Удовлетворяя просьбу А.А. Прозоровского, 4 июня царь назначает бывшего "лучшего генерала" Молдавской армии М.И. Кутузова командующим резервным корпусом той же армии. Но Прозоровский, вообще не желая иметь Михаила Илларионовича под рукой, отсылает рескрипт обратно царю. И тогда Александр I назначает Кутузова литовским военным губернатором [66].


16 июня 1809 года Кутузов сдал главный корпус генерал-лейтенанту П.К. Эссену и отбыл в Вильно, где с 1 августа вступил в должность литовского военного губернатора. Тут бы в его карьере в который раз начаться закату, если бы не дальнейшие, непредвиденные и благоприятные для Михаила Илларионовича обстоятельства.


В июле войска Прозоровского, к тому времени смертельно больного, но всё равно пытающегося исполнить свой долг, перешли через Дунай, заняв Исакчу, Тулчу и Бабадаг. Лето выдалось неблагоприятное, сырое, в русских войсках началась эпидемия лихорадки. 9 (21) июля русский отряд генерала Исаева потерпел очередную неудачу со штурмом крепости Кладов, потеряв при этом около 1000 человек. Через месяц, 9 августа 1809 года растерянный и раздраженный отсутствием прежних екатерининских побед старый князь Прозоровский скончался почётной смертью военачальника в своём лагере.


Разумеется, Кутузов, защищаясь, утверждал, что Прозоровский сам интригует и лжет на него [67], но с каких пор взаимных обвинений между двумя виноватыми было достаточно, чтобы одно из них отвергать, а второе полностью брать на веру? Если в советский сборник кутузовских документов попали защитительные письма Кутузова, то почему за его обрезом оказались обвиняющие письма Прозоровского, и их надо вычитывать по малодоступным дореволюционным источникам? Когда в качестве доказательств выступают категорические заявления против того, на что читатель даже не может кинуть взгляд, с моральными призывами "не порочить русских солдат", - такая позиция объективной признаваться не может.


Не иначе, в неудаче штурма Измаила в 1790 году (если бы таковая случилась), следовало всецело обвинить Потёмкина? Да, в атаку Браилова (без учёта подоспевших потом резервов), было пущено 8 тысяч русских войск против 12 тысяч оборонявшихся турок. Но означает ли это, что Суворов не мог и не должен был брать Измаил при ровно таком же соотношении сил; что он должен был потребовать себе 57 тысяч солдат вместо имевшихся 31000 (из них 15000 нерегулярных)? При этом Суворов потерял убитыми и раненными 5350 человек (одну шестую своих войск), в то время как потери под Браиловом составили от 60 до 90% (!) атакующих. Как пишет А.Н. Петров, штурмующие были "почти поголовно перебиты или переранены" [68]. Разве эти солдаты, угробленные М.И. Кутузовым и А.А. Прозоровским, не нужны были отечеству, и некая "высшая" патриотическая правда состоит в том, чтобы уклоняться от анализа причин поражения, всячески восславляя одного из виновников их гибели, а другого - столь же бездоказательно растаптывая, и унижая тем всех русских фельдмаршалов?


Напомним, что в 1788 году Г.А. Потемкин разругался с А.В. Суворовым из-за 365 убитых и раненых под Очаковом солдат. Когда в 1770 году русская армия П.И. Панина штурмом взяла Бендеры, потеряв при этом более 2,5 тысяч человек (и ещё 3,5 тысяч в ходе осады), на сообщение о цене доставшейся победы императрица Екатерина II отреагировала словами: "Чем столько терять и так мало получить, лучше было вовсе не брать Бендер" [69]. Панин был награжден за этот штурм, но на несколько лет был отставлен от дел, попав в немилость. По приговору военного суда был отстранен от службы генерал-поручик Ю.Б. Бибиков за потерю 2200 человек из 7600 в головотяпской Анапской экспедиции, предпринятой им в самое неблагоприятное время - феврале-марте 1790 года. При этом вытерпевшие голод и стужу, переправившиеся через холодную, вздутую паводком реку Кубань, отбившие все наскоки желавшего растерзать отступающий корпус неприятеля, не оставившие ему ни одной пушки и не поднявшие бунт против бестолкового командования подчиненные Бибикова были награждены Потемкиным и Екатериной. "Всем нижним чинам, участвовавшим в этом походе, пожалованы были серебряные медали, на голубой ленте, с надписью: "За верность" [70].


Ничего подобного не произошло по итогам Браиловской трагедии. В рескрипте Александра I князю Прозоровскому от 10 мая 1809 года было сказано: "разделяя с вами сожаление о неудаче, потерпенной при Браилове, я далек, однако же, от того, чтобы уменьшить сим происшествием степень доверенности моей к ревности, знаниям и опытности вашей" [71]. Как упоминалось выше, Кутузов также не понес никакого наказания, будучи перемещен на другую ответственную должность с величайшим тактом и осторожностью. Как говорится, почувствуйте разницу между временами. При таком либеральном к мясникам подходе царя возрастание народных жертв войнах Российской империи становилось неизбежным.


Характерно, что апологеты и защитники М.И. Кутузова очень кратко описывают военные действия под Брайловым, не вскрывая ничего из вышеизложенного. Так, по мнению А.И. Михайловского-Данилевского, справедливо критикуемого А.Н. Петровым за атактичность и поверхностность, "русское войско, постигнутое каким-то остолбенением, терпело великий урон. Не подаваясь на вал, оно оставалось во рву" [72]. А что же ему делать-то оставалось, войску, - без лестниц, без артподготовки, при утрате внезапности, позволении собраться массе турок наверху, да ещё с приказами "давай-давай вперед" и под угрозой дисциплинарной расправы за оставление поля битвы?


Особенно ничтожно выглядят писания Д.Н. Бантыш-Каменского, нашедшего необходимым сообщить читателям лишь следующее: "Михаил Илларионович получил приказание отправиться в армию Молдавскую; прибыл в главную квартиру в начале 1808 года, но, быв до того главнокомандовавшим, тяготился своим назначением и вскоре, по неудовольствию с фельдмаршалом, определен в Вильну военным губернатором (1809 г.) Солдаты, расставаясь с ним, проливали слезы. Он, подобно Суворову, умел владеть сердцами: стоял за своих горою; заботился об улучшении пищи храбрых воинов, ел с ними кашицу..." [73]. Ф.М. Синельников, не вдаваясь в такое откровенное бесстыдство, оказался еще более краток: "Кутузов... недолго оставался в Молдавской армии. По непредвиденным обстоятельствам, 3 июля 1809 года он высочайше определен был снова Виленским военным губернатором, куда в том же месяце и выехал" [74]. Молчаливое достоинство сохранил Бутурлин: "Предприятие сие (штурм Браилова) не удалось от некоторых ошибок при исполнении оного. Штурмующие колонны были отражены с потерею" [75].


Тем не менее, в русский биографический словарь 1909 года издания, с легкой руки А.Н. Петрова и М.И. Богдановича, не осмелившихся сказать всю правду о штурме Браилова и воздать по заслугам всем руководителям русской армии, попадает формулировка: "Со стороны Кутузова было сделано все от него зависящее, в видах обеспечения успеха штурма, но ему не было дано возможности распоряжаться операциею вполне самостоятельно" (???) [76]. Ну, не было у Михаила Илларионовича возможности толково диспозицию написать, самостоятельно корпусные учения провести, лестницы заготовить, сигналы простые выбрать и вовремя до исполнителей довести. Об успехах обстрела крепости он только донесения подписывал, ничего не проверяя, ни-ни...


По военным обычаям и канонам того времени, к примеру, по Жомини, военные труды которого как раз в то время (1809-1810 гг.) активно распространялись в России: "Ежели наступающая армия решается атаковать крепость; то назначает особый, довольно сильный корпус, для ведения правильной осады. Остаток же армии может продолжать свое наступательное движение, или занять позицию для прикрытия осады" [77]. Ровно так А.А. Прозоровский под Брайловым и поступил, никак не сковывая самостоятельность Кутузова. И, после всего, - все шишки на него, а командир корпуса не командовал, не виноват...


В советское же время идеологически бойкие и тактически непонятливые историки так разорались, что и доныне российский народ знает лишь то, чего никогда не было, пытается отладить отношения, прообразы которых никогда не существовали, - и на этом "непоколебимом" фундаменте ищет себе дорогу в будущее. В том числе в новых войнах и конфликтах.


Наконец, на самый последний вопрос о том, мог ли фельдмаршал Прозоровский не штурмовать, а обойти и оставить в тылу Брайлов и Журжу, не вступая ни в какой конфликт с Кутузовым, - не ошибочным ли было его намерение их взять, большинство военных историков, включая Леера и Жомини, отвечают: нет, не мог. При полученной им от царя наступательной задаче, стратегия штурма крепостей диктовалась недостатком сил, ибо нечего было оставить в тылу для их длительной осады [78, 79]. В таком свете утверждения П.А. Гейсмана в профильной биографической статье о М.И. Кутузове, - о том, что Михаил Илларионович, в пику Прозоровскому и во исполнение требований императора Александра, "находил возможным начать наступление" [80], совсем не красят нашего иконного полководца, являясь свидетельством интриг с его стороны. Сам Кутузов, будучи главнокомандующим, старался не наступать нигде и никогда. Зная его боевую биографию, невозможно помыслить, чтобы он, под свою ответственность, перешел в наступление с крупной вражеской крепостью с 12-ти тысячным гарнизоном за спиной.


В заключение можно отметить, что присутствие М.И. Кутузова при А.А. Прозоровском никак не умеряло общеизвестных злоупотреблений, бесконтрольно процветавших в русской Молдавской армии. Из-за них в жуткие моровые ямы превратились учрежденные главнокомандующим госпиталя. Ходили даже слухи, что "Более ста тысяч солдат уморили нарочито для того, что гроб в подряде стоил 25 рублей серебром" [81].


1. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 1. 1806 и 1807 гг. Михельсон и Мейндорф. СПб.: Военная Тип., 1885. С. 262-263.

2. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 155-156, 165.

3. Там же. С. 167-169.

4. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 96-98.

5. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 30.

6. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 5.

7. Соловьев С.М. Сочинения. Книга 16. Работы разных лет. М.: 1995. С. 637.

8. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 31.

9. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Т. 2. 1801-1825 гг. СПб.: Тип. "Бережливость", 1909. С. 70-72.

10. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 34-35.

11. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 36.

12. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 23-24.

13. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 201-202.

14. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: Высшая школа, 1991. С. 114.

15. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 581.

16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 488. С. 464.

17. Там же. Коммент. к док. N 488. С. 464.

18. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Сущинского, 1869. с. 515.

19. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 29.

20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 2, док. N 531. С. 492-493. Т. 3, док. NN 1, 2. С. 3-4.

21. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 99.

22. Там же. С. 108-112, 117, 124.

23. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 569-570.

24. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 27.

25. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 2.

26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. NN 216, 220. С. 167-168, 169-179.

27. Там же. Док. NN 223, 224, 225. С. 175.

28. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 621. С. 535.

29. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 56, 64, 93.

30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. NN 222-224. С. 172-175.

31. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 225, 230.

32. Там же. С. 226.

33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 222. С. 174.

34. Там же. Док. NN 223, 224, 225. С. 175.

35. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 620. С. 530.

36. Там же. Док. N 621. С. 533.

37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 234. С. 183.

38. Там же. С. 184.

39. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 43.

40. Там же. С. 31-32.

41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 233. С. 181.

42. Там же. Док. N 242. С. 190-191.

43. Там же. Док. N 222. С. 174.

44. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 227.

45. Там же. С. 231.

46. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 2, док. N 620. С. 529-530.

47. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 230.

48. Паскевич И.Ф. Из записок князя Паскевича // Русский Архив. 1889. N 3. С. 411-412.

49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, коммент. N 2 к док. N 222. С. 174.

50. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 228.

51. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Сущинского, 1869. С. 464.

52. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 228.

53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, коммент. N 2 к док. N 222. С. 174.

54. Там же. Док. N 219. С. 169.

55. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 228.

56. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Сущинского, 1869. с. 463.

57. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 25.

58. Паскевич И.Ф. Из записок князя Паскевича // Русский Архив. 1889. N 3. С. 410.

59. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 232.

60. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. NN 231, 234. С. 178, 183.

61. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 227.

62. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 238. С. 187.

63. Там же. Док. N 230. С. 177.

64. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 162.

65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 278. С. 215.

66. Там же. Док. NN 271-273. С. 210-212.

67. Там же. Док. N 285. С. 219.

68. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 229.

69. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. Т. 3. СПБ.: Тип. Э. Веймара, 1866. С. 335.

70. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 212-213.

71. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 234.

72. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 25.

73. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 50.

74. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 160.

75. Бутурлин Д.П. Картина войн России с Турциею в царствование императрицы Екатерины II и императора Александра I. Ч. 2. СПб.: Тип. Императорского воспитательного дома, 1829. С. 54.

76. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 657.

77. Жомини Г.А. Аналитический обзор главных соображений военного искусства, и об отношениях оных с политикой государств. СПб.: Тип. Временного департамента Военных Поселений, 1833. С. 167-168.

78. Там же. С. 167.

79. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 23, 25, 28-29, 39-40.

80. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 9. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1903. С. 657.

81. Тургенев А.М. Записки Александра Михайловича Тургенева // Русская Старина. Т. 53. 1887. N 1. С. 105-106.


4.2. Завершение кампании 1809 года и неудача Багратиона. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.


На Дунайском фронте продолжилась командная чехарда. К этому времени Александр I отчаялся получить толк от екатерининских старцев. Невзирая на ропот ревнителей системы старшинства, в рост пошли выдвинувшиеся в ходе последних войн с Наполеоном и шведами П.И. Багратион, Н.М. Каменский 2-й, М.Б. Барклай де Толли. Последнего в русских армейских кругах наиболее агрессивно обсуждали как выскочку, ибо при производстве в генералы от инфантерии он, волею царя, обошел 46 генерал-лейтенантов, ранее него получивших свой чин. Все они сочли себя незаслуженно обиженными.


Новым главнокомандующим русской Молдавской армией стал свежеиспечённый генерал от инфантерии П.И. Багратион. Точно так же, как до него М.И. Кутузов, он прибыл к совсем ослабевшему А.А. Прозоровскому 25 июля 1809 года в качестве помощника, и был назначен командовать главным корпусом армии. В день смерти главнокомандующего, Петр Иванович объявил о высочайшем повелении "принять главное над армией начальство" [1].


Князю Багратиону досталось тяжелое наследство. Успехи армии были невелики, лето 1809 года по погоде выдалось неблагоприятным, в полках свирепствовали болезни. Единственным и малоэффективным средством для их пресечения была трехразовая в неделю (по приказу Прозоровского) выдача винной порции: приказывалось водку выливать в воду, чтобы делать ее безвредной для питья. Многие полки сократились по численности до 200 человек, имея по 800 и более больных [2]. Изучив документы армии, Багратион не нашел никаких планов военных действий, Прозоровскому или Кутузову принадлежащих [3]. Однако, приведя в порядок тыл, усилив и обезопасив с помощью А.Ф. Ланжерона (одержавшего победу при Фрасине) угрожаемый из Сербии правый фланг, он с присущей ему энергией развернул активную боевую деятельность.


Багратиону удалось было соединить основные силы своей армии за Дунаем, у Силистрии. Однако турецкий визирь Юсуф, продолжая пользоваться стратегией, предложенной ему французским советником генералом Себастиани, - избегать генеральных сражений, утомляя русских частыми передвижениями и заставляя их брать турецкие крепости, - с главными силами двинулся туда же. Багратион, успевший снова разобщить свои войска, не извлек их перед битвой из второстепенных пунктов. В результате, 10 октября под Татарицей он сумел лишь преградить турецкой армии путь к Силистрии, но не разбить её. Положение Багратиона осложнялось отсутствием продовольствия и наступлением холодов, вследствие чего он 15 октября снял осаду Силистрии, отступив за Дунай.


Такой оборот дел вызвал большое разочарование в Петербурге. Еще недавно Александр I более чем лояльно относился к задержкам и неудачам Прозоровского, но после скоротечной австро-французской войны 1809 года, закончившейся тяжелым поражением Австрии, ему "загорелось" срочно решить свою мечту о дунайской границе. Австрийский соперник был временно устранен с Балкан, но в то же время становилось ясным: столкновение между случайными союзниками - Францией и Россией - приближается. По меткому выражению С.М. Соловьева, "В войне 1809 года лежал зародыш войны 1812 года" [4].


14 октября 1809 года Австрия вынуждена была подписать Шёнбруннский мирный договор, а потому не было времени хуже для отступления за Дунай, чем то, когда его произвел Багратион. На одурманенного сладкими мечтами гольштейн-готторпского царенка словно вылился ушат холодной воды. Раздражение Петербурга усиливалось тем, что в Стамбуле и Европе сражение под Татарицей объявили "замечательной победой" турок над русскими [5].


Князь Багратион критиковался за распыление сил и за то, что упустил возможность разгромить главную турецкую армию, после чего, несомненно, пала бы и Силистрия. Петр Иванович, в отличие от излишне политичного Кутузова бывший явно неполитичным, сам обострил августейшее разочарование своей прямотой: "Предвижу я весьма малую надежду, или лучше сказать почти никакой, чтобы Турция согласилась дать контрибуцию в 20 миллионов пиастров и уступить Молдавию, Валахию, Бессарабию, а также Сербию", - написал он Н.П. Румянцеву 1 октября 1809 года [6]. Для Александра I это означало одно: Багратион - не тот командующий, какого он хочет видеть на Дунае.


Победы при Фрасине, Рассевате, капитуляция Измаила перед корпусом А.П. Засса и Брайлова перед П.К. Эссеном отнюдь не исправили создавшегося впечатления. Вскоре император сместил Петра Ивановича с должности главнокомандующего, будучи недоволен результатами кампании 1809 года. То, что русская слабость на Дунае во многом была плодом бездарной петербургской стратегии (держать войска на всех направлениях) и кадровой политики (задействование негодной связки Прозоровский-Кутузов), к которым добавлялись личные, неуместные метания быстро загорающегося и разочаровывающегося самодержца, - Александру I в голову не приходило. Лишь в середине декабря упрямый царь высочайше разрешил перевести армию на левый берег Дуная для расположения на зимние квартиры, санкционировав положение, давно сложившееся де-факто [7].


Пока решалась его судьба, Багратион сложа рук не сидел, приводя в порядок армию и вырабатывая наступательный план действий на кампанию 1810 года, исходящий из раздробленности превосходящих сил противника и "состоящий в том, чтобы вторгнуться в Болгарию не в одном каком-либо пункте, но, захватывая по возможности более обширную базу, наступать одновременно на верхнем, среднем и нижнем Дунае". Исходя из этого, он разделил армию на три части [8]. Этому плану, направленному государю 12 марта 1810 года, не суждено было осуществиться, хотя, по суждению позднейших царских военных историков, он был неплох и мог пригодиться в последующих русско-турецких войнах. Наоборот, воспринятый в свете Татарицы, он укрепил мнение царя и его военного окружения в том, что князь Багратион - плохой стратег.


15 (27) марта 1810 года в своем последнем приказе по армии князь П.И. Багратион попрощался с ней, выразив свою благодарность всем, от генералов до нижних чинов, указав: "Служит мне утешением то, что все победы над неприятелем в поле, что все осады славных крепостей сопряжены были с весьма малозначущею потерею храбрых воинов российских" [9]. Стремление к войне малыми потерями, каковая никогда не удавалась М.И. Кутузову, неоднократные примеры успешного вывода Багратионом своих войск от уничтожающих ударов и Рассеват ставят его как полководца выше Михаила Илларионовича. И все же, он был отправлен командовать резервной Подольской армией.


Скомпрометированным оказался и генерал от инфантерии М.А. Милорадович, получивший этот чин за победу при Рассевате. О нем Багратион (возможно, пытаясь отвести опалу от себя) писал Аракчееву как о главном поневоле неприятельском агенте в своей армии: "не хочет расстаться с мамзель Филипеско, в которую по уши влюблен... Отец ея - наш первый враг и он играет первую роль во всей Валахии. Наш приятель за него уцепился крепко, и способу нет никакого отделить, ибо что бы я не затеял тотчас турки знают от Филипеско" [10]. О сильном увлечении и болтливости Милорадовича (впрочем, безобидной) сообщает и А.П. Ермолов [11]. В результате талантливый генерал на два года покинул военную службу.


Там же, в горниле русско-турецкой войны 1806-1812 годов, Россия понесла самую тяжелую кадровую утрату, потеряла ещё более выдающегося полководца, по своему дару и таланту долженствовавшего опередить в противостоянии с Бонапартом всех: Кутузова, Багратиона и Барклая. Пока же он шел на смену Багратиону.


Рескриптом от 4 февраля 1810 года Александр I поставил во главе русской Молдавской армии Н.М. Каменского 2-го (младшего сына генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского), строго наказав ему осуществить скорейший разгром Оттоманской Порты, добиться признания границ России по Дунаю и выполнения султаном ряда других тяжелых условий. Не могла быть уменьшена сумма контрибуции, поскольку финансы России сократились от её вынужденного участия в затеянной Наполеоном континентальной блокаде Англии, сильно ударившего по торговле. Для ускорения желаемого, новому главнокомандующему были даны все права вести переговоры о мире [12]. Требовалось извлечь максимальную выгоду из временного бездействия Бонапарта на Балканах, и как можно быстрее освободить силы для участия в приближающейся решительной схватке с ним.


Молодой Каменский стал крупнейшей находкой царя. Александр наконец-то нашёл полководца, способного перевести войну за Дунай и Балканы. Этот генерал был удивительным исключением из вереницы серостей, выпестованных порядками ускоренного роста в чинах. Родившись 27 декабря 1776 года, он был принят на службу по именному указу императрицы Екатерины II в двухлетнем возрасте, - 2 июня 1779 года, корнетом в Новотроицкий кирасирский полк. Уже 12 апреля 1797 года Н.М. Каменский был произведен в полковники, а 27 июня 1799 года - в генерал-майоры. Казалось, молодому человеку нечего было больше желать, но он, невзирая на не очень хорошие отношения между своим отцом М.Ф. Каменским и А.В. Суворовым, добился разрешения поступить под начало последнего, прибыв к русской экспедиционной армии в Италию 20 августа 1799 года, незадолго до начала Швейцарского (Альпийского) похода.


Каменский 2-й неожиданно для всех с блеском отличился во многих боях этого тяжелого похода, проявив как большую личную храбрость, так волю и рассудительность командира. Суворов писал его отцу-фельдмаршалу: "юный сын ваш старый генерал" [13]. В отличие от Кутузова, Каменскому везло, - прострелили не голову, а только шляпу; пребывание на грани жизни и смерти не сказалось на его храбрости, а потому Каменского, уже зрелого полководца, порой обвиняли в авантюризме.


Под Аустерлицем Н.М. Каменский 2-й во главе своего полка оказал наполеоновским войскам безуспешное, но упорное сопротивление, выиграв некоторое время для отступления Багратиона. Затем получил большой опыт в войнах 4-й антинаполеоновской коалиции. Участвовал в бою при Бергфриде и битвах при Прейсиш-Эйлау и Гейсбельрге, где русская армия под командованием Л.Л. Бенигсена отразила все попытки французов сбить её с занимаемых позиций.


При Гейсбельрге он контратакой отбил захваченный французами редут и преследовал отступавших до столкновения со свежими наполеоновскими войсками, после чего отошёл обратно. Весной того же 1807 года, будучи зависимым от действий английского и шведского флота, Каменский не сумел деблокировать Данциг, потеряв в бою 1600 солдат и 46 офицеров.


Получил большую известность в военных верхах империи во время войны со Швецией в 1808 году, одержав в Финляндии победы над шведскими войсками при Куортане (19-21 августа) и Оравайсе (2 сентября). В результате 12-ти тысячная северофинская шведская армия потеряла около 8000 человек (против 2000 с русской стороны) и рассеялась. В августе 1809 года Каменским была одержана значительная победа при Севаре и Ратане, расстроившая планы и замыслы шведов. В то же время большая часть русского дворянства, не представляющая себе сложности финского театра военных действий, крайне мало оценила новый военный талант. Считалось, что сражения этой северной войны были подобны всего лишь авангардным стычкам в европейских войнах. Финляндская война находила мало сочувствия в современниках. "Сроднившись от времен Петра Великого с привычкою торжествовать над врагами, русские удивлялись, почему не победили шведов прежде появления Каменского?" [14]. Примерно такое же отношение бытовало и к М.Б. Барклаю де Толли.


То новое, что Н.М. Каменский 2-й пытался привнести в суворовскую науку, состояло в более широком использовании наскоков и отскоков. Молодой полководец стремился развить сильный натиск на врага, но при выявившемся превосходстве противника мог снять ранее поставленную войскам задачу, что, в принципе, было логично в боях грозной и опытной французской армией. У наполеоновских войск он почерпнул стремление к мощной пальбе артиллерией. В то же время из Швейцарского похода своего кумира Суворова молодой Каменский усвоил умение удовлетворительно согласовывать между собой действия нескольких, идущих разными маршрутами отрядов или колонн, увязывая их боевые усилия по месту и времени, то самое, какого не явил под Кремсом М.И. Кутузов. По свидетельству Д.В. Давыдова, в русско-шведской войне Н.М. Каменский 2-й и Я.П. Кульнев изобрели новый способ усиливать цепи застрельщиков-егерей, подкрепляя их резервами не с тыла, а с флангов, что сыграло большую роль в битве при Оравайсе. И опять, это было значительно полезнее, чем то, как понимал боевую работу егерей М.И. Кутузов, а равно лучше как образец отношения командующего к своим генералам, ибо Каменский открыто поощрял за инициативу и представил к высокой награде Кульнева, не боясь убыли в собственной славе [15]. Так этот удивительно деятельный для своего происхождения человек неожиданно для всех оказался на передовицах современного ему военного искусства.


Из-за ранней смерти, образ Н.М. Каменского в истории остался нелакированным. Его не коснулось верноподданническое усердие наших историков, умудрившихся зализать даже редкие неудачи Суворова, например, при штурмах укреплённых замков в Польше, где великий полководец учился брать Измаил [16]. Мы знаем не только о его победах, но и поражениях (которые даже выпячиваются, чтобы он не составлял конкуренции идолу), где и как он проходил свою "науку побеждать", о сильных и слабых сторонах его характера. Известно, что при суворовском отношении к исправным солдатам, Каменский был сторонником строжайшей дисциплины, и был жесток к её нарушителям, а измену и трусость без сожаления карал смертной казнью. Сохранились его "драконовские" приказы, за которые Н.М. Каменского осуждал А.Н. Петров. Одно их чтение могло вызвать страх, зато они содержали положение о "строжайшем взыскании" с офицеров и генералов, "употребляющих во зло" свои дисциплинарные полномочия [17]. По описанию А.И. Михайловского-Данилевского, при Севаре он "велел пустить два выстрела картечами" по 23-му егерскому полку, который "преследовал неприятелей, но не довольно живо" [18].


Не вырывая из контекста эти слова историка, заметим, что при Севаре речь шла о судьбе корпуса, и следом он приводит слова самого Каменского: "Если не пробьемся, бросим ранцы и пойдем в Россию через Лапландские горы" [19]. Главное же, что не следует упускать из внимания, - не смотря на все эти проявления, казалось бы, предельной жестокости, армия и солдаты своего командира любили.


Всюду он поспевал наравне с нижними чинами, не страшась. Рассказы о его общении с солдатами являлись былью, в то время как аналогичные байки о Кутузове, - наблюдениями за хитрой игрой умеющего показать себя Михаила Илларионовича и анекдотами. Это давало Каменскому возможность оценивать боевые ситуации по точному знанию поля боя и состояния своих войск. Его не терпели высокие чины, ибо он без обиняков высказывал им всё про их дурость, что толковалось как крайняя степень надменности. Этому его приучили постоянная оппозиция старшему брату - С.М. Каменскому 1-му и сознательное равнение на А.В. Суворова. По переданному С.Н. Глинкой свидетельству А.А. Тучкова "У него всё кипело безостановочно: и продовольствие войск, и размещение их, и сражения" [20].


Со всей прямотой, известен и такой факт, что отец, старый генерал-фельдмаршал давал младшему сыну скромное содержание, и Николай, "вырвавшись на простор", по широте души, был склонен кутить, забравшись однажды в казну вверенной ему дивизии. Императору Павлу I донесли об этом. Но Каменского любили так, что "офицеры успели покрыть растрату, солдаты не заявили никаких претензий и не принесли жалоб на своего шефа". Не смея просить денег на покрытие образовавшегося долга чести у фельдмаршала-отца, после вступления на престол Александра I, сын признался царю, и получил высочайшее прощение [21].


Вступление Н.М. Каменского 2-го в командование русской Молдавской армией было воспринято как достойная замена Багратиону: "Оба они, - и Багратион, и Каменский, - слава и гордость России, пользовались доверием войск и уважением народа" [22]. "Назначение Каменского главнокомандующим Молдавскою армией всех обрадовало" [23]. Он взялся за дело круто, по-суворовски, наводя дисциплину, поправляя снабжение продовольствием и боеприпасами, пересматривая военные планы. Укрепляя свой тыл, собрался он прижать к ногтю и местных, молдавских и валашских бояр. "Здешний край, - писал Каменский, - угнетенный давно порочным образом правления прежних своих князей, доведен до того, что лихоимство бояр, угнетение народа и интриги между боярами, в которые нередко вмешивали и турецких пашей и иностранных консулов, - сделались укоренившимся обычаем" [24]. Ни Прозоровского до него, ни Кутузова, вступившего в командование армией после, такое положение вещей вовсе не волновало. Лишь Багратион начал принимать кое-какие меры по уменьшению произвола.


Сделав тот же, что и князь Багратион, вывод о маловероятности активных действий противника, Каменский 2-й тоже решил воспользоваться его разобщённостью. Но при этом он изменил план кампании 1810 года таким образом, чтобы вместо рассредоточения русских сил по трем направлениям, сначала провести неожиданные, многочисленные и одновременные атаки на разные пункты против своего левого фланга. Это позволяло ему укоротить взаимодействия и быстро перебрасывать русские корпуса и отряды, соединяя их по необходимости в какой-то одной точке. Разгромив турок на нижнем Дунае, Каменский намеревался перенести свои усилия к его среднему течению, и после краха всей турецкой оборонительной линии, с очищенным и безопасным тылом, двигаться глубоко за Дунай.


Действуя по опередившей своё время суворовской стратегии "порознь идти, вместе биться" и развивая её в новом масштабе, на огромной Придунайской равнине, в одни и те же дни конца мая 1810 года русская армия стремительно приступила к крепостям Туртукай, Базарджик, Силистрия. Поразительно, но на разлёте нижнего течения Дуная Н.М. Каменскому 2-му удалось обеспечить одновременность нападения и взаимодействие нескольких корпусов и отрядов в ходе этих атак.


Величие замысла и его исполнение так и не было оценено историками, зациклившимися на критике Потемкина, Прозоровского, Багратиона за "возню с крепостями" вместо того, чтобы маршировать прямо на Царьград. Кампания 1810 года более-менее подробно, хотя и без должных выводов, описана у А.Н. Петрова, остальные же скупы, и более всех, до неадекватности, - Н.К. Шильдер, заявивший, что "последствия похода 1810 года оказались крайне неутешительными" [25].


Как уже говорилось, крупные представители собственно военного искусства не согласны с такого рода мнениями, как основанными на завышенных ожиданиях, неверной оценке сил, необходимых для блокады остающихся в тылу крепостей и преуменьшении риска для сообщений армии, далеко вторгнувшейся на враждебную территорию. Не случайно, именно к такому авантюристическому образу действий толкал русского императора Наполеон, которого трудно заподозрить в надеждах на успехи русского оружия "Странное дело, русские никак не могут перейти Дунай, это в их роде", - неоднократно публично повторял он [26].


На деле, Н.М. Каменский 2-й оказался в высоком смысле слова ВТОРЫМ, - после А.В. Суворова. История, конечно, сослагательного наклонения не имеет, - но это была та самая, альтернативная мыслям Барклая де Толли и практике Кутузова стратегия, которая могла серией связанных по времени и задачам контрударов "расклевать" великую армию Наполеона по дороге к Москве. Любое разделение Бонапартом своих корпусов, которое он неоднократно допускал, при таком подвижном и умелом противнике, как Каменский, могло стать для него губительным. В случае же генерального сражения всеми силами, Каменский все равно был интереснее, подвижнее, напористее Кутузова. Доведись ему быть главнокомандующим в 1812 году, современники могли стать свидетелями совсем иного хода событий.


А в 1810 году с турками на Дунае, вопреки обратившейся к чрезмерному восхвалению М.И. Кутузова русской исторической науки, всё именно так и произошло. Решительный генерал, покоритель Измаила, А.П. Засс, получив 18 мая сведения о готовящейся переброске турецких подкреплений в Туртукай, начал действовать первым. 19 мая его войска удачно переправились через Дунай. Тот же самый князь Вяземский, не поддержанный Михаилом Илларионовичем при штурме Браилова, вновь действовал стремительно, и был на этот раз довольно поддержан. Прекрасно действовала немногочисленная русская артиллерия, крепость пала, двухтысячный турецкий гарнизон бежал под покровом ночи, потеряв 300 человек убитыми и 11 пушек. Потери русских составили 7 убитых и 5 раненных нижних чинов. Соотношение безвозвратных потерь - 1 : 43 в пользу неудачно воевавших под командованием Прозоровского и Кутузова русских войск [27]. Казалось бы, надо превозносить и изучать, но у всех, кроме А.Н. Петрова - гробовое молчание. Будто не было нападения на Туртукай.


Практически одновременно, корпус С.М. Каменского 1-го приступил к Базарджику. 23 мая старший брат командующего одержал крупную победу, взяв город стремительным дневным (опять новое слово!) штурмом. Турки, "не ожидавшие нападения днем, были приведены в страшное удивление и нигде не были готовы к надлежащему отпору" [28]. Из десятитысячного турецкого гарнизона его командир Пегливан-паша и 2057 человек были взяты в плен. В самом городе было погребено до 3000 турок, ещё тысяча усеяла своими телами поля при попытке вырваться из Шумлинских ворот. Было захвачено 17 исправных орудий и 68 знамён. Русские потери составили 833 человека убитыми и раненными. Общее соотношение людских потерь - 1:7 в пользу русских войск. При штурме Базарджика отличился генерал Е.И. Марков, тот самый, который в 1790 году вместе с О.М. Де Рибасом храбро действовал против Измаила, а в 1811 году сыграет решающую роль в победе под Слободзеей.


В тот же день 23 мая главный корпус русских войск окружил Силистрию, выбив турок из предместий и заставив укрыться в крепости. Подъёму духа войск немало способствовало известие о взятии Туртукая. Турки оборонялись храбро, предприняв 24 мая вылазку, чтобы помешать стремительно развёрнутым (А.Ф. Ланжерон) осадным работам.


В ночь с 25 на 26 мая русские войска предприняли ложную атаку, а затем в 8.00 часов 26 мая начался артиллерийский обстрел крепости. Удача и здесь была на стороне Н.М. Каменского 2-го, не пожалевшего ядер и бомб. В крепости взорвался пороховой погреб, от чего обрушилась часть стены. Главнокомандующий, однако, не атаковал (кутузовские "лавры" могильщика ему были не нужны), а потребовал от турок сдачи и приготовился повторить артподготовку из всех пушек. Пользуясь недостатком у турок пороха и определив слабости обороны, русские батареи подступали всё ближе к крепости, вплоть до расстояния картечного огня. Утром 30 мая турки согласились на капитуляцию.


Русской добычей стали 40 знамён, 190 орудий с припасами на день огневого боя. 5000 турок получили возможность идти, куда пожелают. Н.М. Каменский 2-й пожертвовал суровостью условий капитуляции в пользу её быстроте, и сразу же стал выдвигаться на Разград, спешно укрепляемый неприятелем под воздействием поступающих со всех сторон разгромных сообщений.


В результате слабые русские авангардные отряды под командованием генерал-майора Сабанеева, развившего бешеный натиск и озвучившего ультимативное требование сдать город в течение получаса, легко овладели Разградом. Проиграв бой перед крепостью, трехтысячный гарнизон в ужасе разбежался, в плен было взято всего 300 человек вместе с трехбунчужным пашой. Добычей Сабанеева стали 12 знамён, 6 пушек, большое количество пороха и снарядов. Его потери составили 6 убитых и 66 раненных нижних чинов [29]. В то же время турки, отступающие перед передовыми отрядами С.М. Каменского 1-го, очистили Козлуджи и Бальчик. Чтобы еще сильнее развить действия на своем левом фланге, Каменский 1-й двинул к Варне корпус генерал-майора Цызарева.


Так, ведя войну по-суворовски, позаимствовав у Наполеона приёмы мощного использования артиллерии, применяя неожиданные тактические хитрости и решения, войска Н.М. Каменского 2-го за период времени с 19 мая до 1 июня взяли несколько крепостей, потеряв во всех делах около 1000 человек и причинив туркам колоссальный ущерб.


31 мая к русскому главнокомандующему прибыли посланцы верховного визиря с просьбой "начать переговоры о перемирии с тем, чтобы потом установить и самый мир" [30]. К. В. Нессельроде писал 13 (25) июня 1810 года из Парижа: "Я с восторгом узнал о наших блестящих успехах в Турции; они произвели впечатление на всех. Здесь они не нравятся. Австрия смотрит на них с завистью. Наполеон опасается, что мы зайдем слишком далеко. Вот причина его гневных выражений кн. Куракину" [31].


Так в руки Александру I за 13 дней боевых действий Н.М. Каменского 2-го начало валиться то, что он получит при посредстве М.И. Кутузова лишь через два года, и что по явно ненаучным причинам будет объявлено историками неким сверхвыдающимся результатом. Но в 1810 году император Александр желал получить от Порты всю Молдову и Валахию, да еще с Сербией и денежной контрибуцией в придачу. Связанный этими требованиями, Н.М. Каменский в ультимативной форме потребовал удовлетворения всех царских притязаний, продолжая боевые действия.


Русская армия, ставшая теперь Задунайской, сосредоточивалась к Шумле, где находился визирь, в то время как корпус генерал-лейтенанта Засса готовился начать осаду Рущука, а на крайнем левом фланге корпус генерал-лейтенанта Цызарева 27 мая прибыл к Варне. И турки, и русский командующий собирали воедино полки. Одни - чтобы удержать Северную Болгарию, другой, - для уничтожения турецких войск к северу от Балкан.


11-12 июня под Шумлой между главными силами противоборствующих армий состоялся бой за командные высоты на подступах к крепости. Турки потеряли убитыми и раненными до 2000 человек, русские - 740. Это довольно крупное сражение Г.А. Леер считает "хорошо задуманным, но дурно исполненным" [32]. Не оспаривая замечаний со стороны одного из ведущих русских тактиков, надо отметить: обнаружив отсутствие надлежащего взаимодействия со стороны своего упрямого старшего брата и получив кровопролитный бой ещё на дальних подступах к крепости, имея 35000 штыков против 50000 турецких (соотношение по суворовскому канону достаточное), Н.М. Каменский 2-й отказался от штурма. Переход к осаде Шумлы демонстрирует более гибкое и не застревающее мышление полководца, чем то, что было проявлено А.А. Прозоровским и М.И. Кутузовым под Браиловым.


В те же дни А.П. Засс подошёл к Рущуку, но имея недостаточно сил (не подошли подкрепления), не думал атаковать, сам вызывая на себя противника. 15 июня произошёл бой, заметный своими результатами: угодившие в засаду турки потеряли более 400 человек убитыми, сумев увести примерно столько же раненных. Потери русских составили 12 человек убитыми и 53 раненными. Воевать в меньшинстве Засс умел.


В ночь на 26 июня Н.М. Каменский произвёл крупную провокацию, приказав установить 8-орудийную осадную батарею в полумиле от крепости Шумла, втайне прикрывая её целым 6-тысячным корпусом Уварова. На следующий день батарея была атакована турками со всей яростью. Разгорелся крупный бой, по результатам которого турки потеряли 2000 человек только убитыми, в то время как русские потери убитыми и раненными составили 270 человек [33]. Главнокомандующий был доволен. Батарея была срыта, русские войска отошли за пределы огня из крепости. Серьёзно потерпевшие от боя турки вновь инициировали переговоры о перемирии. Зарядили дожди, и Каменский, лишённый возможности продолжать активные действия, согласился на переговоры. Боевые действия продолжались лишь на флангах, для истребления партий, высылаемых турками для фуражировок. Эти действия порой приносили ощутимый результат. Так, на Ямпольской дороге один раз единовременно было убито и пленено 420 фуражиров.


В этих изобретательных действиях хорошо видно то самое, что справедливо отмечает Г.А. Леер, отражая нападки на А.А. Прозоровского, П.И. Багратиона и Н.М. Каменского в их яко бы плохой стратегии: "Выше уже объяснено, почему мы были прикованы к крепостям (по слабости сил), но в то же время мы не упускали из вида и главного объекта, неприятельской армии, ловко применявшей по совету Наполеона принцип подставления сильной стороны и уклонения слабой, прятавшейся в Шумле и избегавшей боя в открытом поле. Избрав предметом действий ту или другую из более важных крепостей, мы тем хотели, главным образом, вызвать неприятельскую армию двинуться к ней на помощь, выйти в открытое поле и здесь уже выставить нашу сильную сторону против слабой... Кажется, что при наличных тогда условиях, выбор географических пунктов, как предмета действий, оправдывается обстановкою" [34].


Между тем, общее положение сторон изменилось, но не в пользу русских. Пополнения армии были маленькие, списочный состав был 44360 человек, из них около 5000 больных (против 40000 окружённых в Шумле и 20000 в Рущуке). Турки же, открыто спонсируемые англичанами и тайно французами, направили к Шумле большие подкрепления, в том числе, при бездействии русского Черноморского флота, 15000 корпус морем, через Варну. (Флотоводцев Александр I не умел подбирать вовсе). Блокировавший Варну русский отряд отступил. На западе Балкан возникла сильная вторая турецкая армия Исмаил-бея. Промедление грозило потерей инициативы, и Н.М. Каменский 2-й вообще отказался от осады и взятия Шумлы. Оставив сильные отряды для контроля над дорогами и наблюдения за крепостью, он двинулся к Рущуку, где враг был слабее.


11 июля началась бомбардировка Рущука, продолжавшаяся несколько дней. Дожди вынудили перенести штурм, который возобновился 22 июля и, несмотря на восхождение войск на крепостные валы, провалился. Неудача во многом была обусловлена новой, загодя подготовленной тактикой турок: "Под валом было устроено множество галерей, выходящих в ров, по которым и двинулись массы янычар, отчаянно ударив на скопившиеся во рву наши войска. В то же время другая масса войск атаковала редкую цепь стрелков, стоящих уже на валу, и сбросила в ров немногих из них, оставшихся живыми" [35]. Потери обеих сторон были огромными: около 3000 убитых и 4000 раненых русских солдат по А.Н. Петрову, а по сведениям М.И. Богдановича даже 8475 убитых и раненных [36]. Сравнимое количество полегло активно оборонявшихся и вышедших в крепостной ров турок.


Н.М. Каменский 2-й сам усугубил ситуацию, не веря донесениям о больших потерях и не желая давать приказ на отход атакующих. Однако, наступив на те же грабли, что Кутузов и Прозоровский под Браиловым, он после двух-трех дней заносчивого смятения сделал выводы, и не отступил от Рущука. Отдав распоряжения о восстановлении боеспособности войск, Каменский 26 июля начал новую бомбардировку крепости, вызвав для подкрепления корпус своего старшего брата. Естественно, к Рущуку от Шумлы вслед за С.М. Каменским 1-м двинулся и визирь.


На это и был расчёт. Гарнизон Рущука был обескровлен, его активность исключалась. 26 августа 1810 года братья Каменские отыгрались на турках за неудачный штурм Рущука, одержав блистательную победу в сражении при Батине, разыграв примерно ту же маневренную карту, что и Наполеон, потерпевший кровавую неудачу при Гейсбельрге, но вскоре разбивший русские войска под Фридландом.


Поражение турок было катастрофическое. 40-тысячная армия была уничтожена полностью. Турки потеряли убитыми и потопленными в Дунае 15000 человек. 5000 попало в плен, остальные разбежались. Из них впоследствии султану удалось собрать около 6000 человек. Были захвачены все пять турецких лагерей. Было взято 178 знамён, но только 14 пушек (турки не успели перебросить к Рущуку свою артиллерию). Зато действия русской артиллерии особо отмечались как ужасные. В донесении императору от 28 августа главнокомандующий говорил: "Я не могу при сем случае умолчать, сколь много я был доволен вообще всеми войсками... в особенности же действиями артиллерии, которая наносила неприятелю неимоверный вред" [37].


Русские потери были в десятки раз ниже турецких и составили 15 офицеров и 380 нижних чинов убитыми, 1147 раненых. Развивая успех, войска Н.М. Каменского 2-го (генерал Сен-При) взяли крепость Систово, захватив находившуюся там турецкую флотилию, 50 пушек и 8 знамён с припасами. 6 сентября без боя была захвачена турецкая крепость Орсово. 15 сентября сдались Рущук и Журжа. В этих крепостях турками было сдано 247 пушек и припасы к ним.


Кампания 1810 года заканчивалась ужасным для турок разгромом. Русский главнокомандующий получил возможность перенести усилия на "сербский" фланг. Несмотря на изнуряющую войска дождливую непогоду, 10 октября пала крепость Турно, в которой русским достались запасы продовольствия и 39 пушек, тут же направленных на обстрел Никополя. 15 октября крепость Никополь капитулировала. 17 октября русские войска вошли в Плевну, а 18 октября - в крепость Ловчу (Ловеч). В тот же день пала крепость Сельви. Неприятель бежал за Балканские горы.


На период осенне-зимней распутицы балканская война затихла. Русский главнокомандующий отвёл из опасных мест свои авангарды и приступил к планированию наступления 1811 года, которое ему уже не суждено было осуществить. Падение всей дунайской оборонительной линии подвигло султана на уступки. В военно-дипломатической переписке турки согласились на границу по реке Серет, что оставляло за Россией не одну только Бессарабию, а большую часть Молдовы. На это императору Александру I, возможно, следовало согласиться, но он продолжал упорствовать в своих требованиях. На границу по Дунаю султан был категорически не согласен. Чтобы подвинуть его к этому нужно было новое крупное поражение Порты, какое не состоялось.


Выполняя петербургские пожелания о скорейшем переносе боевых действий за Балканы, планируя использовать время недолгих морозов и минимальных осадков, чтобы занять пункты, необходимые для организации весенне-летнего наступления, 14 января 1811 года Н.М. Каменский отдал приказ о приготовлениях. Бутурлин утверждает даже, что главнокомандующий замышлял "предпринять зимнюю кампанию, в течение коей намерен был продолжать план обойдения Балкан через Тырново" [38].


Но в тот же день Каменским был получен высочайший рескрипт от 5 января, которым предписывалось отказаться от активных действий за Дунаем и ограничиться обороной левого берега его. Упрямствовавший дилетант и самодержец снова начал метаться. Такая позиция Александра I была вызвана его прочным, но оказавшимся ложным убеждением, что в 1811 году Наполеон откроет военные действия против России. Пять из девяти дивизий Дунайской армии царь приказывал отправить к Днестру, разворачивая их на прикрытие западных границ империи. При этом продолжало заносчиво декларироваться неизменное требование установления русско-турецкой границы по Дунаю: "довольствуясь иною границею, нежели Дунай, я не нахожу ни нужды, ни приличия" [39].


Это была глупость упрямого царя, наделенного истинно павловским умом, в которой никакое образование ничего подлинно великого вложить не способно, и окружавших его петербургских прожектёров. Вместо нанесения Турции последнего сокрушительного удара или хотя-бы получения границы по Серету, ослаблялись войска на Дунае и оставлялись в силе прежние, оцененные Багратионом и Каменским как нереальные, требования. Чем меньше было русских войск, тем больше турки волокитили переговоры. Главнокомандующий попытался объяснить это царю: "На сих кондициях мира мы никогда не достигнем. Когда не могли мы онаго достигнуть силой оружия, то какую надежду можем мы питать, чтобы турки могли согласиться на таковую нам уступку тогда, когда увидят, что мы принуждены вести войну оборонительную?" Он предложил встречный план активной обороны с наступлением за Плевну. Не получив возражений императора, Каменский предельно ослабил большинство гарнизонов, и собрав силы, пошёл к Ловче [40]. Теперь уж ему ничего другого не оставалось, как снова поставить на внезапность и изображать зимнюю наступательную кампанию, пока до Стамбула не дошло известие об изъятии из Дунайской армии пяти дивизий.


31 января Ловча была неожиданно взята русскими войсками с малыми потерями (106 убитых, 374 раненых). Турки потеряли 4000 убитыми и 1400 пленными. Османами была брошена артиллерия. Ловчинская 15-тысячная группировка противника перестала существовать. Но здесь же Н.М. Каменского 2-го настигло обострение тяжёлой лихорадки, которой он уже давно страдал хронически. Она вынудила его отказаться от активных действий и начать исполнение оборонительного плана императора. Состояние здоровья главнокомандующего продолжало ухудшаться, с 7 марта он не подписывал бумаг, и 12 марта к исполнению обязанностей главнокомандующего временно приступил А.Ф. Ланжерон. Ввиду того, что Каменский болел давно, а ухудшение случилось резкое, поговаривали об отравлении. Последовавшую через два месяца смерть генерала "можно было сравнить с кончиной другого русского молодого героя, князя Скопина-Шуйского" [41]. В Петербурге обеспокоились поисками нового командующего.


Так пустой и недалекий самодержец, вместо того, чтобы беречь своего лучшего полководца, сжег его морально и вынудил перенапрячь силы физические. С Каменским он поступил точно так же, как и его отец, Павел I, с Суворовым, бессмысленно надорвавшим здоровье пожилого уже Александра Васильевича в ненужном России заграничном походе. Оба царственных ничтожества были далеки от постоянной заботы, которую проявляла о своих перспективных выдвиженцах великая Екатерина.


Екатерина подарила А.В. Суворову аптечку "в доказательство как дорожила она здоровьем своих героев". Сейчас подобный жест внимания, может быть, смотрится как несущественный, но 200-250 лет назад он был важным. В 1800 году заболевший в заграничном походе Суворов писал из Кобрина, "чтобы отыскали аптечку блаженной памяти Екатерины" [42]. Выше упоминалось, как часто императрица справлялась о здоровье М.И. Кутузова, и строго предписывала ему не ездить на слишком горячих лошадях. Очень беспокоилась она о здоровье Г.А. Потемкина во время руководства им русско-турецкой войной. Но ее бесталанные сын и внучок были глубоко чужды подобного отношения к полководцам, доставлявшим им удовлетворение амбиций и славу, а государству - приращение территории, бюджета и политических возможностей. Александр пальцем не пошевелил, пока угасал Каменский, ограничившись ободрительными письмами и маклаческими размышлениями, как бы ещё больше в свою пользу "выжать" его. Между тем, посылка к Каменскому врачей и лекарств, своевременная эвакуация больного из нездорового климата, могли бы исправить дело.


Дальнейшая царская и советская военно-историческая традиция, избравшая М.И. Кутузова идеалом для подражания, стала всячески принижать заслуги и способности Н.М. Каменского 2-го. Вместо разбора его тактики и стратегии, их оценку заменили огульным выражением "бешеный напор", противопоставляя кутузовской "рассудительности и осторожности". Каменскому поставили в упрёк неудачный штурм Рущука, при этом уходя от сопоставления с Браиловской конфузией "спасителя". Ему приписали несуществующее поражение под Шумлой, где он сознательно отказался от штурма и осады, не проиграв ни одного боя, совершив оттуда маневр на Рущук и Батин. Каменского упрекают даже за разгром турецкой дунайской крепостной линии, не давая себе и читателям труда рассудить, мог ли он действовать глубоко на Балканах, имея эту линию и нескольких пашей с их корпусами у себя за спиной. При этом мало кто слышал про Базарджик, Силистрию, Разград, Ловеч, Никополь и т.д., про готовность Турции уступить России значительно более протяженную территорию, чем та, которую она в итоге получила. Разве что блистательный Батин не удалось замолчать.


Однако и это сделать пытались! После освещения весьма результативных действий Н.М. Каменского странно и предосудительно выглядят растиражированные слова Н.М. Михайловского-Данилевского: "Мы не одержали над Портою ни одной блистательной победы, не сделали ни одного решительного движения, могущего заставить ее принять предложенные императором Александром условия" [43]. Каких же побед историку было надо, кто не одержал их до графа Каменского в 1809 году, а затем, вместо того, чтобы пойти дальше, утратил плоды кампании 1810-го?


То, что действия Н.М. Каменского 2-го были светлым пятном на фоне довольно серых движений, отмечает А.П. Бутенев: "1810 год прошел для России без особенно важных внешних событий, за исключением разве блестящих, но непрочных успехов молодого героя графа Каменского в Турции" [44]. После смерти Николая Михайловича завершение длительной русско-турецкой войны стало казаться современникам нудным и блеклым. Не смотря на прогрессирующую слабость Порты, результаты оказались скромнее прежних потемкинских и екатерининских кампаний. В конце концов, угроза вторжения Наполеона заставила царя отказаться от первоначальных и повторенных при Н.М. Каменском требований султану, и думать о таком мире с Турцией, который бы минимально соответствовал престижу Российской империи. Уходя от поиска настоящих этому причин, апологеты М.И. Кутузова (на которого как раз и надо бы обратить критическое внимание) умудрились быстренько найти не могущего за себя постоять крайнего. Они еще в XIX веке договорились до того, что выздоровей Каменский, и командуй вместо Кутузова отражением французов, он, конечно бы, "никак не согласился бы на выжидательные и отступательные действия, пошёл бы прямо на Наполеона, был бы разбит непременно" [45].


Вопреки этому бездоказательному и политически ангажированному взгляду, при предметном рассмотрении тактики и стратегии Николая Каменского, становится вполне очевидно, что они были богаче, успешнее кутузовских. Отчетливо виден целеустремленный, мобильный, изобретательный командующий, наиболее близко подступающий среди всех русских генералов к способностям Наполеона. Каменский маршировал войсками и наводил дисциплину не хуже Кутузова, но, в отличие от последнего, - лучше бил артиллерией, надёжнее добивался взаимодействия, успешно штурмовал крепости и выигрывал крупные сражения. Он разумно уклонялся от превосходящих сил и сильных позиций врага, быстро приводя свои планы в соответствие с обстановкой. Даже потерпев неожиданную неудачу под Рущуком, он, подобно Наполеону, тут же изменил движение своих войск и "пригласил" визиря на Батин ровно как Наполеон "пригласил" на Фридланд Бенигсена. В обоих случаях результат был ужасен для понадеявшегося на свою победу и менее изобретательного противника. Все это позволяет утверждать, что именно Н.М. Каменский 2-й был настоящим и выдающимся, а не записным учеником А.В. Суворова и соперником Наполеона.


Конечно, главнокомандующего не очень любили в Петербурге. По описанию Вигеля, "Всю жизнь прослуживши в армии, Каменский не был знаком с тонкостями выражений, употребляемыми в столице, которые смягчают выговор, которые слепую покорность военных людей делают им сносною". Он не хотел давать придворным генералам, штаб и обер-офицерам знатных фамилий, "прискакавшим в Молдавскую армию за верными успехами и наградами... явного предпочтения перед другими заслуженными воинами", что породило вокруг молодого Каменского много неудовольствий и интриг [46]. К этому негативу присоединялась скверная семейная репутация, идущая от его отца - генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского. По словам А.Ф. Ланжерона, тот был "запятнан одним из ужаснейших характеров, который когда-либо бесчестил человечество; его зверство отзывается тигром... Он в состоянии командовать армиею, если только чудовище должно и может командовать ею" [47]. Иными словами, в придворном отношении Н.М. Каменский 2-й был непопулярной противоположностью М.И. Кутузову. Но это не основание занижать его военные способности.


Способности же не берутся ниоткуда. Малоизвестно, что Н.М. Каменский 2-й был не только отпрыском генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского, но воспитанником секретаря Императорской Академии наук, академика И.А. Эйлера, много лет проживая в доме Эйлеров и пользуясь там положением родного сына [48]. От биологического отца он унаследовал твердость и некоторую неуравновешенность, но избежал его безумной жестокости. Приемный отец обеспечил ему такое образование, какого не могла дать Соединенная инженерная и артиллерийская школа, которую закончил М.И. Кутузов. Дунайская кампания 1811-1812 годов, руководимая М.И. Кутузовым, равно как и суровый 1812 год являются бледной тенью изобретательной феерии Н.М. Каменского 2-го, за шесть месяцев перемоловшего 200-тысячную турецкую армию со всей её линией обороны, потерявшего в этих боях 27 тысяч человек, и перенесшего войну к Балканским горам. Ещё 9 тысяч составили в 1810 году санитарные потери [49].


Всего 36 тысяч, что для армии было, конечно, чувствительно, но ничем не отлично от результатов разочаровывающих кампаний 1808 и 1809 года. Как писал о 1808 годе А.Ф. Ланжерон, "граф Аракчеев, тогда военный министр... вздумал обнародовать ежегодную убыль в полках; эти вычисления ужаснули нас; в полгода, без войн, убыль равнялась 24000 солдатам, умерших и бежавших! Следовательно, ежегодную убыль можно считать в 48000 человек, то есть равную 1/6 части существующей тогда регулярной армии. Я не думаю, чтобы в какой-нибудь другой армии потери пропорционально приближались бы даже и к половине наших. Особенно много умирает и дезертирует рекрутов..." [50]. О 1809 сказал Ермолов: "Фельдмаршал (Прозоровский), вскоре переселившийся в вечность, отправил вперед себя армию не менее той, каковую после себя оставил" [51].


Когда Михаила Илларионовича возвышают против Николая Каменского в том, что он-де воевал малой кровью, забывают о бесполезной трагедии 1809 года под Браиловым, о санитарных потерях, а к боевым потерям при Рущуке (в реляции Кутузова в 2,5 раза заниженным) не плюсуют жертвы в других кровопролитных и ныне забытых боях 1811 года. В результате, при существенно сниженной интенсивности боевых действий, русская армия на Дунае все равно потеряла 15 тысяч человек, а потери в расчете на одно боестолкновение оказались не ниже, чем в 1810 году. И это при том, что ни одной крепости Кутузов не брал.


Теперь Александру I предстояло увидеть результаты своей "стратегии" войны с малыми силами и непомерными требованиями. Ему было суждено постыдно согласиться на умеренную территориальную сатисфакцию, полученную от турок по результатам чисто оборонительной, затянутой кампании М.И. Кутузова, и проститься с надеждой заблаговременно освободить Дунайскую армию для борьбы с Наполеоном. События повернутся так, что даже утрату Кутузовым позиций и достижений Каменского, самодержец, как не сумевший разыграть сильную карту игрок и сдавший свои козыря по частям, будет воспринимать как желанную последнюю взятку.


1. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 323-324.

2. Там же. С. 318, 321.

3. Там же. С. 331-332.

4. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 199.

5. Пейр Р. История Наполеона I. СПб.: Тип. Н.А. Лебедева, 1893. С. 602.

6. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 369.

7. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Т. 2. 1801-1825 гг. СПб.: Тип. "Бережливость", 1909. С. 84.

8. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 423.

9. Генерал Багратион. Русские полководцы. Документы и материалы. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1945. Док. N 38. С. 116-117.

10. Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (с 1808 по 1829 год). СПб.: Тип. Императорской академии Наук. 1883. С. 13-14.

11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: Высшая школа, 1991. С. 114.

12. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 9-12.

13. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 8. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1897. С. 424.

14. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Финляндской войны на сухом пути и на море в 1808 и 1809 годах. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса внутренней Стражи, 1841. С. 510.

15. Давыдов Д.В. Воспоминание о Кульневе в Финляндии. 1808 год // Давыдов Д.В. Сочинения. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 285.

16. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 1, док. NN 2, 397. С. 40, 531-532.

17. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 13-16.

18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Финляндской войны на сухом пути и на море в 1808 и 1809 годах. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса внутренней Стражи, 1841. С. 473.

19. Там же.

20. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 253.

21. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. Т. 8. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. 1897. С. 425.

22. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 480.

23. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 1. М.: "Круг", 1928. С. 307.

24. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 19.

25. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб.: Изд. А.В. Суворина, 1897. С. 20.

26. Из семейного архива графа Нессельроде // Русская Старина. Т. 125. 1906. N 3. С. 641.

27. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 37-41.

28. Там же. С. 47.

29. Там же. С. 54-55.

30. Там же. С. 56-57.

31. Из семейного архива графа Нессельроде // Русская Старина. Т. 125. 1906. N 3. С. 640.

32. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 32.

33. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 79-82.

34. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. / Рецензия генерал-лейтенанта Г.А. Леера. СПб.: Тип. Артиллерийского журнала, 1888. С. 25-26.

35. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 105-106.

36. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С.505-506.

37. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 140.

38. Бутурлин Д.П. Картина войн России с Турциею в царствование императрицы Екатерины II и императора Александра I. Ч. 2. СПб.: Тип. Императорского воспитательного дома, 1829. С. 133.

39. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 239.

40. Там же. С. 239-243.

41. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 1. М.: "Круг", 1928. С. 371-372.

42. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Тип. С. Селивановского, 1819. С. 302-303.

43. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 26.

44. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N. 3. С. 54.

45. Греч Н.М. Записки о моей жизни. М.: Захаров, 2002. С. 230.

46. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 1. М.: "Круг", 1928. С. 313.

47. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 160.

48. К биографии графа Н.М. Каменского // Русская Старина. Т. 84. 1895. N 9. С. 119-120.

49. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С.511.

50. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 575.

51. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. М.: Высшая школа, 1991. С. 114.


4.3. Рущукская несуразица.


Отправляя должность литовского военного губернатора, значение которой выросло по мере приближения с запада новой наполеоновской угрозы, Кутузов реабилитировался в глазах царя умелым администрированием. Михаил Илларионович хорошо помогал в решении тыловых военных вопросов, часто ходатайствовал о разборе выявленных им злоупотреблений, и даже вновь вмешался в хлебную торговлю, оказывая протекцию отечественным торговцам. На сей раз хлеб был в избытке, губернатор заслужил положительную репутацию в крае и одобрение императора Александра [1].


В конце февраля 1811 года Михаил Илларионович получил письмо от военного министра М.Б. Барклая де Толли о возможности вручения ему "главного начальства над Молдавскою армиею" в связи с болезнью Н.М. Каменского 2-го. Движущие силы этого, уже третьего возвращения в армию М.И. Кутузова, неизвестны, и никем из историков и биографов не раскрываются. По-видимому, идея принадлежала лично Александру I, как о том недвусмысленно, в первом же абзаце своего письма, сообщил известный своей прямотой Барклай.


Во втором абзаце были изложены требования императора и его военного министра: "Возложение сие, основанное на всемилостивейшей к вам доверенности и личных военных ваших достоинствах, по обстоятельствам настоящих дел требует, чтобы открытием ранней кампании и быстрыми успехами решить участь войны, столь уже продолжительной" [2]. Эту поставленную М.И. Кутузову боевую задачу надо помнить, оценивая, что конкретно и в какие сроки он затем сделал.


Ввиду сложности задачи, сам Кутузов желанием возглавить армию не горел, но и отказываться - не смел, о чём писал своей дочери Е.М. Тизенгаузен: "Уверяю тебя, что это меня вовсе не радует, наоборот, сильно огорчает, клянусь тебе... этот отъезд, о котором мне объявили, меня сильно беспокоит" [3]. В благодарственном письме министру он, в качестве средства к смягчению возможных неудач, впервые ссылается на старость: "В летах менее престарелых был бы я более полезен" [4].


Беспокоиться, зная собственные не особо выдающиеся полководческие способности, было от чего. В наследство от Н.М. Каменского Михаилу Илларионовичу остались жесткое требование царя установить границу Российской империи по Дунаю и память о многих победах, подталкивающая петербургский двор к завышенным ожиданиям. А войск на театре было мало. Следовало ждать, что царь будет противиться подкреплению Молдавской армии, собирая силы на Украине и в Литве против Наполеона. Упрямство турок, их нечувствительность к гибели множества своих солдат, настойчивость антирусских происков западных держав в Стамбуле, - все это Михаилу Илларионовичу было известно по его прежним русско-турецким войнам и посольской работе. Перед лицом таких вызовов, на старости лет лучше было губернаторствовать в Литве с её обширной торговлей.


7 марта последовал рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим русской Молдавской армией. Царь, как обычно, пожаловал ему 10 тысяч рублей подъёмных. Одновременно больному Н.М. Каменскому предписывалось отбыть в Житомир, где принять командование 2-й западной армией, состоящей из 8 пехотных и 4 кавалерийских дивизий. Царь все еще планировал его как следует "отжать" и надеялся, что "благорастворенный климат Волыни послужит к совершенному укреплению здоровья" Николая Михайловича [5].


1 апреля 1811 года, освежившийся во время очередного двухлетнего отдыха от своих проигранных сражений генерал от инфантерии Кутузов прибыл в Бухарест, где застал прежнего главкома совершенно больным. С 7-го марта всеми делами по указанию Каменского распоряжался дежурный генерал И.В. Сабанеев, а затем - А.Ф. Ланжерон, у которого Кутузов принял армию: "По прибытии Кутузова я передал ему командование армией и посвятил во все подробности, которые еще ему не были известны. Сначала он прямо поразил меня своей неутомимой деятельностью, к который мы совсем не привыкли, но его энергия скоро остыла, и обычная леность, по-прежнему, вошла в свои права" [6].


Отбывший из армии Н.М. Каменский 2-й, которому в дороге стало хуже, 4 мая скончался в Одессе. "Светлая надежда" России угасла. Это значило, что Кутузов опять выдвигается на первые военные роли. Так неудача Багратиона, к которому царь никогда не благоволил, вкупе со скоропостижной смертью двух предшественников и отставкой генералов от инфантерии М.А. Милорадовича и Б.Ф. Кнорринга (который разочаровал царя в русско-шведской войне), стали событиями, закрепившими его новый, но не такой уж и желанный, успех.


По некоторым данным, как в свое время А.А. Прозоровский, в общих чертах М.И. Кутузов представил два плана действий: оборонительный и наступательный. Без наступательного плана он не мог обойтись, учитывая полученную им задачу, но для его осуществления требовал не менее 60 тысяч войск, с которыми "готов был идти к Адрианополю" [7].


Однако, зная об ограниченности сил своей армии (46 тысяч человек, 190 полевых и 38 осадных орудий) [8], Кутузов, по всем признакам, с самого начала не верил и не допускал для себя возможность глубоких операций в Болгарии, рассчитывая маневрировать в северном Подунавье. Первое, чем он озаботился, была постройка рокадных мостов через реки Арджеш и Олт, которую новый главком был вынужден частично возложить на валашские власти (из армии продолжали отбирать на запад подразделения, в том числе понтонные и артиллерийские роты).


Реализуя свои способности дипломата, он видит в зацепку в начавшихся еще при Н.М. Каменском тайных переговорах с видинским Муллой-Пашой, и вступает с ним через посредство своего посланника - майора Олонецкого полка Бабикова в еще более тесную связь. Было достигнуто соглашение о том, что Мулла-Паша, оберегая свои торговые интересы (которым Кутузов обязывался не препятствовать), "насколько можно будет противиться вторжению турецких войск в Малую Валахию". Дабы обезопасить себя на Дунае и дополнительно заинтересовать Муллу-Пашу, велись переговоры о покупке видинской флотилии на деньги, собранные в Малой Валахии, которые передал Кутузову генерал-лейтенант А.П. Засс. По сведениям историка А.Н. Петрова, в распоряжение нового главнокомандующего поступили ни много, ни мало, до 96 тысяч неподотчетных казне червонцев, тогда как флотилию можно было выторговать за 25 тысяч [9]. Куда потом делись эти деньги, покрыто мраком военной тайны.


В записках А.Ф. Ланжерона, более осведомленного и не такого наивного, как А.Н. Петров, читаем: "Начальником Малой Валахии, графом Каменским был назначен генерал Засс. Совершенно не зная его в нравственном отношении, граф поручил ему покровительствовать торговле с Видином и Трансильванией. Это был неистощимый источник богатства, так как он должен был собирать пошлины в размере 2 дукатов с каждого тюка товара, Засс же брал вдвойне... Общественное мнение о грабежах Засса, жалобы жителей Малой Валахии и боязнь Австрии, негоцианты которой, боясь за свою будущность, тоже стали заявлять о бесчинствах Засса, все это заставило Кутузова сместить его и назначить на это место генерала Воинова, но Засс не испугался этой строгости, и зная уже характер Кутузова, уже составил план действий с ним". Контакт между интересантами состоялся через жену А.П. Засса и дочь М.И. Кутузова, графиню Е.М. Тизенгаузен. Михаил Илларионович возвратил на прежнее место А.П. Засса и тот "снова начал свой грабеж, но только с еще большим нахальством" [10]. Таким образом, пресловутые 96 тысяч были взяткой за неприкосновенность и покровительство, во что Ланжерон не мог поверить, приписывая податливость Кутузова угрозам Засса задействовать свои связи при дворе.


Сей коррупционный эпизод, видимо, был не единственным. Михаил Илларионович не мог не воспользоваться открывшимися возможностями залатать семейные финансовые прорехи. В мемуарах Мартоса свидетельствуется: не за одну только дипломатическую волокиту начала предполагаться впоследствии замена М.И. Кутузова на П.В. Чичагова: "Жалобы целыми стопами, присылаемые на Кутузова, слишком запятнавшего себя в корыстолюбии, заставили государя отозвать его" [11]. Д.В. Давыдов утверждал, что "адмирал обнаружил злоупотребления князя во время его командования Молдавской армией", и это стало причиной личной неприязни, которая развилась между ними [12].


Проводились Кутузовым и удачные, игравшие на рост престижа главнокомандующего и России мероприятия. Используя свой опыт генерал-губернатора и начальника полиции, ему удалось справиться с разбоями и грабежами в подконтрольных княжествах [13].


Так или иначе, Кутузову к началу кампании удалось частично обезопасить свой правый, западный фланг и тыл, он получил возможность отобрать часть войск из отряда А.П. Засса. На востоке, для прикрытия устья Дуная, Михаил Илларионович пытался задействовать Черноморский флот, о чем 17 мая безуспешно просил контр-адмирала Языкова. Им были использованы все способы усилить ослабленную царем русскую позицию по Дунаю.


Следующим вызревшим решением Михаила Илларионовича было оставление и разрушение задунайских крепостей Силистрия и Никополь, к чему уже с 5 апреля стали предприниматься шаги. Эти действия примечательны тем, что Кутузовым было отдано приказание повсеместно проводить на правобережье Дуная тактику выжженной земли, которую он в 1812 году будет молчаливо одобрять в России. "Я тоже получил приказание сжечь и опустошить весь край между ловчей, Плевной и Извором, но я нашел такое распоряжение варварским и неполитичным, - пишет Ланжерон. - Не только богатые турки кормили наши войска и хорошо обходились с нами, но и простой народ и правительство никогда не обходились с нами дурно. Тем более политические интересы требовали, чтобы с ними не употребляли крутых мер, не разоряли их страны и не отдаляли их от нас" [14]. Некоторые русские генералы не исполнили сего приказания, и от резко негативного отношения к нему в армии, оно вскоре было отменено.


Оправдывая разоружение и оставление Никополя и Силистрии, Кутузов сообщает Барклаю де Толли о сообразности числа подчинённых ему войск "к войне оборонительной и к действию наступательному от Рущука", которого, как потом выяснилось, он вообще не собирался производить. Михаил Илларионович также просит "никуда далее не трогать без крайней нужды, которая ещё и не предвидится" отобранную у Каменского 9-ю дивизию, расположенную в Яссах. Он одобрительно отзывается об отмене экспедиции к Плевне, назначенной было в соответствии с планами прежнего главкома Каменского, но хитро делает инициатором этой отмены А.Ф. Ланжерона [15].


Ещё через две недели, в конце апреля, в адрес военного министра поступает донесение, озаглавленное "Мысли генерала Кутузова, замеченные в разговоре с ним". Согласно этим мыслям, Кутузов рассуждает уже не о наступательном действии, а "больших поисках" от Рущука. Там же Кутузов излагает основы своей стратегии. Наступательную войну он считает возможным вести только с прошлогодними силами, "ежели пять дивизий, отделенные на Днестр, оставаться будут в бездействии и политические обстоятельства позволят". По его мнению, "против турок не должно действовать как против европейских войск, всей массою сил совокупно". Кутузов предлагает разделить армию на 2-3 части, и с сильными корпусами (по 25 тысяч человек каждый) "вдаваться в отважные предприятия, не имея между собою никакого сообщения". Один из этих корпусов решает оборонительные задачи против Шумлы, другой направляется за Балканы к Адрианополю. Третий действует от Никополя через Софию. Для продовольствия далеко ушедших вперед корпусов, Михаил Илларионович предлагает иметь с собой большой запас сухарей и питаться "всеми выгодами от земли" [16].


В общем и целом, эти рассуждения походят на план Багратиона, с теми поправками, что Кутузов хочет иметь под рукой столько русских войск, сколько их на Дунае с начала войны ни разу не было. К тому же, князь Багратион все-таки просчитывал снабжение и общее оперативное взаимодействие отдельных корпусов, а Кутузов - нет, что никак нельзя одобрить. Огромное внимание Петр Иванович отводил не просто сухарям, а тщательно рассчитанной материальной и пространственной базе наступательных операций. И все же остерегался при этом заглядывать до самых ворот Царьграда. Сравнения с еще более совершенными планами Н.М. Каменского, кутузовская ретроградчина вообще не выдерживает. Одним словом, с точки зрения хоть сколько-нибудь правильной военной науки, кутузовский наступательный план являлся не более чем басней, сулящей не больше успеха в поражении турок, чем причинил вреда Наполеону марш-маневр с лихим выдвижением к Браунау и трудным отходом назад в 1805 году.


Глядя на вышеизложенные распоряжения и соображения, напрашивается вывод, что Кутузов (за вычетом похвальбы и саморекламы) говорит о наступлении лишь в угоду Петербургу, склонившись к чисто оборонительному образу действий, притом не исключая возможности кризиса и отступления под турецкими ударами. И действительно, никакого раннего открытия кампании 1811 года не произошло. Сначала ждали появления травы на полях, потому что "Во всей Валахии нет, так сказать, ни фунта сена", потом прибытия гарнизонов разрушаемых Никополя и Силистрии, затем - определения намерений турецкого визиря. Как свидетельствует А.Н. Петров, "Кутузов не рвался на встречу неприятеля" [17]. Причем, хваля нового главнокомандующего за расчетливость и предусмотрительность, историк совершенно забывает, что не такая ему ставилась задача. Подобный ход событий был совершенно не в ожиданиях царя и его военного министра. Однако, из-за умелого лицемерия Михаила Илларионовича в своих речениях и переписке, они продолжали пребывать в ожиданиях, что кутузовский воз вот-вот тронется с места.


Свою пассивность Кутузов как раз и прикрывал наступательной риторикой в смеси со странными уничижительными рассуждениями про турок типа: "Всякое неожиданное или новое действие всегда приводит их в такое смятение, что не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех" [18]. Если эта софистика была в чём-то правильной, то лишь от противного: границу по Серету турки ни кунктатору Кутузову, ни его мятущемуся суверену Александру I уже не предложат. В эту ошибку, оправившись от смятения перед Каменским, они больше не вдались.


Характерно, что тот же А.Н. Петров, один из выраженных апологетов М.И. Кутузова, подробно останавливаясь на одобрительном анализе плана Багратиона и критике ещё более основательного плана Каменского, хвалебно описывая следом план Михаила Илларионовича, всего лишь повторяет изложенное в упомянутом донесении "Мысли генерала Кутузова". К этому Петров присовокупляет, что план действий нового главнокомандующего за Балканами был "составленный им ещё в 1793 году" и ссылается на аналогию с ещё более древней кампанией 1771 года. Учитывая тут же делаемое Петровым признание о том, что "многолетние войны с русскими и советы иностранцев, во многом улучшили тактику турок и научили их военному делу", [19] и тот хорошо известный факт, что кутузовский план не был реализован даже в стадии приготовлений, хвалебная шарманка получается прямо-таки удивительная. Разве можно ставить представления о тактике и стратегии в зависимость от симпатий к отдельным личностям, в одном случае придирчиво подавая факты, а в другом их попросту игнорируя, и выдавая за новости военного дела всякую чушь, предназначенную для забивания ушей императора, но более ни для чего? Можно ли держать будущие поколения курсантов военных училищ, слушателей военных академий и офицеров своей страны за идиотов, вещая им о возможности ведения войны по оперативным планам двадцати, а то и сорокалетней свежести, на шестом году новой войны?


Однако, закиданный пластами десятилетий "секрет" А.Н. Петров все-таки приоткрыл. Все наступательные соображения М.И. Кутузова в 1811 году со всей очевидностью основывались на "Подробном описании пути чрезвычайного и полномочного российского императорского посольства, после Ясского мира, от Рущука через Шумлу в Константинополь, в 1793 году, с военными замечаниями о земле, с показанием способа провести и продовольствовать от 30-ти до 40-ка тысяч войска" [20]. Оно-то как раз и было составлено из расчета движения через Шумлу и Малые Балканы к Адрианополю с использованием возможности разделять по параллельным дорогам наступающие корпуса. Это его М.И. Кутузов считает возможным реализовать, если ему дадут вдвое больше войск, и самонадеянно предполагает еще дальше разделить корпуса, вплоть до потери взаимодействия между ними.


По всей вероятности, описание 1793 года было известно и Н.М. Каменскому 2-му. Но, в отличие от М.И. Кутузова он опирался на свои реальные, а не отсутствующие силы, и развил эти старые соображения тем, что намеревался осуществить быстрое движение не через Разград и Шумлу (где столкнулся с трудностями в кампании 1810 года), а через Ловеч и Центральные Балканы на Плевну. По этому маршруту наступления преобладало болгарское население, в отличие от восточной, причерноморской Болгарии, к началу XIX века густо заселенной турками. Это позволяло Н.М. Каменскому добиться внезапности, глубоко вторгнуться на территорию противника, обойдя сильные турецкие крепости, охраняющие пути через Малые Балканы, и рассчитывать на поддержку болгарского национально-освободительного движения. Отдаленные фланги, где не было достаточно русских войск, помогали защитить ранее взятые у турок крепости; османы вряд ли осмелились бы их обойти, а при всякой осаде Каменский получал время на ответный маневр.


На самом-то деле, Кутузову, если бы он действительно хотел отстоять максимум требований к Турции со стороны России, следовало не обговаривать свой неисполнимый прожект, готовясь при этом к повсеместному отступлению за Дунай, а действовать по плану Каменского, компенсируя недостаток сил активностью и опорой на захваченные его предшественником дунайские крепости. Их надо было не срывать, а использовать как пункты прикрытия тыла, между которыми осуществляется обмен сообщениями, передвижение запасов, взаимопомощь и маневр. Никакого другого "трамплина", позволяющего осуществить наскок за Балканы, у него не было. В случае же турецкого наступления ему надо было заставить турок брать эти крепости, рискуя малыми гарнизонами в обмен на большие вражеские потери, и под той из них, где турки собрали бы свою армию, стремительно сосредоточиваться самому для генерального боя на выгодных условиях. Но именно к таким действиям медлительный и нерешительный Кутузов был менее всего способен.


Конечно, Александр I своими грубыми стратегическими просчетами крепко осложнил своему полководцу задачу, приведя дело к тому, что русская армия после ухода пяти дивизий могла позволить себе только один ударный корпус численностью не свыше 10-15 тысяч человек. Но сил ровно так же не хватало и для обороны за Дунаем. Чтобы осуществить её и добиться мира с истощенной Турцией, Кутузов в ходе последующей кампании, был вынужден и сумел выпросить обратно две с половиной дивизии. Со стратегической точки зрения, лучше бы он выпросил их для задунайских операций, нежели для "поддержки штанов" на северном берегу реки после утраты всех достижений кампании Каменского.


По стечению обстоятельств, в апреле того же 1811 года, визирем Оттоманской империи стал хорошо знакомый Кутузову Ахмед Решид паша (Ахмед-бей), с которым Михаил Илларионович был близко знаком и даже дружен во времена своего посольства 1793-1794 гг. в Константинополе. Главнокомандующий, неудачливый в баталиях, но сильный в дипломатии, увидел в этом себе важную подпорку. Действуя политически весьма дальновидно, М.И. Кутузов 5 апреля испросил у канцлера Н.П. Румянцева полномочия для ведения мирных переговоров с Турцией, и получил их.


20 апреля 1811 года русский главнокомандующий сердечно поздравил Ахмеда-пашу с высоким назначением [21], что стало предвестником превращения военной кампании в дипломатические вальсы и перехода инициативы к туркам. Переписка и обмен подарками между русским и турецким главнокомандующими не прекращались, став темой для армейских анекдотов (даже накануне Рущукского боя Ахмед-Паша получил от Кутузова шесть фунтов чаю, и взамен принял от визиря посылку с апельсинами). Дипломатическая медлительность противоречила потребности как можно быстрее закончить войну с Турцией, но имея сил и способностей меньше, чем покойный Каменский, Кутузов иного способа "дать результат" не видел.


Вскоре начало происходить то, что и должно было при таком ходе поступков и мыслей русского главкома произойти. С начала мая, получая известия о подготовке турок к наступлению, Михаил Илларионович продолжает держаться пассивно. 5 мая к нему прибыл представитель визиря с предложением начать мирные переговоры. Так турки маскировали свою подготовку к активизации военных действий. Ахмед Паша пытался водить Кутузова за нос теми же средствами, которые тот использовал против него, выражая в своем личном письме надежду, что друзьям "суждено... сделаться орудиями мира". В Петербурге, желая скорейшего мира, клюнули на это, надеясь, что Кутузов даст результат. Он сам разразился новым письмом к "благороднейшему, прославленнейшему и высокопросвещенному другу", повышая статус переговоров их переводом в Бухарест [22].


Дела, однако, пошли ровно наоборот. Отвод дивизий, о чём Каменский предупреждал царя, утаить было нельзя. На этом фоне длительное бездействие Кутузова убедило турецкого визиря в слабости русской армии. Посланник Михаила Илларионовича П.А. Фонтон отписал главкому, что турецкое правительство менее чем когда-либо склонно к удовлетворению требований России. Турция считает, что её политическое и военное положение, по сравнению с прошлым годом, улучшилось, а Россия, напротив, вошла в затруднительное положение. Поэтому визирь решился начать наступление к Рущуку, овладеть им и перейти Дунай. В то же время вторая турецкая армия, собранная у Софии, должна была переправиться через Дунай у Видина и вторгнуться в Валахию. Соединившись, турки предполагали наступать на Бухарест и далее на Фокшаны.


В ожидании наступления турок, Кутузов ободрял М.Б. Барклая де Толли своими планами дождаться выхода знатного корпуса визиря к Рущуку, "и если такое событие мне пощастливится... разобью я его и преследовать могу... за Разград верст до 25-ти без всякого риску [23]. Событие, как известно, посчастливилось, и даже врага от Рущука отразил, но разбить и преследовать визиря не пытался, кинувшись от него в противоположную сторону, за Дунай.


Параллельно Кутузов продолжал заниматься давно знакомым ему торговым и таможенным протекционизмом, 1 июня отписав Н.П. Румянцеву пространное послание о необходимости взыскания налогов и ограничения привилегий иностранных купцов, проживающих в Дунайских княжествах. Михаил Илларионович опять добился своего. О не бескорыстии подобных движений Кутузова свидетельствовал А.Ф. Ланжерон. Так, еще в 1808 году "молдаване тотчас же воспользовались приездом Кутузова, чтобы за деньги купить места в таможнях, которые Прозоровский имел слабость им уступить" [24].


В 1811 году в еще более крупных масштабах возобновилась та же практика, усугубляемая похотливостью Михаила Илларионовича: "Первым делом Кутузова по приезде в Бухарест было отыскать себе владычицу; сделать это было совсем не трудно, но его выбор поразил нас. Он пал на 14-летнюю девочку, племянницу Ворлама и бывшую уже замужем за одним молодым боярином Гунианом. Она очень понравилась Кутузову и он, хорошо зная валахские нравы, приказал ее мужу привезти ее к нему, что тот и исполнил. На следующий день Кутузов представил нам свою возлюбленную и ввел ее в общество, но к несчастию, этот ребенок (как и все женщины, кто бы они ни были) скоро начал иметь на нас большое влияние и пользовался им исключительно для себя и для своих родных" [25]. Наблюдателями это описывалось как то, что Михаил Илларионович "сильно покровительствовал валахам и защищал их от разоренья и убытков" [26]. Таким образом, Кутузов сделал то же самое, из-за чего Багратион разругался с Милорадовичем. Сохранение военной тайны делалось теперь затруднительным, последствия личной похоти умерялись только скрытностью самого Михаила Илларионовича. Тем временем Турецкая армия выступила из Шумлы по направлению на Разград. Столкновение приближалось.


Сообразно этому, наступательный порыв Кутузова под Рущуком вновь истощился от "больших поисков" до "демонстраций на Рущук" (как будто он был уже оставлен), а основная роль в грядущих боях стала подпихиваться генералу А.П. Зассу, чтобы "в то же время вторгнуться в Малую Валахию" [27].


18 июня Михаил Илларионович отписывает канцлеру Н.П. Румянцеву письмо о необходимости смягчить позицию России в вопросе о Дунайских княжествах и мире с Портой. Только в отличие от безупречных доводов покойного Н.М. Каменского, опирающихся на взятые крепости и выигранные сражения, выглядело это предложение, сделанное не после победных битв, а на опережение перед боями, как-то малодушно.


В тот же день он пишет М.Б. Барклаю де Толли о своем намерении атаковать форпост турецкого наступления против Рущука, - селение Кадыкей, чего, разумеется, не исполнил. Русские корпуса Эссена и Ланжерона всего лишь выступили 20-го числа из Рущука, построившись в каре недалеко от крепости, на выгодной местности, исключавшей обход правого фланга. В тот же день произошёл кавалерийский бой за форпосты, выявивший превосходство русской конницы, а потому она была построена за левым флангом пехоты. Попытка обхода русских пехотных корпусов слева выводила турок прямо на неё.


22 июня 1811 года визирь атаковал Кутузова у Рущука, но потерпел неудачу и отступил к заранее укрепленной позиции у с. Кадыкёй. В реляции Кутузова о сражении указано: "По сущей справедливости неприятеля убитыми на месте не осталось более, как несколько за полторы тысячи человек" и потери его определительно сказать неможно по привычке их увозить с собою тела. Наш урон убитыми и ранеными не простирается до 500 человек" [28], но последнюю цифру надо полагать существенно заниженной.


Подробное описание Рущукской битвы, годное хоть для какого-то тактического разбора, а не на одни только дифирамбы, имеется у А.Ф. Ланжерона, повествующего как о предусмотрительных, так и неверных решениях М.И. Кутузова. К числу последних он относит отделение всей русской кавалерии под команду генерал-лейтенанта Воинова, недовольство которого, после своей сделки с Зассом, Михаил Илларионович всячески пытался смягчить. В результате, по мнению Ланжерона, кавалерия русская была построена неверно, лишилась поддержки пехотных каре и уступила многочисленной турецкой коннице, не сумев надежно прикрыть артиллерию. Одна из артиллерийских рот была полностью изрублена, казаки Грекова, Кинбурнские драгуны и Белорусский гусарский полк смяты и рассеяны. Генерал Воинов, увлекшись боем в первых рядах, потерял управление своей конницей. Часть пехотных каре была вынуждена отойти в виноградники, "дерзкое нападение турок испугало и изумило нашего главнокомандующего". Турецкие кавалерийские колонны прорвались, но в глубине за русскими построениями натолкнулись на предусмотрительно расставленные Кутузовым резервы и готовый к отпору Рущук. Истощив свои силы, и не завершив охвата русской пехоты, усталые турки начали отступать, но потрепанная кавалерия Воинова не смогла организовать преследование. "Кутузов должен бы был лично прибыть сюда и руководить ходом сражения, но для этого он слишком стар, тяжел, ленив" [29].


В документах самого М.И. Кутузова есть довольно откровенное письмо, адресат которого, "старый товарищ и дорогой друг", не указан. В нём говорится, что противник "делал всё возможное, чтобы вырвать у нас победу" и отступил "в большом порядке". Отмечен "жестокий артиллерийский огонь" и "ярость" многочисленной турецкой кавалерии. По всему видно, что туркам удалось произвести на главнокомандующего впечатление выше ожидавшегося по памяти старых кампаний. Закончив описание сражения, Михаил Илларионович, обнажая своё длительное и неоднократное лицемерие в официальной переписке с Петербургом, пишет: "С момента моего прибытия в армию я рассматривал Рущук как нечто, стесняющее меня, чрезвычайно ослабляющее мои силы... Местоположение этого проклятого укрепления таково, что. Несмотря на сильный гарнизон, его нельзя предоставить его собственным силам... Победа над визирем, дающая перелом в событиях, мне показалась благоприятным моментом для оставления Рущука" [30].


Таким образом, военная мысль Кутузова не шла дальше пассивной обороны, в которой он считал за полноценную победу всего лишь отражение вражеских ударов без расстройства и ликвидации противника, видел отовсюду массу угроз, не смея восполнять недостаток сил активностью, и желая укрыться за Дунаем. Порочность такой тактики и стратегии сегодня не нужно доказывать никому. Они были порочны и в начале XIX века, иначе полководец с гордостью выложил бы свои замыслы перед императором Александром и военным министром Барклаем де Толли открыто.


Напомним: по доложенному военному министру и расхваленному впоследствии А.Н. Петровым плану кампании, Кутузов полагал русские корпуса той численности войск, каковую он имел в бою под Рущуком (15-18 тысяч, и оставленный им в крепости резерв [31]), способными действовать без связи с друг с другом, совершая "отважные предприятия". Где же отвага, где первоначальный план? Как можно было добиться выполнения требований государя о почетном мире и присоединения к России земель вплоть до Дуная, или хотя бы до Серета, имея военный план, предназначенный больше для обмана собственного государя, нежели для поражения неприятеля?


Несмотря на успех, Кутузов ограничил преследование противника десятью (а не 25, как Барклаю писал) верстами, не осадил и не атаковал Кадыкей, для чего имел благоприятную возможность, и как того ждали подчинённые ему командиры корпусов А.Ф. Ланжерон и П.К. Эссен. Ведь после утраты турками инициативы можно было использовать перевес русской артиллерии (имелось 114 орудий против 78 у Ахмеда-Паши). К сожалению, из-за короткого и нерешительного преследования перевес увеличить не удалось, - снявшаяся с позиций турецкая артиллерия ушла без вреда. Турки даже увели с собой одну русскую пушку, захваченную ими во время кавалерийской атаки.


О несостоявшейся атаке укрепленного лагеря в Кадыкей Ланжерон сообщает: "Если бы я мог располагать хоть 5-ю эскадронами кавалерии, я бы сумел овладеть всей артиллерией турок с их измученными лошадьми... (Ахмед-Паша в бою вывел вперед артиллерию, стремясь причинить русским максимальный ущерб, и мог поплатиться за это при отходе). Мы не ждали найти этот лагерь укрепленным, но оказалось, что его укрепили только 5-ю редутами, построенными впереди фронта и расположенными в виде квадратов. Я не сомневался в том, что мы можем легко снести этот лагерь и завладеть орудиями (так как наша кавалерия подошла наконец к нам), окончательно довершить победу. Но Кутузов судил совсем иначе и не смотря на все мои старания склонить его к этому предприятию, успех которого так легко достижим, он остановил все войска, а затем повернул назад и возвратился в свой лагерь. На все мои доводы он ответил так: "Вы знаете, что наши люди не умеют хорошо ходить в атаку, а я, будучи отброшен с перемешанными в беспорядке частями, легко могу понести полное поражение. Подумайте, ведь у меня только одна армия!" - Трудно было рассуждать более односторонне, руководствуясь лишь излишней предосторожностью, более чем неуместной" [32].


О потерях армии граф Ланжерон указывает существенно иные сведения, нежели Кутузов: "Мы потеряли 1180 человек" [33]. Соотношение потерь для русско-турецких войн было неудовлетворительным, - почти столько же, как при Батине, но без положительных результатов последнего.


В остальном тоже следует согласиться с Ланжероном. Риск непредвиденных обстоятельств в наступлении не был велик. Ведь за спиной нового главнокомандующего был взятый его предшественником, графом Н.М. Каменским 2-м, и твердо удерживавшийся русскими Рущук с лояльным населением и значительными запасами. Но вместо этого Кутузов простоял три дня в бездействии, после чего вернулся в крепость, сжег город и, разрушив, насколько смог, укрепления Рущука, в ночь с 27 на 28 июня переправил свои войска на северный берег Дуная. Согласно журналу военных действий Молдавской армии "неприятель во время отступления не преследовал", и слава Богу, ибо невиданное и непонятное для населения и самой русской армии отступление (за исключением наиболее упорных штурмов и осад, в русско-турецких войнах не было принято жечь оставляемые города) совершалось с большими "приключениями", похожими на тот убийственный хаос, который будет сопровождать армию М.И. Кутузова в близкой уже Отечественной войне.


"Упорные армяне никак не хотели оставлять Рущук; им объявлено, что их квартал будет зажжен первый, все они единогласно пожелали лучше сгореть чем удалиться; их желание было удовлетворено... Скоро наступили проклятия болгар, на нас изливаемые... их бледные лица, плач ребят, крик жен и стоны старцев, коих поспешно волокли к мосту, были предметы, приводящие в ужас железные сердца... К сему несчастию... солдаты, которым назначено класть сожигательные вещества, бросились первые грабить... они друг перед другом торопились скорее напиться (еще бы, такие-то приказы исполняя). По беспорядку пьяной зажигательной команды, некоторые улицы загорелись прежде, чем успели пройти полки, и люди пробегали в пламени... В сие время главнокомандующий, при свете пожара, сидел поблизости моста на барабане. Полки в беспорядке бежали мимо него, он был недоволен своею ретирадою, он думал и говорил, что наши пушки брошены в Рущуке... Скоро старик вышел из себя; его оскорбительные слова гр. Ланжерону, Эссену, Гартингу и всем без исключения около него стоящим генералам были чрезмерны. Мы видели, что он не умел владеть собою, что принесло ему в глазах страшного множества чиновников, слышавших его площадные ругательства, немного чести. Я довольно близко слушал происходившую комедию..." [34].


Таков был первый кутузовский опыт тактики выжженной земли, примененной им взамен своей неспособности нанести решительный удар своему другу Ахмеду-Паше. Результат не замедлил сказаться в виде неприязни населения к русской армии, в то время как "жестокий" Н.М. Каменский 2-й удостаивался искренней "почести от духовенства и народа болгарского". В сдавшихся ему городах не трогалось ничего, а русские и турецкие офицеры после капитуляции имели обычай ходить друг другу в гости и обмениваться подарками [35]. Богатые турки и болгары часто содержали русские "оккупационные" подразделения за свой счет.


Поутру турецкий противник появился в Рущуке и начал производить "пальбу по нашей флотилии с берегу и принудил оную войти в пролив близ Журжи" [36]. Остались ли русские пушки в обреченном Рущуке, и сколько - покрыто мраком тайны. Может быть, не остались, и генералы Дунайской армии справились с их транспортировкой через казненный город. Но последовавшие упорные разбирательства наводят на неприятные предположения.


Как обычно для кутузовских баталий, которые Михаил Илларионович из-за тревожной нерешительности, впервые проявившейся под Измаилом, не умел доводить до победы, зато письменно убеждал в достижении таковой царя и петербургский двор, - оба главнокомандующих заявили своим государям о виктории, собирая награды. Видимо, чтобы не оказаться без них, об оставлении Рущука М.И. Кутузов доложил М.Б. Барклаю де Толли только 2 июля, повторив часть доводов процитированного выше откровенного письма. Не срослось. За Рущукский бой главком был награжден уже после ретирады, лишь формально, - царским портретом, - чтобы лучше помнил о наказах государя, которые после Рущукского боя были далеки от исполнения, как никогда.


Ура-патриоты черносотенного толка и консервативные историки обычно пытаются найти в этой награде что-то благоговейно-высоченное, чего современники Кутузова не видели и не ощущали. "Несколько времени спустя после этого сражения, один турок, Мустафа-Ага, приближенный великого визиря, обыкновенно исполнявший все его поручения, явился к Кутузову, чтобы выразить известный знак вежливости. Заметив у Кутузова в петлице портрет императора и узнав, что он пожалован ему за Рущукское сражение, он, с нескрываемой иронией и очень апокритическим тоном произнес: "я в восторге, так как наш великий визирь тоже получил бриллиантовую эгретку за то же сражение" [37].


Наполеон также послал султану поздравление с победой. "В Константинополе и Париже предались ликованиям по поводу отступления русской армии за Дунай... это был шаг до того для всех неожиданный, что он не смущал только одного Кутузова" [38].


Император Александр I, хоть и не равнялся в военных науках с Бонапартом, тоже оценил "маневр" Михаила Илларионовича правильно, разгневавшись после донесения о нём так же сильно, как недавно радовался бравурному докладу. Царь отписал главнокомандующему письмо с упреками. Однако М.И. Кутузов и на этот раз сохранил свою должность и монаршее расположение. Другого полководца в резерве у царя всё равно не было, а потому всё закончилось нудной перепиской с поиском виновных в ненадлежащих действиях русской конницы и потере пушки в Рущукском бою.


До сих пор ура-патриотические российские историки видят в рущукском маневре Кутузова мудрое стремление обмануть и заманить Ахмеда-Пашу за Дунай, с тем, чтобы полностью окружить и уничтожить его войско на северном берегу реки. Однако, ничем кроме запоздалых высказываний самого виновника отступления и его адептов, эта точка зрения не подтверждается. Непонятно, зачем было утрачивать один шанс для разгрома турок, чтобы получить другой, при этом теряя драгоценное время, начавшее работать против России, давая возможность визирю получить подкрепления и довести численность своей армии до 70000 человек. Меньшая армия, находящаяся к тому же под угрозой вступления в войну третьей державы, должна искать возможности громить врага быстро и по частям, как это делали Наполеон и Каменский, а не отдавать инициативу противнику и позволять ему сосредоточиться.


Разрушение до основания Рущукской крепости войсками Кутузова также является не боле чем легендой, - времени на это не было. Город он сжег, но крепость досталась противнику в легко восстановимом состоянии. "Валы Рущука вовсе не были разрушены, потому что нужно было употребить, по крайней мере, месяц, чтобы их уничтожить, а то, что там было испорчено, в очень короткое время восстановлено было турками". Небезынтересно, что тогда же впервые проявилось стремление Михаила Илларионовича маскировать свое желание отступить приказаниями о постройке оборонительных укреплений: "23 июня мы чувствовали себя совершенно спокойно, и Кутузов отдал приказание начать постройку укрепления, которое пересекало бы как Чернаводскую дорогу, так и равнину, по которой турки обошли наш левый фланг" [39]. В 1812 году это станет правилом, бесполезно истощающим силы солдат и неукоснительно соблюдаемым им при оставлении каждой позиции.


На самом деле всё было проще, - Михаил Илларионович опасался оставаться на южном берегу Дуная под угрозой Ахмеда-Паши (разгромить которого он упустил) и захода на северный берег войск прибывшей к Видину второй турецкой армии, тем более, что турки уже разыгрывали такую стратегию против Багратиона в 1809 году. Многообещающие переговоры с Муллой-Пашой пошли прахом, видинская флотилия (видимо, от жадности) куплена так и не была. Главнокомандующий с беспокойством докладывает в Петербург о переправе Исмаила-бея через Дунай 22 июля 1811 года, и о невозможности выделить подкрепления А.П. Зассу. С точки зрения Кутузова, отдельный корпус русской армии под командованием Засса мог только отступить перед многократно превосходящей его силы второй турецкой армией. Но этого как раз и не произошло. Выполняя прежние указания Каменского, Засс в серии упорных боёв не пропустил врага. Кутузовские опасения оказались неадекватными страхами, приведшими к отступлению и длительной утрате инициативы.


В пользу данного предположения говорит сопоставление промежутков затишья под Рущуком с боями под Видином, исхода которых ждал не только Кутузов, но и Ахмед-Паша. Он не дождался Исмаила-бея, но получив подкрепления, всё же отдал своим янычарам приказ о переправе через Дунай. Переправа турок в районе Слободзеи началась в ночь с 27 на 28 августа, через два месяца после Рущукского боя и продолжалась до 2 сентября.


О неуверенности главнокомандующего говорит его письменная просьба от 16 июля 1811 года в адрес М.Б. Барклая де Толли о переброске в Валахию уже не только 9-й, но и 15-й дивизий. По сути, в этом письме, написанном вскоре после "победного" Рущукского боя, без стеснения признаётся провал полученного главнокомандующим задания царя: "Турки, удостоверясь в том, что план войны нашей оборонительный и что мы не сильны, могут и вовсе не заботиться ныне о мире. Визирь деятельностию своею собрал знатные силы, и одно, что только может возродить в них желание к миру, есть то, чтобы дать движение 9-й и 15-й дивизиям в Валахию". В начале августа Кутузов очень беспокоится о выпрошенном им у царя переводе дивизий поближе, в район Бырлад-Васлуй в Молдове, а ещё через две недели возжелал видеть у себя обе эти дивизии, шесть казачьих полков и роту конной артиллерии, требуемую из 12-й дивизии [40]. Почти до самого конца боевых действий на Дунае он противился передавать эти части в армию Багратиона.


Закономерный вопрос, кто дал туркам возможность удостовериться в слабости и пассивности русских, пустив прахом достижения Н.М. Каменского 2-го, который с теми же самыми, и даже меньшими русскими силами советовал и собирался воевать иначе? Почему этот "хитрец", должный, по уверениям российской историографии, гордиться тем, что завлекает всё дальше неосторожного визиря, открыто признаёт свой дипломатический (и косвенно - военный провал), выпрашивая крупные подкрепления? По наблюдениям К.В. Нессельроде, "Блестящая победа Кутузова при Рущуке очень обрадовала Наполеона; он полагает, что она затянет мир, но не ускорит его. Он рад, что две новые дивизии направлены к Дунаю из польской армии" [41].


Очень интересно, как к тому времени М.И. Кутузов расположил на северном берегу Дуная свои войска, о чем советские и российские источники предпочитают не распространяться. Русская армия (как следовало бы предположить из тактики заманивания), визиря у Слободзеи почему-то не ждала. К этому времени русский главнокомандующий успел распылить силы в попытке обезопасить себя по всему нижнему течению реки. У Богдановича читаем: "В половине (в конце) июля, визирь, усилив свою армию до 70000 человек, послал значительные отряды вверх и вниз по Дунаю. Кутузов тотчас подкрепил Засса в Малой Валахии и отряд Турчанинова в Турно и усилил Эссена, стоявшего у Обилешти" [42]. Вроде бы, полководец поступил разумно, да только Ахмед-Паша никаких "значительных отрядов" никуда не посылал, проведя за нос хорошего дипломата, но слабого тактика Михаила Илларионовича.


В результате, к отражению турецкой переправы у Слободзеи, где турки сосредоточили на южном берегу Дуная 66 тысяч человек [43], Кутузов мог привлечь не более 10 тысяч своих войск. А один из двух крупных корпусов русской армии - корпус П.К. Эссена 3-го оказался далеко от готовых развернуться событий, прикрывая обширный участок от впадающей с севера в Дунай большой реки Олт до Обилешти.


В собрании изданных в советское время документов Кутузова, как нарочно, нет ни единого прямого слова о таком его управлении собственными войсками. Лишь сопоставляя отданные приказания, можно угадать странное расположение корпуса П.К. Эссена, в начале августа выступившего от Рущука к Журже [44]. Это были те же аустерлицкие грабли, разложенные на обширной дунайской грядке. Кутузов, как видно, не ждал подвоха от Ахмеда-Паши, надеясь на свою дипломатию и опасаясь неизвестного ему Исмаила. Единственное, что можно поставить полководцу в заслугу, - он не повторил ошибку Прозоровского и не утруждал солдат строевыми занятиями и частыми передвижениями. Продовольствие армии было хорошим. "Благодаря этим заботам, вся армия провела в Валахии редко счастливое лето" [45].


Михаил Илларионович будто не вёл войну, а осуществлял прикрытие дунайской границы, - действия, знакомые ему по командованию пограничным Бугским корпусом. При этом его главные силы были разделены и растащены от Никополя до Силистрии, включая непосредственную защиту Бухареста и важных мостов через Олт, расположенных довольно далеко от Дуная. Резервов же за спиной русского главкома не было. Он упорно просил дать ему право использовать дивизии, приготовленные для действий на Западе, в чём к концу лета (для Наполеона окно возможностей на 1811 год закрывалось) был близок к успеху.


Тут можно было бы поставить в исследовании тактики и стратегии М.И. Кутузова на Дунае точку. Кутузовское "заманивание" турок оказывается, на поверку, обманом непосвященных, прикрывающим ставшее обычным для Михаила Илларионовича бегство от генеральных сражений, которые он не умел давать. На собственное счастье, он эту свою слабость вполне осознавал. На беду России - скрывал от окружающих, царя и двора, преувеличивая свои таланты, любя понежиться в ореоле славы мудрого генерала. И не единожды, благодаря своим придворным навыкам, военному и дворянскому старшинству, получал командование над армиями, берясь за дело, к которому не имел должного таланта.


В 1812 году аналогичная ситуация повторилась: корпус П.Х. Витгенштейна в упорных боях не только не пропустил наполеоновские войска Макдональда и Удино на Петербург, но отбил захваченный ими Полоцк, в то время как обороняемой главными силами армии Москве оказалась уготована печальная участь Рущука, оправдываемая очередными "высшими" соображениями. При подготовке знаменитой Бородинской битвы М.И. Кутузов продемонстрировал аналогичное, "охранительной" направленности мышление, расположив русские войска так, чтобы по возможности плотнее перекрыть все направления Наполеону, ослабив тем решающий фланг. Бонапарт был не Ахмед-Паша, и сумел попить много русской крови.


Под Слободзеей Кутузова спасло лишь то, что визирь тоже действовал медленно и недостаточно решительно. В ночь с 27 на 28 августа, под прикрытием сильных батарей с высокого южного берега, первые три тысячи янычар переправились через Дунай. Попытка сбросить их в реку силами генерал-майора М.Л. Булатова не увенчалась успехом. Потери русских войск в упорном бою составили 200 человек убитыми и 800 ранеными по Петрову, 1275 по Богдановичу и более 2000 человек по Мартосу, причем "лучшие офицеры все переранены" [46]. Это было в 2 - 4 раза больше, чем по реляции Кутузова о бое под Рущуком, - очевидное доказательство тому, что турок всеми силами пытались уничтожить, а не "заманить" к себе на бережок.


Генерал Булатов в рапорте от 4 сентября прямо ссылается на повеление Кутузова "отразить неприятеля на левой берег Дуная в окрестности Слободзеи в ночи переправившегося" [47]. Таким же образом излагает дело А.Ф. Ланжерон, добавляя, что немедленная отправка в бой отряда Булатова, утомленного ночной тревогой, "была большой ошибкой со стороны Кутузова" [48].


Сверх человеческих жертв Старооскольский пехотный полк опять потерял одно орудие, ставшее трофеем янычар; турками было захвачено знамя батальона Староингерманландского пехотного полка, неосторожно вынесенное вперед павшим в бою полковником Жабокритским, что стало причиной нового разбирательства. Визирь, наоборот, торжествовал необычайный успех, отослав в Стамбул отбитое русское знамя, вывешенное там для всеобщего обозрения у сераля. Со времен Петра I турки не захватывали в бою русских знамен.


М.И. Кутузов был близок к тому, чтобы повторить свое Браиловское фиаско: "Генерал Булатов находился в самом критическом положении; он потерял множество людей убитыми и ранеными. Несколько раз присылал он адъютантов с донесениями главнокомандующему о невыгоде места, где дрались наши почти в рассыпную в густых камышах, имея перед собой всю неприятельскую армию. Булатова отряд мог быть весь выбит неприятельскою артиллериею, осыпавшею его со всех сторон ядрами и гранатами. Вскоре генерал Булатов потребовал себе подкрепления. Адъютант его донес главнокомандующему, но, не получая резолюции, осмелился напомнить об опасности дравшегося отряда. В числе других мне тогда случилось стоять подле Кутузова палатки; старик был взбешен и гневно возразил адъютанту: "скажи Булатову, что мне негде взять ему сикурса, а я пошел спать!" Слова неприличные предводителю армии. Мы удивились его беспечности или равнодушию, видели на деле ошибки его... Однакоже, немедленно было положено избрать лагерное место на Букарестской дороге, отсюда верстах в 16-ти. Журжинский гарнизон усилен тремя батальонами, из чего и догадывались, что главнокомандующий имеет в предмете отступить. Между тем на берегу реки происходило жаркое сражение, и пушечный и ружейный огонь все более и более усиливался. Генерал Булатов, сообразив все свои невыгоды и видя, что он оставлен действовать без всякой цели или плана... отступил сам собою, и сие он сделал весьма благоразумно. Неприятельские батареи, расположенные на ближних горах, открыли сильный огонь по нашей расстроенной пехоте и довершили ее поражение. Таким образом турецкая армия перешла через Дунай боем, в виду нашей, разбила ее на всех пунктах... Турки скоро окопались обширным ретраншементом, украсили его своими знаменами и отрезанными русскими головами и вечером по обыкновению страшными криками молились богу. Мы не знали, что с нами будет, и были не больше, как зрителями их радости и восхищений" [49].


Убедившись в прочности захваченного плацдарма, Ахмед-Паша начал наращивать свои силы. Однако он остановился и не атаковал своими 36 тысячами янычар (30 тысяч осталось на правом берегу Дуная в главном лагере) 10-тысячный отряд Михаила Илларионовича, пока русские не успели подтянуть резервы. "Но не то следовало туркам делать. Они не должны были ограничиться одною переправою: им следовало тотчас самим атаковать нас. Тогда бы несомненна была их победа... ничего не было предпринято от неприятеля; он продолжал окапываться" [50].


На следующий день Михаил Илларионович, опасаясь, что ему перед царем головы не сносить, решился было вторично атаковать турок в их окопах. Перед рассветом 29-го августа 16 батальонов должны были взять штурмом укрепление и лагерь, а в то же время 12 баркасов бечевой проходили мимо Рущука, чтобы сжечь все перевозные турецкие суда и лодки. Но в последний момент главнокомандующий отменил свой план и отступил на три с половиной версты, тем самым подставив уже вышедшую на бой флотилию. Были понесены очередные бессмысленные потери. "На нашем судне убито 4 и ранено 6 человек. Капитан 2-го ранга Акимов, видя невозможность удержаться, будучи под градом выстрелов из ружей и пушек, дал сигнал спуститься в свою прежнюю позицию ниже Журжи. На обратном проходе нашем нас проклятые турки изрядно провожали; несколько ядер попало в мачту и закидало нас щепами. Один баркас в виду Рущука сел на мель; экипаж и артиллерия были свезены с него, а ночью и он стащен" [51].


Изложение от Ланжерона не менее убийственно, чем у Мартоса, так что неудивительно, почему от упоминания и цитирования этих источников, как от чумы, бегали как царские, так и советские историки. Если публикации записок Ланжерона 1907 года еще пытаются комментировать, то тексты, появившиеся на страницах "Русской старины" в 1910 году остаются в гробовом молчании: "Смелый переход турок на левый берег Дуная заставил его совершенно потерять голову, и Кутузов, обеспокоенный нашим положением, целые дни проводил в своей палатке, грустный и молчаливый. Не желая обращать внимание на то, что мы были гораздо сильнее турок и что мы могли, дня через два-три, ожидать еще подкреплений, Кутузов начал поговаривать об отступлении в Петрики, куда он уже и отправил свой вагенбург. Если бы Кутузов отступил, то этим он открыл бы Валахию туркам, и тогда он должен бы был оставить Бухарест. Никогда еще мысль более малодушная и лишенная всякого здравого смысла не приходила в голову главнокомандующему и, не вмешайся в это дело Сабанеев и я, он бы пожалуй привел ее в исполнение" [52].


Сознавая близость катастрофы, в которую он практически вверг свою армию, что его надежды на пассивность "друга" не оправдались и царь на этот раз не помилует, М.И. Кутузов превышает данные ему императором полномочия. Без уведомления Петербурга он подписывает приказы о выдвижении на помощь к Дунаю 9-й и 15-й дивизий, (ранее отобранных Александром I у прежнего главкома - Н.М. Каменского, и путём долгих просьб Михаила Илларионовича разрешенных к приближению обратно в районы Ясс и Бухареста), собственной волей распоряжаясь ими [53]. К месту переправы спешно притягиваются корпус генерал-лейтенанта П.К. Эссена, отряд генерал-майора Е.Е. Гампера от Калараша, казачий полк из отдельного корпуса генерал-лейтенанта А.П. Засса и другие отряды. У Кутузова появилась новая полководческая цель: "Бог мне поможет, не дам ни шагу вперёд сделать" [54], о чём он 7 сентября отписал домой. О поражении визиря, о каком-то плане его разгрома пока нет и речи.


С прибытием 9-й дивизии силы русской армии возросли до 25 тысяч, и теперь русский главнокомандующий сам обложил укрепленный турецкий лагерь, устроив линию редутов, примыкавшую флангами к Дунаю. После чего он рапортует военному министру: "спокойно буду ждать атаки неприятельской... надеюсь... с помощию божиею, хотя с ослабевшими моими от сильных болезней полками, разбить его" [55], и опять ничего не делает целый месяц, стараясь не ввязываться в сражения! Кутузов выжидает результатов боев, которые вновь развязал Исмаил-бей, атакующий войска генерала А.П. Засса, пытаясь открыть себе путь к Журже - на соединение с Ахмед-Пашой. Турки, в свою очередь, возводят против русских войск укрепления на плацдарме, снабдив их перевезенными из-за Дуная пушками [56].


9 сентября, получив донесение о тяжелом бое отдельного русского корпуса за Калафат, упавший духом Михаил Илларионович даже предложил А.П. Зассу отходить на Крайову для защиты Валахии, чтобы препятствовать попыткам Исмаила-бея выйти в тыл кутузовской армии. Храброму Зассу отходить не пришлось. Поразительно, но по "объективной" версии наших "историков" виноватым в очередном сомнительном распоряжении Кутузова оказался тот же Засс. Он-де в ложном свете представил главнокомандующему положение своих войск.


В этой шаткой ситуации, император Александр I соглашается на крупные уступки для Турции. М.Б. Барклай де Толли пишет М.И. Кутузову письмо, что "его величество ожидает токмо возобновления переговоров о мире с турецким правительством или верховным визирем, и тогда... даны вам будут высочайшие решительные наставления, сообразные обстоятельствам". Речь идёт уже не о границе по Дунаю, а о мире "с честию для государства" [57]. Помимо 9-й и 15-й дивизий под командованием генералов С.Н. Ермолова и Е.И. Маркова, с использованием которых Кутузовым уже все согласны, и отдельных частей, которые он "прихватизировал" у Багратиона, Военная коллегия ускоренным порядком отправляет в Дунайскую армию для подкрепления 15726 человек рекрут.


Исмаил-бей не пробился, но и не бездействовал. В результате очередной неподвижности русских к 27 сентября его армия подготовилась к переправе через Дунай у Лом-Паланки, где собрано было много судов. Новую трудность бездеятельного главнокомандующего героически преодолел полковник Г.Г. Энгельгардт, в ночь на 27 сентября уничтоживший турецкие суда. В этой патовой для себя ситуации, Кутузов, наконец-то, оказывается умерить свою эгоистическую спесь и прислушиваться к мнению блестящих генералов и офицеров Дунайской армии, одобрять их инициативы, которые ранее раздражённо обрывал.


20 сентября М.И. Кутузов в письме М.Б. Барклаю де Толли высказывает идею перебросить на южный берег Дуная резервный корпус генерал-лейтенанта Е.И. Маркова, разгромить, если получится, лагерь визиря и вредить с высокого берега переправившимся турецким войскам. По дальнейшим документам видно, что к этому ещё ничего не готово. Главнокомандующий будто только-только схватился за идею, и сразу пишет о ней наверх, так как в его неприятном положении надо что-то сообщать. Чей план - не ясно. Но в любом случае, командующему, распознавшему дельную мысль, принадлежит значительная часть заслуги. В это же время по инициативе турок завязались новые переговоры, что было удобно для отвода глаз от готовящегося удара.


Насколько важную роль в новом плане играл генерал-лейтенант Е.И. Марков, видно из приказа М.И. Кутузова от 29 сентября: "Все распоряжения, нужные к этой экспедиции, попечением вашим готовы" [58]. Собственно говоря, генерала Маркова в первую очередь надо подозревать в авторстве или соавторстве блестящего плана, ибо во время штурма Измаила в 1790 году, он как раз занимался сходными действиями по заречной блокаде крепости и обстрелом турецкого города из-за Дуная [59]. В то же время Михаил Илларионович ничего подобного никогда не делал, и до прибытия к нему под Слободзею 15-й дивизии под командованием Маркова, подобных идей не обнаруживал. Лишь скепсис могут вызвать догадки М.И. Богдановича, что толчком к созданию плана окружения турецких войск в Слободзее могла быть гибель одного из турецких отрядов на Днестре в 1769 году.


Один единственный мемуарный источник, А.Ф. Ланжерон, подробно рассказывает, как было дело, и его рассказ достоин крупного цитирования. "Вот уже прошло 6 недель, а мы все еще стояли друг против друга. Такое положение становилось утомительным, скучным и, наконец, прямо постыдным... Армия роптала, а генералы были в полном отчаянии. Марков, Сабанеев и я, мы долго уговаривали нашего старого главнокомандующего решиться на наступательное действие, так как мы твердо были уверены в успехе, что действительно и случилось, но Кутузов ничего не хотел слушать, и мы только понапрасну теряли время и свой труд. Он по целым дням не выходил из своей палатки, проводя время в еде, тратя на свой обед по 3 часа, а затем 2 часа давал на отдых своим глазам и так пропадал весь вечер; утром было то же самое: он вставал в 10 часов, слушал важные бумаги и делал разные заметки, что нередко занимало у него время до обеда. В течение всей блокады, он ни разу не посетил ни редутов, ни войск! Так нельзя командовать армией, но зато он был счастлив... Мы опасались, чтобы турки не перешли Дуная в Туртукае... Чтобы предотвратить эту катастрофу, Кутузов признал необходимым принять серьезные меры и приказал: 8 судам нашей флотилии спуститься по реке и стать против Туртукая; затем послал в Корнажи, по правому берегу Аржича, полковника Грекова 8-го с казачьим полком; Гампер был послан в Лунке, где ему было приказано перейти мост и стать в Негоешти. Таким образом, отряды Гампера и Грекова соединялись в Слободзее и в Калараше и также установлено сообщение за происходящим в Силистрии. Вскоре мы узнали, что в этом городе было не более 300-400 вооруженных людей, а остальные жители города были заняты жатвой; в Туртукае же оставался лишь слабый отряд, не имевший даже пушек. Тогда Кутузов поднял вопрос, чтобы Гампер со своими отрядами перешел Дунай у Силистрии или у Туртукая и, после того как он займет эти места, двинуться по Шумлинской дороге до самого Разграда, заняв который прекратить движение обозов с армией визиря. Так как это был последний город, через который турецкий обоз приходил в лагерь визиря, то такая демонстрация заставила бы его вернуться. План этот был бесспорно хорош, но все-таки он не был лучшим из тех, которые можно бы составить в нашем положении... Мы составили следующий план: в одну ночь прекратить сообщение через Дунай; послать корпус в 4-5 тысяч на правый берег Дуная и, с рассветом, самим напасть на турецкий лагерь. Мы долго не могли склонить Кутузова на утверждение этого плана; Марков беспрестанно являлся ко мне, и мы вдвоем шли к главнокомандующему, который на все наши доводы часто даже ничего не отвечал. Сабанеев и адъютанты умоляли меня не терять драгоценного времени. Наконец Кутузов согласился, но только с непременным условием вернуть отряд Гампера. Это было совершенно лишнее, но раз уж начальник имеет такой слабый и нерешительный характер, какой был у Кутузова, и когда он не надеется на силу своих доводов, он всегда рад тянуть время, называя это выигрышем времени. Экспедицию эту Кутузов поручил генералу Маркову... Я мог бы принять на себя начальствование этой блестящей и почетной экспедицией и получить за нее Георгия 2-й степени, но я должен был пожертвовать своим честолюбием для общего блага. Я никак не мог покинуть своего поста, а также и Кутузова, так как если бы я оставил его хоть на минуту, то он сейчас же послал бы отмену всех своих приказаний. После меня, следующим был Эссен, уважаемый всей армией и пользовавшийся расположением Кутузова, который вероятно и выбрал бы его для этого дела, но я направил его выбор на Маркова, который имел большое влияние на Кутузова и непременно бы начал интриговать против этой экспедиции, если бы вместо него был назначен кто-нибудь другой. Но так как начальство над этой операцией было поручено ему, то мы были покойны, что он не будет препятствовать нашему делу... Тем не менее, правда заставляет меня сказать, что когда Кутузов, наконец, решился на эту экспедицию и поручил ее Маркову, он то и дело придумывал различные способы, которые могли бы способствовать успеху дела. Мне же он раз 20 повторял: "Это Вы меня склонили на решение, а раз вино откупорено, его надо пить". Он пил и находил хорошим вино, хотя оно могло быть и лучше" [60].


То, что можно было управиться с турками получше, и одержать еще более убедительную победу, находил и Мартос: "одни и те же обстоятельства, кто помнит кампанию Румянцева, но страшная разница в генералах!" [61]. Лучшее - враг хорошего. Русские генералы были радехоньки, что им удалось вырвать согласие Михаила Илларионовича на простейший план.


Утечка информации о приготовлениях все же произошла (да и трудно было ей не произойти, учитывая валашское окружение любовницы Михаила Илларионовича), но он же сам и справился с этой проблемой, взяв "в обработку" лестью и угождениями французского консула в Бухаресте, через которого шла тайная переписка [62].


1 октября отряд генерал-лейтенанта Е.И. Маркова (5 тыс. пехоты, 2,5 тыс. конницы и 38 орудий), переправился на правый берег Дуная и 2 октября, на рассвете, внезапно атаковал остававшиеся там турецкие войска, которые, поддавшись паническому страху, бежали частью в Рущук, частью к Разграду. Вслед за тем Марков, выставив на правом берегу, значительно возвышающимся над левым, свои батареи, усиленные 8-ю захваченными турецкими пушками, стал громить лагерь визиря. В тот же день русская дунайская флотилия полностью прервала сообщения окруженных турок. Им осталось думать только о сдаче.


Кутузов поспешил распространить преувеличенные сведения об этом долгожданном успехе, указывая число убитых турок в 3500 (по донесению Маркова - 1500 и 300 пленных), живописуя захват всего лагеря и богатой добычи. Войска генерала Маркова, ошеломив врага своим напором, потеряли всего 50 человек, из них убитыми - 9. В Петербурге, получив донесение о победе, царь на радостях наградил едва не потерпевшего поражение, но сумевшего выпутаться из передряг ее виновника, графским титулом (еще один ни к чему не обязывающий жест, поскольку наследников у Михаила Илларионовича не было). Генерал Е.И. Марков был отмечен весомее, - орденом Св. Георгия 2-го класса [63].


К этому моменту почти три с половиной месяца прошло со дня Рущукского дела, а на три с половиной месяца на войне вперед не видно. Этот срок, документы и свидетельства русских генералов доказывают, что не было никакой единой операции. Не мог Кутузов предвидеть того, что он сам себе и ему впоследствии приписали. Он на Аустерлицком поле на час вперед ничего не видел, а тут вдруг, - орлиный взор на три с половиной месяца вперед. Не было этого взора. Вместо него были постоянные пассивность и оглядки, создавшие неприятное положение, с трудом исправленное Е.И. Марковым, А.Ф. Ланжероном, П.К. Эссеном, А.П. Зассом, Г.Г. Энгельгардтом и другими. Чего у М.И. Кутузова нельзя отнять, - он не пропустил возникший из турецкой пассивности и настойчивости его подчиненных счастливый поворот и сумел-таки извлечь из него максимум выгод, как для себя, так и для России.


Вместе с тем, это был такой главнокомандующий, какого армии в страшном сне не пожелаешь. Тот же А.Ф. Ланжерон написал: "Нет ничего неприятнее для генерала, подчиненного другому, как иметь начальником человека безрассудного и боязливого; уж лучше начальнику быть менее талантливым, но непременно более предприимчивым. Я никогда не страдал так нравственно, как в конце этой кампании" [64]. Этот крик Ланжерона совпадает с отчаянным воплем другого ближайшего подчиненного М.И. Кутузова, - славного генерала Ермолова, работавшего с Михаилом Илларионовичем в Отечественную войну.


В заключение, разоблачая бытующую доныне выдумку о том, как Кутузов специально выпустил из Слободзейского котла визиря Ахмед-Пашу, чтобы ему было с кем вести дальнейшие переговоры о мире, приведем слова его собственного донесения в Петербург от 3 октября: "Легко может статься, что визирь ночью, несмотря на бдительность наших судов, и ускользнет своей персоною в Рущук, но препятствовать сему будем сколько возможно" [65]. Вот тут-то Михаил Илларионович хорошо знал, что писал, и своему другу - визирю не подыгрывал. На Дунае был вооруженный турецкими пушками островок, создававший последнюю возможность переправы, который Кутузов распорядился как можно быстрее занять. Этот остров был взят войсками Маркова в ночь с 4 на 5 число в жестоком бою. Визирь же успел 4 октября объявиться в Рущуке, так что никакой специальной и гениальной интриги не было, она полностью выдумана восторженными почитателями своего кумира.


Конечно, апологеты выдающихся талантов и достижений Михаила Илларионовича могут возразить, что в этом случае он так же лгал военному министру, как много раз до того, но это будет неосновательное возражение. На таких доводах строить логические конструкции нельзя. На букве и смысле документов, непосредственно относящихся к М.И. Кутузову, выводы получаются другие. Не была дунайская кампания 1811 года так неотступно и твердо проведена волей главнокомандующего, как это принято считать. Не решила она первоначально поставленных задач, что трудно поставить в вину М.И. Кутузову, принимая во внимание стратегические ошибки Петербурга. Но к ним он добавил и свои собственные. При том, что истощенные Каменским турки не могли уже собрать на театре более 90-95 тысяч войска и разделили его, Михаил Илларионович смотрел на русские, в той же пропорции уменьшившиеся силы. Он отказался от активных действий, отступил за Дунай, призвал себе на помощь дипломатию, политику, распространение слухов, приукрашивание и лицемерие в официальных донесениях. Не всегда удавалось ему провести Ахмеда-Пашу, и тот смог сконцентрировать свою армию против разобщенных русских сил, двинув ее через Дунай. Но тут Кутузову на помощь пришли блестящие русские генералы, необоснованно приниженные в истории: Е.И. Марков, А.Ф. Ланжерон, И.В. Сабанеев, А.П. Засс и другие, без которых благополучного завершения кампании 1811 года не случилось бы.


Не забывал Михаил Илларионович в этой кампании и свою личную материальную выгоду, и плотские услады, а равно саморекламу: "Букарест ликовал с победителями. Граф Кутузов как победитель, въехал в триумфальные ворота, в честь ему выстроенные" [66]. Все это делает Кутузова гораздо ближе к реальному человеку своего века, чем к нарисованному с него идолу, позволяет поставить вопрос о прекращении мифотворчества в русской истории, не дающего людям ни подлинных знаний, ни возможности достичь полезных в будущем выводов.


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. NN 323, 325. С. 251-253.

2. Там же. Док. N 468. С. 291-292.

3. Там же. Док. N 369. С. 292.

4. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 250.

5. Там же. С. 247-248.

6. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 7. С. 167.

7. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 27.

8. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С.518.

9. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 262-265.

10. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 7. С. 169-170.

11. Записки инженерного офицера Мартоса. Русский архив. 1893. Вып. 8. С. 507.

12. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 108.

13. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 7. С. 171.

14. Там же. С. 171 - 172.

15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. NN 388, 389. С. 306, 311-313.

16. Там же. Док. N 432. С. 350-353.

17. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 253.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 432. С. 352.

19. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 253-256.

20. От Рущука до Константинополя // Русская Старина. Т. 21. 1878. N 1. С. 105-124.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, приложение к док. N 418. С. 336-337.

22. Там же, коммент. 4 к док. N 451. С. 368, док. N 452. С. 369-370.

23. Там же. Док. N 469. С. 386.

24. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 571.

25. Там же. Русская старина, 1910. N 7. С. 167-168.

26. Там же. Русская старина, 1910. N 7. С. 171.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 513. С. 439.

28. Там же. Док. N 543. С. 467-468.

29. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 7. С. 174, 177, 18; N 8. С. 341.

30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 554. С. 477-478.

31. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 519.

32. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 342-343.

33. Там же. С. 344.

34. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N. 7. С. 355-356.

35. Там же. С. 318, 341.

36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 540. С. 463-464.

37. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 346.

38. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 274.

39. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 346-348.

40. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 576. С. 498-499, и далее: NN 595, 606, 632, 639, 675 и пр.

41. Из семейного архива графа Нессельроде // Русская Старина. Т. 125. 1906. N 3. С. 659-660.

42. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 522-523.

43. Там же. С. 525.

44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 603. С. 525.

45. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 350.

46. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N. 7. С. 359.

47. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 674. С. 579-582.

48. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 355.

49. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 7. С. 358-359.

50. Там же, с 359.

51. Там же. С. 361.

52. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 8. С. 359.

53. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 523.

54. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 681. С. 586.

55. Там же. Док. N 667. С. 574-575.

56. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 9. С. 529.

57. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 673. С. 578-579.

58. Там же. Док. N 725. С. 627-628.

59. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 27-28, 73.

60. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 9. С. 533-536.

61. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 7. С. 364.

62. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 528.

63. Там же. С. 529-530.

64. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1910. N 9. С. 530.

65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 737. С. 643.

66. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 450.


4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.


Ещё до окончания военных действий, М.И. Кутузов, имея заблаговременно испрошенные им полномочия и общеизвестный дипломатический опыт, оказался в роли главного уполномоченного от России для обсуждения и предварительного подписания мирного соглашения. Однако и здесь он своей медлительностью довел петербургские верхи до крайней степени раздражения. Злые языки утверждали, что Кутузов специально тянет переговоры, не желая оказаться в армии, действующей против Наполеона.


Задача у Михаила Илларионовича была, конечно, не простая. Помимо ошибочной военно-политической позиции царя, не умевшего подкреплять свои "хочу" заблаговременными, последовательными и стратегически правильными решениями, но не желавшего расставаться со своими завышенными ожиданиями, полководец сам осложнил её до крайности пассивным образом действий и отступлением на левый берег Дуная. Отступление, из каких бы соображений оно не проводилось, всегда вредило дипломатической силе. Даже долгожданная победа под Слободзеей не искупала этого отступления вполне, и не была равна такой же победе на Балканах (свершись она под Рущуком, или, как того хотел Н.М. Каменский, на полпути к Стамбулу, - за Ловчей).


Зондаж возможностей заключить мир на русских условиях Кутузов произвел еще в апреле-мае 1811 года через своего "любезного друга" Ахмеда-Пашу и его доверенное лицо Гамида-Эфенди, прибывшего в Рущук и переправленного оттуда в Бухарест, где ему была организована "роскошная жизнь и утонченные наслаждения". Турки и слышать не хотели об уступке княжеств, но Михаилу Илларионовичу удалось не испортить отношения и упрочить контакты до такой степени, что турецкий посланник при обострении разногласий не хотел покидать Бухарест [1].


После поражения турок под Слободзеей переговоры между русским главнокомандующим и турецким визирем возобновились. Ахмед-Паша очень желал прежде мира заключить частное перемирие и вызволить свою попавшую в капкан армию. Но предложил России уступку одного лишь Хотина. Этого было явно недостаточно; полагалось очевидным, что турки пойдут на дальнейшие уступки. Кутузов не ослаблял хватку, одновременно зондируя Петербург о подвижках, возможных навстречу Стамбулу.


Переписка позволяет говорить о том, что Михаил Илларионович очень быстро определился с линией границы по реке Прут, как наиболее достижимой в переговорах и приемлемой для обоих государств, начав протежировать этот вариант. 7 октября он отписывает Ахмед-Паше: "Я не дам никакого хода вашему предложению и считаю его как бы не существующим. Очень было бы желательно и даже необходимо, чтобы это предложение вы заменили другим... Если ваша светлость предложите удобную в военном смысле границу и при том положенную самой природою, как например, течение реки, то я представлю моему государю как такое условие, которое можно принять, и буду ходатайствовать о заключении перемирия" [2].


Через три дня он пишет военному министру М.Б. Барклаю де Толли: "Вчерась предлагали мне турецкие чиновники уже по Прут. Сия граница кажется и хороша, но я на сие не разрешен..." В следующих строках Кутузов осторожно излагает свое мнение о препонах, которые возникнут при продолжении требований присоединения к России всей Молдовы или большей её части: "а может быть уступка Молдавии или по Серет и прервет вовсе негоциации... При требовании нами Ясс восстали все греки при визире находящиеся" [3].


Здесь и в дальнейших документах не видно никакого учета М.И. Кутузовым негативных социально-политических факторов, должных возникнуть при разделе средневекового княжества Молдова, что вполне характерно для той эпохи. Недавно екатерининской Россией, Пруссией и Австрией был произведен раздел Польши. Стремление наций к объединению и народно-демократические движения первым начал использовать в своих целях Наполеон, а для русских дворянских верхов учет долговременных "народных" факторов вплоть до середины XIX века был не характерен. В том числе и Кутузов не поднялся над своим временем, что нельзя ставить ему в вину, но не отменяет его негативной роли как инициатора раздела Молдовы.


10 октября визирь, обыграв в свою пользу "речные" предложения Кутузова, предложил провести русско-турецкую границу по незначительным речкам Кундук и Бык, разделив Бессарабию пополам и отдавая её северную и восточную части России. В ответ на это Кутузов дает посланцу Мустафе-аге решительную отповедь: "Единственная граница, о коей я могу взять на себя представить государю императору, есть разделяющая Молдавию от Валахии" [4]. В то же время главком ещё более отчетливо, чем в адрес М.Б. Барклая де Толли, докладывает Н.П. Румянцеву об уже чувствуемой им границе турецких уступок, - линии границы по реке Прут, так как он ждет "великие затруднения от упорства фанариотских греков, имеющих большое влияние на Порту. Они не захотят выпустить из рук своих большую часть княжества Молдавского, ибо надежда и цель каждого из них есть достижение звания господарского в одном из двух княжеств" [5].


Турки взяли паузу. М.И. Кутузов, понимая, насколько важен в переговорах военный нажим и желая толкнуть их к дальнейшим уступкам, приказал стремительными набегами взять ранее оставленные русскими Туртукай и Силистрию, которые вновь приводились султанскими войсками в оборонительное состояние. Оба нападения удались, крепости были взяты с ничтожными потерями 8-го и 12-го октября соответственно, причём в Силистрии русским достались большие трофеи: 8 новых медных пушек, арсенал, пришвартованные перевозные суда и многое другое. Все турецкие восстановления было велено истребить. Продолжалась боевая активность у Видина, где А.П. Засс 9 октября разбил значительные силы турок, и двумя отрядами генералов М.С. Воронцова и С.Я. Репнинского 1-го утвердился на правом берегу Дуная, препятствуя перемещению второй турецкой армии к Рущуку.


Новые неудачи сделали более сговорчивым визиря, который 13 октября предложил назначить границей реку Серет, после чего умолил Михаила Илларионовича о временном перемирии на пять дней. По условиям перемирия пропитание для окруженной армии визиря шло через русские руки. Кутузов контролировал, чтобы турки не снеслись письмами и не сделали запасов. Не спеша брать в плен турецкую армию, Кутузов рассчитывал использовать её как рычаг для ускорения мирных действий султана и визиря. Всё-таки не сдаться в плен и получить возможность отвести войска, было для них спасением престижа, и эту карту главнокомандующий хотел разменять на лучшие условия мира.


В этот момент торжествующий Кутузов (граница по Серету стала бы его крупной дипломатической победой) отписывает о своём триумфе цветастые письма друзьям. В том числе он пишет неизвестному адресату-генералу с постскриптумом о доведении содержания письма до ушей своего бывшего благодетеля князя Зубова [6]. 18 октября прибыли турецкие уполномоченные и начались предварительные мирные переговоры. 29 октября довольный Александр I возводит М.И. Кутузова в графское достоинство.


Казалось, всё идет прекрасно, но уже в ноябре успешно начавшиеся переговоры заколодило. Виной к тому был не столько М.И. Кутузов (возможно, демонстрирующий несколько лишнюю любезность и уступчивость визирю ради беспрепятственного хода переговоров), сколько упрямство в Петербурге и Стамбуле в сербских и закавказских вопросах, которые Михаил Илларионович полагал второстепенными и не должными отдалять перспективы заключения мира. Однако туда переместилось застревающее мышление Александра I, все ещё желающего получить сатисфакцию за отказ от своей провалившейся мечты увидеть границу России на Дунае и защитить Сербию.


Очередная победа сербских и русских войск под Нишем, свершившаяся 8 ноября, делу заключения мира не помогла. Скоро стало известно об отказе султана санкционировать уступки Ахмеда-Паши. В Стамбуле были не согласны ни с установлением границы по реке Серет, ни переходом к России всей Бессарабии. Её южную часть, - днестровско-дунайское междуречье с речными и морскими портами, султан хотел сохранить за собой.


Не смотря на предчувствие заминки, Михаил Илларионович, желая преодолеть её, продолжал уступки. 10 ноября он предписывает А.П. Зассу прекратить военные действия против Исмаила-бея, войска которого были в ужасном состоянии. Им было позволено не потерпеть поражение, а разойтись [7]. 23 ноября было достигнуто соглашение о разоружении блокированной турецкой армии при сохранении видимости, "что они отнюдь у нас не в полону, а что они живут у нас в гостях сами по своей воле" [8]. Таким образом, поредевшая турецкая армия в числе около 12 тысяч человек, в отсутствие визиря возглавляемая Чапан-оглу-Пашой, была как бы не пленена, а "отдана в сохранение" - отдельно турки, отдельно их оружие [9]. Около двух тысяч больных турок по милости Михаила Илларионовича (боявшегося возникновения эпидемии) были сразу отправлены в Рущук. Теперь корпуса генерал-лейтенантов Е.И. Маркова и А.П. Засса должны были вернуться на левый берег Дуная и готовиться к расположению на зимние квартиры. В конце ноября Кутузов соглашается на охотно подписанное визирем бессрочное перемирие, и приступает к отправке во 2-ю западную армию давно требуемых царем войск [10].


Какова бы ни была кутузовская дипломатическая изобретательность, и как бы он ни гордился придуманной им хитрой формулой, это означало, что его удача кончилась. Как только для турок минуло худшее, и они сумели сохранить часть лица, с их стороны усилились волокита и отход от ранее данных предложений на том основании, что они были сделаны без надлежащих полномочий от султана. Кутузов, конечно, оказал определенную услугу Ахмеду-Паше (на которого очень надеялся в переговорах и даже писал про это Барклаю), но совсем не факт, что стоило церемониться с остатками турецких армий, да полностью отводить с южного берега русские корпуса. Противника следовало додавливать, а не полагаться на запущенный мирный процесс. Впрочем, ошибка эта принадлежала не одному только главкому, но провоцировалась царём из Петербурга. Александр по-прежнему требовал непомерного и одновременно желал как можно быстрее забрать войска из Дунайской армии. Эта нетерпеливость императора вышла боком в начале 1811 года, из-за неё же военно-дипломатические дела на Дунае пошли вкривь и вкось под его конец.


Стратегом Александр I был не то что плохим, а безобразным. Куда в большей степени, чем у Кутузова, его государственная стратегия шла вразрез с набором имеющихся средств. В отличие от Михаила Илларионовича он применял их не с опаской и запаздыванием, а преждевременно разбрасываясь, по наущению разных близких советников и личному хотению. Александр вечно горел, и потому бесполезно сжигал в своей руке тот факел, который должен был придержать и ткнуть в лицо врагу. Не уведи он на год раньше настоящей нужды из Дунайской армии пять дивизий, так и не потребовавшихся ему в 1811-м году на западе, Кутузов действовал бы решительнее. Не заяви самодержец снова те же требования об отправке войск в октябре-ноябре, считая достаточным подкрепление Дунайской армии одними только рекрутами, повремени он до февраля, Кутузов настаивал бы на русских условиях тверже, а переговоры закончились бы быстрее. Неадекватность царя продлится до августа 1812 года, когда потрясения Отечественной войны заставят его сменить главных своих советчиков и подстрекателей, характеризуемых осведомленнейшей Р.С. Эделинг (Стурдзой) как "молодые люди без дарований и опытности" [12].


По своим качествам связка Александр I - Кутузов была малопродуктивной. Они не понимали друг друга, и часто действовали в разных направлениях во вроде бы детально оговоренных вопросах. Это нередко ставило опытного военного администратора и дипломата, каким, без сомнения, был Михаил Илларионович, в тупик, замораживало его и без того робкую инициативу. Всю историю их общения царь не избавлялся от своих недостатков, а набирающийся опыта Кутузов учился их использовать. Изучив Александра, определив его слабины, он позволял себе все более крупную самодеятельность, все успешнее водил не очень-то умного царя за нос, пока это влияние не было сломлено новым, более опытным окружением самодержца во главе с П.М. Волконским.


В мирных переговорах на Дунае и в Бухаресте Кутузов терял почву под ногами и проваливался между завышенными ожиданиями императора (которые отчасти собственным податливым лицемерием подпитывал) и неподатливостью турок. По своему характеру он пошел на лишние уступки, и после деликатных намеков от министра иностранных дел, получил прямой упрек. 12 декабря грянул царский гром: "Не могу я скрыть от вас неприятное впечатление, которое произвели надо мною последние депеши ваши... Вам следовало при столь явном нарушении доброй веры со стороны турецких чиновников решительно им объявить, что прекращение военных действий последовало единственно по соглашению визиря на известные кондиции, но что, если оные отвергаются, то вы немедленно разорвете перемирие и начнете тем, чтобы принудить к сдаче корпус, окруженный на левой стороне Дуная... Сами вы в своем письме военному министру уведомляете, что султан стал податливее. Прибавя твердости с нашей стороны, сия податливость должна ещё увеличиться. Но сей твердости никак я не нахожу в ответах наших полномочных" [12].


В императорском рескрипте чувствуется рука опытного Н.П. Румянцева, которому Кутузов, пытаясь сохранить уговоренное им перемирие, начал слать всё более противоречивые сообщения.


Под влиянием этого грозного рескрипта, в канун нового 1812 года в перемирие с турками было разорвано и бывшая армия Ахмеда-Паши признана военнопленной. Однако война толком не возобновилась. 4 января Кутузов пишет Барклаю де Толли о трудностях возобновления военных действий, обещая принять "такие меры, чтобы, не делая генеральных движений, не дать, однако же, неприятелю, зимовать спокойно" [13].


В ответ турки предложили установить границу по реке Прут, и опять началась волокита. После ледостава Кутузов отдает своим генералам ряд приказов о совершении экспедиций (набегов) через Дунай. Эти операции имели ограниченный успех из-за трудностей передвижения по снегу, а частью были вовсе отменены из-за плохого состояния речного льда. Наиболее дерзкой была экспедиция генерал-майора С.А. Тучкова 2-го к Мангалии, которая не столько турок истребила, сколько показала, что на южном берегу Дуная вполне можно было оставаться и вести набеги вглубь Болгарии, как то предполагал Каменский (если только не сидеть, сложа руки, пассивно ожидая сбора вражеских сил и удара).


В феврале Александр I, чтобы выйти из патовой ситуации, санкционировал поход черноморской эскадры с высадкой десанта в составе трех дивизий под стены Константинополя, для чего повелел М.И. Кутузову немедленно отправить 9-ю дивизию к Одессе, а 15-ю - в армию князя Багратиона для замещения убывающей в Одессу же 12-й дивизии [14]. Одесскому генерал-губернатору Дюку де Ришелье было велено обеспечить прием и посадку на суда войск "с самою большою поспешностью" [15]. Михаилу Илларионовичу, продолжавшему противиться ослаблению Дунайской армии, по его характеру, действительно не оставалось ничего другого, кроме как впасть в потерю интереса к переговорам и волокиту. Об этом все громче злословил царский двор. "Турки колебались; французские дипломаты действовали; государь именем отечества убеждал Кутузова употребить все усилия для заключения мира с Портою Оттоманскою", так выглядела ситуация со стороны [16]. Были и отдельные трезвые голоса: "если же ему не удастся заключить мир, то виновником сего может быть и не он, а глава нашей несчастной дипломатии" [17], т.е. Н.П. Румянцев; но, глядя на такие речения глубже, - сам Александр I, которому канцлер и министр иностранных дел повиновался.


С амбициозной идеей десанта под стены Царьграда, разумеется, ничего не вышло, от неё самодержца отговорили. Наконец, 22 марта 1812 года император Александр I требует от Кутузова немедленного заключения мира и наконец-то соглашается установить границу с Турцией по реке Прут, что открыло путь к подписанию предварительного мирного договора. К этому времени государь растерял последние остатки терпения, и всего через пару недель подыскал Михаилу Илларионовичу замену в лице П.В. Чичагова. Последнему, при отправке в Бухарест, были вручены кнут и пряник, - два рескрипта, совершенно по разному воздающие заслуги главному уполномоченному за дела его, в зависимости от того, будет ли на момент прибытия Чичагова подписано мирное соглашение с Турцией, или нет.


По описанию П.В. Чичагова, император Александр I cказал ему: "Мир с Турциею не подвигается; неистовства войск наших в Молдавии и Валахии раздражили жителей; ко всему этому присоединяются безпечность и интрига. Кроме того, я не думаю, чтобы теперешний главнокомандующий, виновник этих бедствий, был способен получить результаты, для которых потребны: энергия, сила воли и поспешность в исполнении". Адмирал был назначен главнокомандующим Дунайской армией и Черноморским флотом, генерал-губернатором Молдавии и Валахии; его главной задачей было "порешить эти нескончаемые переговоры с Портою и предложить ей наступательный и оборонительный союз" (очередная пустая затея мечущегося самодержца). Царь передал Чичагову "пространную записку с жалобами несчастных жителей Молдавии и Валахии на армию Кутузова. Адмирал утверждал, что "впоследствии, поверяя на месте, я нашел, что они совершенно справедливы и узнал что на все заявления Кутузов отвечал: "У них останутся глаза, чтобы плакать" [18].


Открывшаяся возможность к соглашению, и подступающая в лице Чичагова угроза, заставили Кутузова напрячься. Пользуясь тем, что после разрыва перемирия он не удалил из Бухареста турецких уполномоченных, Михаил Илларионович быстро договорился возобновить обсуждение. 19 апреля, после долгого перерыва, состоялось очередное заседание делегаций. Пытаясь наилучшим образом соблюсти интересы России, Кутузов до последнего момента выдвигал требование уступки турками территории вплоть до реки Серет. Лишь при приближении Чичагова, к заседанию, состоявшемуся 3 мая, он снимает это требование [19].


После этого дела пошли с молниеносной быстротой. Турки, тоже встревоженные тяжелым положением Порты, и не желавшие остаться один на один с Наполеоном, пошли на встречные уступки касательно Измаила и Килии. 5 мая были подписаны "прелиминарные статьи мирного с Портой трактата" [20], о чем Михаил Илларионович отрапортовал царю. Опоздав буквально на день, 6 мая в Бухарест прибыл П.В. Чичагов, оказавшийся вынужденным вручить М.И. Кутузову "пряничный" рескрипт, в котором главнокомандующему объявлялась благодарность царя за заключение мирного договора, повелевалось сдать Дунайскую армию адмиралу, и прибыть в Петербург.


11 мая 1812 года предварительный договор был одобрен турецким визирем, а 16 мая все технические процедуры завершились, мирный русско-турецкий договор был отправлен на ратификацию обеим государям.


Таким образом, не желая срывать ратификацию договора, П.В. Чичагов поступился новым требованием царя добиться оборонительного и наступательного союза с Турцией, написав Александру: "Приношу искреннее мое поздравление. Всякий мир с турками очень хорош в настоящее время". Вместе с тем, деятельность адмирала направилась к тому, чтобы инициировать дополнительные переговоры с Портой для заключения наступательного и оборонительного союза. Ради этого он даже просил у царя дозволения не объявлять об утверждении мирного трактата, "пока я не достигну того, чтобы турки или согласились, или только бы промолчали насчет моего движений по их областям" (имелась в виду проектируемая самодержцем диверсия - военная экспедиция во французскую Иллирию и австрийскую Далмацию) [21].


После целого ряда предложений и зондажей П.В. Чичагов пришел к выводу, что русско-турецкий военный союз в сложившейся ситуации является несбыточным прожектом, а мир "не мог быть заключен в других условиях при настоящих обстоятельствах" [22]. Откровенно признавшись в этом Александру I, адмирал оказал Михаилу Илларионовичу огромную услугу, сняв значительную часть накопившегося царского раздражения по отношению к смененному главнокомандующему. Через полгода, после Березины, М.И. Кутузов отплатит П.В. Чичагову черной неблагодарностью, свалив на него вину за успешное бегство из России Наполеона.


Как странно события в Бухаресте выглядели со стороны, оставил яркое воспоминание А.Ф. Ланжерон, принимавший участие в мирных переговорах: "Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему... Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой" [23].


Справедливости ради, следует еще раз указать, что М.И. Кутузов как дипломат и главный уполномоченный со стороны России, много сделал для её выгод и прочности заключаемого мира, но последствия собственной полководческой слабости, а тем более военно-политических ошибок Александра I он преодолеть не мог. Хотя он не заключил с турками союза, и не добился от Порты ожидаемых территориальных уступок, его важнейшим достижением стало основательное отвращение Турции от союза с Францией. Оно было достигнуто умелой игрой с опасавшимся Наполеона турецким визирем, мало видимой сторонними наблюдателями, зачарованными передвижением границ и дележом клочков земли. Михаилу Илларионовичу сказочно повезло, что после нападения Наполеона царь получил возможность по достоинству оценить прочность его дипломатии, опирающейся на обширные знания, полученные как личным пребыванием в Турции, так и через полуторалетнюю интеллектуальную переписку с Ахмедом-Пашой.


Результаты долгожданного мира оказались гораздо скромнее, чем "наследнику Екатерины" мечталось. Конечно, к России были присоединены Бессарабия и Мингрелия. Но, фактически, в результате его упрямства, вследствие смерти Н.М. Каменского 2-го и сугубо оборонительных действий М.И. Кутузова на Дунае, Россия утратила крупную, стратегическую победу. Это был момент глубочайшей слабости Оттоманской Порты и благоприятное окно в европейской политике, использовать которые не удалось. После шести лет владычества в Молдавии и Валахии, русские уходили восвояси. Современники иронизировали, что Михаил Илларионович наказал султана "мечом и Прутом" [24].


На Дунайско-балканском театре геополитические игры с Наполеоном были вчистую проиграны, чем сам Бонапарт не преминул уколоть своих оппонентов. В декабре 1809 года, втягивая Россию в операции, ведущиеся далеко от судеб переустраиваемой им Европы, он посылал Александру I сигнал о вседозволенности на юге: "союзник и друг мой, Российский император, присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию, Валахию и участок Галиции. Я не соперничаю ни в чем, могущем служить к благу сей империи" [25]. Полутора годами позже, в августе 1811-го, ища предлоги к расторжению исчерпавших себя франко-русских договоренностей, Бонапарт обратился к русскому посланнику князю Куракину с большой речью, в которой, среди прочих упреков, сказал: "Вы повредили себе сами, уменьшив действующую армию в Турции, и отняв через то у себя возможность заключить выгодный мир с турками. Ослабив свою армию пятью дивизиями, выведенными из Валахии, вы не могли не только действовать наступательно, но оборонять даже с успехом длинную линию по Дунаю от Видина до Черного моря. Зачем вы очистили Рущук, занятие которого в виде мостового укрепления, и маневрирование на обеих сторонах реки были единственными средствами к обороне Валахии? Истинное искусство обороны состоит в умении переходить к наступлению" [26].


Справедливо не доверявший Наполеону, всегда и везде стремившийся противостоять его международным провокациям, Александр I политически проиграл ему предвоенный период. Россия подобрала на всех направлениях геополитические крошки, но не сумела использовать наиболее крупную французскую уступку, не получила балканский стратегический пирог. Более того, царь заложил мину и под свой северный успех, облагодетельствовав присоединенную к империи Финляндию дарованием широкой автономии и передачей в ее состав Выборгской губернии, приведя на окраину собственной столицы границу с только что враждебной и плохо инкорпорированной в состав империи территорией. Менее чем через полвека после этого, русско-финские трения были уже в разгаре. Так Александр I посеял в балтийскую почву семена новой войны, грянувшей в декабре 1939 года.


Граница по Дунаю не была достигнута, реальные возможности присоединить Молдову или хотя-бы выйти на рубеж реки Серет и стать ногой в Фокшанских воротах, - утрачены. Невыход на эту стратегическую позицию означал невозможность крепко грозить Турции потерей Балкан и захватом Черноморских проливов, предотвращая ее антирусские союзы в грядущих войнах. Это был провал надменной александровской и вековой русской полурелигиозной мечты стать великой средиземноморской империей, - третьим Римом, мечты не такой уж неосуществимой. Вместо этого Бухарестский мир предрешил крах судеб христианских народов Балкан. Обширный, благословенный природой полуостров, что мог стать новым очагом мирового развития и русским рычагом, способным раз и навсегда перевернуть враждебную Европу, остался яблоком раздора нескольких крупных держав, балканские границы надолго сохранили режущий судьбы народов произвольный характер. На Кавказе все захваченные русскими войсками важные пункты (Анапу, Поти, Ахалкалаки), тоже пришлось вернуть Турции.


Как справедливо отметил П.В. Чичагов, "Бухарестский трактат предавал Сербию мстительности Порты". Постановлялось, "чтобы все крепости их передать туркам, всегдашним притеснителям их, а тогда одушевленным еще желанием мести". По утверждениям адмирала, сербы "сначала надеялись, что трактат этот не будет утвержден государем; но потом... получили неожиданное известие об утверждении трактата. Сначала им показалось это невероятным, и удивление их обратилось в негодование, а негодование в общий упадок духа" [27]. А.Н. Петров писал, что с тяжелым чувством восприняли славяне Балкан результаты Бухарестского мира и уход русских войск, едва прикрытый пустыми обещаниями русского самодержца, о которых в Сербии говорили: "Только жаль, что все вдаль, да все вдаль! А там гроб, и в нем лоб, славянского духа и сербского слуха" [28].


Турки избавили от непосредственной угрозы свои Балканы, и в этом смысле, невзирая на уступки, торжествовали крупную победу. Следующим шагом султана должно было стать укрепление своего пошатнувшегося владычества в "автономных и привилегированных" дунайских княжествах. Поэтому все условия Бухарестского мирного договора так и не были выполнены, что вызвало Аккерманский кризис 1826 года, а затем новую кровопролитную русско-турецкую войну 1828-1829 гг.


По свидетельству Н.К. Шильдера, эта новая война в какой-то степени стала следствием формулировок, заложенных в текст Бухарестского мирного договора М.И. Кутузовым и турецким визирем Ахмедом-Пашой, отчаянно лавировавшими и стремившимися распутать политические силки, сплетенные руками упрямых султана и императора: "Относительно разграничения в Азии графу Кутузову удалось мастерски провести, как он выражался, статью темную и запутанную, которая дозволила России сохранить мир с Портою до 1828 года" [29], когда окончательно выяснилось ее двоечтение сторонами.


По итогам русско-турецкой войны 1828-1829 гг. очередной павловский выползок, такой же мелочный недотепа под маской устроителя и законника, Николай I Павлович окончательно похоронил мечту о Балканах. Среди балканских народов, так надеявшихся на Россию, начинают широко распространяться мысли о предательской сущности российской внешней политики и бесполезности надежд, возлагаемых на родственный русский народ.


Средневековое, угнетенное турками княжество Молдова было в очередной раз расколото [30]. О преодолении более длительного раскола Молдовы и Валахии теперь говорить и вовсе не приходилось, что вело к уменьшению симпатий их населения к России по мере того, как идея национального объединения все больше проникала в зарождающийся слой романской национальной интеллигенции и ведомые ею народные массы. Между тем, именно молдавский и румынский народы были тогда главными сторонниками России, в то время как история войны 1806-1812 гг. пестрит упоминаниями о болгарских шайках, нападающих на тылы русских войск и "вооруженных жителях" южно-дунайских турецких крепостей.


Первый негатив начал проявляться уже в 1812-1813 годах. В этот период действовала так называемая протемизия, согласно которой, в течение одного года после установления новой границы молдавские землевладельцы и крестьяне могли продавать и обменивать дома и участки земли, для того чтобы соединить имущество и семьи на том берегу Прута, какой каждый себе выберет для жительства. Однако многие молдавские и валашские бояре, продолжавшие ориентироваться на Оттоманскую Порту, считали заключенный в Бухаресте мир непрочным, таким правом не воспользовались и препятствовали в этом крестьянам. Поэтому последний день протемизии превратился в день плача молдавского народа, прощания с родственниками и друзьями.


Навсегда обиженными остались и бояре. В дни Отечественной войны 1812 года они подали турецкому султану множество жалоб на русские притеснения, надеясь склонить его на новую войну с ослабленной Наполеоновским вторжением Россией, чтобы вернуть свои былые вотчины. Так, 26 октября 1812 года, после получения известий о вступлении Наполеона в Москву, группа молдавских бояр, поддерживаемая господарем Скарлатом Каллимахи, составила протест против присоединения Бессарабии к России и потребовала прежних границ [31].


Создались условия для возвышения Валахии (будущей Румынии) и превращения её в геополитическую пробку, препятствующую дальнейшему движению России на Балканы. Для этого Турции всего лишь надо было продолжить старую политику валашских привилегий, а европейским политикам эту линию поддержать. Создание коалиции западных держав и Турции в Крымской войне против России в 1853-1856 гг., завершившейся поражением последней и переустройством отношений и границ в Юго-восточной Европе, обозначило торжество этого политического вектора. В XX веке возникнут румынские территориальные претензии к России и СССР, антирусские настроения в прикарпатском регионе будут постепенно возрастать.


Такова негативная роль, сыгранная М.И. Кутузовым и его сувереном Александром I в обустройстве юго-западных границ Российской империи, своими действиями заложивших геополитическую мину замедленного действия в румыно-молдавском Прикарпатье. Не допусти они грубейших ошибок, Молдова давно была бы единой, а новейшая история России лишилась ряда ненужных коллизий. Этот моменты почему-то доныне находится вне поля зрения историков.


Хотя Наполеон, узнав о Бухарестском договоре, подписанном 16 мая (по старому стилю), страшно негодовал на турок, он уже заканчивал подготовку к войне с Россией. До момента французского вторжения осталось менее месяца, - вечером 11 (23) июня прогремели первые выстрелы, а на следующее утро началась переправа французских войск через Неман. Дунайская армия численностью 57 тысяч человек, опоздала выступить на соединение к главным русским армиям.


Кутузов к тому времени приехал из Бухареста на отдых в своё имение Горошки на Волыни. Узнав там о начавшемся вторжении, он срочно выехал в Петербург, чудесным образом прибыв в столицу 26 июня (8 июля). По пути он лишь на считанные дни опередил наполеоновские войска, так как Барклай де Толли 15 (27) июня начал отступление от Вильно и 27 июня (9 июля) прибыл в Дрисский лагерь.


Понятно, почему Михаил Илларионович так спешил. Если бы турки решились на союз с Наполеоном и не ратифицировали Бухарестский мирный договор, милость царя к нему оказалась бы под большой угрозой. П.В. Чичагов уже бил панику, носясь с мыслью в отместку бросить Дунайскую армию на Константинополь. От адмирала же исходила угроза расследования различных злоупотреблений. "Можно ли удивляться своеволию солдат, - писал Чичагов, - когда сам генерал Кутузов, думая только о своих удовольствиях, не затруднился в одно утро приказать своим приближенным схватить члена валахского дивана, мужа одной из его любовниц, и вывезти его из страны. Чтобы угодить своим возлюбленным, он освобождал друзей их и любимцев от таможенных пошлин на Дунае. Приходящие из Адрианополя караваны доставляют большой доход этими пошлинами; но доход этот скоро истощился от такой уполномоченной контрабанды и от расточительности чиновников, которые брали остальное. Таким образом, в этих плодоносных княжествах, которые вместе с Бессарабией и округами райев должны приносить до 2 млн. рублей, не оставалось ни денег, ни провизии, и Россия должна была содержать армию на своем продовольствии... После трех месяцев, дисциплина была восстановлена, и грабительство в больших размерах стало невозможным. Поземельные налоги уменьшились на две трети и успокоенные жители возвратили свое прежнее доверие к русским. Пошлины Дуная, вместо того, чтобы обогащать нескольких частных лиц, наполняли кассу армии, которая за 50 дней увеличилась слишком на 7000000 франков" [32].


Разбирая такого рода пространные отзывы П.В. Чичагова, можно, конечно игнорировать их, как исходящие от "заклятого врага" М.И. Кутузова. Так и предложила делать редакция "Русского архива" в своем подстрочном примечании, данном для лиц, особенно негодующих, заметив при этом, что "и так уже русская историография страдает излишеством умолчаний и уклончивых обходов" [33]. Однако у М.А. Фонвизина опять встречаем аргументированное мнение о том, что неудовольствие царя М.И. Кутузовым "было также в сильной степени возбуждено беспорядками и злоупотреблениями в управлении Дунайской армии и жалобами туземцев на притеснения со стороны наших войск, что он приписывал старости и слабости тогдашнего главнокомандующего Кутузова, нравственные правила которого ему также не внушали доверия. Барклай не скрывал этого от императора, и в одном из его донесений мы читаем: "Уже несколько раз я с сожалением доводил до сведения Вашего величества о том, какими способами производится содержание войск и снабжение их продовольствием в Молдавии, и вообще о происходящих там незаконных и недостойных действиях". При этом Фонвизин ссылается, что взял эту цитату из конкретного письма Барклая от 31 марта 1812 года [34]. Это свидетельство может приоткрыть дополнительные причины неприязни М.И. Кутузова к М.Б. Барклаю де Толли, отчетливо проявившейся во время Отечественной войны.


Графиня Р.С. Эделинг, урожденная Стурдза, происходившая из знатного и богатого молдавского семейства, родственного князьям Мурузи и переехавшего в Россию после заключения Ясского мирного договора в 1792 году, характеризовавшая адмирала П.В. Чичагова как человека честного, но крайне амбициозного и большого самодура, писала о М.И. Кутузове: "Государь несколько раз посылал генералу Кутузову, который командовал Молдавскою армиею, настоятельные повеления заключить необходимый мир; но старый воин, влюбленный во власть и опасавшийся, что он останется не у дел, старался под невозможными предлогами отсрочивать дело, столь важное для отечества" [35].


Видя совпадения П.В. Чичагова с А.Ф. Ланжероном, М.А. Фонвизиным, Р.С. Эделинг-Стурдзой и другими авторами, накладывая их изложение на экономику и обычаи региона, приходится полагать, что не было дыма без огня, и многочисленные злоупотребления "под крышей" М.И. Кутузова действительно имели место. Можно предполагать, что огромные теневые доходы от контрабанды и поборов все же были некоторым фактором, располагающим к волоките переговоров, ибо миллионы были весомее признательности бледного государя.


Очевидно, правда о действиях М.И. Кутузова при переговорах и подписании Бухарестского мирного договора, скорее всего, находится посередине между полюсами полного одобрения и вопиющего негодования. Надо полагать, Михаил Илларионович никогда не намеревался поступаться интересами России, в чем порой, спустя 200 лет, его начали попрекать; но будь он менее алчным для себя, упрямым, эгоистичным и одновременно хитрым в возражениях Александру I, он соблюдал бы государственные интересы лучше.


Все вышло, однако, как нельзя лучше для Кутузова. В самом начале июля договор был ратифицирован султаном. Царь узнал об этом уже на подъезде к Москве. "Понятна общая радость, охватившая всех, от монарха до последнего подданного, по поводу этого события. На помощь везде отступавшим нашим войскам, являлась возможность привлечь целую Дунайскую армию, закаленную в шестилетних боях, и направленную в тыл, на сообщения Наполеона". Торжественно объявляя в Москве 18 июля о заключении мира с Турцией, император Александр I "повелел назвать его миром Богоданным" [36].


Прибыв из Москвы в Петербург, обрадованный самодержец увидел там счастливого помощника самого Господа Бога, - М.И. Кутузова. Недолго думая, 29 июля 1812 года он возвёл его в княжеское достоинство. Вскоре разочарованием императора и русского дворянства в М.Б. Барклае де Толли, на Михаила Илларионовича были возложены надежды разгромить Наполеона.


К сожалению, большой опыт генералов Дунайской армии, которым наравне с М.И. Кутузовым, принадлежит победа в русско-турецкой войне 1806-1812 гг., был мало использован в Отечественной войне. Михаил Илларионович не вызвал к себе таких первостатейных командиров, как А.Ф. Ланжерон, А.В. Сабанеев, Е.И. Марков и А.П. Засс. После всего изложенного можно догадаться, почему. Что могли они сказать о своём главнокомандующем? Неумение ставить свои интересы ниже интересов государства в случаях, когда требовалось маскировать промахи и в погоне за хвостом "золотого тельца", нетерпимость к конкуренции были характерны для подлинного, живого, а не "канонизированного" Кутузова. Справедливости ради, честный П.В. Чичагов тоже мало к своим генералам прислушивался. Лишь покойный Н.М. Каменский 2-й поступал иначе, смело рокируя генералов и войска, чем иногда вызывал недовольство, но в атаку у него шли лучшие люди, которых он быстро извлекал с второстепенных направлений.


Между тем, А.В. Сабанеев, по отзыву А.П. Ермолова "храбрый и отличных способностей генерал" [37], был не только лихим командиром, но и военным теоретиком. Внимательно наблюдая за приёмами французской армии (он попал в плен при Альтдорфе, во время Швейцарского похода Суворова), он изучил, обобщил и предложил для введения в России тактику рассыпного строя. Хороший опыт борьбы с наполеоновскими войсками во время войн 4-й коалиции имели А.Ф. Ланжерон, А.П. Засс и Е.И. Марков, способности которых к ярким самостоятельным действиям Кутузов тоже не ожидал, а увидев, - никогда не рекомендовал этих генералов царю. Храбро сражался в последующих боях полковник Г.Г. Энгельгардт, достойный производства в генералы, но и об этом речь у Кутузова не пошла. Иначе как зажимом командных кадров такой подход назвать трудно. Это ставит М.И. Кутузова ниже А.В. Суворова, Н.М. Каменского, М.Б. Барклая де Толли в деле воспитания и подбора командных кадров.


Справедливую оценку места и роли М.И. Кутузова в русско-турецких войнах с чисто военной точки зрения, совершенно неожиданно, как бы по умолчанию, дает его апологет, царский военный историк, генерал-майор Генерального штаба А.Н. Петров. Состоит она в том, что завершая свой трехтомный труд о русско-турецкой войне 1806-1812 гг. общим обзором турецких войн 1769-1812 гг., разбирая русскую тактику и стратегию, он нашел там место для критики Г.И. Потемкина, И.И. Михельсона, А.А. Прозоровского и Н.М. Каменского, для сдержанной похвалы П.И. Багратиону. Об одном только М.И. Кутузове не сказано ничего. По смыслу этой зияющей пустоты, Михаил Илларионович находится среди генералов, которые не только ничего не прибавили к искусству Румянцева и Суворова, пришедших к "сознанию необходимости вести всегда наступление против турецких позиций", но отступили назад от него [38]. И тут с военной точки зрения ничего не прибавить, не убавить. Приемлемого военного результата Кутузов добился, стоя на плечах своих предшественников, вконец измотавших османского противника, без искры таланта и с большим трудом, будучи скорее руководителем типа развращенного генерал-губернатора с подчиненной ему армией, нежели полководцем, но реализовал его как даровитый дипломат. Это, однако, не тактика и не стратегия, а совершенно другое.


Умолчания А.Н. Петрова совпадают с прямо и подробно выраженным мнением К.В. Нессельроде, высоко ценившего дипломатические заслуги Михаила Илларионовича, и, вместе с тем, отмечавшего: "Александр I не без основания сомневался в том, чтобы Кутузов мог явиться достойным соперником Наполеона и с успехом сразиться с ним... Кутузов часто не обнаруживал достаточной твердости и отказывался от энергических распоряжений и мероприятий" [39].


1. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 28.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, приложение 2 к док. N 747. С. 653.

3. Там же. Док. N 749. С. 654-655.

4. Там же. Док. N 750. С. 655.

5. Там же, коммент. к док. N 750. С. 655-656

6. Там же. Док. N 781. С. 680-684.

7. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 319.

8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 804. С. 707.

9. Там же. Док. N 805. С. 707-708.

10. Там же. Док. NN 812, 813. С. 712, 713-715.

11. Эделинг (Стурдза) Р.С. Из записок графини Эделинг, урожденной Стурдзы // Русский Архив. 1887. N 2. С. 197.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 828. С. 730-731.

13. Там же. Док. N 859 с. 767-768.

14. Там же. Док. N 904 с. 805.

15. Мера, предложенная императором Александром I, чтобы окончить скорее войну с Турциею в 1812 году // Русская Старина. Т. 94. 1898. N 4. С. 204.

16. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 58.

17. 1812-й год. Из писем Н.М. Лонгинов к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. N 4. С. 483.

18. Чичагов П.В. Из записок адмирала Чичагова. Дела с Турциею в 1812 году. Русский архив. 1870. N 8-9. С. 1522-1525.

19. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 47.

20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 3, док. N 982 с. 896-897.

21. А.Н. Попов. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский Архив. 1892. N 5. С. 14.

22. Там же. С. 18-19.

23. Шишов А.В. Кутузов. Фельдмаршал Великой империи. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2006. С. 387.

24. Марин С.Н. Полное собрание сочинений. 1776-1813. М.: Изд. гос. лит. Музея. 1948. С. 10.

25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 16.

26. Там же. С. 47.

27. Чичагов П.В. Из записок адмирала Чичагова. Дела с Турциею в 1812 году // Русский архив. N 8-9. С. 1533.

28. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 407.

29. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1897. С. 28.

30. Суляк С. Этнодемографические процессы в Бессарабии в XIX - начале XX века // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 7.

31. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России // Международный исторический журнал Русин. Кишинев, 2012. N 1 (27). С. 51.

32. Чичагов П.В. Из записок адмирала Чичагова. Дела с Турциею в 1812 году // Русский архив. 1870. N 8-9. С. 1534-1536.

33. Там же. С. 1523.

34. Фонвизин М.А. Барклай де Толли и Отечественная война 1812 г. // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 202-203.

35. Эделинг (Стурдза) Р.С. Из записок графини Эделинг, урожденной Стурдзы // Русский Архив. 1887. N 2. С. 209.

36. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 395-396.

37. Ермолов А.П. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 252. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 145

38. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 421-432.

39. Из семейного архива графа Нессельроде // Русская Старина. Т. 125. 1906. N 4. С. 160-161.