ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Спаситель Отечества? Войны генерал-фельдмаршала М.И.Голенищева-Кутузова без прикрас

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 3.40*13  Ваша оценка:

  ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  Предисловие.
  ВВЕДЕНИЕ. Отечественные войны и современное сознание.
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ.
  ГЛАВА 1. Становление и надлом.
  1.1. Начальное противоречие и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  1.2. От инженера-прапорщика до генерала.
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  2.1. Первый дипломатический опыт.
  2.2. При екатерининском дворе.
  2.3. При павловском дворе.
  2.4. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию.
  ГЛАВА III. Война 1805 года.
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  3.2. Аустерлиц.
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов органично оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  3.4. Последствия разгрома.
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  4.1. Браиловская трагедия.
  4.2. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  4.3. Рущукская несуразица.
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  ЧАСТЬ 2. НАШЕСТВИЕ
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  5.2. Отступление.
  5.3. Призвание Кутузова.
  5.4. Дорогой Барклая.
  ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  6.1. Подготовка к сражению.
  6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  ...
  
  
  "Всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей и таить в себе повторение ошибок".
  
  Н.Г. Кузнецов.
  
  
  
  
  Предисловие
  
   В далёких уже 1982-1984 годах в средней школе N 235 имени космонавта В.М. Комарова г. Москвы историю преподавала Т.Г. Бубнова, - светленькая, сухонькая, опрятная старая женщина с хорошо поставленным громким, чуть резковатым голосом. Свой предмет она подавала академически. Пройдя высшую школу и оглянувшись в прошлое, легко можно представить её начитывающей лекцию в аудитории какого-нибудь престижного ВУЗа.
  
   Она не растекалась "мыслию по древу", как в более поздние, "перестроечные" времена модно стало начитывать общественные науки: "может быть, правильно так, а, может быть, и не так, есть такая точка зрения, - есть и другая". Она строго преподавала основы и требовала знания этих основ, обращая внимание учеников на источники, настаивая на соответствии хода наших незрелых рассуждений методам исторического познания.
  
   Много позднее мне стало понятно, что это и есть лучшая категория учителей, потому что начитывать науки по схеме "может быть так, а, может, не так" молодым людям, незрелым в принципах, юношески-самомнительным, но ещё не понимающим системы предмета и его методологии, - просто нельзя. Так получаются "специалисты", на извержение умственной энергии которых хочется отвечать словами К. Пруткова: "Если у тебя есть фонтан, - заткни его!": юристы вроде Горбачёва, экономисты типа Гайдара, историки наподобие... Ну, в общем, не будем в преддверии данного исследования нагнетать. Они сами распознают удар по своим тезисам.
  
   Спустя треть века думается, что перестройка была намеренно уведена в безбрежную говорильню столпившимися у парткомов лжедемократами, этими своеобразными "коммунистическо-феодальными придворными", вознамерившимися ради своего блага в очередной раз саботировать развитие страны, обмануть и обокрасть народ. Ничто не было так губительно для их эгоистичных целей, как твердое следование системе и методам познания, вскрывающее ошибки, укрепляющее основы. Никто не был им так полезен, как встревоженные этой говорильней советские консерваторы и ортодоксальные коммунисты-мракобесы. Между этими двумя полюсами общественного давления было расплющено, угнетено всё разумное и живое.
  
   Только тогда, когда учениками освоены достаточные знания о предмете, ухвачены принципы и приёмы работы с источниками, фактами и связями, - тогда только возможно начало их самостоятельного творчества. Зачинается оно всегда в форме перепроверки усвоенного. Конечно, по общему правилу человеческой лени, перепроверять начнёт меньшинство, а большинство останется в пределах некритически выученных ими строк и фраз. Но и это будет благом, потому что они усвоят хоть какую-то систему, а не байду "может быть так, а, может, не так".
  
   Поэтому не вина, но прямая заслуга Т.Г. Бубновой в том, что ученик начал ревизовать начитанные ею основы. Авантюрная жилка, впоследствии вызвавшая добровольный уход в армию (не смотря на бронь), а затем перемену ВУЗа, места жительства, поступление в ряды милиции ПМР и участие в Приднестровском вооруженном конфликте, сидела во мне уже тогда. Недоумевать, благодаря заидеологизированности официальной истории, было от чего.
  
   Ума и осторожности промолчать в юные годы не имелось. Я поставил учителя в трудное положение, публично заявив, что не считаю М.И. Кутузова великим полководцем, и в его деятельности главнокомандующего ничего, кроме народного смертоубийства и вреда для России, не вижу.
  
   Второе высказывание было ещё опрометчивее: "В России 1917 года не было двух революций, - февральской и октябрьской. На самом деле произошла одна революция, которая окончилась вовсе не в 1917, а в 1922 году, с образованием Союза ССР, - Великая русская революция 1917-1922 годов".
  
   Оба тезиса я пытался обосновать. Ну как же, вот мы изучали великую французскую революцию 1789-1794 годов, считаем, что она длилась целых пять лет (сейчас полагают, что десять). Учебный курс расписывает, как в ходе этой революции действовали одни и те же люди, последовательно сменяли друг друга политические силы. Почему же тогда для России 1917 года мы меняем подход, утверждая, что в одном этом году с участием одних и тех же закономерно развивающихся сил, произошли сразу две революции? Ведь октябрь стоит на плечах февраля! В момент октябрьского штурма движение к социализму было только провозглашено. Никуда не делись монархисты, ещё не были отстранены от власти эсеры, большинство преобразований было впереди!
  
   В общем, пришлось Т.Г. Бубновой из соображений политической безопасности поставить мне в аттестат четвёрку по истории. За что я на неё не в обиде. Она дала мне больше.
  
  Много позднее, в 1989 году, университетского преподавателя зримо напугало, когда в ответ на реплику о том, что за кремлевскими стенами находится сердце страны (расхожая фраза советских времён), я ляпнул, что у нашей страны "стенокардит". Был в замешательстве поправлен: "правильно - стенокардия". И добавил: "да, но сказал так потому, что кордитом скоро будут вонять все союзные республики".
  
  Это было на семинаре по иностранному языку. Примитивную идеологию, которая в итоге СССР ничем не помогла, густо вкрапляли во все учебные тексты. По истории спорить было не с кем, потому что преподаватель истории КПСС в КГУ, один доцент с отнюдь не элитарной фамилией, был не понимающим никаких отступлений от "генеральной линии" ретроградом. При этом он был так увлечен своим предметом, будто преподавал некую истину в последней инстанции, любые возражения воспринимал как личные оскорбления. После первой же стычки я это сообразил и тактически уступил, щадя как свои оценки, так и нетронутую целину коммунистического сознания. Имени-отчества этого "учителя" я не запомнил, и подобных ему педагогов не уважаю. Ибо ретрограды ничего не сделали для оздоровления и спасения страны, а живых ростков не пустили в рост и задавили много.
  
  В последующие годы читались книги, понемногу собирался материал, оформлялись мысли. Благодаря электронным копиям в Интернете доступными оказались источники, за которыми раньше надо было выбираться в столицы. Многое из ниженаписанного будет изложением известных фактов, фигур, высказываний, событий. Это увеличивает объём, но от исторической основы никуда не деться. В то же время восполняются купюры, указываются связи, даются опровержения риторических, никогда и никем не доказанных (по идеологическим мотивам оставшихся аксиоматическими) положений. Устанавливается новый, внутренне связный подход к событиям поворотного периода (1796-1825) российской истории.
  
  Думается, читателям будет интересно узнать подлинные причины поражений русских войск под Аустерлицем и Бородино (купюры на месте этих фактов, едва прикрытые латками типа "план Вейротера был плохой" и "позиция при Бородино была хорошей" продолжают кочевать по публикациям и монографиям). Полезно будет расстаться с представлениями об особом и непостижимом военном гении Наполеона. Надо упорядочить имена русских генералов и военных теоретиков, на плечах которых стоит изрядно раздутая фигура Кутузова как "спасителя отечества", приклеенная к постаменту славы причитаниями типа "только он мог...". Их надо вернуть на принадлежащие им места в истории. Это будет ответом плачу, вою и нападкам "кутузоборцев", толкующих о некоем "предательстве" прогрессистов и ниспровержении "идеалов патриотизма". Конечно, это всё пустая и удобная ложь, - утверждать, что любые оппозиционные взгляды менее патриотичны, чем верноподданнические. На месте одного, по-слоновьи громадного, точимого трещинами пьедестала окажется целый пантеон, - не один, а множество примеров для подражания.
  
  Нет хуже "идеалов" и скрытого предательства, чем умалчивать дела множества сынов Отечества в угоду одной единственной, вздымаемой вверх канонизированной фигуре. Подобно поднятому знамени, за которым марширует храбрый полк, за идолом обычно прячутся и плетутся толпы мародёров. На то он идол, а не знамя. Пятна на знамени являются отметинами крови, пуль и осколков. Они увеличивают его славу. Блеск на идоле - следами постоянного "пластического" подмазывания, исправления недостатков, для того чтобы подольше удержать и повыше поднять градус восторга непосвящённых. Так легче похитить их разум, жизнь и обчистить карманы.
  
  Нет горше исторической судьбы, - быть поднятым на щит мародёрами истории. Период индуцируемой ими благоговейной, недоступной известности рано или поздно сменяется насмешками, недоверием, оскоминой. Такая судьба на наших глазах, неотвратимо и жестоко настигает одного из первых русских царедворцев, дипломатов и генералов (и не его одного). Ничего тут не поделаешь. Тернии, возникшие из логически ущербной, неправдивой писанины консерваторов, пересоливших своими слезами и окропивших сладкими слюнями всё что можно, и что нельзя, "втюханный" ими народу облизанный образ Кутузова обязан пройти.
  
  
  ВВЕДЕНИЕ
  Отечественные войны и современное сознание.
  
   Сегодня снова наметился уход от факта, что наши "общепринятая" история и массовое политическое сознание в существенной степени сформированы идеологическими концепциями и пропагандой, вмонтированными в подлинную историю России, особенно в историю двух наиболее тяжелых и кровопролитных, поставивших под угрозу само существование государства, Отечественных войн 1812 и 1941-1945 годов.
  
   Как одна, так и другая, они были страшными потрясениями для народа. Эти грандиозные войны, без преувеличения, создали современную русскую нацию, подняли чувство её достоинства и общественные запросы, основанные на выстраданном героизме и чувстве элементарной справедливости. Поэтому обе войны мощно сотрясли современное им здание российской власти, надолго направив её историко-идеологические изыскания к прикрытию собственных промахов и неудач, на создание той модели народного поведения, которая подкрепила бы её победные амбиции на международной арене, а заодно обеспечила мир и отсутствие социальной борьбы внутри державы.
  
   Служившие этой цели консервативные концепции в царской и советской историографии несложны, и очевидно связаны между собой как надстройка с цоколем первоначального здания. Их основа - воспевание народного подвига с позиций внеклассовой, общественной солидарности царя, дворян и народа (того же народа, вождя и советского правительства), как примера для подражания. Центральной фигурой-связкой в них является близкий царю (вождю) полководец, одновременно элитарный и народный. Он (как и власть) не ошибается, а только последовательно преодолевает невесть откуда возникшие трудности, для чего понимающий, терпеливый народ даёт ему время и силу.
  
   Что народ получает за свои великие жертвы, кроме пустых моральных поглаживаний и абстрактных славословий, в обоих случаях остаётся за обрезом "полотна". Прочие заметные фигуры и персонажи, сыгравшие роль в разгроме нашествия - одобряются, но оттесняются из царско-полководческой ложи в партер, а коллаборационисты и предатели, - картинно бичуются и порицаются (а заодно с ними - любые сомневающиеся в правдивости и пользе помпезного лицедейства).
  
   Чтобы быть "своим" на этих парадах и праздниках победы, надо, упаси Господи, не перечить, не думать, а восторженно поддерживать заявленную линию и льстить, показывая свою нужность.
  
   Минимальное изучение и сопоставление истории Отечественных войн открывает, что наиболее талантливыми объявляются придворные полководцы, в чьём облике мало сходства с насмешливым Суворовым, самостоятельными Меншиковым и Потёмкиным, или с переполненным военно-техническими идеями Тухачевским, умевшим прямо в глаза сказать ближайшему руководителю, что тот некомпетентен. Если такие генералы имеются, - им отводят вторые роли. Не о них напоминают бубны и тамтамы пропаганды, неустанно грохочущие по связкам: царь Александр I - Кутузов, и Сталин - Жуков. В результате роль обоих "культовых" полководцев оказывается преувеличенной, их подлинные качества, не всегда хорошие, елейно сглаженными.
  
   И тот, и другой, прежде всего, были люди. Если бы их не затащили на слишком высокий пьедестал, отказав при этом в соразмерных почестях другим заслуженным современникам, не поднималась бы волна возмущения историческим подлогом среди самостоятельно думающих людей, никому не пришло бы в голову скидывать их с этого пьедестала. Они всё равно принадлежат истории. Если бы этим "перекосом" все "неправильности" заканчивались, ситуация с исторической правдой была бы легко поправима.
  
   Более глубокое погружение в историю Отечественных войн потрясает картиной военно-политической некомпетентности александровского и сталинского правительств, их неготовности к набиравшей силу европейской войне, в которой они, тем не менее, искали удовлетворения своих великодержавных амбиций. Ужасает наплевательство на гибель масс населения (ну и что, зато молодцы, режим спасли), в общем-то, понятное для начала XIX века, но дикое и омерзительное для середины народно-социалистического XX.
  
  Вот тут-то, чтобы никто не прозрел, под покровом лучей блеска от позолоченных исторических фигур, начинается ложь концептуальная и крупная. Перевираются не только история в её связи с политикой, но даже стратегия, базовые представления о врагах России, важнейшие вопросы подготовки и управления вооруженными силами! Этому начинают учить будущую элиту страны и офицеров в военных училищах! А это уже явная "медвежья услуга" и опасность для дальнейшего существования государства.
  
   На деле консервативные, прилизанные, "наркотическо-патриотические" концепции Отечественной войны оказываются выгодны только охамевшим и бесталанным придворным кликам, натягивающим на себя дела великих предшественников, - но не народу и государству российскому.
  
  Во времена подлинно великих правлений, какими были царствования Петра I и Екатерины II, на повестке дня стояла беспрерывная модернизация, а не консервация России с фиксацией на каком-то прошлом "великом примере". Этому направлению были присущи прогрессизм, отсутствие боязни к заимствованиям и сравнительно высокий (для той эпохи) уровень терпимости высшей власти к нестандартному поведению и критике (в пределах дворянского класса). То же самое явление характерно для первой генерации руководителей нового Советского государства, всерьёз рассуждавших о классовой пролетарской демократии, не стеснявшихся подбирать таланты и специалистов где бы то ни было, хоть в имперском Генеральном штабе.
  
  Но правления императора Александра I и нового самозваного вождя русской и мировой революции Сталина были временами отката от высшей точки народной и державной активности (что роднит их между собой). Процессы, запущенные их предшественниками, привели к возрастанию потенциала государства и обусловили его продолжающееся движение вперёд, но, к сожалению, с постепенным замедлением и всё возрастающей ценой, платимой за низкие качества наследников и формирование вокруг них беспринципных придворных клик, стремящихся окончательно перехватить управление на себя.
  
  Не случайно, один обещал "жить по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой", а закончилось его правление за полный упокой екатерининской эпохи под гром пушек на Сенатской площади. Ещё через 30 лет Россия впервые проиграла войну. Другой объявил себя верным наследником и продолжателем дела Ленина, после чего сдал в утиль все социальные ориентиры революции, которые двигали его предшественником. Спустя 38 лет после кончины "хозяина" второсортные члены "очищенной" и выдрессированной им партийной клики наконец-то добились своего: вырвались к непосредственной власти, приговорив к распаду созданный Лениным СССР (проиграли холодную войну). Оба допустили в глубину своей страны орды иноземного нашествия, едва сладив с ними.
  
   С тех пор, как отгремела вторая, Великая Отечественная война, прошло более семидесяти лет. Мир за это время изменился, продвинувшись в качественно новую эпоху. В России и на всём постсоветском пространстве будто бы произошёл отказ от идеологического наследия сталинизма. Однако, глядя на прежнее баханье в литавры Отечественных войн, упрямые попытки "крестных ходов" с теми же "святыми" ликами, примерку старых схем на современные, совсем другой природы конфликты, хочется спросить: ой ли?
  
  Новой правящей группой устаревшие, неадекватные, тянущие народный разум назад, ущербно-цезаристские представления о защите отечества взяты на вооружение практически без изменений. Российские необуржуазные власти, кучкуясь вокруг очередного "непогрешимого", украли их у коммунистических предшественников ровно так же, как те стащили это "богатство" у монархистов, профукавших империю. Вновь и вновь реакция происходит на фоне потери ожиданий от социальных перемен и сопровождается стагнацией развития России.
  
  Несоответствие этого идеологического шлака задачам современного государственного и военного строительства, духу времени, внутренней и международной обстановке нарастает. Зато позволяет держать людей во тьме, подхлестывая узколобый, черносотенный "патриотизм" в ущерб патриотизму рассудочному и созидательному.
  
   Чем заканчиваются обман народного сознания, попытки отделаться от народа моральными поощрениями свысока и науськиванием на действительных и мнимых врагов, - истории хорошо известно. В долгосрочной перспективе так можно лишь дискредитировать высокий подвиг сынов народа в Отечественных войнах, что, кстати говоря, и происходит. Пожалуй, только попытки возвеличить Мазепу и воспеть худшие времена гетманщины в Украине, выглядят хуже.
  
   Справедливо порицая и смеясь над мазеповщиной и бандеровщиной, не следует, однако, упускать из виду, что скроены эти украинские историко-идеологические кампании по тем же российским лекалам (недалеко мы друг от друга ушли). От привычных русскому уху славословий они отличаются лишь мещанским малороссийским гротеском, так умело подмеченным и бичёванным Н.В. Гоголем, да ещё невозможностью приписать дутым "национальным героям" хоть какую-нибудь победу. Как и в России, подлинные герои Украины оттесняются на второй план и замалчиваются.
  
   Лицемерная игра самодержавия с народностью при неспособности возглавить модернизацию страны, не спасла его от краха в 1917 году. Экспедиция 1848 года в революционную Венгрию не принесла консерватору Николаю I ни международных выгод, ни благодарности Габсбургов и венгерского народа. Упивание прежними победами окончилось поражениями в Крымской войне 1853-1856, русско-японской 1904-1905 и Первой мировой, в которой Россия потерпела серию неудач, оказавшихся последними гвоздями в крышку гроба династии Романовых.
  
   Равным образом, жертвенная победа народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов не хранила Советский Союз. Подобно царской подачке 1861 года (отмена крепостного права, давшая крестьянам вместо благополучия фиктивную свободу), роспуск Союза СССР с призывом "брать независимости столько, сколько можете", не осчастливил никого, кроме нуворишей.
  
   Мало кто задумывается, но политически и ментально - это равные жесты, ставшие проявлениями одной и той же, неизменной (и негодной) психологии российской власти. Кто был главной внутренней угрозой на рубеже 60-х годов XIX века? - крестьянство. Его "освободили". Эйфория была недолгой. Социальные бунты приняли новые формы и усилились. Кто стал основной внутренней угрозой в начале 90-х годов XX века? - раскормленные в союзных республиках партийно-советские национальные клики, начавшие толкать перед собой националистов, как когда-то более рассудительные крестьяне подталкивали к выступлениям сельских смутьянов. Союз распустили, партийно-советские клики освободили. И начались истощающие периферийные конфликты. Оба широких политических жеста не помогли стабилизации России. Для улучшения обстановки нужно было совсем другое.
  
  Мы стали свидетелями украинской авантюры, повторяющей ошибку 1848 года и могущей быть прологом лишь к новой Крымской войне. Российская власть снова не решила важных внутренних задач, под гипнозом представлений о былом советском величии забрела в международную изоляцию, и отводит глаза от очевидных ошибок, "подбадривая" народ Отечественной войной и давая ему бесплатное "счастье" улюлюкать по "франшистам/фашистам/бандеровцам".
  
  Украинские власти занимаются ровно тем же, отвлекая народ от внутренних проблем науськиванием его на "рашистских оккупантов", изыскивая "героев" не по принципу, сколько блага они принесли Украине, а сколько навредили восточному соседу. Историко-идеологическое бескультурье, никуда не девшееся после распада СССР и доставшееся всем поровну, препятствует налаживанию цивилизованных отношений на постсоветском пространстве. Тяжёлое, опасное прошлое продолжает цепко держать в лапах настоящее, заставляет расставаться с иллюзиями о светлом и развитом будущем.
  
  Нельзя позволять народному сознанию быть порабощенным не выдерживающими критики взглядами 70-200 летней давности. Враги были и будут всегда. Но жизнь народа и государства редко зависит от них. Больше - от КПД собственного правительства, а этот последний - от адекватности политико-исторических концепций, владеющих умами. В конце концов, при каждой смене общественной власти, новые правители рекрутируются из народной среды.
  
  За последние четверть века историческая наука сделала шаг вперед в деле деидеологизации. Однако на Отечественной войне 1812 года до сих пор остаются громадные пятна не снятой царской и советской ретуши, а новые, серьёзно аргументированные работы вроде монографии Н.А. Троицкого "Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты", изданной в 2002 году, пока не проникли в массовое сознание. В сравнении с Великой Отечественной войной 1941-1945, где ретрограды предпринимают последние попытки отстоять свои лженаучные и антинародные позиции, она остаётся не освобождённой из плена "идеологических прилипал" Отечественной войной.
  
  Прежде всего, требует независимого освещения и разъяснения фигура М.И. Кутузова как центральная идеологическая фигура данного пласта истории.
  
  Пусть не во всём можно согласиться с Н.А. Троицким, и ещё меньше с резко морализаторствующим Е.Н. Понасенковым, но подлинное место М.И. Кутузова в российской военной истории на самом деле ближе к А.Н. Куропаткину, чем к А.В. Суворову. Генерал Куропаткин, - храбрый офицер, неплохой придворный и военный министр, но слабый полководец, - стал бы ровно таким же героем, если бы японцы позволили ему это, совершив грубейший стратегический промах.
  
  "Куропаткин, не обладая талантом крупного военачальника, проявил нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отд. соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали стратегию Куропаткина, что было одной из гл. причин поражения в рус.-япон. войне 1904-05". - Эта характеристика из Советской исторической энциклопедии будто пропечатана про Кутузова, только в конце фразы надо писать: "что было одной из гл. причин поражения при Бородино, сдачи Москвы, Березинской неудачи, затягивания победоносной кампании, несоразмерных потерь русских войск и жертв среди мирного населения".
  
  Тем не менее, победу в войне 1812 года нельзя умалить. Значит, были люди, живые и мёртвые, приведшие русскую армию к этой великой победе, не обязательно присутствовавшие на Бородинском поле и в ставке русского главнокомандующего, но чья деятельность существенно сказалась на ходе войны. Это на их забвении возданы М.И. Кутузову почести сверх дел его.
  
  
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ
  
  ГЛАВА I. Становление и надлом.
  
  1.1. Начальное противоречие и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  
  Михаил Илларионович Кутузов, 5 сентября 1745 года рождения, был отпрыском одного из древнейших русских дворянских родов, сыном заслуженного генерала-поручика Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова (1717-1784). В 1759 году, после домашнего обучения, был отдан отцом в Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу в Петербурге, на артиллерийское отделение, которое окончил с отличным аттестатом.
  
  Этот аттестат - первое свидетельство противоречия (почему-то не подмечаемого историками), связанного с тем, что М.И. Кутузов, как и Наполеон Бонапарт, был сведущим артиллерийским офицером. Но, в отличие от Бонапарта, это не помогло ему артиллерию применять. Ряд сражений, данных М.И. Кутузовым, показывают его заботу о сохранении материальной части артиллерии, но не о том, чтобы она в достаточном количестве появилась на поле боя в нужном месте и в нужный момент. Заодно будущий генерал-фельдмаршал не имел искры творчества к усвоенному им инженерному, сапёрному делу, не распространяя своего интереса дальше полевой фортификации, что было шагом назад по сравнению с наметившимся развитием этого дела в России. Указанные моменты, наряду с особенностями личности, усилившимися после двух тяжелейших ранений, внесли определяющий вклад в "особенный дар Кутузова драться неудачно" (П.И. Багратион), самым негативным образом проявившись под Бородино.
  
  Возникло такое противоречие, разумеется, не просто так, а по причине совершенно разной эволюции двух полководцев, чем дальше, тем больше направлявшей их интересы в разные стороны приложения. Перед тем, как их столкнула судьба, у Бонапарта не было в биографии двенадцати лет придворной карьеры, в которую Кутузов в 1790-х ушёл из действующей армии осознанно, почитая её более лёгким и вознаграждаемым делом, нежели суровую службу по-суворовски.
  
  В итоге человек, могущий быть выше Наполеона (в стратегических дарованиях методичный, расчётливый и владевший своими порывами Кутузов (и не он один!) превосходил корсиканца), оказался не ровней своему сопернику, которому значительно уступал в практическом применении артиллерии, инициативно и тактически, да ещё не умел настаивать на вопросах первостепенной стратегической важности перед царём.
  
  Подобное положение дел в те времена было изъяном не одного М.И. Кутузова, но всей русской "постекатерининской и послесуворовской" императорской армии, многочисленной, достойно вооруженной, крепкой духом, но уже растерявшей своих легендарных полководцев и возглавляемой всего лишь удовлетворительными тактиками с интригами и вспышками соперничества между ними. До проклятия Аустерлица, где впервые со всей силой этот изъян сказался, русская армия сто лет не проигрывала сражений. У такой армии по-прежнему трудно было выиграть длительную войну, но нанести ей поражение в ряде боёв, добившись психологического надлома царя и его правительства, и, тем самым, победы над Россией, - стало возможно.
  
  Император Павел I погромил и перетасовал екатерининские военные кадры, а Александр I, прекратив чехарду, не сумел избавиться от её последствий, не справился с задачей постоянного поиска и выдвижения в командующие лучших офицеров и генералов, которую незаметно и успешно решала его великая бабка Екатерина. Поэтому, после смерти А.В. Суворова и подававшего большие надежды своими военными дарованиями Н.М. Каменского 2-го, ход событий русских антинаполеоновских экспедиций и Отечественной войны 1812 года был в высокой степени заданным. Не один только Кутузов видел положение дел в обезглавленной армии, делая из него выводы о пределах её возможностей. Не он, а М.Б. Барклай де Толли первым сформулировал стратегическую концепцию глубокого отступления вглубь России с целью истощения наполеоновских резервов и напряжения коммуникаций.
  
  Первоначально подобная мысль казалась царю и дворянско-помещичьей верхушке, зациклившейся на екатерининских подвигах, неприемлемой, как малодушная и ставящая под угрозу основы государства - помещичьи доходы, крепостное право и землевладение. Было бы удивительным, если бы такой взгляд, вопреки всему русскому обществу, обосновал Кутузов - прожжённый придворный интриган, приучившийся не противопоставлять себя верхам, и крупный помещик, имения которого были сосредоточены в западной части страны. Однако он сам высказывал подобные взгляды перед Аустерлицем (предлагая отказаться от сражения и заманить Бонапарта в Галицию), ничего другого не мог предложить, а потому продолжил действовать по ходу событий, заданному военно-политическими ошибками Александра I и трезвым, оценивающим умом Барклая. Наполеон Бонапарт о предложениях Барклая де Толли тоже знал, но оказался стратегически недалёк. Надеясь морально раздавить молодого царя, он их проигнорировал, умудрившись, к тому же, недооценить особенности русского театра боевых действий.
  
  В отсутствие полководцев первой величины, в распоряжении Александра I осталась всего одна комбинация (связка) военачальников: М.Б. Барклай де Толли (стратег) и Л.Л. Бенигсен (выше среднего тактик, довольно умело возмещавший свои огрехи напором, чего не хватало Барклаю). Но оба были соперниками - иностранцами. Стратегию Барклая окружение царя не воспринимало. Ему завидовали, как стремительно поднявшемуся перед войной в обход старшинства. Горячность Бенигсена под угрозой проиграть последнее сражение, начинала пугать. Царь попытался было задействовать эту связку, но быстро понял: для преодоления непопулярности иностранцев, которых тёмный люд, как обычно, считал виновниками неудач, ему придётся лично возглавить армию. Александр I был к этому не готов. Поэтому понадобилось сделать политическую уступку начавшему воспаляться национальному чувству и чванству, определив командующим третье (если не четвёртое-пятое, зато русское) в негласной табели о полководческих рангах и подходящее по старшинству лицо, - М.И. Кутузова.
  
  При этом царь обрёк себя на сидение в Петербурге, поскольку в своих военных дарованиях Александр уже не заблуждался, а неспособность Кутузова командовать при наличии в армии особ властью выше него, - воочию наблюдал в 1805 году.
  
  Имеются признаки, что после пожара и оставления Москвы царь пожалел о своём решении, догадавшись, что лучшим преемником М.Б. Барклаю де Толли был вовсе не М.И. Кутузов, но А.П. Тормасов. Увы, было уже поздно.
  
  Первое, что сделал Михаил Илларионович - отдалил от себя Барклая и Бенигсена, опасного уже тем, что именно Л.Л. Бенигсен единственный не проиграл Бонапарту крупного сражения, "сыграв вничью" в битвах при Прейсиш-Эйлау Гудштадте и Гейсбельрге. Он, конечно, отстоял своё единоличное командование, но заодно саботировал кое-что из того, что "конкуренты" могли ему предложить. Между тем Бенигсен под Прейсиш-Эйлау, Гейсбельргом и Пултуском активнее использовал артиллерию, чем Кутузов при Бородино, что привело к более благоприятному раскладу потерь, - французы потеряли больше людей, чем русские (а под Бородино, как известно, наоборот). Тот же Бенигсен представил отклонённый главнокомандующим план обороны Москвы, спланировал и провёл Тарутинский бой, после которого в сердцах обвинил Кутузова в пассивности и утрате полной победы. Вскоре он был удалён из армии. Это были на редкость негодные, конкурентно-политические отношения между командующим и начальником его штаба, способные осветить часть причин кровавой Бородинской драмы.
  
  Подобные отношения пронизывают последний, самый масштабный этап полководческой деятельности Михаила Илларионовича, будучи привнесёнными им в своё военное окружение из дворцового соперничества, в котором он оказался весьма успешен в период 1793-1804 годов. Неудивительны поэтому негативные отзывы о нём целого ряда русских генералов, как можно дальше убранные с глаз советскими историками. Эти "дворцовые" навыки и отношения по самой своей природе не мешали, даже скорее помогали главнокомандующему следовать к стратегическим ориентирам, но они же - очевидно негативны, враждебны задачам тактического взаимодействия и тактической изобретательности.
  
  Отсюда и ниоткуда больше, берут своё начало как геркулесово достоинство, так и ахиллесова пята Кутузова: стратегическая прозорливость при низком и однобоком оперативном искусстве, которое по самой своей природе (органичная связь стратегии с тактикой), не могло быть у такого человека высоким.
  
  Благодаря редкому жизненному пути, сделавшему из неплохого генерала отличного дипломата и лакея, а затем бросившему его в главнокомандующие, в личных качествах Михаила Илларионовича была обострена главная беда русской армии начала XIX века, - стагнация высшего уровня профессионального военного сознания, повлёкшая его несоответствие увеличившей свой размах и мобильность войне. И в них же был доведен до совершенства единственный видимый способ её устранения, - своеобразный компенсаторный механизм, - более прочно подчинить повседневное ведение войны требованиям стратегии, тесно связанной с задачами и приёмами большой политики. Там, казалось, имелось ясное видение, и падения компетентности не замечалось.
  
  Увы, как и 130 лет спустя, когда тот же механизм был использован вновь и в ещё больших масштабах, это оказалось не так. Политический талант не является заменой военному. Паллиативы и политические сдержки на войне всегда ведут к затягиванию кампаний, большому числу проигранных боёв и огромным, истощающим жертвам. Никакой альтернативы чуткому отношению к армии, генералам-правдорубам, терпеливому ращению офицерства и поддержке военной науки (без грубого вмешательства в неё), никогда не было. Однако совершенствовать, поддерживать и контролировать множество непростых отношений всегда сложнее, чем через манипуляцию наличными кадрами приводить к руководству лиц, пусть не талантливых, зато способных задействовать паллиативы.
  
  Если после такого эрзац-руководства вооруженными силами случается победа, дальнейшие выводы обычно не делаются (или производятся не в полном объёме). Не были они сделаны и после победоносного завершения наполеоновских войн. Никакого военно-теоретического и практического наследия М.И. Кутузова не оказалось. Вместо этого русскую армию постигла носковыпрямительная аракчеевщина. Кстати, не осталось теоретического наследия и у Г.К. Жукова. Вместо проработки на богатейшем материале Второй мировой войны ряда "неброских" оперативных вопросов, он изрекал "глобальные" афоризмы и носился с милой Хрущёву атомной бомбой. Советскую армию тихо поразил затяжной кризис, опаснейшим проявлением которого стало отсутствие обратной связи с политическим руководством. Чего их, военных, слушать-то, когда у них самих единых взглядов на нужный случай нет? В результате, армию бросили в Афганистан, не представляя, как эффективно бороться с теми, с кем она там столкнётся.
  
  Такие соображения не оставляют места некому особому гению Кутузова, на самом деле шедшему в хвосте событий, да ещё не особенно удачно шедшему. С ним остаются лишь лавры главнокомандующего победоносной армией. Спасителями Отечества следует назвать М.Б. Барклая де Толли, ценой своего престижа выправившего начальный просчёт распыления сил, А.П. Тормасова и П.Х Витгенштейна, командовавших фланговыми армиями и своими победами не давших нашествию разлиться на север к Петербургу и по Украине, П.И. Багратиона и павших с ним под Бородино. Это они своими жизнями и упорством не дали Наполеону реализовать его деятельное преимущество и вволю "погулять" по России.
  
  Спаситель оказывается коллективным, и пантеон его ликов на порядок ценнее художественной Бородинской панорамы и двухвековой литературной трескотни вокруг одного идола. Развенчанный от "пророческой непогрешимости" М.И. Кутузов остаётся в нём интереснейшей, ценнейшей для военной психологии и науки фигурой, из изучения достоинств и недостатков которой можно извлечь массу пользы с предостережениями на будущее. Ибо в современном мире вести войны так, как их вёл Михаил Илларионович, категорически нельзя.
  
  Да и двести лет тому назад слишком уж затягивать марш-манёвры, рассчитывая на плохие коммуникации, зиму, голод, и другие естественные трудности нашествия (до чего мог довести дело Кутузов, не противодействуй ему солдатский, народный дух и вспыльчивые иностранцы), конечно, было неправильно. На самом деле не было необходимости сдавать Москву, а под Бородино было сделано далеко не всё возможное, к чему русского командующего призывали воинский, патриотический долг и осознание мук народа. Впрочем, по массе исторических свидетельств, последний был ему глубоко безразличен.
  
  1.2. От инженера-прапорщика до генерала.
  
  Начало военной карьеры М.И. Кутузова было вполне достойным. Он был разумен, исполнителен, храбр, усердно служил и успешно дрался под более опытной и твёрдой рукой (как и А.Н. Куропаткин). В 1762-1763 годах, будучи молодым капитаном, командиром роты Астраханского полка, семь месяцев прослужил под командованием А.В. Суворова. Тот успел дать первую из своих служебных характеристик на Кутузова: "По усердной его службе к повышению чина быть достоин". Последующие 24 года, пока шло окончательное становление военных знаний и характера Михаила Илларионовича, они не пересекались, что сразу же ставит под сомнение официозную версию о М.И. Кутузове как непосредственном и лучшем ученике А.В. Суворова.
  
  Боевое крещение М.И. Кутузов получил в Польше, куда в течение года с весны 1764 до весны 1765 года откомандировывался волонтёром для участия в борьбе против мятежников, действовавших против польского короля Станислава Понятовского, поддержанного Россией.
  
  Имея скромный боевой опыт, но будучи хорошо образованным, к наукам способным и исполнительным, в июле 1767 года он был откомандирован из полка для участия в работе Уложенной комиссии, созванной по указу императрицы Екатерины II для подготовки нового свода законов. По данным биографов, Михаил Илларионович был обязан этим случаю с императрицей, заметившей молодого, красивого и способного офицера во время несения караульной службы во дворце. Вернулся в полк в январе 1769 года.
  
  Уже в феврале того же года Кутузов вновь оказывается в мятежной Польше. Это могло быть как его собственной инициативой, так и требованием отца, считавшего, что без боевых заслуг сыну не сделать карьеры. На этот раз, будучи прикомандированным к корпусу генерала И.И. Веймарна, капитан Кутузов заметно для командования проявляет себя в стычках с отрядами Барской конфедерации.
  
  С хорошей боевой аттестацией, И.М. Кутузов считает возможным хлопотать о назначении сына в действующую русскую армию П.А. Румянцева, ведущую русско-турецкую войну 1768-1774 гг. К знаменитому полководцу Кутузов прибыл в начале 1770 года в качестве третьего по старшинству офицера Смоленского пехотного полка.
  
  Рядом с отцом Михаил Илларионович вновь хорошо проявляет себя в сражениях при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле. Не ограничиваясь этим, осенью 1770 года (видимо, в числе добровольцев), он участвует в штурме Бендер, произведенном второй русской армией П.И. Панина, и опять отличается при этом кровопролитном деле. Награждается производством в чин премьер-майора.
  
  В кампании 1771 года Михаил Илларионович отлично зарекомендовал себя при Попештах (близ Бухареста), где, по реляции командования, он "напрашивался на все опасные случаи", после чего произведён в подполковники.
  
  По-видимому, мы наблюдаем безудержно храброго офицера, что было в духе военного воспитания и обычаев военной среды времён наивысшего прогресса в дворянском классе России. Массово призванное на службу Петром I для решения исполинских, по сравнению с "тишайшим" XVII веком, задач государства, не стесняемое косной боярской олигархией, пополняемое за заслуги из солдат "крестьянского" состава гвардейских полков и разночинцев, оно выдвинуло плеяду поистине выдающихся деятелей омолодившейся страны.
  
  Однако, во второй половине XVIII столетия в верхах русского общества вновь начинают проявляться псевдоэлитарные, боярские и примитивно-европейские замашки, подпитываемые из куцых приближённых клик второсортных немецких принцев, заложниками которых, из-за отсутствия мужских наследников у Петра Великого, в известной степени стала Россия.
  
  Трудно представить себе, что случилось бы, не найди прогрессивная русская дворянская партия себе новую опору в умнейшей немецкой бабе, какой оказалась принцесса София Августа Федерика фон Ангальт-Цербстская, - она же Екатерина II. Тем не менее, новый царский двор и царские фавориты, пока ещё заслуженные, обрастали олигархической спесью. Офицеру 1770-х, рассчитывающему на продвижение, следовало бы это учитывать.
  
  В 1772 году Кутузов опять у Панина, но на этот раз, по свидетельству Михайловского-Данилевского и Гейсмана, изгнан Румянцевым за оплошность: передразнивание командующего на дружеской пирушке. Кто-то из присутствующих донёс об этом, и Румянцев нелепо разгневался. Отмечают, что с этого времени Кутузов стал очень сдержанным, в его характере развились скрытность и недоверчивость.
  
  Вообще-то А.В. Суворов терпел подобные превратности неоднократно, оставаясь самим собой. Если опала Румянцева сыграла видную роль в М.И. Кутузове, это ведёт к мнению, что гладкая карьера для Михаила Илларионовича значила больше, чем для Александра Васильевича. Мог тут сыграть свою роль и жестокий выговор от Иллариона Матвеевича, который наверняка последовал за неудачной выходкой.
  
  Во 2-й армии, 24 июля 1774 года, при отражении турецкого десанта близ Алушты, М.И. Кутузов по своей безрассудной храбрости и привычке кидаться вперёд, получил первую из двух своих страшных ран в голову, смертельных по медицинским канонам того времени. Год он лечился от ранения, а затем испросил ещё годичный отпуск для завершения лечения за границей. Милостью императрицы ему был пожалован орден Св. Георгия 4 класса и дан отпуск без вычета жалованья.
  
  По возвращению из-за границы М.И. Кутузов был произведён в полковники. В мирное же время между двумя войнами он получил следующие чины бригадира и генерал-майора. В 1785 году Кутузов стал командиром Бугского егерского корпуса, формирующегося из разнородных выделенных для егерской службы частей, предназначенных усилить бугский участок границы России, защищаемый Бугским казачьим войском. Важной вехой для него стали апрельский 1787 года смотр войск перед императрицей Екатериной II в Кременчуге, где части нового корпуса показали похвальную выучку, и июльские манёвры под Полтавой, воссоздававшие ход знаменитой Полтавской баталии. После манёвров императрица милостиво сообщила Кутузову, что "отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов".
  
  Впоследствии Михаил Илларионович многократно подтвердил своё умение "ставить манёвры" и делать карьеру в мирное время. Умение полезное, чтобы не терпеть "раны при дворе", о каких сетовал Суворов. Но это означает также, что в бригадирском и генерал-майорском чинах он не получил такого же обширного, как Суворов, боевого опыта. Пока это была не вина, а судьба, поскольку своего боевого задора после страшнейшей раны Кутузов не утратил, хотя у него остались косоглазие и постоянные боли.
  
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  
  В сентябре 1787 года началась очередная война с Турцией. Главнокомандующий русскими войсками генерал фельдмаршал Г.А. Потёмкин отправил для усиления обороны Очаково-Кинбурнского района (Кинбурнскую косу защищал А.В. Суворов) отряд во главе с генерал-майором М.И. Кутузовым.
  
  Вопреки распространённому мнению, Кутузов не участвовал в знаменитом Кинбурнском сражении. Его егерские батальоны были выдвинуты с севера к устью Буга. Поэтому полководцы встретились по службе позднее, при осаде Очакова, и опять ненадолго. Там, 27 июля (7 августа) с участием бугских казаков произошёл неприятный тактический эпизод, стоивший А.В. Суворову размолвки с Г.А. Потёмкиным.
  
  В тот день турки произвели вылазку из крепости сильным отрядом из 500 пехотинцев и 50 всадников, атаковавших пикет бугских казаков, с которыми должны были взаимодействовать егеря Кутузова. Казачий отряд П.М. Скаржинского отошёл. Где в это время находился Михаил Илларионович, неясно. Вмешался Суворов, стороны наращивали силы, контратаку возглавил генерал-майор И.А. Загряжский. Разгорелся крупный бой, в котором русские потеряли 154 человека убитыми и 211 раненными. Хотя турки потеряли вдвое больше людей, Потёмкин счёл случившееся излишним кровопролитием.
  
  Суворов, в свою очередь, под предлогом лечения полученных ран, уехал обратно в Кинбурн и сообщил Потёмкину: "всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно".
  
  По трагическому стечению обстоятельств, 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович во время опасной рекогносцировки (возможно, он оправдывал своё отсутствие) вновь был тяжело ранен пулей в голову. Ожидали, что он умрёт, но молодой генерал поправился быстрее, чем после первого ранения. Главный хирург русской армии Ж. Массо был поражён. "Должно полагать, - заявил он, - что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки". Конечно, Массо не предполагал, что зачинает вековую легенду.
  
  Это была неожиданная и широкая известность. Императрица Екатерина II, уже благоволившая Кутузову, неоднократно справлялась о нём. За участие в боях под Очаковом Кутузов получил сразу две монарших награды: орден Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, хотя, как видим, обстоятельства и тяжёлая рана вынудили его не участвовать ни в одном из крупных боёв, ни в успешном штурме Очакова, который состоялся 6 (17) декабря.
  
  Историческая наука почему-то до сих пор недооценивает индивидуально-психологические аспекты, проистёкшие из славных и ужасных ранений М.И. Кутузова. Между тем, по современным представлениям, для последнего это наверняка была большая психологическая травма, рубеж и грозный знак: пора перестать испытывать судьбу, направив свои усилия по своим лучшим способностям и монаршему благоволению. По медицинским канонам, ранение лобных долей мозга также могло привести к некоторым особенностям поведения и мышления, - раскрепощению в житейских деталях при затруднениях в обосновании, принятии крупных решений, сопровождающимся чувством обостренной самозащиты и конкуренции. Отсюда и последовавшая трансформация по типу велеречивого интригана-сибарита-ловеласа-кунктатора.
  
  По-видимому, это был переломный момент, когда М.И. Кутузов, продолжая военную службу, начал охладевать к ней, полагая менее опасным и более полезным занятием для себя дворцовую карьеру и дипломатию. Ума, образования и обходительности для успехов на этих поприщах ему хватало с лихвой. Михаил Илларионович начинает неодобрительно относиться ко всякому риску, а его стратегические расчёты всё более начинают сводиться к уклонению от боя и решению вопроса достижения превосходства над противником с привлечением политических, дипломатических и всех прочих сколько-нибудь значимых факторов.
  
  21 января 1789 года Кутузов, излечившись, получает от Г.А. Потёмкина предписание вновь принять командование Бугским егерским корпусом (он возглавлял его с 1785 года). Во главе этого немногочисленного корпуса из отдельных батальонов, выполнявшего функции пограничной стражи и не очень активно действовавшего после Кинбурна и Очакова, осенью следующего 1790 года, Кутузов присоединяется к русским войскам, осадившим турецкую крепость Измаил. В начале декабря, с поставленной Потёмкиным задачей взять эту первоклассную крепость, туда прибыл Суворов.
  
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  
  Под Измаилом у Кутузова больше нет того рвения, с которым он когда-то напросился на штурм Бендер, нет и равнодушного отношения к опасности, как под Алуштой и Очаковом. До прибытия будущего генералиссимуса он успевает высказаться на военном совете 26 ноября за снятие осады. Затем, на новом военном совете с участием А.В. Суворова, Михаил Илларионович вновь пытается дипломатично отговорить его от штурма крепости. Этот эпизод, на основании первоисточников, описан в истории следующим образом:
  
  "Суворов поставил вопрос "Что делать?" Младший из командиров, М.И. Платов, высказался первым: "Штурмовать!" Де Рибас заявил, что главную роль при этом должна сыграть его морская артиллерия. "Если вы согласитесь с Рибасом, - подал реплику Кутузов, - вся слава взятия Измаила будет принадлежать ему".
  
  Далее, Суворов, будто бы оценив столь изощрённую мысль, заметил: "Кутузова и Рибас не обманет!" Это замечание Суворова стало историческим, и его при случае цитировали расширительно - обобщающе: "Кутузова никто не обманет!"
  
  Понятно, почему апологеты консервативной и неправдивой истории Отечественных войн сделали и растиражировали в своих интересах такой вывод, но совсем непонятно, почему его до сих пор некритически повторяют, в том числе А.Н. Троицкий. Зная военную психологию и историю, смысл высказывания Михаила Илларионовича следует понимать иначе.
  
  Вряд ли генерал-майор Де Рибас хотел, мог и рассчитывал "подсидеть" генерал-аншефа Суворова. Каковы бы ни были интриги в тогдашней дворянской среде, это - полная чушь. Так что же было?
  
  Существует аналогичная байка, по которой, прибыв к армии в 1812 году, Кутузов первым делом приказал сняться с выгодной позиции у Царева-Займища, которую выбрал Барклай. Эту мысль ему подали два офицера, интриговавшие против Барклая: "Оба условились заметить Князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царевом-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был Князь, чтобы снять армию с сильной позиции".
  
  Вот она, психология риторики того времени. Кутузов явно пытался сыграть на самолюбии и тщеславии А.В. Суворова, предполагая, что тот не захочет делиться даже толикой победы, чтобы, прямо не возражая, отговорить его от штурма крепости. Ведь можно было и проиграть. Смысл: либо проиграешь, либо разделишь лавры с Рибасом!
  
  Командующий понял это, но, совершенно чуждый подобным соображениям, принимая во внимание заслуги и раны Михаила Илларионовича, а также благожелательное отношение к нему Потёмкина и царицы, ответил шуткой. Вот-де какой проницательный Кутузов, - вскрыл планы тайного карьериста и славолюбца Де Рибаса! Тем самым он уколол обоих своих главных помощников, которых ему с надеждой определил Потёмкин, что, без сомнения, понравилось остальным присутствующим.
  
  Незадолго до этого главнокомандующий, не уверенный, что предприятие по штурму Измаила увенчается успехом, писал Суворову: "Моя надежда на Бога и на вашу храбрость... Рибас будет Вам во всём на пользу по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым".
  
  Суворов был уже недоволен. Не мог же он всюду поспеть на пару с Де Рибасом. А потому разработал такой план штурма Измаила, по какому на приступ шли сразу девять колонн, что позволяло ему назначить командирами многих из них младших по старшинству, но более решительных офицеров. Кутузов получил под своё начало 6-ю. Произведённые Суворовым учения по преодолению крепостных рвов и стен укрепили дух русских солдат.
  
  Ночной штурм 11 (22) декабря 1790 года был дружным. Прежде других взобралась на крепостной вал 2-я колонна генерал-майора Б.П. Ласси. Войска 1-й колонны генерал-майора С. Л. Львова (герой штурма Очакова) также опрокинули неприятеля и, овладев Хотинскими воротами, соединились с войсками Ласси. Хотинские ворота были открыты для кавалерии. Одновременно на противоположном конце крепости у Килийских ворот забралась на вал 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова. Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск.
  
  Турки контратаковали, Кутузов отправил Суворову просьбу об отступлении. Никто не просил о таком, даже попавший в наиболее трудное положение Ф.И. Мекноб. Знаменитый ответ Суворова, уже знавшего об успехе Ласси, гласил: "Я донёс уже в Петербург о покорении Измаила, а Кутузова назначаю измаильским комендантом".
  
  Этим Суворов ободрял и подталкивал, тонко играя характером подчинённого, блестяще вернув тому собственную "подачу" с военного совета. (Хочешь больше славы чем Де Рибас, - иди вперёд!) В самом деле, как было объяснить Потёмкину и императрице сдачу города, в котором уже был назначен русский комендант? Отступление погубило бы так благоприятно поднявшуюся репутацию Михаила Илларионовича, и он был вынужден употребить все свои силы на развитие приступа.
  
  По русским военным традициям Суворов обошел Ласси, который первым вошёл в крепость и прорвался к центру города. Обошёл Суворов и Де Рибаса, принявшего капитуляцию всего города от губернатора Мехмеда-паши. Но с точки зрения военной необходимости Александр Васильевич был прав: лучше поощрить Кутузова, чем угробить Ласси и Рибаса, позволив первому проявить нерешительность, а туркам - сосредоточить резервы против вторых.
  
  Наградами за успех Суворов и Потёмкин распорядились мудро. Комендант Измаила М.И. Кутузов был представлен к чину генерала-поручика и ордену Святого Георгия 3-го класса, не получив материальных наград. Кое-что он мог возместить за счёт должности коменданта, но при Суворове было не разгуляться.
  
  Де Рибасу были пожалованы золотая шпага с бриллиантами, а также (что важнее) имение с 800 крестьянами в Полоцкой (Могилёвской) губернии потомственно.
  
  Б.П. Ласси, как и М.И. Кутузов, был награжден орденом Святого Георгия 3-го класса, ему также было пожаловано имение с крестьянами под Гродно.
  
  Кого же из трех-четырёх "именинников" наиболее отличал Суворов, на самом деле вопрос трудный. Более-менее уверенно можно утверждать о не благоволении Суворова к Львову, в то время более Кутузова отличавшегося (наряду с храбростью) придворными качествами. История донесла до нас дрязги о не вполне достойном поведении Львова при штурме (удалился со своей колонны после легкой раны), что тогдашними понятиями осуждалось (остальные христиане продолжали отдавать живот свой).
  
  Возможно, в пику С.Л. Львову, - одному из фаворитов Потёмкина, - в списке представленных к наградам за взятие Измаила А.В. Суворов собственноручно приписал против имени другого фаворита: "Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле, но был правою моей рукою", из чего впоследствии делался вывод об особой близости Кутузова к Суворову, его ученичестве у великого полководца. Но того же Де Рибаса Суворов называл не иначе как "Дунайским Героем". Пожалуй, о Кутузове по итогам штурма он не мог такого сказать. "Правая рука" звучало дипломатичнее.
  
  Показательно, каковы были переживания самого Михаила Илларионовича. После штурма Измаила он написал своей жене письмо, в котором говорилось: "Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Кого в лагере не спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами". Ничего подобного тому, что он чувствовал при других кровавых штурмах Бендер и Очакова! Теперь мучения и смерть товарищей пропущены им глубоко в душу, через себя самого.
  
  Между тем, потери были не так уж и велики. Но колонна Кутузова, замешкавшись на валу, пострадала больше других, почти наравне с колонной Мекноба.
  
  В дальнейшем Кутузов, по возросшему чину, командовал крупными корпусами русской армии. Он мог не присутствовать на поле боя, не водить своих офицеров и солдат в жестокие мясорубки, как то перепадало на долю офицеров полкового, бригадного и генерал-майорского рангов. Его слёзы по поводу потерь прекращаются. Вместе с тем, его уникальный (смертельные ранения и перерывы подготовки!), не столь большой командный опыт в этих чинах, сформировал в нём меньше требовательной жёсткости, чем у А.В. Суворова и П.И. Багратиона. Кутузов не стал генералом поля боя в полном смысле этого слова. Стремительное продвижение по службе скрыло этот недостаток и смягчило серьёзный психологический надлом.
  
   1791 год принёс М.И. Кутузову лавры ещё двух побед - при Бабадаге и Мачине, где корпус Кутузова весьма способствовал разгрому 80-тысячной турецкой армии. Командующий армией Репнин докладывал Екатерине II: "Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу". Кутузов был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Георгия 2-го класса.
  
  При Мачине, на том же фланге сражения, что и Кутузов, отличился А.П. Тормасов, которому, как командиру конницы, могли принадлежать значительная часть "расторопности и сообразительности", также как в 1812 году - заслуга в блокаде наполеоновских войск с юга. Вскоре закончилась и русско-турецкая война.
  
   Успешным и отдалённым от крови стало для Кутузова и третье направление в Польшу. Там Михаил Илларионович командовал корпусом оккупационных русских войск, подавляя сопротивление сторонников польской конституции, заслужив своей деятельностью одобрение главнокомандующего оккупационными войсками генерал-аншефа М.В. Каховского.
  
  
  ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  
  2.1. Первый дипломатический опыт.
  
   Тем большей неожиданностью для всех, кроме самого М.И. Кутузова и императрицы Екатерины II стало его назначение чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь. В ноябре 1792 года царица дала несколько аудиенций Кутузову, убедилась в способностях кандидата и его согласии переменить сферу деятельности.
  
   Весной 1793 года, во главе многолюдного посольства Михаил Илларионович отбыл в Константинополь. Был в его составе и С.Л. Львов. Императрица желала как можно полнее использовать то гнетущее впечатление, которое возымел на турецкие верхи штурм русскими неприступного Измаила.
  
   Кутузов блестяще справился с возложенными на него поручениями, предотвратив вмешательство Турции в польские дела и нейтрализовав европейское влияние на Турцию, тем самым подготовив неожиданный союз Турции с Россией против наполеоновской Франции. Он продемонстрировал всё своё личное обаяние, сумев очаровать султана Селима III и его высших чинов. Султан и его двор удивлялись тому, как человек, "столь ужасный в баталиях мог быть столь любезен в обществе". Сераскер Ахмед-паша (будущий противник Кутузова в 1811 году), стал его добрым приятелем.
  
   Михаил Илларионович и сам получал удовольствие от своего дебюта в качестве дипломата. "Дипломатическая карьера, - писал он жене из Константинополя, - сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели её делать как надобно..."
  
   Кутузов вводит в практику напоминания о собственных заслугах с вежливыми просьбами материального вознаграждения. 9 августа 1793 года он обращается к фавориту императрицы П.А. Зубову с просьбой исхлопотать ему за заслуги материальное поощрение. Михаил Илларионович правильно рассудил. Лучше было получить двойное покровительство, зайдя со стороны. Зубов понял. Просимое не заставило себя ждать. 2 сентября 1793 года государыня пожаловала Кутузову "за службу его, в вечное и потомственное владение 2000 душ".
  
   Это было весомее всех ранее полученных орденов. С тех пор Кутузов стал высказывать Зубову всяческую преданность и признательность. И вскоре это сработало вторично.
  
   Можно лишь улыбнуться над суждением, что Екатерина II будто бы разглядела в Кутузове способности не только дипломата, но педагога. Зато Платон Зубов разглядел в нём верного, играющего на его авторитет перед царицей члена собственной свиты. Он находит ему место в столице.
  
  2.2. При екатерининском дворе.
  
  15 сентября 1794 года Михаил Илларионович назначается главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса и получает возможность регулярно бывать при дворе. В последние годы правления Екатерина II всё более благосклонно принимала лесть. Кутузов мастерски использовал это. Всего через год, в августе 1795 года к его благосостоянию прибавились секвестрированные у польских мятежников 9 фольварков (имений) с 2667 ревизских, то есть мужских, крестьянских душ. (Всего, надо полагать, там было около 6000 крепостных). Михаил Илларионович стал богаче многих других видных русских генералов и полководцев.
  
   На должности директора кадетского корпуса, наряду с широчайшим образованием, дипломатическим и организаторским даром, в Кутузове всё больше стали проявляться осуждаемые современниками черты: угодливость перед императрицей и её фаворитами, перераставшая в раболепие, сопровождавшаяся ростом вспыльчивости по отношению к подчинённым (оно и понятно: подавляешь себя вверху, срываешься внизу). Кутузов каждые утро и вечер ездил на поклон к Платону Зубову. Многие знали, что заслуженный 50-летний генерал собственноручно готовил по константинопольскому рецепту и подавал по утрам в постель 27-летнему фавориту горячий кофе.
  
  Вероятно, по протекции П.А. Зубова, Кутузов вошёл в круг ближайших к государыне лиц. Екатерина II стала ежедневно приглашать его в своё общество. Ужинал он с императрицей и перед роковой ночью, когда её хватил удар.
  
   Усердные "упражнения" Кутузова в угодничестве стали достоянием гласности. Наряду с гипертрофированным женолюбием, на которое раньше закрывали глаза, они стали портить ему репутацию. Однажды, когда Кутузов садился в карету, наблюдавшие за ним кадеты закричали вслед своему директору: "Подлец, хвост Зубова!" Разумеется, такое поведение было антипедагогично. Нет никаких оснований объявлять Кутузова хорошим педагогом, вырастившим ряд военных кадров, только на том основании, что они обучались в корпусе во время директорства Михаила Илларионовича.
  
   А.С. Пушкин в своих "Заметках по русской истории XVIII века" называл "кофейник Кутузова" в ряду самых показательных символов унижения дворянского духа".
  
   Прямолинейный А.В. Суворов тоже изменил отношение к "ученику": "Я не кланяюсь Кутузову: он поклонится раз, а обманет десять раз", - говорил он. Вскоре к этой оценке моральных качеств будущего "великого полководца и спасителя" прибавится масса негативных свидетельств авторитетных современников, в том числе ряда генералов русской армии: П.И. Багратиона, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, М.А. Милорадовича, Н.Н. Раевского и других. Порядка двадцати таких ссылок собрал тот же А.Н. Троицкий.
  
   В задачу данной работы не входит изложение всех негативных отзывов о нраве М.И. Кутузова. Многие из сомнительных его качеств были имманентны крепостническому и придворному обществу в целом. Но от указания на такие возникшие при дворе свойства будущего главнокомандующего как угодничество, лень, самолюбование своей хитростью и умением вползать в души, неумение возразить властным, лишние интриги против равных и грубый зажим подчинённых, - остановившие развитие его военных способностей, - анализ обойтись не может.
  
   Плохие человеческие качества мешали реализоваться полководческому дару не одного только Михаила Илларионовича. Другой яркий пример тому - С.М. Каменский 1-й, жестокий крепостник, склочный и надменный, не уживавшийся ни со своим братом, Н.М. Каменским 2-м, ни с А.П. Тормасовым, под началом которых ему довелось воевать с турками и Наполеоном. Свой большой потенциал он доказал при Аустерлице, Брайлове, Батине, Городечно, но, мотаясь на поводу у себя, закончил тем, что бросил армию во время самых тяжких невзгод, и с 19 октября 1812 года получил бессрочный отпуск "для излечения болезни".
  
   В большую государственную политику Екатерина II льстивого и услужливого краснобая Кутузова всё же не допускала. Это не позволило ему вмешаться на стороне Зубовых в крупную государственную интригу после её смерти. Возможно и другое: Михаил Илларионович не хотел ввязываться в серьёзную политическую драку, в которой многое можно было потерять, надеялся вернуть свои позиции постепенно, лояльностью, лестью и хитростью. Так оно, в итоге, и произошло.
  
  2.3. При павловском дворе.
  
   На престоле, вопреки готовой объявиться воле Екатерины II, оказался Павел I, не унаследовавший образа мыслей своей матери, имеющий совершенно другие ориентиры, в том числе по отношению к русской армии. Если Екатерина покровительствовала русской школе военного искусства, корифеями которой считались Румянцев и Суворов, то Павел пытался реформировать успешную армию на прусский лад, по модели Фридриха Великого, не удосуживаясь помыслить о том, что она должна соответствовать русскому а не прусскому обществу. Его он тоже хотел европеизировать и пруссизировать.
  
  Недовольных своими импульсивными реформами Павел изгонял, не взирая ни на какие чины и заслуги. Он уволил 7 генерал-фельдмаршалов, включая Румянцева и Суворова, 333 генерала и 2260 офицеров, иных - в оскорбительной форме. Император ни во что не ставил русское дворянство, заявив: "Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю".
  
  Перемена была так велика, что сравнивалась современниками с результатами вражеского нашествия на Петербург.
  
   Михаил Илларионович никого не защищал. В отличие от Суворова, он никак, даже приватно и словесно не протестовал. Наоборот, он ведёт себя тише воды, ниже травы, не будучи замеченным среди враждующих партий. Его не коснулась волна царских репрессий против военных. Что именно он предпринял в этой ситуации, осталось неясным. Но Павел I убедился в его верноподданническом прилежании. Всего через год новый царь уже благоволит Кутузову.
  
   14 декабря 1797 года император доверяет ему ответственную миссию в Берлин с поздравлениями королю Пруссии Фридриху-Вильгельму III по случаю его восшествия на престол. В ходе этого визита требовалось склонить нового монарха и Пруссию к союзу с Россией и участию в предполагаемой антифранцузской коалиции.
  
   Кутузов решил эту задачу. Он очаровал прусского короля не меньше, чем турецкого султана, не забыв про благорасположение генерал-фельдмаршала Меллендорфа. Берлинская миссия сразу поставила Кутузова в ряд доверенных советников Павла I. Ещё до возвращения посланца из Пруссии, ему был пожалован чин генерала от инфантерии с назначением командующим сухопутными войсками в Финляндии. Современники восхищались оборотистостью Михаила Илларионовича, одновременно всё более опасаясь её направления в свой адрес. Интриган, лгун, "хитрейший из людей", величайший и неодолимый царедворец, - такие характеристики в его адрес встречаются всё чаще.
  
   Между тем, Кутузов продолжает выполнять поручения Павла I, одно важнее другого. 27 сентября 1799 года царь назначает его командующим русским экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии Германа фон Ферзена, разбитого и взятого в плен французами при Бергене. Обстановка в Голландии вскоре изменилась, Кутузов успел доехать только до Гамбурга, но орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым "напутствовал" его царь, он уже получил.
  
   Затем Кутузов назначается литовским военным губернатором и командующим одной из трёх резервных армий, которые Павел предполагал отправить в поддержку А.В. Суворову, если французы "будут угрожать низвержением римского императора". Командовать вблизи своих польских фольварков М.И. Кутузову было удобно. Вскоре он перебрался ещё ближе к имениям - на Волынь.
  
   Вскоре Павел I, кинувшись в другую крайность, покатился к искреннему союзу с Наполеоном. К началу 1801 года назрел союз между Францией и Россией. 12 января атаману Войска Донского В.П. Орлову было предписано идти завоёвывать Индию, а Наполеона царь подталкивал "предпринять что-нибудь на берегах Англии". Эти грандиозные полудетские планы были разрушены переворотом и цареубийством 11 марта 1801 года.
  
   Накануне переворота Кутузов, как один из доверенных полководцев государя, был включен в подготовку русских войск к войне с главным врагом Наполеона Бонапарта - Англией. Ещё летом 1800 года у западных границ России начали формироваться две армии, под командованием П.А. Палена и М.И. Кутузова. Военные манёвры в сентябре 1800 года прошли блестяще. Император был так доволен, что собственноручно вручил Кутузову высший орден Российской империи - Святого Андрея Первозванного.
  
   Это награждение, вообще-то, было верхом царского произвола и безобразия. Оно наглядно показывает, что тогда, как и ныне, нельзя было судить о подлинных заслугах человека по его орденам. В том числе из восьми орденов М.И. Кутузова, полученных на то время, три не имели отношения к реальным заслугам, равно как и полученный от Павла I чин генерала от инфантерии, давший ему преимущество в старшинстве при позднейших, Александровских перестановках.
  
   По поручению царя, в декабре 1800 года Михаил Илларионович встретил у границы и проводил в Петербург шведского короля Густава I V Адольфа, который подписал с Павлом I договор о совместных действиях против Англии в защиту свободной морской торговли.
  
   Из-за близости Кутузова к Павлу и такого поведения, что никто не мог его раскусить, Михаила Илларионовича сторонились дворянские верхи. Он, по-видимому, ничего не знал о заговоре, который возглавил его соперник по милостям императора - граф Пален. Будучи единственным царедворцем, который провёл последние вечера в обществе Екатерины II и Павла I, в первые месяцы правления Александра I Кутузов снова остаётся не у дел. Материальной устойчивости выжидать ему хватало. Покойный Павел успел пожаловать фавориту очередную тысячу ревизских душ, так что по сравнению с 600 душами своего отца, у Кутузова было больше 10000 крепостных.
  
  2.4. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию.
  
   Едва заняв престол, Александр I, ко всеобщему удовольствию дворянства принялся исправлять вред от деяний Павла I, объявив, что "будет править по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой". Он уволил отовсюду самых одиозных приближенных своего отца, и торжественно подтвердил екатерининскую Жалованную грамоту дворянству. Характера новый царь был несравненно более мягкого. Самые открытые заговорщики были лишь удалены из Петербурга, но не понесли наказания.
  
   Царю всё же не подобало назначать на вакантные должности ни лиц, причастных к цареубийству, ни скомпрометировавших себя во время правления Павла I, и он понимал это. В то же время Александр был скован в своём выборе строгими отношениями старшинства среди военных и гражданских чинов. Слишком высоко отличив младших, дав кому-то чин впереди ожидавшей повышения очереди "старших", он мог вызвать недовольство и даже отставки. Поэтому молодой император ещё быстрее своего отца извлекает из небытия Кутузова. 18 июня 1801 года Михаил Илларионович назначается на пост Петербургского военного губернатора, а 24 июня вводится царём в состав Воинской комиссии для пересчета и проверки государственных расходов на армию.
  
   Но, вскоре М.И. Кутузов неожиданно отправляется в отставку. 20 августа 1802 года он освобожден от должности петербургского военного губернатора, а ещё через неделю увольняется в отпуск по болезни на год. Вдали от двора, в своём волынском родовом имении Горошки, Кутузов пробыл не один, а два года.
  
   Причины отставки доподлинно неизвестны, но, видимо, М.И. Кутузов не устроил Александра I в роли "хозяина столицы", не сумев на этот раз замаскировать промахи угодливостью. Раздражение своей непотопляемостью и удачливостью в делах он накопил немалое. Недоброжелателей, помнивших "кофейник Кутузова" и "павловские" эпизоды, хватало. То, что они могли рассказать царю, совпадало с детскими и юношескими впечатлениями самодержца.
  
  В первые годы своего правления молодой Александр I гипертрофированной угодливости с лестью не жаловал. До аракчеевщины было ещё далеко. Он ждал от приближённых работоспособности, мудрости, тактичных советов, а Кутузов их не давал, будучи готовым согласиться со всем подряд. За годы придворной карьеры он был поражён ленью и стяжательством в большей степени, чем это пристало военному губернатору. О сформировавшемся отношении царя к генералу красноречиво говорит данное им Кутузову прозвище: "одноглазый сатир".
  
  Тут бы карьере Кутузова и конец, но в 1804 году в полную силу задули ветры близких Наполеоновских войн, а у Александра не было полководцев. В 1796 году умер П.А. Румянцев, в 1801 году - А.В. Суворов и Н.В. Репнин. Генерал-фельдмаршал М.Ф. Каменский был стар и не очень-то "в себе". В преклонном возрасте находился уволенный со службы генерал-аншеф А.В. Гудович (В 1806 году, после Аустерлица, царь попытается вновь поставить на службу обоих). Из фельдмаршальских детей явными военными талантами обладал только Н.М. Каменский 2-й, но к этому времени они ещё не раскрылись. Уволенный со службы в 1799 году генерал-лейтенант А.П. Тормасов получил в 1801 году (позже Кутузова) чин генерала от кавалерии, но, обладая тяжелым характером, продолжал сторониться двора. М.Б. Барклай де Толли, П.И. Багратион, П.Х. Витгенштейн, Н.Н. Раевский в 1804 году были всего лишь генерал-майорами (последний ушёл со службы), и т.д. и т.п.
  
  Всё это заставляло Александра I держать при себе Л.Л. Бенигсена, прямо причастного к убийству его отца, ценя в нём опытного генерала, имевшего заслуги в боях в Польше и войне с Персией. В августе 1804 года царь вызывает обратно в Петербург Кутузова, приглядываясь к нему и поручая командование корпусом на манёврах.
  
   Вскоре после этих манёвров государь окончательно вызвал М.И. Кутузова из Горошек и назначил командующим 1-й (Подольской) армией. Под начало нового-старого командующего были отданы 49357 человек при 327 орудиях. Командующим 2-й (Волынской) армией был назначен генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден, подчинённый Кутузову как главнокомандующему.
  
  
  ГЛАВА III. Война 1805 года.
  
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  
   Начиная войну 1805 года, - первую из шести русских войн с Наполеоном, Александр I призвал русские войска "потщиться возвысить ещё более приобретенную и поддержанную ими славу". Впервые после Петра I, царь отбыл с войсками на войну. Несмотря на шапкозакидательские патриотические настроения, расцветшие в армии, он продолжал искать новых, достойных опасности сразиться с Бонапартом полководцев, сделав предложение известному французскому генералу Ж.-В. Моро, изгнанному из Франции за заговор против Наполеона, но в этом не преуспел.
  
   М.И. Кутузов догнал свои выступившие в поход войска 21 сентября в местечке Мысленице. Приняв армию, Кутузов повёл её дальше на запад, - к Браунау, на соединение с австрийской армией фельдмаршала Карла Мака фон Лейбериха. По достижении русскими Браунау выяснилось, что австрийцы, будучи неожиданно атакованными стремительно выдвинувшимся вперёд Наполеоном, капитулировали в Ульме. 1-я русская армия оказалась перед лицом превосходящего противника, только и ждавшего возможности продолжить громить союзные русско-австрийские силы по частям.
  
   25 октября Кутузов, правильно оценив обстановку, начал отступление от Браунау к Ольмюцу (Оломоуцу), где находились оставшиеся части австрийских войск. Туда же направлялась 2-я русская армия Буксгевдена. Наполеон успел отрезать ему кратчайшие пути на Ольмюц. Располагая более чем двукратным превосходством (100 тысяч человек против 45 тысяч у Кутузова), он мог маневрировать отдельными корпусами, пуская их по разным дорогам, чтобы быстрее догнать и разбить русских. Кутузову сели на пятки корпуса Мюрата и Мортье. 31 октября у Ламбаха и 6 ноября под Амштеттеном произошли арьергардные бои. Русская армия временно оторвалась от преследовавших её французских войск и продолжила отход на восток, к мостам через Дунай у Кремса и Маутерна.
  
   Наполеон разделил войска, переправив на левый берег Дуная корпус Мортье, который должен был двигаться ускоренным маршем и занять переправы, а на правом берегу приказал преследовать русских Мюрату. Из-за ошибок и задержек французские корпуса потеряли взаимодействие. "Порознь идти, вместе биться" у французов не вышло. Мюрат не поспел за Кутузовым, и тот переправился через Дунай у Кремса, оказавшись один на один с Мортье, не знавшим обстановки и не успевшим занять позицию перед мостами. Развернулось сражение, известное также как битва при Дюренштерне.
  
   Кутузов мог уничтожить корпус Мортье, но упустил эту возможность, не желая связывать боем всю армию и выделив для решения задачи недостаточные силы. Головная французская дивизия генерала Газана (6000 чел.) вступила в сражение наобум, надеясь отбросить русских и австрийцев обратно к переправам, Ей противостоял отряд Милорадовича (4500 чел.). Более крупный отряд Дохтурова (12000, из них 3000 австрийцы) совершил обходной маневр и окружил французов, замкнув кольцо у деревни Дюренштерн. Газан и прибывший к нему Мортье попали в тяжёлое положение. Однако в этот момент подошла и с ходу двинулась в бой дивизия Дюпона, что изменило ситуацию. Теперь уже попал в переделку Дохтуров, который из-за труднопроходимой местности не сумел привести к Дюренштерну артиллерию и кавалерию. Он выдерживал яростные атаки Дюпона и Газана, а потрепанный к тому времени Милорадович, которому изначально было выделено мало войск, не мог обеспечить нажима на Газана с тыла. Жаркий бой за Дюренштерн продолжался до темноты. Когда стало невозможно управлять войсками, русские уступили, и французы во главе с Мортье прорвались. Окончательно дело завершилось отходом войск Кутузова к Кремсу.
  
   Это был первый эпизод "прекрасных маршей и плохих баталий", которые начали преследовать Кутузова. Силы оказались распределены русским командующим так, что ни на одном из участков боя его войска не получили преимущества. Сначала Газан превосходящими силами атаковал Милорадовича. Затем, вследствие появления Дюпона, численное превосходство утратил Дохтуров, подвергнувшись атакам с двух сторон. Зато "сохраняемый" от ввода в бой резерв оказался непомерно велик. Чтобы добиться лучших результатов сражения, Кутузову следовало выделить больше сил Милорадовичу (что ему изначально предлагали), с тем, чтобы тот мог решительно контратаковать Газана и рассеять его между собой и Дохтуровым, а не "зализывать раны" после трудной обороны в начале боя. Тогда можно было полностью уничтожить головную французскую дивизию, начавшую помышлять лишь о прорыве назад. Возможность уйти была ей дарована слабостью и пассивностью русских "клещей".
  
  Тактическая целесообразность была принесена Кутузовым в жертву его опасливому желанию не связываться боем слишком сильно, чтобы "не мешать" избранной стратегии - сохранить армию. Итог - плохое исполнение хорошего замысла и лишние, сопоставимые с угодившими в западню французами, потери.
  
  После боя у Кремса оба полководца, - и Кутузов и Мортье, рапортовали о своей победе (впредь Кутузов не забывал делать это при каждом сомнительном сражении). В отечественных и европейских источниках результаты битвы оцениваются противоположно. Будучи беспристрастным, понятно, что о победе наполеоновских войск не может идти речи, - французы только деблокировали свою дивизию, дальнейшей активности не проявляли. Но и замысел Кутузова провалился. Соотношение сил, которое русские пытались улучшить, разбив Мортье, - не изменилось. Важная моральная и психологическая победа над врагом была упущена, как то всегда бывает при прорыве окружения и спасении противником своих войск. Бумажная реляция с хвалебными литературными экзерсисами компенсировать этого факта никак не могла.
  
  Стороны потеряли в пределах 2-4 тысяч человек каждая, что особенно нехорошо для отступающих войск. Введя в бой сорок процентов армии, получили тот же результат, что дал бы арьергардный бой, - оторвались от неприятеля. Кутузов продолжил беспрепятственное движение к Ольмюцу. Вот единственная причина считать Кремс русской (или союзной) победой. Но, в отличие от обычного арьергардного боя, сражение всё-таки задержало русскую армию, а Мортье был не один. Задержка позволила подтянуться Мюрату, что позволяет "евроскептикам" говорить о том, что Мортье свою задачу тоже выполнил.
  
  Следующий арьергардный бой произошёл у деревни Шенграбен, где Кутузов оставил семитысячный заслон во главе с П.А. Багратионом.
  
  Поскольку Мюрат поначалу настиг Кутузова с одной усталой конницей, он решил пойти на хитрость и вступить с русскими в переговоры, чтобы иметь возможность подтянуть силы своего корпуса. С таким искусным дипломатом и обманщиком как Кутузов, - это была заведомо проигрышная затея. Михаил Илларионович для виду согласился и послал к Мюрату генерал-адъютанта Ф.Ф. Винценгероде, который согласовал и подписал с маршалом предварительный текст договора. Пока длились проволочки, Кутузов продолжал отступать, прикрывшись отрядом Багратиона. В итоге Мюрат потерял драгоценные сутки, начав действовать лишь после письменного выговора от Наполеона.
  
  Получив это категорическое приказание, маршал, собрав к этому моменту до 25 тысяч войск, несмотря на приближение ночи (4 ноября), немедленно атаковал русских, расположившихся за деревнями Шенграбен и Грунд и поставившими на дороге позади дефиле свою 12-орудийную батарею. Сражение развернулось посреди наступившей ночной темноты, освещаемое пожаром деревень, сослужившим дурную службу французам, поскольку русские могли лучше целиться. В неразберихе дивизии Леграна всё же удалось обойти Багратиона, но тот сосредоточенным ударом в штыки прорвался и начал быстро отступать под покровом ночи. Французы организовали его преследование кавалерией, но не сумели рассеять. Багратион потерял 2400 человек против 1200 у Мюрата и все 12 пушек, но остальных своих солдат организованно увёл.
  
  Таким образом, потери отряда П.А. Багратиона в этом невероятном бою (где он действовал самостоятельно) были такие же, как у Дохтурова и Милорадовича под руководством Кутузова под Кремсом. Он заслужил высокую репутацию у Наполеона и был высоко отмечен Александром I, наградившим Петра Ивановича орденом Святого Георгия 2-го класса и производством в генерал-лейтенанты. М.И. Кутузов же не чаял свидеться, предполагая, что он оставил Багратиона на неминуемую гибель.
  
  19 ноября 1805 года армия Кутузова встретила авангард армии Буксгевдена. 22 ноября все русские силы соединились в Ольмюце. Кутузовская "ретирада 1805 года", во время которой русская армия с боями прошла более 400 километров, стала одним из образцов успешного стратегического марш-маневра. Спорная битва под Кремсом не сыграла заметной роли в этом результате.
  
  Император Александр I, конечно же, ожидал большего. Поэтому Кутузов не получил ничего. Лишь в феврале 1806 года, прислушавшись к мнению военных, царь наградил его за успешное отступление от Браунау орденом Святого Владимира 1-й степени. К сожалению, к этому времени многие солдаты и офицеры, выведенные из неблагоприятного положения Кутузовым, погибли или были пленены под Аустерлицем, вследствие специфических черт характера того же Кутузова как человека и главнокомандующего. Его приукрашенная реляция о "победе" под Кремсом тоже сыграла в этом свою роль.
  
  3.2. Аустерлиц.
  
   Наполеон Бонапарт остановил свою армию у Брюнна (ныне - Брно). Туда он привёл примерно 75 тысяч французских войск при 250 орудиях. Противостоящие ему в районе Ольмюца (Оломоуца) русско-австрийские силы насчитывали около 85 тысяч человек при 330 пушках. Между ними, в 25 километрах от Брюнна и 70 километрах от Ольмюца находилась деревня Аустерлиц (ныне чешский городок Славков-у-Брна).
  
   Наполеон не сомневался в своей победе. Но время работало против него. Из России шли резервные корпуса под командованием Л.Л. Бенигсена и И.Н. Эссена. Заканчивались близкие к провалу франко-прусские переговоры, после чего Пруссия могла ударить ему в тыл. Бонапарту надо было навязать союзникам битву и выиграть её.
  
   Император французов, однако, не позволил себе впасть в спешку. Тщательно готовя к бою армию, он, подобно Кутузову, начал разыгрывать готовность к переговорам. Бонапарт прислал к Александру I в Оломоуц своего генерал-адъютанта Р. Савари "поздравить Его Величество с прибытием в армию" и просить его о перемирии и свидании". Царь встречаться с Наполеоном не захотел, прислав к нему с требованиями своего генерал-адъютанта князя П.П. Долгорукова, перед которым был разыгран очередной нерешительный спектакль. Молодой князь вернулся из стана врага в приподнятом настроении, утверждая, что "наш успех несомненен". Союзная армия выступила к Аустерлицу, избавив Бонапарта от лишних трудов.
  
   Генерал-майор, князь П.П. Долгоруков, очень удобно для ответственных виновников аустерлицкого разгрома, скончался от тифозной горячки в декабре 1806 года в Петербурге. Значительную часть вины за поражение в русских военных и дворянских кругах стали приписывать ему. Кстати, Ф. фон Вейротер умер в том же году, став ещё одним "стрелочником".
  
   Только один человек, - главнокомандующий Кутузов, - высказался против генерального сражения с Наполеоном. Он предложил начать отступление к Карпатам на соединение с корпусами Бенигсена и Эссена, выждав заодно вступления в войну Пруссии. "Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов", - говорил Михаил Илларионович.
  
   За это мнение, поддержанное в свите царя лишь молодыми Н.Н. Новосильцевым и А.А. Чарторыйским, М.И. Кутузова впоследствии объявили провидцем, снимая с него всю вину за аустерлицкий разгром. Сам полководец положил начало этой выгодной для него военно-исторической оценке, в 1812 году заявив при виде захваченного французского знамени с надписью "За Аустерлиц" буквально следующее: "После всего, что совершается теперь перед нашими глазами, одной победой или одной неудачей больше или меньше, всё равно для моей славы, но запомните: я не виноват в Аустерлицком сражении!" Что-что, а красноречиво говорить и использовать в свою пользу события и повороты судьбы, Михаил Илларионович умел.
  
   Впоследствии А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, высказал ничем не обоснованное мнение о том, что Александр I якобы "отстранил" колеблющегося Кутузова и сам "руководил" битвой при Аустерлице. В советское время эта позиция стала расхожей, будучи с радостью подхвачена историками, традиционно бичевавшими царизм, но строившими на его наработках историко-идеологическую подпорку для советского вождизма. Даже в 2000 году сию неправду дословно повторяет В.В. Бешанов в своём компилятивном труде "Шестьдесят сражений Наполеона". Примечательно, что А.И. Михайловский-Данилевский пришёл к описанию войны 1805 года и данному своему мнению в 1843 году, а события Отечественной войны 1812 года систематически описал раньше, - в 1839-м. Принимая это во внимание, становится понятным, зачем ему потребовалась коррекция фактов, и как её пропустили. Лучше было приписать поражение покойному царю (потом победителю, как и Петр I после Нарвы), чем поставить под сомнение и отправить в утиль всю консервативную концепцию.
  
   Конечно, никто М.И. Кутузова от командования не отстранял. Серьёзное рассмотрение роли Михаила Илларионовича под Ольмюцем и Аустерлицем показывает обратное, - он виноват в разгроме, причём прямой военной, а не только гражданской виной, которую дипломатично возложили на него авторитетные историки Г.А. Леер и П.А. Гейсман, указывая на "недостаток гражданского мужества высказать всю правду юному императору". По их мнению, не сделав этого, Кутузов "допустил исполнение плана, приведшего к погибели армии".
  
   Действительно, главнокомандующий Кутузов, уловив негативное отношение к своему предложению среди ура-патриотической царской свиты, не стал настаивать, конфликтовать, не подал в отставку, не написал какой-либо докладной записки, а просто самоустранился от событий. Вместо проявления гражданского долга, он, чтобы "не подставляться", попытался вторично воздействовать на царя через обер-гофмаршала графа Н.А. Толстого: "Уговорите государя не давать сражения, мы его проиграем", - попросил он. На это Толстой вполне резонно возразил: "Моё дело - соусы да жаркое. Война - Ваше дело". И Кутузов замолчал.
  
  Было бы полбеды, если бы он молчал, но продолжил работу полководца, - рассматривал планы ставшей неизбежной баталии, давал советы и выдвигал возражения, отдал распоряжения для облегчения отступления в предвидении возможного неуспеха, - одним словом, готовил армию к испытанию. У него было под рукой достаточно генералов, которые приняли бы к вниманию дельные соображения и даже высказались за них на военном совете. Но в присутствии двух императоров и их фаворитов, Кутузов стушевался и перестал делать что бы то ни было! Подобное поведение совсем не пристало главнокомандующему.
  
   При его бездействии (но, возможно, не без ведома), план битвы при Аустерлице со стороны союзных сил подготовил генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер, в своё время, в 1799 году, состоявший при штабе у генералиссимуса А.В. Суворова. Смысл плана состоял в том, чтобы усиленным левым крылом из трёх русских колонн обойти правое крыло Наполеона и разбить его ударом во фланг и тыл. Правое крыло не должно было выпустить разгромленного противника, вместе с войсками, оставшимися на центральной позиции, обеспечивая его окружение и преследование.
  
   К моменту вынесения на военный совет, план был в принципе одобрен двумя императорами, что при "избытке придворной выправки" у М.И. Кутузова, парализовало последнего и заставило думать о чём угодно, только не о возражениях. Главнокомандующий, открыв заседание совета, вскоре заснул! Вейротера это не смутило, он был готов настаивать на своём. Видя такое, собравшиеся русские генералы отмалчивались. Только А.Ф. Ланжерон полюбопытствовал, что Вейротер намерен делать, если Наполеон атакует союзников первыми. Автор плана такую возможность исключил. В этот момент Кутузов (было уже три часа ночи) проснулся и отпустил генералов, сказав: "в семь часов утра атакуем неприятеля в занимаемой им позиции". Тем самым, австрийский план был принят без изменений.
  
   Помимо общей военной глупости, которая скоро станет предметом дальнейшего разбора, диспозиция этого плана вполне закономерно заставляла русских таскать каштаны из огня для австрийцев. Ударные колонны были составлены из русских войск, австрийцы же сосредоточивались на второстепенных направлениях: во вспомогательном отряде Кинкмайера, в центре и на правом фланге.
  
   Русский император, не имея никакого военного опыта, по характеру слабый и не наблюдательный, не только не встревожился, но продолжал надеяться на главнокомандующего. Между тем, трудно себе даже представить, какое количество ударов сапога получил бы такой генерал от Петра Великого, и насколько обеспокоилась бы поведением полководца-избранника Екатерина II. Отстранение М.И. Кутузова от обязанностей главкома и неразрывно связанный с этим шагом отказ царя действовать в фарватере австрийского плана вполне назрели, но не были осуществлены.
  
   С рассветом 2 декабря 1805 года союзные войска изготовились к бою. Первая, вторая и третья русские колонны под командованием генерал-лейтенантов Д.С. Дохтурова, А.Ф. Ланжерона и П.Ф. Пржибышевского (половина всех союзных войск) составили ударное левое крыло армии под общим командованием генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. Четвёртая русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов И.К. Коловрата и А.М. Милорадовича (17000 человек) занимала положение в центре, подчиняясь непосредственно М.И. Кутузову. За ней размещался гвардейский резерв численностью 8500 человек под командованием великого князя Константина Павловича. При этой колонне находились оба императора. Пятая колонна генерал-лейтенанта П.И. Багратиона и австрийского князя И. Лихтенштейна (13000 русских и 4600 австрийцев) составили правое крыло, которым командовал Багратион.
  
   Армия оказалась развёрнута на широком фронте до 12 верст, при этом левое крыло должно было исполнить весьма глубокий, до 10 верст, охватывающий манёвр. Её группы оказались разделены значительными промежутками, что затрудняло взаимодействие. Главное, - это позволяло Наполеону скрытно сосредоточить большую часть французских войск в плотных боевых порядках в центре позиции для нанесения оттуда сокрушительного удара. О такой возможности не думал никто.
  
   Александр I появился перед войском под гром приветствий, и спросил Кутузова: "Ну что, Михайло Ларионович, как вы полагаете, дело пойдёт хорошо?" На это Кутузов, не повторяя ранее высказанных и отставленных сомнений, с улыбкой ответил пустой лестью: "Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!" И нарвался. "Нет, нет! Командуете Вы! Я только зритель" - простодушно ответил царь. По свидетельству Шильдера, Кутузов вновь поклонился, но уже без улыбки.
  
   Это не помогло бесхребетному царедворцу не совершить хотя бы последней из ошибок, превративших начинающееся сражение в катастрофу. Колонны левого крыла шли в наступление, а Кутузов интуитивно задерживал четвёртую колонну на Праценских высотах. Александр I осведомился у него, почему главнокомандующий не даёт команду двигаться вперёд? Кутузов ответствовал неправдиво: "Я поджидаю, чтобы все войска колонны подсобрались". Теперь снова улыбнулся император, которому из-за этой лжи совершенно не передалась тревога опытного генерала: "Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки". "Государь, - округло возразил Кутузов, - потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете..."
  
   Налицо разговор восторженного правящего дилетанта и не смеющего возражать, расчётливо-робкого придворного, совершенно не считающего ни жизни солдат, ни чей либо престиж (России, царя, армии), кроме собственных выгод, - но никак не генерала и главнокомандующего, коими Михаил Илларионович являлся.
  
   Распоряжение было отдано. Центральная колонна союзников с обоими императорами пошла вперёд, не понимая, что этого момента очень ждал Наполеон, чтобы нанести по ней сокрушительный удар, настолько быстрый, чтобы не дать среагировать русско-австрийским войскам левого и правого крыльев, разобщить их, и превратить собственное "окружение" в уничтожение по частям разделенного противника.
  
  Удар главных сил французов по четвёртой колонне был такой мощи, что она была опрокинута и рассеяна всего в полчаса. Кутузов сразу потерял управление боем. Всё что он успел - передать приказ об отступлении, не доставленный и не исполненный вовремя войсками. Другой картина событий быть и не могла, поскольку пятьдесят тысяч наполеоновских войск наступали в узкой полосе шириной три версты.
  
  Первым удрал австрийский император. Александр I пытался призывать к спокойствию своих солдат, даже послал к Кутузову врача, получив известие о его ране. Его не слушали. Царю тоже пришлось бежать. Сам Кутузов едва не попал в плен. Его любимый зять, флигель-адъютант Тизенгаузен, был убит у него на глазах. Растянутые войска под безынициативным началом Буксгевдена, на которые обрушился следующий удар, были разобщены и бежали. Командование принял на себя Дохтуров. Наполеон "подбадривал" их отступление артиллерией, которой он управлял великолепно, поливая русских картечью и разбивая ядрами естественные ледовые переправы на преграждавших отступающим дорогу полузамёрзших прудах. Это говорит о том, насколько близко к передовой была французская артиллерия, усиливая своим огнём и без того мощный удар французских войск. Только на противоположном фланге, Багратион и Лихтенштейн, убедившись в недостатке своих сил, чтобы повлиять на исход сражения, отступили без паники.
  
  В тяжелейших условиях, вопреки диктовавшей воле противника, впервые отчётливо проявился военный талант братьев Каменских 1-го и 2-го. С.М. Каменский 1-й сумел перебросить свою бригаду, находившуюся в составе 2-й колонны, к Праценским высотам. Туда же пробился с остатками Курского полка А.Ф. Ланжерон. Но эти скудные подкрепления лишь несколько замедлили ход событий. Н.М. Каменский 2-й упорным сопротивлением своего Архангелогородского полка перед превосходящими силами Ланна помог отступить Багратиону. С разгромом центра союзников и потерей Праценских высот исход сражения предрешался не в их пользу.
  
  Архив Военного министерства Франции хранит сведения о потерях сторон при Аустерлице: союзники - 15000 убитых и раненных, 20000 пленных (из них 8 генералов - все русские), 180 орудий, 45 знамён. Французские потери составили 1290 убитых и 6943 раненных. Союзные ведомости дают цифры 27000 убитых, раненных и пленных, 158 потерянных орудий, но по сравнению с восемью тысячами французских потерь и рассеянием союзной армии, они ничего не меняют.
  
   Если бы Кутузов не был главнокомандующим; не возглавлял военный совет; не имел прямого указания императора о том, что командует безраздельно он; если бы он, вместо использования своих полномочий не продолжал волочиться на поводу у любых желаний Александра I и заправил двора, к которому он был извлечен из опалы незадолго до роковых событий, можно было бы рассуждать об отсутствии за ним военной вины и наличии только вины гражданской. Но, как видим, всё было не так.
  
  Это потом всё списали с главнокомандующего, пользуясь поспешным покаянием слабохарактерного императора Александра и смертью Долгорукова с Вейротером, - как с гуся воду слили, - а конечный успех далёкого пока 1812 года, наоборот, приписали одному только главнокомандующему. Очевидно, что неверно ни то ни другое. Ни тезис об отсутствии военной вины Кутузова за Аустерлиц, делаемый как уступка уже сформированному общественному мнению, ни его "военный гений" не выдерживают критики.
  
  При Аустерлице Кутузов оказался равен нулю. Всё, что он сумел, - не погубить страшным поражением свою последующую карьеру, что следует приписать его сильным качествам придворного. Его верные стратегические взгляды никакой роли не сыграли. Одним из основополагающих положений военной науки является связь тактики и стратегии, в своей совокупности создающая оперативное искусство. Если есть стратегия, но нет понимания и умения провести в жизнь адекватную тактику, - нет и оперативного искусства.
  
  Применительно к единичному сражению это положение верно вдвойне. Аустерлицкий позор был результатом тактики и диспозиции Вейротера, которые Кутузов принял, ничего к ним не добавив, хотя австрийский план состоял в вопиющем противоречии с его стратегией. План даже не предусматривал отступления союзной армии с поля боя, на случай, если что-то пойдёт не так! Не возразить, допустить исполнение этого плана вопреки верно понимаемым стратегическим аспектам, могли только сложившийся придворный лицемер и не завершивший своё боевое "образование" военный специалист, - слабый тактик. К сожалению, эти два негатива сошлись в одном лице. Обидно, даже трагично говорить такое применительно к заслуженному екатерининскому генералу, которого Михаил Илларионович в себе изжил, перейдя на "плутоватую" придворную стезю.
  
  За короткое время, которое прошло со дня возобновления Кутузова на полевой военной службе, профессионального восстановления не произошло, да и не могло произойти. Михаил Илларионович продолжал равняться на свои дипломатические и придворные успехи, к тому же переоценивая собственные знания в отставленном им в сторону на целых 12 лет военном деле. Учиться у подчинённых - не придворная традиция. По ряду свидетельств, главнокомандующий не интересовался жизнью армии, из-за чего обычно не знал толком обстановки в собственном лагере (а это немаловажная часть работы и уверенности настоящего полководца). Его редкие появления перед войсками были посвящены, как на привычных парадах, лицедейским спектаклям, в которых командующий напускал на себя ореол мудреца и отца родного.
  
   Вот факты, на которые из-за засилья консервативных историко-патриотических мало кто указывает. Между тем, именно по этой причине Кутузов возражал против битвы под Аустерлицем не только слабо, что объясняется его "дворцовой выправкой", но ещё не аргументированно и абстрактно. Он не привёл никаких военных выкладок и резонов, которые могли существенно смягчить неприятие его "пораженческих" взглядов, впечатлить царя и закрыть рот насмешникам, хихикавшим за спиной, утверждая, что старик "помешался на ретирадах". Вползать в душу царям он умел, но в данном случае не с чем было ползти, не было арсенала доводов, с помощью которых раскрывались угрозы и преодолевались очевидные для всех негативные политические последствия отступления.
  
   Доверяться интуиции, но не думать предметно, не анализировать и перепроверять (а зачем, когда полагаешь, что постиг пружины отношений между людьми) - это ещё одна придворная традиция, действие которой армейские наблюдатели подмечали за характером своего командующего и называли просто - лень.
  
   К плану Франца фон Вейротера "военный гений" М.И. Кутузова образца 1805 года ничего добавить не мог. Равным образом он не мог чётко обосновать необходимость и тактику отступления (как не быть разбитым по дороге). Никто из военных кроме него это не проговаривал, а значит, воровать идеи было негде. Более того, Кутузов не понимал связи форм тактики и стратегии, считая возможным её игнорировать. Иначе (повторимся, потому что это архи важно) как он не противостоял схеме предстоящего боя, не допускающей даже возможности организованного отхода?
  
  Как видно, сам Михаил Илларионович выработал бы точно такой же план (кстати, подозрительно напоминающий бой с Мортье при Кремсе), но тогда пришлось бы брать на себя ответственность за ожидаемое с высокой интуитивной вероятностью поражение. Поэтому он на военном совете и спал, заняв идеальную для себя как придворного (но не главнокомандующего!) позицию. Удостоверился, что с военной точки зрения сделано всё, по его мнению, возможное, но в результате не уверен, а потому, пользуясь слабостями молодого царя и зная законы дворцовых "шу-шу", снял не снимаемую ответственность с себя.
  
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов органично оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  
   Начало XIX века было временем, когда боевые возможности французской, австрийской и русской армий были наиболее близки друг к другу. Технический прогресс не успел ещё создать разнообразия и дисбаланса в вооружениях. Обилие прошедших во второй половине XVIII века войн, совместное участие в них как на одной стороне, так и друг против друга, сблизило штатную организацию и тактику армий. Эпоха просвещения, войн и революций вела к ускорению перемещения из страны в страну образованных людей, информации, систем взглядов и образов мыслей.
  
   Вместе с тем, стратегия и тактика были всё ещё шаблонны (эти шаблоны опирались на успешные прецеденты) и теоретически не проработаны, развиваясь медленно и постепенно. Обобщение опыта прусских и наполеоновских войн К. фон Клаузевицем в его замечательном труде "О войне" (1832-1834), было ещё впереди. Пока же, на основе роста производительных сил и развития путей сообщения в XVIII веке, увеличилась мобильность армий. Лучше обмундированные, материально обеспеченные, снабжённые конно-колёсной тягой войска стало быстрее водить. Они меньше страдали от неустройства и болезней. Длинные марши, отказ от предварительного построения и ввод армии в бой колоннами, обходные манёвры, при которых походные колонны, выйдя на позицию, одним поворотом создавали огневой фронт, или же (при активности врага) образовывали неприступные каре, стали правилом для передовых командующих. Суворовские "глазомер, быстрота, натиск!" как нельзя лучше выражали суть такого способа ведения боевых действий.
  
   В то же самое время, в некотором забвении оказался принцип сосредоточения сил. "Может показаться невероятным, и все же это случалось сотни раз, что вооруженные силы дробились и разъединялись по одному лишь темному подражанию традиционной манере без ясного сознания, зачем собственно это делается". - Так писал Клаузевиц, настаивая на том, что для каждого разделения сил, мешающего быть "вообще возможно сильным, а затем - и на решающем пункте", необходимы разумные основания.
  
   Действительно, при том, что возможности и препятствия проведению обходного манёвра всегда следовало тщательно взвешивать, на рубеже XVIII и XIX веков он стал своеобразной "идеей фикс" австрийской и русской военной мысли, безотказно работавшей против сравнительно слабого и отсталого турецкого противника. Он использовался под Кремсом, Аустерлицем, Арпачаем (А.В. Гудовичем, кстати, закончившим ту же самую что и М.И. Кутузов Артиллерийско-инженерную школу), и много где ещё. Под Арпачаем манёвр тоже провалился, но из-за общего боевого превосходства русской армии, турки все равно проиграли сражение.
  
   При таком положении дел соблюдение высшей стратегической аксиомы сосредоточения сил всецело отдавалось на произвол военачальника, зависело от его личных качеств и не в полной мере осознавалось подчинённым ему штабом. Главнокомандующий единолично определял, какие силы нужно выделить для каждой позиции, каждого манёвра. От его таланта и способностей зависело, как твёрдо он будет управлять этими силами, т.е. их взаимодействие в бою.
  
   Как мы уже видели выше, у М.И. Кутузова из-за слабостей его характера и подготовки (до Кремса и Аустерлица он не был в качестве главнокомандующего ни в одной битве), распределение выходило плохо. Силы выделялись неадекватные, взаимодействия не получалось. Более понятна теперь и пассивность подчинённых ему генералов: Ф. фон Вейротер у них на глазах исправлял "кремсскую" ошибку Михаила Илларионовича, массируя силы и наряжая в бой не 40, а 90% армии, планируя задействовать в обходном манёвре не 30, а 50% армии. Ещё более крупной ошибки, переоценивая возможности своих войск и недооценивая наполеоновского противника, они просто не видели.
  
   А.В. Суворов для своей современности был явлением поистине исключительным, на 40 лет не то, что опередив, а "перепрыгнув" Клаузевица. Он тонко чувствовал, насколько можно отступить от принципа сосредоточения сил в пользу манёвра, и, основываясь на русском опыте, создал и успешно применил ещё более высокую форму оперативного искусства, описываемую фразой "порознь идти, - вместе драться". Штурм Измаила и бои Альпийского похода - яркие и незабвенные тому примеры.
  
   Объективно высочайшая роль полководцев в общепринятом маневренном бою в те времена обосновывалась прямо и чувствовалась всеми интуитивно. Понимая это, командующие тщательно изучали личности "оппонентов", оценивая их способности. Очень большое внимание уделялось разбору данных ими сражений, особенно последних (вот почему мы уделяем такое внимание Кремскому бою). Часто встречался элемент подражания успешным хитростям и тактическим приёмам. Тот, кто лучше применял общедоступный арсенал, - тот и побеждал.
  
   Отличным примером такого рода деятельности являлся Наполеон Бонапарт, оставивший массу характеристик своих противников, как верных, так и ложных. Хороший навык предугадать поведение войск врага на поле боя, сопровождавшийся к тому же практичным пониманием того, что компактная масса войск несравненно легче в управлении, обладает огромной ударной силой, более чем достаточной для разбития "классически" действующего врага по частям, стало nec plus ultra его мастерства. На самом деле - не очень-то высокого, а стратегически - откровенно близорукого, потому что важнейшей задачей Наполеона стало ввести свои главные силы в контакт с основными силами противника, а там он надеялся на свои тактические и артиллерийские таланты и... на авось, который его, в конце концов, погубил.
  
  Это кредо просуществовало десять лет и скончалось. Если бы корсиканцу противостоял Суворов - оно развеялось бы в течение одной кампании. На сложных театрах типа альпийского или кавказского, отчасти балканского - Бонапарт вообще не готов был воевать, ввиду крайней ограниченности мест и путей, по которым можно компактно выстраивать и перемещать большую армию. Но Суворова уже не было. А тех генералов, кто мог заменить его по качествам, самодовольный и непроницательный царский бомонд либо отверг, либо не поддержал.
  
   Выше уже упоминалось о том, как Наполеон "окутузился", творчески применив против руководителей коалиции под Ольмюцем тот же самый приём, каким Кутузов провёл за нос Мюрата, убедив французского маршала в своей иллюзорной пассивности. Так и Бонапарт внушил русско-австрийскому противнику ложную мысль о своей пассивности и колебаниях. Случилось это всего через месяц после Шенграбенских "переговоров". Самозваный император французов, хоть и не был династическим монархом, отлично сыграл спектакль для ура-патриотических, поддакивающих, льстиво-сплетенных императорских дворов, поневоле оказавшихся его главными пособниками.
  
  Но как мог не рассмотреть очевидную аналогию, применявший ту же самую хитрость Кутузов? Постановка элементарного вопроса "для чего?" сразу подводила к правильной мысли о том, что французская армия будет действовать активно. А характер диспозиции (статичной из двух сосредоточившихся армий вместо прежних догонялок) легко вёл к следующему выводу, что Наполеон собрался нанести удар по типу распрямившейся пружины, в тот момент, когда противник сам подойдёт к нему. Видимо, о чём-то таком подумал А.Ф Ланжерон, задавая свой вопрос Ф. фон Вейротеру.
  
   В общем, умный и внимательный главком на военном совете, услышав ответ Вейротера на вопрос Ланжерона, должен был сказать австрийцу, что он глупец. Суворов бы точно сказал что-то типа: "О! Вейротера сам Бонапарт не обманет!" И Кутузов ведь что-то подобное тоже подозревал, потому и медлил со сходом центральной колонны войск с Праценских высот. Но осознать в полном объёме не сумел. Не было у него отгадки, что же сделает Наполеон. Не на такие вещи его мозг последние двенадцать лет был направлен. Зато у Бонапарта отгадка, что сделают русские и австрийцы, была.
  
   Без сомнения, будучи в курсе истошных патриотических воплей и бурных радостей по случаю кремской "победы", владея по докладу Мортье подлинными результатами этого сражения, он предполагал, что союзники не отступят от своей типовой тактики разделения сил для совершения обходного манёвра.
  
  От внимания Наполеона, конечно, не укрылся успех Багратиона в Шенграбенском бою, и корсиканец хорошо понимал, как трудно, даже превосходящими силами, нанести поражение спаянным, плотным потоком движущимся войскам. Поэтому он приготовился держать и вести свою армию сосредоточенно, за исключением заслонов при путях отступления (в отличие от Вейротера и Кутузова, Наполеон об этом думал) и небольших отрядов, изображающих контакт обходящей массы союзных войск с главными силами своей армии.
  
  К тому же, Бонапарт знал подлинные результаты боя армии Кутузова и корпуса Мортье при Кремсе-Дюренштерне, где примерно 16000 союзников на благоприятной для окружения местности не удалось взять верх над 10000 французских войск и добиться плотного окружения Мортье. А Вейротер - только победные бла-бла-бла, на которые был так горазд Михаил Илларионович, мастерски владея, "летая" языком по отзывом знавших его современников. Простая экстраполяция, основанная на равной боеспособности обеих армий, вела к тому, что для надёжного охвата 75 тысяч французов (да ещё на открытой местности) по аналогичному плану Вейротера, союзникам потребуется не 85, а не менее 120 тысяч войск.
  
  В довершение всего, мнение Вейротера о том, что у французов есть единственный путь отступления с правого фланга на Вену, было неверным. Армия Наполеона могла отступить и с левого фланга, по пути через Брюнна на Иглау (Йиглаву). Вот почему он нисколько не боялся союзного наступления. Более того, ему нужно было толкнуть противников на этот сценарий, чтобы разбить их по частям.
  
  На Аустерлицком поле не было таких естественных препятствий и географической разобщённости, как под Кремсом, поэтому, чтобы рассечь вражескую армию, император французов планировал мощный удар в центр. Он приготовился нанести его независимо от того, как бы Кутузов и Вейротер не игрались своими силами на флангах (например, вовремя сообразили, что французы готовятся к отступлению на Иглау и перегруппировали силы с левого на правое крыло).
  
   Вот почему Наполеон собирался дождаться своего полуохвата, а потом, двигая французскую армию сосредоточенной массой, разрубить полукольцо на две половинки, после чего последовательно покончить с каждой из них. Бояться ему в этой ситуации было нечего. У врага, вовлеченного в его план, не хватало ни сил, ни времени для какого-либо другого манёвра. Действуя на короткой руке, из центра сражения, Наполеон оперировал резервами быстрее. Он был грамотным артиллерийским офицером, и безошибочно направлял артиллерию, смело выдвигаемую в передовые порядки, ничего не боящуюся при больших плотностях собственных войск рядом с батареями.
  
   Пока союзники передвигались, чтобы занять позицию перед боем, он по вереницам огней заблаговременно увидел, что его надежды сбываются, и даже в приказе по армии, отданным наутро перед сражением, счёл возможным посвятить в основы своего плана все свои войска. Это укрепило моральный дух. Там, где французы были поставлены в меньшинстве против большинства, они знали, ради чего это сделано, и что продержаться им надо недолго.
  
   А что же Кутузов и Вейротер? Они, не творчески опираясь на опыт тех же самых сражений и столкновений, переоценили опыт Кремса (первой и единственной "победы" союзников над французскими войсками в этой кампании) и не воспользовались уроками Шенграбена, недооценив заодно и противника. В результате наивно предполагалось, что Наполеон поведёт себя как турки или как "разбитый" Мортье. Вейротера частично извиняет лишь то, что он не присутствовал при Дюренштерне, судя об этом бое по радужному отчёту Кутузова.
  
  По древнему крылатому выражению арабского поэта XI века Ибрагима-Аль-Хусри, "лжец - всё равно, что вор, только вор крадет твоё имущество, а лжец - твой ум". Не кто иной, как М.И. Кутузов, действуя по придворным законам, украл часть ума у Вейротера, не добавив к его рассуждениям ни капли собственного.
  
  Михаил Илларионович всё знал доподлинно! Мог догадаться, что для охвата чрезвычайно боеспособной армии Наполеона союзных сил недостаточно, как их не распределяй. Не было для него труда понять, что гвардейский резерв, поставленный за центральной четвёртой колонной, при той быстроте, какую демонстрировали французские маршалы в погоне за ним, ни на один из флангов боя не успеет, а в случае удара французов по слабому центру - ситуацию не спасёт. И он молчал! Конечно, сказать правду, после собственных приукрашенных реляций ему было трудно, но его армии, монарху, стране - очень нужно. Увы, главнокомандующий не нашёл для этого душевных сил.
  
  Хуже того, он непрофессионально понадеялся на массирование сил Вейротером и даже не попытался выпрыгнуть мыслью за пределы многократно приносившего успех с турками типового плана, подобно тому, как Гудович даже в 1807 году следовал строго по нему.
  
   В результате произошло то, что произошло. Внезапность оказалась на стороне наполеоновских войск. На поле Аустерлица не было географического разобщения, как под Кремсом-Дюренштерном, из-за чего Милорадович и Дохтуров могли действовать только раздельно, но Наполеон сам создал его, уже в начале сражения высадив всей силой союзный центр. Правый фланг Багратиона оказался таким же бессильным, как слишком слабый отряд Милорадовича перед дивизией Газана. А левый попал в такое же полуокружение, как Дохтуров, поскольку за ним оказалась неудобная к отступлению местность. В итоге тот же Дохтуров принял командование в момент фиаско, и те части, что кое-как отступили, обязаны этим ему. Общее соотношение сил на поле боя было несравненно более благоприятным для французов. Вслед за центром левый фланг ждал разгром. А потом разгром перешёл бы и на фланг правый, если бы Багратион вовремя не начал управляемое (по типу шенграбенского) отступление.
  
   Некомпетентность, шаблонность, элементарная лень Кутузова и Вейротера невероятны. Не видно и никакой особой гениальности Наполеона перед такими противниками. Он действовал всего лишь как умный, внимательный человек, на том же самом сравнительном материале, что и они, достаточно прямо, чтобы его замысел несложно было разгадать. Хороший организатор, наблюдатель, импровизатор. Наполеон и сам позднее говорил: "Я провел шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую". Корсиканец не лукавил. Он всегда действовал по наитию, по немногим уловленным им принципам, но тщательно учитывая конкретные для каждого случая обстоятельства. Ни под Аустерлицем, ни до конца своей карьеры полководца он не выдумал ничего нового, просто придавая уже известным приёмам большую чёткость и более крупный масштаб. Но разгадывать простенький наполеоновский ребус оказалось некому.
  
   Единственная "революционность" Наполеона состояла в том, что он не сторонился людей ниже себя положением, постоянно и деятельно находился за пределами своего шатра среди войск и лично ездил на рекогносцировки, в то время как Вейротер, Кутузов и оба императора ограничивались парадными смотринами, получением докладов и отдачей распоряжений не сходя с места. Это ухудшало их знания о собственных и вражеских войсках, лишало возможности проверки и критического отношения к полученным докладам. Они были самым обветшалым звеном союзной армии, наиболее полно представляя в ней ущербные придворно-феодальные порядки, и, к сожалению, звеном командным. Общество, как и рыба, гниёт с головы.
  
   Ни Россия, ни даже Австрия в 1805 году не были близки к революции, а Франция глубоко скатилась в реакцию новой империи. Не было других факторов, существенно повышавших боеспособность наполеоновских войск над феодальной русской армией. Русские генералы поля боя были превосходны, в их среду ещё не успел спуститься голод на командные кадры, провоцируемый нелепыми установками Павловского и Александровского дворов. Семь лет спустя, в 1812 году, они это доказали. Офицеры и солдаты были выше похвал. Имперские и патриотические мотивы, двигавшие ими, были практически идентичны французским стремлениям. Будь эта армия под началом Суворова, олицетворявшего всё тот же единый прогресс,- военная история Европы пошла бы по-другому.
  
  Есть все резоны отойти от марксистского клише о неизбежности победы прогрессивной буржуазной армии над отсталой феодальной (не так прост путь истории, - скоро французская армия закончит иначе), и не согласиться с Энгельсом в том, что "Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны". Не чудо. Но и не будет забыт, как выдающийся позор.
  
   Вся последующая советская историография, опираясь на Энгельса и благоговея к Наполеону (по принципу: чем ужаснее представляется враг, тем ценнее победа и меньше спросят за потери) пестрит ремарками о том, что план Вейротера был плохой, но при этом никто детально не объясняет, почему. Если объяснить, придётся до конца развенчать и Кутузова. Разговор об отсутствии его "военной" вины в разгроме под Аустерлицем просто наивен. Не нужен был Суворову такой ученик. Проще было читать нотации деревянной колоде с резными эполетами. Не нужен был царю такой главком. Но царь сам был такой же колодой.
  
   Жестокий урок Аустерлица Кутузов, не будучи передовым военным мыслителем, запомнил не сразу. Не тщась взять верх над Наполеоном, но презирая турок, он умудрился потерпеть поражение под Браиловом в 1809, и чуть не проиграть сражение под Слободзеей в 1811 году. Вся балканская кампания Кутузова 1811-1812 гг. в качестве главнокомандующего несёт на себе тот же отпечаток разобщения сил, причём сверх того, - ленивого пренебрежения к быстрым манёврам и маршам, к которым его систематически вынуждал в Австрии Наполеон. Лишь после повторного упражнения от слабого противника, вернувшись к противостоянию с Бонапартом при ведении Отечественной войны, он дорастёт до мысли о необходимости сосредоточения всех русских сил.
  
  3.4. Последствия разгрома.
  
   Аустерлицкий разгром был для России и Австрии ужасающим. В России его воспринимали тем больнее, что за последние сто лет привыкли к непрерывным победам своего оружия. "Здесь действие Аустерлицкой баталии на общественное мнение подобно волшебству, - писал 4 января 1806 года в Лондон Ж. де Местр. - Все генералы просят об отставке и кажется, что поражение в одной битве парализовало целую империю".
  
   Аустерлиц стал концом 3-ей коалиции. Император Австрии Франц I уже через день после битвы малодушно явился к Наполеону с повинной. Австрия вышла из войны. Прибывший к Бонапарту прусский посланник Х.-А. Гаугвиц запрятал подальше свой ультиматум и поздравил Наполеона с победой. Вся русская внешняя политика потерпела крах. Петровский и екатерининский русский мир стал перед опаснейшей угрозой.
  
   Исключительно болезненный удар по репутации получил император Александр, который впервые после Петра I находился при действующей армии. Спасая престиж, он сразу же повелел Кутузову составить и прислать две реляции: одну, содержащую "по чистой совести и совершенной справедливости" изложенные действия, а другую "для опубликования". В последней говорилось, что урон русской армии "не доходит до 12000", а у французов "простирается до 18000". С тех пор масса "патриотов" принялась рассуждать об Аустерлице по последней, неправдивой реляции, а если даже и признала правильные цифры, то всё равно расхваливала Михаила Илларионовича и снимая ответственность за поражение с него.
  
  Жестокая правда и современные знания о человеческих взаимоотношениях в пирамиде государства заставляет предположить, что неправдивы были обе реляции. Такого прекрасного шанса "отмыться" М.И. Кутузов не мог упустить. В реляцию "по чистой совести", кроме цифр и вместо анализа причин поражения, которые она должна была в первую очередь содержать, попало много оправдательной ерунды, воспринимавшейся как правда уже потому, что она различалась с версией для общества. Зато полководец спас себя от опалы.
  
   Хотя царь пережил Аустерлиц как потрясение, и все свидетели конфуза стали ему неприятны, он не обидел Михаила Илларионовича своей немилостью. В феврале 1806 года Кутузову был пожалован орден Владимира 1-й степени, Кутузов был назначен командующим войсками трёх территориальных дивизий (Суворов всегда командовал только одной!), которые готовились к новой войне с Францией.
  
  В то же время М.И. Кутузов заседал как член военного совета при императоре вместе с двумя оставшимися престарелыми генерал-фельдмаршалами М.Ф. Каменским и Н.И. Салтыковым, генералами от инфантерии Б.П. Ласси, С.К. Вязмитиновым (адъютант П.А Румянцева, в дальнейшем сделал карьеру как полицейский офицер) и другими.
  
   19 сентября 1806 года Александр I пожаловал Кутузову 50000 рублей "для оплаты долгов по службе нажитых", а 28 сентября назначил его Киевским военным губернатором. Это был большой личный успех Кутузова на фоне аустерлицкого разгрома.
  
   Конечно, Михаил Илларионович не попал в главнокомандующие новой войны с Наполеоном, но трудно толковать такие жесты и решения царя как нерасположение и опалу. Временно поставив Кутузова в "обойму запасных", Александр I предпринял логичную попытку извлечь из прошлого М.Ф. Каменского, который обладал блестящими реляциями А.В. Суворова (и сыновья которого столь много пытались сделать на аустерлицком поле). Растерянность старого Каменского, не оправдавшего царских надежд, естественно выдвинула вперёд инициативного и самоуверенного, не признававшего ничьего авторитета Л.Л. Бенигсена.
  
   Описание этой войны, которая в отсутствие Кутузова развивалась не победно, но и не столь скоротечно, в грохоте часто равных (Прейсиш Эйлау, Гейльберг, Пултуск) сражений, придётся опустить для сокращения объёма, следя за перипетиями с участием главного героя повествования.
  
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  
  4.1. Браиловская трагедия.
  
   С 4 марта 1808 года М.И. Кутузов служил в молдавской армии генерал-фельдмаршала князя А.А. Прозоровского (олицетворявшего ещё одну из попыток Александра I вернуть на службу екатерининских орлов), командуя её главным корпусом.
  
  Предыдущий 1807 год ясно дал понять Наполеону, что Россия - это не Пруссия, её ресурсы велики и армия способна на многое. Этот факт обусловил компромиссное Эрфуртское соглашение. Две оставшиеся великие державы принялись делить Европу, наблюдая друг за другом для нанесения смертельного удара. Третья Русско-шведская война дополнительно отвлекла внимание от балканского театра.
  
   Поэтому 1808 год на турецких театрах был пассивным, действовало заключенное к концу 1807 года русско-турецкое перемирие, во исполнение которого колебались, не вывести ли вообще русские войска из Молдавии и Валахии. Армия бездействовала, что удовлетворяло политичного Михаила Илларионовича.
  
  Однако, назначение главнокомандующим "старого екатерининского орла" А.А. Прозоровского показывало, что Россия не согласна на паритет с ветшающей Оттоманской Портой. Новым командующим были приняты меры к возобновлению военных действий. Пока дело касалось накопления запасов и совершенствования тыловой организации армии, услужливый и обходительный киевский губернатор Кутузов, заслужил первоначальную положительную оценку Прозоровского.
  
  Дальнейшие внутренние и европейские политические интриги опять склонили Турцию к войне с Россией. В то же время, слабость некогда блистательной Оттоманской Порты, испытывавшей серьёзные внутренние неурядицы, в декабре 1808 года подвигла Александра I выдвинуть султану надменные условия о признании русско-турецкой границы по реке Дунай (царь торопился извлечь максимальные выгоды из соглашения с Наполеоном). Это завело переговоры в тупик. Весной 1809 года вновь разгорелась война, принявшая для России неожиданно малоуспешный характер.
  
  Царь ориентировал армию идти за Балканы, а она споткнулась уже в Молдавии. Ни старый Прозоровский, будучи всего лишь хорошим организатором, ни Кутузов не были способны к стремительным действиям.
  
  В ночь с 19 на 20 апреля 1809 года "ученик" Измаила основательно оконфузился с неудачным штурмом Брайлова на Дунае, который ранее неоднократно брали русские войска. Прозоровский рапортовал, что "атака произведена дурно". Известный царский военный историк А.Н. Петров в своём трехтомном труде "Война России с Турцией 1806-1812 гг." пишет, что из-за ложно поданного сигнала, одна из трёх наряженных к штурму колонн выступила на четыре часа (!) раньше других. Тем не менее, М.И. Кутузов ввязался в мясорубку, позволив обороняющимся туркам последовательно громить разновременно идущие на штурм колонны.
  
  Кутузов, в свою очередь, возложил вину на Прозоровского, считая причиной неудачи неподачу подкреплений по его вине.
  
   Кутузовская версия событий чрезвычайно сомнительна. Диспозицию штурма составлял Михаил Илларионович. Командовал он. Одновременности атаки трех колонн не сумел добиться он. О предварительном обучении войск, подобно Суворову, даже не думал. Цель атаки была не решительная, - только закрепиться в ретраншементах, в надежде, что дальше турки сами сдадутся. Высланный Прозоровским резерв по причине пассивности осмысления ситуации Кутузовым, запоздал. Всё закончилось сидением русских войск во рву против стрелявших в них и скидывавших на их головы всё, что ни попадя, турок. Для прикрытия отступления Прозоровский приказал открыть огонь из всех батарей, чем спас многих и многих.
  
  Было убито 2229 человек и 2550 ранено из состава восьмитысячного русского корпуса. Это была третья после Кремса и Аустерлица кутузовская мясорубка (а заодно пример ужасного, не усвоившего ничего из суворовских принципов, штурма крепости, своеобразный "антиизмаил", удручающий шаг назад по сравнению с 1790 годом).
  
  Это тяжелейшее поражение, случившееся вслед за частной неудачей при Журже, произвело гнетущее впечатление на русскую молдавскую армию, вызвав перерыв кампании 1809 года. Не случайно консервативная патриотическая историография о нём не вспоминает, а если приходится, - по-кутузовски хулит А.А. Прозоровского.
  
  К моменту издания труда А.Н. Петрова (1887 год) подобное препарирование истории давно было в моде. Со ссылкой на современников он приводит такое: "Старый фельдмаршал, видя бедствие своих войск, рыдал, падал на колени и рвал остатки своих седых волос. Стоявший возле него Кутузов молча смотрел на всё и только сказал: "Не такие беды бывали со мною, я проиграл Аустерилицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал".
  
   "Понятно отчаяние престарелого фельдмаршала... желавшего загладить её (неудачу при Журже, где атаковавший аналогичную крепость Милорадович потерял 700 человек, взяв ретраншемент, захватив 13 пушек и уничтожив 2000 турок, но отступив перед подкреплением, прибывшим из Рущука) блистательным подвигом. Но непонятно, каким образом князь Прозоровский, всегда честный, всегда любивший русского солдата, мог решиться оклеветать его перед государем и отечеством, оправдываясь в неудаче, которая произошла лишь по его вине". Дальше следуют перечисления подвигов русских солдат и офицеров без всякого указания на замыслы и ошибки командования, повлекшие огромные потери и неудачу. Даже недостаток штурмовых лестниц автор умудрился возложить на главнокомандующего, критикуя Н.М. Михайловского-Данилевского с ещё более ортодоксальных позиций.
  
  Не иначе, в неудаче штурма Измаила в 1790 году (если бы таковая случилась), следовало обвинить Потёмкина? Да, в атаку Браилова (без учёта подоспевших потом резервов), было пущено 8000 войск против 12000 оборонявшихся, но означает ли это, что Суворов при штурме Измаила должен был иметь 57000 отборных солдат вместо 31000, из которых 15000 нерегулярных? При этом Суворов потерял убитыми и раненными 5350 человек против 5700, коих угробил Михаил Илларионович (ни много, ни мало, 21% от аустерлицких потерь).
  
  Кутузов показал худшие результаты, чем Милорадович, не обвинявший, однако, в своей неудаче Прозоровского!
  
   Отношения Кутузова с главнокомандующим испортились настолько, что мешали переподготовке армии. Фельдмаршал, по согласию царя, удалил своего "лучшего генерала" из неё. 16 июня 1809 года Кутузов сдал главный корпус генерал-лейтенанту П.К. Эссену и отбыл в Вильно, где с 1 августа вступил в должность литовского военного губернатора.
  
   Тут бы его карьере и конец, если бы не дальнейшие, непредвиденные и благоприятные для Михаила Илларионовича обстоятельства.
  
   В июле 1809 года войска Прозоровского, к тому времени смертельно больного, но всё равно пытающегося исполнить свой долг, перешли через Дунай, заняв Исакчу, Тулчу и Бабадаг. Лето выдалось неблагоприятное, сырое, в русских войсках началась эпидемия лихорадки.
  
   Далее на турецком фронте, вследствие неумения царя и его окружения найти правильный способ соподчинения политических, военных и кадровых вопросов, продолжилась командная чехарда. 9 августа 1809 года скоропостижно умер старый князь Прозоровский, почётной смертью военачальника в своём лагере. Новым главнокомандующим молдавской армией был назначен свежеиспечённый генерал от инфантерии П.И. Багратион. Вскоре он развернул активную боевую деятельность. С конца августа до середины октября шли бои, осложнившиеся, однако, появлением турецких войск, развязавших себе руки в Сербии, на левом берегу Дуная, в Валахии.
  
  Это были закономерные плоды неуместных метаний самого Александра I, заключившего вышеупомянутое перемирие с Портой, которое турки тут же нарушили, подавив сербское восстание. В таких неблагоприятных условиях Багратиону не суждено было реализовать себя. Русские силы отступили за Дунай. Дилетантствующий император вскоре сместил Петра Ивановича, будучи недовольным результатами кампании 1809 года.
  
  4.2. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  
   В феврале 1810 года государь поставил во главе русской молдавской армии Н.М. Каменского 2-го (младшего сына генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского), наказав ему осуществить скорейший разгром Оттоманской Порты и добиться признания новой границы России по Дунаю. Требовалось быстрее освободить силы армии для участия в новой возможной войне против Наполеона. Отношения России и Франции, оказавшихся после Эрфурта в случайном, полувраждебном союзе, ухудшались. Молодой Каменский стал первой после Л.Л. Бенигсена удачей царя. Александр наконец-то нашёл полководца, способного перевести войну за Балканы. Увы, по своей же ограниченности, он позволил загубить его.
  
   Н.М. Каменский 2-й был чрезвычайно талантливый генерал. Всюду он поспевал наравне с нижними чинами, не страшась. Оценивал боевые ситуации по тонкому знанию армии и своему трепету. Его обожали войска, но не терпели высокие чины, ибо он без обиняков высказывал им всё про их дурость, что толковалось как крайняя степень надменности. Этому его приучили постоянная оппозиция старшему брату - С.М. Каменскому 1-му и сознательное равнение на А.В. Суворова.
  
  Из-за ранней смерти, образ Н.М. Каменского в истории остался нелакированным. Мы знаем не только о его победах, но и о поражениях, где и как он проходил свою "науку побеждать", о сильных и слабых сторонах его характера. Молодого Каменского не коснулось верноподданническое усердие наших "историков", умудрившихся зализать даже редкие неудачи Суворова (например, при штурмах укреплённых замков в Польше, где великий полководец учился брать Измаил).
  
  Отец, старый генерал-фельдмаршал давал младшему сыну скромное содержание, и Николай, "вырвавшись на простор", по широте души, был склонен кутить, забравшись однажды в казну вверенной ему армии. Но его любили так, что по войску "пустили шапку" и покрыли опасную растрату.
  
   Свою первую славу Н.М. Каменский 2-й стяжал в Альпийском походе Суворова, где отличился храбрыми и распорядительными действиями в сражениях на перевале Сен-Готард, Чёртовом мосту, при Альтдорфе и в Муртенской долине. Суворов писал фельдмаршалу Каменскому: "Юный сын ваш - старый генерал". В отличие от Кутузова, молодой офицер не пару случаев, а полную кампанию находился рядом с Суворовым
  
   При Аустерлице Н.М. Каменский во главе своего полка помог отступить Багратиону. Затем получил большой опыт в войнах 4-й антинаполеоновской коалиции. Участвовал в бою при Бергфриде и битвах при Прейсиш-Эйлау и Гейсбельрге, где русская армия под командованием Л.Л. Бенигсена отразила все попытки французов сбить её с занимаемых позиций. Наполеон при Гейсбельрге 10 июня 1807 года потерял 12,5 тысяч человек (1398 убитых, 10 359 раненых и 864 пленных) против 8000 русских потерь. Русскими были последовательно отбиты атаки корпусов Мюрата, Ланна, Нея.
  
  Тогда Н.М. Каменский 2-й контратакой отбил захваченный французами редут и преследовал отступавших до столкновения со свежими наполеоновскими войсками, после чего отошёл обратно. То новое, что он пытался привнести в суворовскую науку, состояло в более широком использовании наскоков и отскоков. Молодой полководец не стеснялся отступать. При выявившемся превосходстве противника мог быстро снять ранее поставленную войскам задачу, что, в принципе, было логично в боях грозной французской армией.
  
  Весной того же 1807 года, будучи зависимым от действий английского и шведского флота, Каменский не сумел деблокировать Данциг, потеряв в бою 1600 солдат и 46 офицеров.
  
  Прославился своими действиями во время войны со Швецией в 1808 году, одержав в Финляндии победы над шведскими войсками при Куортане (19-21 августа) и Оравайсе (2 сентября). В результате 12-ти тысячная северофинская шведская армия потеряла около 8000 человек (против 2000 с русской стороны) и рассеялась.
  
  Вступление Н.М. Каменского 2-го в командование молдавской русской армией было воспринято с радостью, и он взялся за дело круто, по-суворовски. Первым делом, сделав вывод о маловероятности активных действий противника и пользуясь его разобщённостью, он изменил план кампании на 1810 год, разработанный П.И. Багратионом, с тем, чтобы вместо сосредоточения русских сил, провести многочисленные, неожиданные и одновременные атаки на разные пункты (туркам не хватало войск для повсеместной обороны).
  
  Так он намеревался провести масштабную разведку боем, с ходу взять всё, что удастся, а затем, достоверно зная, где находятся главные силы турок, сконцентрироваться против них.
  
  Действуя по опередившей своё время суворовской стратегии "порознь идти, вместе биться", в одни и те же дни конца мая 1810 года русская армия стремительно приступила к крепостям Туртукай, Базарджик, Силистрия. Поразительно, но на большом разлёте нижнего течения Дуная Н.М. Каменскому 2-му удалось обеспечить одновременность нападения и взаимодействие нескольких корпусов и отрядов в ходе этих атак.
  
  Величие замысла и его исполнение так и не было оценено военными историками, между тем, на этой "ниве" Н.М. Каменский 2-й был в высоком смысле слова ВТОРЫМ, - после А.В. Суворова. История, конечно, сослагательного наклонения не имеет, но это была та самая, альтернативная мыслям Барклая де Толли и практике Кутузова, стратегия, которая могла необычными для своего времени средствами, - не одними только арьергардными боями, но серией связанных по времени и задачам атак - "расклевать" великую армию Наполеона на дороге к Москве, а затем разгромить её в генеральном сражении. Доведись Каменскому быть главнокомандующим в 1812 году, современники могли стать свидетелями скоординированных, а не разрозненных действий всех русских армий.
  
  А на Дунае в 1810 году с турками всё именно так и произошло. Решительный генерал А.П. Засс, получив сведения о готовящейся переброске турецких подкреплений в Туртукай, начал действовать первым. 19 мая его войска удачно переправились через Дунай и крепость пала, двухтысячный турецкий гарнизон бежал под покровом ночи, потеряв 300 человек убитыми и 11 пушек. Потери русских составили 7 убитых и 5 раненных нижних чинов.
  
  Практически одновременно, корпус С.М. Каменского 1-го приступил к Базарджику. 23 мая старший брат командующего одержал крупную победу, взяв город стремительным дневным (опять новое слово!) штурмом. Из десятитысячного турецкого гарнизона его командир Пегливан-паша и 2057 человек были взяты в плен. В самом городе было погребено до 3000 турок, ещё тысяча усеяла своими телами поля при попытке вырваться из Шумлинских ворот. Было захвачено 17 исправных орудий и 68 знамён. Русские потери составили 833 человека убитыми и раненными. При штурме Базарджика отличился генерал Е.И. Марков, тот самый, который в 1811 году сыграет решающую роль в победе под Слободзеей.
  
  В тот же день 23 мая главный корпус русских войск окружил Силистрию, выбив турок из предместий и заставив укрыться в крепости. Подъёму духа войск немало способствовало известие о взятии Туртукая. Турки оборонялись храбро, предприняв 24 мая вылазку, чтобы помешать стремительно развёрнутым русскими (А.Ф. Ланжерон) осадными работами.
  
  В ночь с 25 на 26 мая русские войска предприняли ложную атаку, а затем в 8.00 часов 26 мая начался артиллерийский обстрел крепости. Удача и здесь была на стороне Н.М. Каменского 2-го, не пожалевшего ядер и бомб. В Крепости взорвался пороховой погреб, от чего обрушилась часть стены. Главнокомандующий, однако, не атаковал (кутузовские "лавры" могильщика ему были не нужны), а потребовал от турок сдачи и приготовился повторить артподготовку из всех пушек. Пользуясь недостатком у турок пороха и определив слабости обороны, русские батареи подступали всё ближе к крепости, вплоть до расстояния картечного огня. Утром 30 мая турки согласились на капитуляцию.
  
  Русской добычей стали 40 знамён, 190 (!) орудий с припасами на день огневого боя. 5000 турок получили возможность идти, куда пожелают. Н.М. Каменский 2-й пожертвовал суровостью условий капитуляции в пользу её быстроте, и сам сразу же стал выдвигаться на Разград, спешно укрепляемый неприятелем под воздействием поступающих со всех сторон разгромных сообщений.
  
  В результате слабые русские авангардные отряды под командованием генерал-майора Сабанеева, развившего бешеный натиск и озвучившего ультимативное требование сдать город в течение получаса, легко овладели Разградом. Проиграв бой перед крепостью, трехтысячный гарнизон в ужасе разбежался, в плен было взято всего 300 человек вместе с трехбунчужным пашой. Добычей Сабанеева стали 12 знамён, 6 пушек, большое количество пороха и снарядов. Его потери составили 6 убитых и 66 раненных нижних чинов.
  
  Так, ведя войну по-суворовски, позаимствовав у Наполеона приёмы мощного использования артиллерии, применяя неожиданные тактические хитрости и решения, войска Н.М. Каменского 2-го буквально в несколько дней взяли четыре крепости, потеряв во всех делах около 1000 человек.
  
  Русская армия готовилась приступить к Шумле и Рущуку, где оказались сосредоточенными лучшие силы оттоманов. И турки, и русский командующий собирали воедино полки. Одни - чтобы удержать Северную Болгарию, другой, - для прорыва на Балканы.
  
  11-12 июня под Шумлой между главными силами противоборствующих армий состоялся кровопролитный бой за командные высоты на подступах к крепости. Турки потеряли убитыми и раненными до 2000 человек, русские - 740. Тем не менее, обнаружив отсутствие надлежащего взаимодействия со стороны своего упрямого старшего брата и получив столь кровопролитный бой ещё на дальних подступах к крепости, имея 35000 штыков против 50000 турецких, Н.М. Каменский 2-й отказался от штурма, перейдя к блокаде Шумлы.
  
  В те же дни А.П. Засс подошёл к Рущуку, но имея недостаточно сил (не подошли подкрепления), не думал атаковать, сам вызывая на себя противника. 15 июня произошёл бой, заметный своими результатами: угодившие в засаду турки потеряли более 400 человек убитыми, сумев увести примерно столько же раненных. Потери русских составили 12 человек убитыми и 53 раненными. Воевать в меньшинстве Засс умел.
  
  В ночь на 26 июня Н.М. Каменский произвёл крупную провокацию, приказав установить 8-орудийную осадную батарею в полумиле от крепости Шумла, втайне прикрывая её целым 6-тысячным корпусом (!) Уварова. На следующий день батарея была атакована турками со всей яростью. Разгорелся крупный бой, по результатам которого турки потеряли 2000 человек только убитыми, в то время как русские потери убитыми и раненными составили 270 человек. Главнокомандующий был доволен. Батарея была срыта, русские войска отошли за пределы артогня из крепости. Серьёзно потерпевшие от боя турки начали переговоры о перемирии. Зарядили дожди, и Каменский, лишённый возможности продолжать активные действия, согласился на переговоры. Боевые действия продолжались лишь на флангах, для истребления партий, высылаемых турками для фуражировок. Эти действия порой приносили ощутимый результат. Так, на Ямпольской дороге один раз единовременно было убито и пленено 420 фуражиров.
  
  Между тем, общее положение сторон изменилось, но не в пользу русских. Пополнения армии были маленькие, списочный состав был 44360 человек, из них около 5000 больных (против 40000 окружённых в Шумле и 20000 в Рущуке). Турки же, открыто спонсируемые англичанами и тайно французами (плоды союза Александра с Наполеоном в Эрфурте), направили к Шумле большие подкрепления, в том числе, при бездействии русского Черноморского флота, 15000 корпус морем, в Варну. (Флотоводцев Александр I умел подбирать ещё меньше, чем адмиралов). Блокировавший Варну русский отряд отступил. На западе Балкан возникла вторая турецкая армия Исмаил-бея.
  
  Промедление грозило потерей инициативы, и Н.М. Каменский 2-й отказался от блокады и взятия Шумлы. Оставив сильные отряды для контроля над дорогами и наблюдения за крепостью, он двинулся к Рущуку, где враг был слабее.
  
  11 июля началась бомбардировка Рущука, продолжавшаяся несколько дней. Дожди вынудили перенести штурм, который возобновился 22 июля и, несмотря на восхождение войск на крепостные валы, провалился. Потери обеих сторон были огромными: около 3000 убитых и 4000 раненных русских солдат, и такое же количество полегло оборонявшихся турок. Н.М. Каменский был разочарован и даже импульсивно просил об отставке.
  
  Он, однако, не отступил от Рущука, как Кутузов и Прозоровский от Браилова, и отдав распоряжения о восстановлении боеспособности войск, 26 июля начал новую бомбардировку крепости, вызвав для подкрепления корпус своего старшего брата. Естественно, к Рущуку от Шумлы вслед за С.М. Каменским 1-м двинулся и визирь.
  
  На это и был расчёт. Гарнизон Рущука был обескровлен, его активность исключалась. 26 августа 1810 года братья Каменские отыгрались на турках за неудачный штурм Рущука, одержав блистательную победу в сражении при Батине, разыграв примерно ту же маневренную карту, что и Наполеон, потерпевший кровавую неудачу при Гейсбельрге, но вскоре разбивший русские войска под Фридландом.
  
   Поражение турок было катастрофическое. 40-тысячная армия была уничтожена полностью. Турки потеряли убитыми и потопленными в Дунае 15000 человек. Остальные были либо пленены, либо разбежались. Из них впоследствии султану удалось собрать около 6000 человек. Были захвачены все пять турецких лагерей. Было взято 178 знамён, но только 14 пушек (турки не успели перебросить к Рущуку свою артиллерию). Зато действия русской артиллерии особо отмечались как ужасные, она "наносила неприятелю неимоверный вред".
  
   Русские потери были в десятки (!) раз ниже турецких и составили 15 офицеров и 380 нижних чинов убитыми, 1147 раненых. Развивая успех, войска Н.М. Каменского 2-го (генерал С. При) взяли крепость Систово, захватив находившуюся там турецкую флотилию, 50 пушек и 8 знамён с припасами. 6 сентября без боя была захвачена турецкая крепость Орсово. 15 сентября сдались Рущук и Журжа. В этих крепостях турками было сдано 247 пушек и припасы к ним.
  
  Кампания 1810 года заканчивалась ужасным для турок разгромом. Русский главнокомандующий получил возможность перенести усилия на "сербский" фланг. Несмотря на изнуряющую войска дождливую непогоду, 10 октября капитулировала крепость Турно, в которой русским достались запасы продовольствия и 39 пушек, тут же направленных на обстрел Никополя. 15 октября крепость Никополь капитулировала. Это позволило Н.М. Каменскому вновь выдвинуть требование о полной уступке турками Дунайских княжеств. 17 октября русские войска вошли в Плевну, а 18 октября - в крепость Ловчу (Ловеч). В тот же день пала крепость Сельви. Неприятель бежал за Балканские горы.
  
   На зимний период балканская война затихла. Русский главнокомандующий отвёл из опасных мест свои авангарды и приступил к планированию наступления 1811 года, которое ему уже не суждено было осуществить. В военно-дипломатической переписке турки согласились на границу по реке Серет (юго-западнее Прута), на что императору Александру I, возможно, следовало согласиться. На границу по Дунаю султан был категорически не согласен. Чтобы подвинуть его к этому нужно было новое крупное поражение, какое не состоялось. Условия мира, которые в 1812 году добудет М.И. Кутузов, окажутся хуже.
  
   Планируя использовать время недолгих морозов и минимальных осадков, чтобы занять пункты, необходимые для организации весеннего наступления, уже 14 января 1811 года Н.М. Каменский отдал приказ о приготовлениях. Но в тот же день им был получен высочайший рескрипт от 5 января, которым предписывалось отказаться от активных действий за Дунаем и ограничиться обороной левого берега его. Такая позиция была вызвана убеждением, что в 1811 году Наполеон откроет военные действия против России. Пять из девяти дивизий Дунайской армии царь приказывал отправить к Днестру, разворачивая их на прикрытие западных границ империи. При этом заносчиво декларировалось неизменное требование установления русско-турецкой границы по Дунаю.
  
   Это была глупость петербургских прожектёров, - вместо получения границы по Серету, ослаблять войска на Дунае, оставляя в силе прежние, ставшие нереальными требования. Чем меньше было русских войск, тем больше турки волокитили переговоры. Н.М. Каменский попытался объяснить это царю и предложил встречный план активной обороны с наступлением за Плевну. Не получив прямых возражений императора, он предельно ослабил большинство гарнизонов, и собрав силы, пошёл к Ловче.
  
   31 января Ловча была неожиданно взята войсками Каменского с малыми потерями (106 убитых, 374 раненых). Турки потеряли 4000 убитыми и 1400 пленными. Османами была брошена артиллерия. Ловчинская 15-тысячная группировка противника перестала существовать. Но здесь же Н.М. Каменского 2-го настигло обострение тяжёлой лихорадки, которой он уже давно страдал хронически. Она вынудила его отказаться от активных действий и начать исполнение оборонительного плана императора (возможно, был получен новый, более строгий рескрипт). Состояние здоровья командующего продолжало ухудшаться, с 7 марта он не подписывал бумаг, и 12 марта к исполнению его обязанностей официально приступил А.Ф. Ланжерон. В Петербурге обеспокоились поисками нового командующего.
  
  1 апреля в Дунайскую армию прибыл и временно вступил в командование ею генерал от инфантерии М.И. Кутузов, освежившийся во время очередного двухлетнего отдыха от своих проигранных сражений. 4 мая 1811 года отбывший из армии Н.М. Каменский 2-й, которому в дороге стало хуже, скончался в Одессе. Кутузов стал полноправным командующим армией. Неудача Багратиона, к которому царь никогда особо не благоволил, и смерть предшественника стали событиями, закрепившими его новый придворный успех. Михаил Илларионович опять выдвинулся на первые военные роли.
  
  Дальнейшая царская и советская военно-историческая традиция, избравшая М.И. Кутузова идеалом для подражания, стала принижать заслуги и способности Н.М. Каменского 2-го. Вместо разбора его тактики и стратегии, заменили их оценку огульным выражением "бешеный напор", противопоставляя кутузовской "рассудительности и осторожности". Каменскому поставили в упрёк неудачный штурм Рущука, при этом уходя от сопоставления с Браиловской конфузией "спасителя". Но ведь он в итоге взял Рущук, разгромив под ним большую вражескую армию, а Кутузов Браилов не взял, единственно кого громив, - так это Прозоровского своими кляузами. Каменскому приписали несуществующее поражение под Шумлой, где он сознательно отказался от штурма и осады, не проиграв ни одного боя. При этом мало кто слышал про Базарджик, Силистрию, Разград, Ловеч, Никополь и т.д. Разве что Батин не удалось замолчать.
  
  "Кутузоборцы" умудрились быстренько договориться до того, что выздоровей Каменский, и командуй вместо Кутузова отражением Наполеона, он, конечно бы, проиграл всё в первом же бою.
  
  Конечно, всё это беспочвенные и довольно-таки постыдные заявления. Стратегия и тактика Николая Каменского были богаче, успешнее кутузовских. Сколько-нибудь подробное рассмотрение кампании 1810 года (почему мы и обратились к нему) показывает целеустремленного, мобильного, изобретательного командующего, наиболее близко подступающего среди всех русских генералов к способностям Наполеона. Каменский маршировал войсками не хуже Кутузова, но, в отличие от последнего, лучше бил артиллерией, надёжнее добивался взаимодействия, успешно штурмовал крепости и выигрывал большие сражения. Он разумно уклонялся от превосходящих сил и сильных позиций врага, быстро приводя свои планы в соответствие с обстановкой. Он же был настоящим, а не записным учеником А.В. Суворова, что могло обеспечить ему преимущество над корсиканцем.
  
  Дунайская кампания 1811 года, руководимая М.И. Кутузовым, равно как и суровый 1812 год являются бледной тенью изобретательной феерии Н.М. Каменского 2-го, за шесть месяцев перемоловшего более чем стотысячную турецкую армию и понёсшего в этих боях на порядок меньше потерь, чем неприятель.
  
  4.3. Рущукская несуразица.
  
   По стечению обстоятельств, в апреле того же 1811 года, визирем Оттоманской империи стал хорошо знакомый Кутузову Ахмед Решид паша (Ахмед-бей), с которым Михаил Илларионович был близко знаком и даже дружен во времена российского посольства 1793-1794 гг. в Константинополе.
  
   Первое, что сделал Кутузов, - 20 апреля 1811 года сердечно поздравил Ахмеда-пашу с высоким назначением, что стало предвестником превращения военной кампании в дипломатические вальсы и перехода инициативы к туркам. Это противоречило стремлению царя окончить войну с Турцией как можно быстрее, но имея сил и способностей меньше, чем покойный Каменский, Кутузов иного способа "дать результат" не видел.
  
   Свою пассивность и упование на дипломатические хитрости Кутузов прикрывал рассуждениями типа: "Против турок не должно действовать как против европейских войск... всякое неожиданное или новое действие всегда приводит их в такое смятение, что не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех". Если эта софистика была в чём-то правильной, то лишь от противного: границу по Серету турки больше ни кунктатору Кутузову, ни его суверену Александру I не предложат. В эту ошибку, оправившись от смятения перед Каменским, они больше не вдались.
  
   Вскоре начало происходить то, что и должно было при такой позиции командующего произойти.
  
  Длительное бездействие Кутузова убедило турецкого визиря Ахмед-бея в слабости русской армии (отвод дивизий, о чём Каменский предупреждал царя, утаить было нельзя), а потому он решился начать наступление к Рущуку, овладеть им и перейти Дунай. В то же время вторая турецкая армия, собранная у Софии, должна была переправиться через Дунай у Видина и вторгнуться в Валахию. Соединившись, турки предполагали наступать на Бухарест и далее на Фокшаны.
  
  22 июня 1811 года визирь атаковал Кутузова у Рущука, но потерпел поражение и отступил к заранее укрепленной позиции у с. Кадыкёй. Турки потеряли убитыми и раненными до четырех тысяч человек, русские (если верить реляции Кутузова) - до пятисот.
  
   Несмотря на успех, Кутузов не преследовал противника, не осадил и не атаковал Кадыкей, для чего имел благоприятную возможность, и как того ждали подчинённые ему командиры корпусов А.Ф. Ланжерон и П.К. Эссен. Ведь после утраты турками инициативы можно было использовать перевес русской артиллерии (имелось 114 орудий против 78 у Ахмед-бея). Риск непредвиденных обстоятельств не был велик. Ведь за спиной нового главнокомандующего был взятый его предшественником, графом Н.М. Каменским 2-м, и твердо удерживавшийся русскими Рущук. Но вместо этого Кутузов... разрушил укрепления Рущука и переправил свои войска на северный берег Дуная.
  
   Как обычно для кутузовских баталий, которые Михаил Илларионович из-за тревожной нерешительности (впервые проявившейся под Измаилом) и слабого знания подчинённой ему армии не умел доводить до победы, зато убеждал в оной царя и петербургский двор, - оба главнокомандующих заявили своим государям о победе, собрав награды. После ретирады русских на северный берег Дуная Наполеон также послал султану поздравление с победой. Турки приободрились.
  
   Император Александр I, хоть и не равнялся в военных науках с Бонапартом, тоже оценил 'маневр' Михаила Илларионовича правильно, разгневавшись после донесения о нём так же сильно, как недавно радовался бравурному докладу. Царь отписал главнокомандующему яростное письмо с упреками. Однако М.И. Кутузов и на этот раз сохранил свою должность и царское расположение. Другого полководца в резерве у царя всё равно не было.
  
   До сих пор российские историки видят в рущукском маневре Кутузова мудрое стремление обмануть и заманить Ахмед-бея за Дунай, с тем, чтобы полностью окружить и уничтожить его войско на северном берегу реки. Однако, ничем кроме высказываний самого виновника отступления и его последующих адептов, эта точка зрения не подтверждается. Непонятно, зачем было утрачивать один шанс для разгрома турок, чтобы получить другой, при этом теряя драгоценное время, начавшее работать против России, давая возможность визирю получить подкрепления и довести численность своей армии до 70000 человек. Меньшая армия, находящаяся к тому же под угрозой вступления в войну третьей державы, должна искать возможности громить врага быстро и по частям, как это делали Наполеон и Каменский, а не отдавать инициативу противнику и позволять ему сосредоточиться.
  
   На самом деле всё было проще и клонится к тому, что Михаил Илларионович опасался оставаться на южном берегу Дуная под угрозой захода на северный берег войск Исмаил-бея, тем более, что турки уже разыгрывали такую стратегию против Багратиона в 1809 году. С его точки зрения, отдельный корпус русской армии под командованием А.П. Засса мог только отступить перед многократно превосходящей его силы второй турецкой армией. Но этого как раз и не произошло. Выполняя прежние указания Каменского, Засс в серии упорных боёв не пропустил врага. А кутузовские опасения оказались неадекватными страхами, приведшими к отступлению и длительной утрате инициативы.
  
   В пользу данного предположения говорит сопоставление промежутков затишья под Рущуком с боями под Видином, исхода которых ждал не только Кутузов, но и Ахмед-бей. Он не дождался Исмаил-бея, но получив подкрепления, всё же отдал своим янычарам приказ о переправе через Дунай. Переправа турок в районе Слободзеи началась 24 августа, через два месяца после Рущукского боя и продолжалась до 2 сентября.
  
   Очень интересно, какой к тому времени была кутузовская диспозиция, о которой советские и российские источники предпочитают молчать, лишь вынужденно проговариваясь. Русская армия (как следовало бы предположить из тактики заманивания), визиря у Слободзеи почему-то не ждала. К этому времени Кутузов успел распылить силы в попытке обезопасить себя по всему нижнему течению реки, демонстрируя очередной образец слабости своего оперативного мышления. Так один из двух главных корпусов русской армии - корпус П.К. Эссена оказался далеко от событий, посередине между Видином и Рущуком, - на реке Олт.
  
   Михаил Илларионович будто не вёл войну, а осуществлял прикрытие дунайской границы, - действия, знакомые ему по командованию пограничным Бугским корпусом. При этом его главные силы были разделены и растащены по направлению к двум угрозам - двум находящимся далеко друг от друга турецким армиям, прикрывающим болгарское и сербское направления. Резервов же за спиной русского главкома не было.
  
   Это были те же аустерлицкие грабли, разложенные на более обширной дунайской грядке. Генерального сражения в этой диспозиции, Кутузов, как видно, не ждал, надеясь на свою дипломатию против 'знакомца' Ахмед-бея и опасаясь более настойчивого, неизвестного ему Исмаила. Будь на месте турецких беев Наполеон или пара его маршалов, - при такой диспозиции с тактикой сразу последовала бы жесточайшая и полнейшая крышка.
  
   Тут можно поставить в исследовании сего частного вопроса точку. Кутузовское 'заманивание' турок оказывается, на поверку, обманом, прикрывающим ставшее обычным для Михаила Илларионовича бегство от генеральных сражений ввиду неумения их давать. На собственное счастье, он эту свою слабость вполне осознавал. На беду России - скрывал от окружающих, царя и двора, преувеличивая свои таланты, любя понежиться в ореоле славы мудрого полководца. И не единожды, благодаря своим придворным навыкам, военному и дворянскому старшинству, получал командование над армией, берясь за дело, к которому не имел искры таланта.
  
   В 1812 году аналогичная ситуация повторилась: корпус П.Х. Витгенштейна в упорных боях не только не пропустил наполеоновские войска Макдональда и Удино на Петербург, но отбил захваченный ими Полоцк, в то время как обороняемой главными силами армии Москве оказалась уготована печальная участь Рущука, оправдываемая очередными 'высшими' соображениями.
  
   При подготовке знаменитой Бородинской битвы М.И. Кутузов продемонстрировал аналогично слабое, 'охранительной' направленности мышление, расположив русские войска так, чтобы по возможности плотнее перекрыть все направления и ходы Наполеона, и тем ослабив решающий фланг. Наполеон был не Ахмед Решид Паша, и сумел воспользоваться этим, что стоило русским большой крови. Этот и другие моменты ошибок полководца при Бородино мы будем детально разбирать ниже.
  
   А под Слободзеей Кутузова спасло лишь то, что визирь тоже действовал медленно и нерешительно. Он не атаковал своими 36 тысячами янычар 10-тысячный отряд Михаила Илларионовича. Хотя турки, как и ранее Наполеон (под Аустерлицем), обманули русского полководца с местом и временем своего главного удара, они, в отличие от Наполеона, потеряли победу.
  
  Сознавая близость катастрофы, в которую он практически вверг свою армию, что его надежды на пассивность турок не оправдались и царь на этот раз его не помилует, М.И. Кутузов, от отчаяния, превышает данные ему императором полномочия. Он подписывает приказы о возвращении на помощь 9-й и 15-й дивизий, (ранее отобранных Александром I у прежнего главкома - Н.М. Каменского), собственной волей распоряжаясь ими. К месту переправы спешно притягиваются корпус Эссена и другие отряды.
  
  С прибытием 1 сентября 9-й дивизии силы русской армии возросли до 25 тысяч, и теперь русский главнокомандующий сам обложил укрепленный турецкий лагерь, устроив линию редутов, примыкавшую флангами к Дунаю. После чего он... опять ничего не делает целый месяц, выжидая результатов боев, которые с 17 сентября вновь развязал Исмаил-бей, атакующий войска генерала А.П. Засса, пытаясь открыть себе путь к Журже и далее на соединение с Ахмед-беем.
  
  В патовой для себя ситуации, Кутузов, наконец-то, оказывается вынужденным прислушиваться к мнению блестящих генералов и офицеров Дунайской армии, одобрять их инициативы, которые ранее раздражённо обрывал.
  
  Несгибаемый А.П. Засс вновь устоял. Турки не пробились, но и не бездействовали. В результате очередной неподвижности русских к 27 сентября армия Исмаил-Бея подготовилась к переправе через Дунай у Лом-Паланки, где собрано было много судов. Новую трудность бездеятельного главнокомандующего героически преодолел полковник Г.Г. Энгельгардт, в ночь на 27 сентября уничтоживший турецкие суда. Генералы вновь приступили к Кутузову, настойчиво требуя освятить сановным повелением их замыслы.
  
  1 октября отряд генерала Е.И. Маркова (5 тыс. пехоты, 2,5 конницы и 38 орудий), переправился на правый берег Дуная и 2 октября, на рассвете, внезапно атаковал остававшиеся там турецкие войска, которые, поддавшись паническому страху, бежали частью в Рущук, частью к Разграду. Вслед за тем Марков, выставив на правом берегу, значительно возвышающимся над левым, свои батареи, стал громить лагерь визиря. 3 октября русская дунайская флотилия окончательно прервала сообщения окруженных турок. Им осталось думать только о сдаче.
  
  К этому моменту почти три с половиной месяца прошло со дня Рущукского дела, а на три с половиной месяца на войне вперед не видно. Не мог Кутузов предвидеть того, что он сам себе и ему впоследствии приписали. Он на Аустерлицком поле на час вперед ничего не видел, а тут вдруг, при той же бездеятельной стратегии с опасным разделением плохо взаимодействующих сил, - орлиный взор на три с половиной месяца вперед. Не было этого взора. Вместо него были постоянные пассивность и оглядки, создавшие неприятное положение, с трудом исправленное А.П. Зассом, П.К. Эссеном, Е.И. Марковым, Г.Г. Энгельгардтом и другими.
  
  Даже после достигнутого успеха, ситуация продолжала оставаться шаткой, а действия победоносных русских войск под командованием М.И. Кутузова - пассивными. Вторая оттоманская армия Исмаил-бея продолжала представлять собой угрозу до конца ноября. Окруженные турки капитулировали лишь в начале декабря. Будь у султана резервы, - события могли повернуться иначе.
  
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  
  После окончания военных действий, М.И. Кутузов, имея общеизвестный дипломатический талант, был оставлен царём в роли главного уполномоченного от России для обсуждения и предварительного подписания мирного соглашения. Однако и здесь он своей медлительностью довел петербургские верхи до крайней степени раздражения. Злые языки утверждали, что он специально тянет переговоры, не желая оказаться в армии, действующей против Наполеона.
  
  Дошло до того, что император Александр I подыскал Михаилу Илларионовичу замену в лице П.В. Чичагова. Последнему, при отправке в Бухарест, были вручены кнут и пряник, - два рескрипта, совершенно по разному воздающие заслуги главному уполномоченному за дела его, в зависимости от того, будет ли на момент прибытия Чичагова подписано мирное соглашение с Турцией, или нет. Это заставило Кутузова напрячься.
  
  А.Ф. Ланжерон, принимавший участие в мирных переговорах, оставил об этом такое воспоминание: "Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему. Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля (имеется в виду предварительный протокол - прим. авт.), тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой".
  
  Справедливости ради, следует указать, что М.И. Кутузов как дипломат и главный уполномоченный со стороны России, много сделал для её выгод и прочности заключаемого мира, но последствия собственной полководческой слабости он преодолеть не мог, чуть было не переведя её напоследок в плоскость дипломатическую, едва справившись со своим дурным, становившимся всё более паразитическим характером под угрозой царственного пинка.
  
  Конечно, к России были присоединены Бессарабия и Мингрелия. Но, фактически, в результате непоследовательной политики Александра I, вследствие смерти Н.М. Каменского 2-го и невразумительных действий М.И. Кутузова под Рущуком и Слободзеей, Россия утратила крупную, стратегическую победу. Это был момент глубочайшей слабости Оттоманской Порты, использовать который не удалось.
  
  Граница по Дунаю не была достигнута, реальная возможность провести её по реке Серет и стать ногой в Фокшанских воротах - утрачена. Невыход на эту стратегическую позицию означал невозможность крепко грозить Турции потерей Балкан и захватом Черноморских проливов. Это был провал надменной александровской и вековой русской полурелигиозной мечты стать великой средиземноморской империей, - третьим Римом, кстати, мечты не такой уж неосуществимой. Вместо этого Бухарестский мир предрешил крах судеб христианских народов Балкан, как славянских, так и романских. Балканы остались яблоком раздора нескольких сверхдержав, балканские границы надолго сохранили режущий судьбы народов произвольный характер, обусловленный мощными внешними воздействиями, а не этнической картой и древней историей региона.
  
  Все захваченные русскими турецкие пункты на Кавказе (Анапу, Поти, Ахалкалаки) пришлось вернуть. Позиции на Кавказе были улучшены Кутузовым за счёт признания Портой присоединения к России Западной Грузии. Большое значение имело отвращение Турции от союза с Францией. Но на дунайском театре перспективы обстояли хуже.
  
  Практически всё северное Подунавье и стратегическое дефиле Фокшанских ворот остались за турками. Такую неудачу не могли возместить ни новые обещания Турции уважать самоуправление Сербии, ни оговариваемые привилегии Дунайских княжеств. Турки избавили от непосредственной угрозы свои Балканы, и в этом смысле торжествовали победу. Следующим их шагом должно было стать укрепление своего пошатнувшегося владычества в "автономных и привилегированных" княжествах. Невыполнение ими условий Бухарестского договора вызвали Аккерманский кризис 1826 года, а затем новую русско-турецкую войну 1828-1829 гг.
  
  Средневековое княжество Молдова было в очередной раз расколото. О преодолении более длительного раскола Молдовы и Валахии теперь говорить и вовсе не приходилось, что вело к уменьшению симпатий их населения. Между тем, именно молдавский и румынский народы были тогда главными сторонниками России, в то время как история войны 1806-1812 гг. пестрит упоминаниями о болгарских шайках, нападающих на тылы русских войск и "вооруженных жителях" южно-дунайских крепостей.
  
  С мая 1812 по май 1813 года действовала так называемая протемизия, согласно которой, в течение одного года после установления новой границы молдавские землевладельцы и крестьяне могли продавать и обменивать дома и участки земли, для того чтобы соединить имущество и семьи на том берегу Прута, какой каждый себе выберет для жительства. Однако многие молдавские бояре, продолжавшие ориентироваться на Оттоманскую Порту, считали заключенный в Бухаресте мир непрочным, протемизией не воспользовались и препятствовали в этом крестьянам. Поэтому последний день протемизии превратился в день плача молдавского народа, прощания с родственниками и друзьями.
  
  Навсегда обиженными остались и валашские бояре. В дни Отечественной войны 1812 года они подали турецкому султану множество жалоб на русские притеснения, надеясь склонить его на новую войну с ослабленной Наполеоновским вторжением Россией, вернуть свои былые вотчины.
  
  Создались условия для возвышения Валахии (будущей Румынии) и превращения её в своеобразную геополитическую пробку, препятствующую движению России на Балканы. Для этого Турции всего лишь надо было продолжить старую политику валашских привилегий, а мудрым европейским политикам эту линию поддержать. Преемник Александра I, Николай I был столь же слеп, и создание коалиции западных держав и Турции в Крымской войне против России в 1853-1856 гг., завершившейся поражением последней и переустройством отношений и границ в Юго-восточной Европе, обозначило торжество этого политического вектора. В XX веке это аукнется. Возникнут румынские территориальные претензии, антирусские настроения в прикарпатском регионе будут постепенно возрастать.
  
  Между тем, негативная роль, сыгранная М.И. Кутузовым в обустройстве юго-западных границ России, своими нерешительными действиями поспособствовавшим заложению геополитической мины замедленного действия в молдавском Прикарпатье, и, в конце концов, внесшей свою лепту в развал СССР, доныне находится вне поля зрения историков.
  
  Хотя Наполеон, узнав о Бухарестском договоре, подписанном 16 мая (по старому стилю), страшно негодовал на турок, он уже заканчивал подготовку к войне с Россией. До момента французского вторжения осталось менее месяца, - вечером 11 июня прогремели первые выстрелы, а наутро началась переправа французских войск через Неман. Дунайская армия численностью 57 тысяч человек, вверенная после отъезда М.И. Кутузова адмиралу П.В. Чичагову, к новым боям никак не успевала. Ей не суждено было сыграть никакой роли даже в прикрытии флангов отступающих русских армий.
  
  Кутузов к тому времени приехал из Бухареста на отдых в своё имение Горошки на Волыни. Узнав там о начавшемся вторжении, он срочно выехал в столицу, чудесным образом прибыв в Петербург 26 июня. По пути он лишь на несколько дней опередил наполеоновские войска, так как Барклай де Толли 15 июня начал отступление и 27 июня прибыл в Дрисский лагерь, а маршал Даву 8 июля занял Минск.
  
  Понятно, почему Михаил Илларионович так спешил. Если бы турки денонсировали Бухарестский мирный договор, милость царя к нему оказалась под большой угрозой.
  
  Вышло, однако, как нельзя лучше для него. В те же июньские дни договор был ратифицирован султаном, а в июле известие об этом пришло в Петербург. Царь был настолько рад, что 29 июля 1812 года возвёл М.И. Кутузова в княжеское достоинство. На Михаила Илларионовича были возложены надежды измотать Наполеона, как он ранее измотал турецких визиря и султана. Глубокое отступление русских армий от границы, начатое Барклаем де Толли, к тому времени было делом решённым. Однако оно вызывало большое недовольство, и назначение главнокомандующим Кутузова как бы "выпускало пар".
  
  К сожалению, большой опыт генералов Дунайской армии, которым в гораздо большей степени, чем М.И. Кутузову, принадлежит победа в русско-турецкой войне 1806-1812 гг., был мало использован в Отечественной войне. Михаил Илларионович не вызвал к себе, не использовал против Наполеона таких первостатейных командиров, как А.В. Сабанеев, Е.И. Марков и А.П. Засс. После всего изложенного мы понимаем, почему. Что могли они сказать о своём главнокомандующем в дополнение к скепсису генералитета западных русских армий? Неумение ставить свои интересы ниже интересов государства, нетерпимость к конкуренции были характерны для подлинного, живого, а не "канонизированного" Кутузова. Покойный Каменский 2-й поступал совершенно иначе, смело рокируя генералов и лучшие войска, чем иногда вызывал недовольство, но в атаку у него шли лучшие люди, которых он быстро извлекал с второстепенных направлений.
  
  Между тем, А.В. Сабанеев (к примеру) был не только лихим генералом, но и военным теоретиком. Внимательно наблюдая за приёмами французской армии (он попал в плен при Альтдорфе, во время Швейцарского похода Суворова), он изучил, обобщил и предложил для введения в России тактику рассыпного строя. Хороший опыт борьбы с наполеоновскими войсками во время войн 4-й коалиции имели А.П. Засс и Е.И. Марков. Отважно сражался в последующих боях Г.Г. Энгельгардт. Иначе как разбазариванием дефицитных командных кадров такой "крепостнический" подход держать генералов непременно при своих дивизиях и корпусах, назвать трудно. Это было характерно для XVIII века, но в новых условиях ставших более глубокими и маневренными войн XIX века - вредило.
  
  
  ЧАСТЬ 2. НАШЕСТВИЕ
  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  
   Вторжение Великой Армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромной армии через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек.
  
   Россия противопоставила Наполеону 317 тысяч солдат, сведённых, а вернее, разобщённых в три армии и три корпуса.
  
   Первая армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли стояла в районе Вильно, в точке рокировки, прикрывая как петербургское, так и московское направления. Она насчитывала 120 тысяч человек.
  
   Прибалтику и петербургское направление севернее, из района Риги, прикрывал отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена численностью 38 тысяч человек.
  
   За спиной Первой армии у Торопца находился также 1-й резервный корпус генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского. В составе корпуса было 27,5 тысяч человек, могущих как усилить московское, так и рокироваться на петербургское направление.
  
   Вторая армия генерала от инфантерии П.И. Багратиона численностью 49 тысяч солдат находилась южнее 1-й армии, у Белостока, на московском направлении, но, будучи далеко выдвинутой на запад, сразу оказалась в опасности окружения и разгрома превосходящими силами врага, уходя от которого ей пришлось 'догонять' отступающие главные русские силы.
  
   Третья армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова (44 тысячи бойцов) была сосредоточена у Луцка, прикрывая путь на Киев, и оказалась слишком далеко как от главных сил вторжения, так и главных русских сил. Эта армия была небольшой вследствие имевшегося тайного обещания австрияков не слишком усердно помогать Наполеону и не входить далеко в русские пределы.
  
   2-й резервный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля имел в своем составе 38,5 тысяч человек и располагался в Мозыре, откуда мог двинуться на помощь как Первой, так и Третьей армиям (через Киев).
  
   Помимо этого, прикрытие Финляндии осуществлял 19-тысячный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля, а на юге против Турции всё ещё стояла 57-тысячная Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова. Логично было ослабить её на 15-20 тысяч человек, перебросив их Тормасову, но не успели, так как Бухарестский мир не был ратифицирован.
  
   Последние две группировки в составе сил противодействия Наполеону из-за их удалённости не учитываются.
  
  Диспозиция русских армий говорит о том, что стратегически подготовка к французскому вторжению была провалена. В полосе действия главных сил за агрессором возник перевес в 2,1 раза. При этом подготовленные резервы наполеоновских войск также примерно вдвое превышали резервы русских.
  
   Русская разведка противника была хорошей, своевременно докладывая о состоянии французских войск и развёрнутой Наполеоном подготовке войны с Россией. К этой войне царь и его правительство готовились загодя, развернув приготовления одновременно с Бонапартом. Но никакая разведка не может уберечь от порочных представлений о стратегии, на которых интерпретируются полученные данные в ущерб обороноспособности государства, в сторону ложных представлений и несбыточных надежд.
  
   Такое расположение русских армий, не имеющих ни наступательной, ни правильной оборонительной конфигурации против главных сил Наполеона можно объяснить плодами стратегии 'на все случаи жизни', цеплянием царя и его военных советников за возможность наступательных действий.
  
   Накануне 1812 года существовало множество наступательных планов войны с Бонапартом: Багратиона, Бенигсена, принца Вюртембергского, и даже глупейший план пруссака Карла фон Фуля (Пфуля), бывшего в то время главным военным советником Императора, представлявший собой вейротерщину в ещё более крупных, поистине стратегических масштабах. Фуль собирался не совершать охват сам, но позволить втиснуться в него Наполеону. Опять же с превосходящими силами и на короткой руке вблизи границы. В этой невыгодной диспозиции, позволявшей корсиканцу сделать как раз то, чего он хотел, - быстро разбить русских по частям, - прусский 'гений' надеялся одержать победу и перейти в контрнаступление.
  
   Клаузевиц характеризовал его военные дарования как 'бесплодные мудрствования над военным искусством', имевшим лишь 'репутацию крупного таланта, соединявшего глубину и силы'. Под влиянием этой репутации Александр I опасно колебался между наступательными и оборонительными планами войны. Последние, в противовес Фулю, наиболее решительно отстаивал пользовавшийся доверием царя М.Б. Барклай де Толли.
  
   На протяжении 1811 года Александр I дважды готовился к превентивному удару. В январе-феврале 1811 года он планировал начать войну с захвата Великого герцогства Варшавского, ради чего опасно ослабил победоносную Дунайскую армию Н.М. Каменского.
  
   В мае он уже говорит французскому послу Коленкуру другое: 'Если император Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены. А между тем они не так далеки от Парижа, как мы: у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас - необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию... Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима'.
  
   Однако, к осени царь снова договорился о совместном выступлении с Пруссией. В конце октября последовали высочайшие повеления в адрес командующих корпусов на западной границе приготовиться к походу. Но прусский король Фридрих-Вильгельм III в итоге отказался ратифицировать русско-прусскую военную конвенцию и вступил в союз с Бонапартом.
  
   Прожекты рассыпались, а в группировке русских войск, которую теперь надо было приводить к строго оборонительной конфигурации, были приняты лишь полумеры, которые сразу же плохо сказались на ходе войны. Александр I продолжал цепляться за 'фулиганство'. От этой ошибки его сумел отговорить М.Б. Барклай де Толли уже в Дрисском лагере, загодя послав Багратиону приказ об отступлении. За что честь ему и хвала великая. Без этого князь Багратион не успел бы увести свою армию от разгрома, как в 1941 году не смогли отступить советские войска с того же Белостокского выступа, ставшие жертвами той же самой 'никакой' конфигурации. 'Минский котёл' в 1812 году не состоялся.
  
   К выработке этой бестолковой и двусмысленной диспозиции М.И. Кутузов не имеет отношения. Он не был в числе авантюристов, пытавшихся нанести превентивный удар, но не был и среди военачальников, строящих планы обороны и переубеждающих царя. Обдумывать положение армий под началом других командующих, ему, в отличие от Барклая, было не свойственно. Более того, Михаил Илларионович косвенно навредил всем планам, надолго удержав на юге усиленную вопреки намерениям Александра I Дунайскую армию.
  
  Учитывая, что всякая стратегия и диспозиция вырабатываются под влиянием не одних лишь наличных сил и необходимостей, но психологии руководителей, в чьих головах она оформляется, а психология, имманентная обществу, передаётся от поколения к поколению, очень любопытным представляется сравнение событий и замыслов, развивавшихся к июню 1812 и июню 1941 года.
  
  По современным представлениям, одинаковая психология власти неизбежно ведет к использованию сходных политических и военно-политических приёмов.
  
  Действительно, секретный договор от 30 сентября 1808 года, который заключили в Эрфурте Россия и Франция, определивший их сферы влияния в Европе, корреспондирует с секретными протоколами к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года, называемому пактом Молотова-Риббентропа.
  
  Оба соглашения реализовывались аналогично. Сначала Россия, а затем СССР попытались улучшить своё положение на флангах будущего театра военных действий. В одном случае произошла русско-шведская война 1808-1809 гг. и активизация (1809-1811) русско-турецкой войны, в другом - Зимняя война с Финляндией (1939-1940) и Бессарабский кризис с присоединением Бессарабии к СССР (1940).
  
  Как Россия, так и СССР, в целях защиты от вероятного агрессора, после решения задач укрепления своих северных и южных границ, концентрировали войска в центре - на западном направлении. Оба раза, колеблясь между навязываемыми собственной психологией наступательными планами и диктуемым обстановкой оборонительным образом действий, - наши правящие круги эту задачу провалили. Причём в одних и тех же идентичных смыслах: 1) придвинув часть войск слишком близко к границе; 2) стремясь быть сильными везде, а потому разделив русские армии по обе стороны от Полесья, и тем ещё раз ослабив главную группировку. В последнем пункте не было бы особой беды, если бы взаимодействие между армиями что в 1812, что в 1941 году было продумано лишь на случай наступления, но не отступления, что усугубило их изоляцию.
  
  Подобное сравнение в нашей исторической литературе не проводилось, и понятно почему. Уж слишком ясно оно показывает, что И.В. Сталин по своему сознанию типичный цезарист и ментальный наследник Александра I с ровно такими же военными талантами. Учитывая 130 лет разницы и накопленного (вроде бы) исторического опыта, это проваливает знаменитого генерального секретаря под 'царский плинтус', указывая на него не как на 'социалистического вождя народов' и гения, а на махрового реакционера и посредственность.
  
   Одновременно такое сравнение ведёт и к другому предположению: не в одной личности, и даже не в накопленных материальных силах государства, а в массовой, поистине народной психологии, от века к веку передающейся и не позволяющей этими силами грамотно управлять, состоит скрытая негативная причина. Лишь поэтому совершенно разные генерации российских властей, со времён краха монархии несколько раз рекрутировавшиеся из разных народных слоёв, упорно совершают одни и те же ошибки.
  
   Хотелось бы научиться распознавать устаревшие и неэффективные психологические штампы российской власти, а заодно их народные корни, обеспечивающие порой самым нелепым решениям 'зону невидимости', а то и массовую поддержку.
  
   Оперативный план Наполеона, имевшего своих агентов при царском дворе и хорошо знавшего диспозицию русских войск, расположившихся на землях, где проживала часть нелояльного к России польско-литовского элемента, состоял в разгроме русских армий по отдельности. Бонапарт, по-видимому, намеревался воспользоваться планом Фуля, и с этой целью клинообразно выдвинул на восток от Немана три большие группы войск из состава Великой армии. Главную армию, численностью 220 тысяч человек, он сам повёл против Барклая де Толли, в то время как армии Жерома Бонапарта и Евгения Богарне (всего 135 тысяч человек) должны были покончить с Багратионом, не позволив ему соединиться с Барклаем. В отличие от русских армий, наполеоновские имели реальную возможность держать взаимодействие между собой.
  
   При таком распределении и движении французских сил не имело значения, какой образ действий изберёт Багратион, задержится он на месте, попытается пробиться к Барклаю или будет самостоятельно отступать.
  
   На север, против корпуса И.Н. Эссена был выдвинут корпус маршала Ж.-Э. Макдональда, а на юг, против 3-ей армии А.П. Тормасова, корпус Ж.-Л. Ренье и вспомогательный австрийский корпус К.Ф. Шварценберга.
  
   Судя по известным высказываниям и приготовлениям Наполеона, он не предполагал вести операции восточнее Смоленска, надеясь разбить русские армии в приграничных сражениях, а к угрозе отступления русских войск глубоко в страну относился как к дезинформации, рассчитывая, что внутриполитические обстоятельства и традиции не позволят Александру этого. Этот расчёт Бонапарта едва не оправдался.
  
   Тем камнем, на который нашла поднятая коса наполеоновских армий, был так называемый 'скифский' план М.Б. Барклая де Толли, безотлагательно начавшим из негодной приграничной диспозиции стратегическое отступление вглубь страны с целью ослабления ударных сил противника и соединения собственных армий.
  
   Идею необходимого образа действий в случае нападения Наполеона на Россию, М.Б. Барклай де Толли впервые высказал в беседе с немецким историком Б.Г. Нибуром весной 1807 года. Тот, не будь промах, перед самой войной 1812 года, когда его собеседник стал русским главнокомандующим, довёл разговор до сведения генерала-интенданта французской армии М. Дюма в расчёте на его передачу Бонапарту. Впрочем, для последнего такая информация новостью уже не была, и он отнёсся к ней недостаточно основательно.
  
  Не исключено, что толчком к размышлениям Барклая были первоначальные, не осуществившиеся предложения М.И. Кутузова, сделанные перед Аустерлицем: 'Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов'.
  
   Основа и цель плана состояла путём 'искусного отступления заставить неприятеля удалиться от операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями, а затем, с сохраненными войсками, подготовить ему хотя бы за Москвой, новую Полтаву'.
  
   Как только М.Б. Барклаю де Толли стало ясно, насколько крупные силы вторжения ему противостоят, он приступил к его осуществлению. Уже 15 июня он отправил курьера к Багратиону с директивой отступать на Минск для дальнейшего соединения с 1-й армией, а 2 июля, сумев окончательно убедить императора Александра в невыполнимости плана Фуля, начал отступать из Дрисского лагеря по направлению к Витебску. В этом марше он сохранял возможность рокировки направлений, в зависимости от того, куда пойдёт Наполеон.
  
   С 'мелкими предприятиями' против захватчиков дело пока обстояло плохо, ибо ничего для их осуществления заранее заготовлено не было, а дробить армию справедливо считалось самоубийственно.
  
   Багратиону, попавшему в середине июля в трудное положение в районе Несвижа, из-за ошибки Жерома Бонапарта, задержавшегося с наступлением со стороны Гродно, удалось выскользнуть из заготовленной для него ловушки. Порознь идти, вместе решать задачу у французов опять не вышло. 'Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили' - написал он начальнику штаба 1-й русской армии Ермолову 19 июля.
  
   В таких обстоятельствах Наполеон втянулся в преследование русских армий до Смоленска, который представлялся ему пределом затеянной кампании. Оказавшись на исходе лета в Смоленске и столкнувшись с дальнейшим отступлением русских, он мог дальше идти только на Москву. Поворот огромной французской армии на Петербург открывал её коммуникации и фланг, дорожная сеть в северном направлении напоминала открытый мешок. К тому же стало ясным, что кампания затянется. Перед возможностью втягивания в осень (о зиме Бонапарт не думал), лучше было двигать армию южнее. Вероятность похода французов на Киев, о чём иногда рассуждали в советские времена, была от лукавого. Сначала между главными силами Наполеона и Киевом были полесские болота. Поворот на юг от Смоленска тоже не сулил хорошего, а главное, вёл к дальнейшему затягиванию войны.
  
   5.2. Отступление.
  
   На первом этапе войны 1812 года прибывший в Петербург М.И. Кутузов не играл большой роли, чего нельзя сказать о российском дворянском сознании, зацикленном на временах екатерининской славы. Михаил Илларионович, как самый старший и заслуженный среди дееспособных 'орлов' (что доказывалось недавней русско-турецкой войной), оказался в нём наследником М.Ф. Каменского.
  
   15 июля, по дороге в столицу, получив сведения, что полководец уже находится там, Александр I подписывает рескрипт о назначении М.И. Кутузова командиром Нарвского корпуса для защиты Петербурга. Корпус насчитывал всего 8 тысяч человек. В Москве и Петербурге создавалось дворянское ополчение. В обеих столицах дворянские собрания 16 и 17 июля избрали начальником ополчения Михаила Илларионовича. В пользу его кандидатуры много сыграла ратификация Бухарестского мирного договора турецким султаном, о чём стало известно в те дни (царём договор был ратифицирован ещё 11 июня). Достижение нейтралитета турок казалось особенно значимым, - все сознавали, что Россия осталась один на один с континентальной Европой.
  
   С приездом Александра I в Петербург 22 июля (3 августа) Кутузов отправился к нему для представления и за высочайшим утверждением. Царь утвердил Кутузова в должности начальника петербургского ополчения, и от московской должности Михаилу Илларионовичу пришлось отказаться.
  
   Деятельность его выглядела весьма успешной, как и во времена решения тыловых вопросов армии А.А. Прозоровского. Он довёл численность ополчения до 29 тысяч человек, маршировало оно уверенно.
  
   Признавая эти организационные заслуги, 31 июля (12 августа), через два дня после награждения Кутузова княжеским титулом за ратификацию султаном Бухарестского мира, царь вручает ему командование всеми морскими и сухопутными силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. Так Кутузов (подобно Чичагову) на короткое время оказался в роли не только сухопутного командующего, но флотоводца. (Это была на редкость неудачная новелла Александра I, всецело подчинявшая флот сухопутным командующим, мало понимавшим в его специфике и задачах. 130 лет спустя логика И.В. Сталина двинется по тому же пути, усиливая его сходство с амбициозным и неумным Александром).
  
   2 (14) августа М.И. Кутузов становится членом Государственного совета империи.
  
   Но, каковы бы ни были успехи Кутузова в Петербурге, роль реального 'щита столицы' к тому времени уже начал выполнять П.Х. Витгенштейн. Его 1-й корпус 1-й регулярной армии (23 тысяч человек, 108 орудий) был отряжен М.Б. Барклаем де Толли прикрывать Петербург по причине расхождения операционных направлений в ходе отступления русских войск.
  
   Это было блестящее назначение, за которое Барклаю следует поклониться так же низко, как за опрокидывание плана Фуля и своевременные меры по извлечению из Белостокского выступа армии Багратиона.
  
   Уже во второй половине июля П.Х. Витгенштейн (Людвиг Адольф Петер цу Зайн - Витгенштайн) одержал победу над корпусом маршала Н.Ш. Удино (28 тысяч человек, 114 орудий), и с того дня ни разу не позволял французам перехватить на петербургском направлении инициативу. Упрямый натурализованный немец на русской службе принадлежал к плеяде лучших сынов своего народа, как и А.П. Засс, так много значивший в армии Н.М. Каменского.
  
   П.Х. Витгенштейн в 1812 году оказался такой же непробиваемой стеной Петербурга, что и А.П. Засс, бывший в 1810-1811 гг. стеной Журжи и Видина, за нерушимой мощью которой Кутузов решал свои долгие дела с Ахмед-пашой.
  
   Увидев растянутость превосходящих его численностью войск преследователей, П.Х. Витгенштейн решился атаковать. В продолжавшемся несколько дней встречном бою под Клястицами, где темп сражения навязывал врагу Витгенштейн, пал смертью храбрых первый русский генерал, погибший в Отечественной войне - Я.П. Кульнев, опрокинувший в конной атаке 17 (29) июля втрое превосходящий авангард французов. После этого наступающий плотным потоком русский корпус сбил французов с позиции в деревне Якубово, а стремительная переправа батальона атакующего Павловского гренадерского полка через горящий мост на реке Нища привела к молчанию французскую артиллерию, предназначенную оборонять этот рубеж.
  
   Маршал Удино был вынужден отступить. Завершилось маневренное сражение поражением генерала Ж.А. Вердье при Головчице. Только пленных было захвачено более тысячи (по реляции Витгенштейна - три тысячи). Общее количество потерь французов осталось неизвестным, так как они успели эвакуировать раненых и тела многих убитых, но значительно превысило потери Витгенштейна.
  
   Это сражение ясно показало, на что способны русские войска под умелым и инициативным командованием.
  
   К исходу июля выявилась явная недостаточность сил корпуса Ж. Макдональда (32,5 тысячи человек), с которым по первоначальному французскому плану должен был взаимодействовать Ш. Удино, для штурма или блокады Риги, обороняемой И.Н. Эссеном. Поэтому Наполеон был вынужден ослабить главную группировку войск, послав на помощь Удино баварский корпус генерала Л. Сен-Сира.
  
   В те же дни проявил себя А.П. Тормасов, начавший атаку c юго-запада во фланг преследовавшего Багратиона противника. В бою под Кобрином 15 (27) июля была полностью разгромлена пятитысячная саксонская бригада. Погибло две тысячи саксонцев, 2400 было взято в плен. Были захвачены знамёна и восемь орудий. Русские потери составили 77 убитых и 181 раненных. В результате армия Тормасова оттянула на себя корпуса Ренье и Шварценберга, удачно выдержала бой с ними под Городечно и отступила к Луцку. В сентябре к Тормасову подошёл Чичагов, и 3-я русская армия вновь перешла в наступление.
  
   Тем временем нарастали настроения против благоразумного М.Б. Барклая де Толли, уходящего от главных сил французов на восток, не оставляя ни одного раненного, ни одной брошенной пушки, ни даже одной повозки. Из-под Витебска, где он ждал известий о подходе Багратиона, Барклай ушёл обманным манёвром после трехдневных арьергардных боёв.
  
   Войска Мюрата и корпус А.И. Остермана-Толстого, 13 (25) июля столкнулись под Островно. Командир корпуса, в стесненном лесном районе вынудивший французов к фронтальным атакам, не смог ничего противопоставить действию вражеской артиллерии, держа свою пехоту в неподходящих плотных порядках (как тут не вспомнить забытого на юге генерала Сабанеева). Понеся серьёзные потери, корпус отступил к Витебску. Знаменитое остермановское 'стоять и умирать!' красиво звучало, но было не тем, что нужно.
  
   На следующий день к Мюрату подошёл корпус Богарнэ. Барклай выслал на подкрепление Остерману-Толстому дивизии Коновницына и Тучкова 1-го. Те, рассыпавшись стрелками в лесу, заставили французов дорого оплачивать землю, которую они отвоёвывали, но не наладили взаимодействие, не поделивши между собой командование. Тем временем к французам на передовую прибыл сам Наполеон. Их натиск усилился, и в бой за неудовлетворительностью управления был вынужден вмешаться начальник штаба 1-й армии А.П. Ермолов. Этим закончилось 14 (26) июля.
  
   Барклай стягивал армию в кулак, готовясь дать серьёзный бой французам, но 15 (27) июля прибыл курьер от Багратиона с извещением, что тот движется к Смоленску. Причина противостоять главным силам Наполеона отпала. В этот день арьергардные бои был послан осуществлять генерал Уваров, имея свежие войска: 4 тысячи конницы и 40 орудий конной артиллерии. Натиск противника был умеренным, поскольку Бонапарт вообразил, что его ждёт генеральное сражение и готовился к восходу 'солнца Аустерлица', назначенному им на 28 июля. Но с середины дня 27 июля армия Барклая уже двигалась на Смоленск. Император французов узнал об этом почти через сутки, после отхода Уварова.
  
   Под Витебском и Островно стороны понесли примерно равные потери, - по 3700 человек, такое соотношение было невыгодным для русской армии. Видимо, русский главнокомандующий убедился в том, что возможности французских войск ещё мало снизились, и генеральное сражение не созрело, чем объясняется его дальнейшая осторожность под Рудней и Смоленском.
  
   С каждым днём вынужденного и прекрасно организованного отступления росло недовольство в армиях и по всей стране, где отнюдь не были изжиты шапкозакидательские настроения, так жестоко разочарованные семь лет назад под Аустерлицем. Очередным когортам ура-патриотов казалось, что подобного повториться не может. Одним из главных и выразителей этих настроений оказался П.И. Багратион, совсем не оценивший, что для его армии сделал Барклай, и начавший вести себя безответственно. 'Ей Богу, шапками их (французов) закидаем' - так он и писал А.П. Ермолову, надеясь с его помощью толкнуть М.Б. де Толли к наступлению.
  
   К сожалению П.И. Багратион не останавливался и перед публичным злословием в адрес М.Б. Барклая де Толли, не понимая, что так взаимодействие не строится, наглядно демонстрируя своей горячностью, почему его как полководца ставили ниже Барклая, Бенигсена и Кутузова, ибо хитрость и методичность обычно берут верх над прямотой.
  
   Другой очаг интриг против русского главнокомандующего находился прямо у него под боком, в императорской Главной квартире, которую Александр I, уезжая из армии, оставил при ней. Тон там задавали великий князь Константин Павлович, принцы Александр Вюртембергский, Август Ольденбургский, Георгий Голштинский и Л.Л. Бенигсен, опиравшийся на свои относительные успехи в прошлых кампаниях.
  
   Эти дрязги были совершенно не нужными, поскольку война естественно клонилась к даче генерального сражения где-то между Москвой и Смоленском. Хоть Барклай и допускал сдачу Москвы, он не хуже остальных понимал, что по целому ряду причин без сражения делать это нельзя. Следовательно, оно и определит дальнейшие действия сторон. Таким образом, осложняя положение Барклая, интриганы добивались прямо противоположного тому, чего хотели.
  
   В такой портящейся обстановке две русских армии 22 июля (3 августа) соединились в Смоленске. 1-я армия находилась перед городом с севера, со стороны Витебска, а 2-я, проделавшая долгий марш, входила в него с юга, со стороны Мстиславля и Пропойска. Был достигнут первый стратегический успех, несказанно обрадовавший царя. Подходившая к городу французская армия по численности в 1,5 раза превосходила русскую и была ещё недостаточно измотана походом. Тем не менее, большинством русских генералов и наблюдателями из Главной квартиры полагалось, что с соединением армий и опорой на крепость и город Смоленск пришло время положить конец отступлению.
  
   Под влиянием обостряемого отступлением русских войск политического кризиса, приободрившийся Александр I тут же возобновил действия, противные плану М.Б. Барклая де Толли. Едва получив известия о соединении своих войск и о намерении Барклая атаковать один из неприятельских корпусов у Рудни, 30 июля (11 августа) царь предлагает Барклаю перейти в общее наступление. В реальной обстановке царский приказ ничего не значил, поскольку ещё 25 июля (6 августа) под Смоленском состоялся военный совет, принявший решение о переходе к активным действиям по плану, предложенному генерал-квартирмейстером 1-й армии Толем и скорректированному Барклаем.
  
   Военный совет, на котором, наряду с 'шапкозакидательскими', прозвучали мнения о возможности совершения обходного манёвра Наполеоном, ставил задачи более осторожные, нежели те, что рисовались в воображении Александра.
  
   27 июля (8 августа) главнокомандующий предпринял движение против французских корпусов на Рудню, возможность которого им взвешивалась, начиная с 22-го числа. Однако, не зная, где именно находятся главные силы французов, действовал осторожно, не отпуская войска вперёд, пока не вскрылся обходной манёвр Наполеона.
  
   Император французов быстро рокировался на путь отхода 2-й армии Багратиона, переправился через Днепр на юг, и его южным берегом двинулся на восток с намерением быть в Смоленске раньше русской армии, обозначившей своё присутствие на дороге к Рудне. План Толя оказался несбыточным, и Барклай немедленно двинулся назад к Смоленску, пока Багратион принимал меры к обороне города.
  
   В те же дни Барклай послал донесение в Петербург о своём решении прекратить наступление к Рудне, возможно, сыгравшее роковую роль в его карьере, поскольку оно было истолковано порывистым и некомпетентным царём, как неспособность главнокомандующего к наступательным действиям вообще и его твёрдое нежелание отстоять Смоленск.
  
   2 (14) августа произошёл бой у Красного к западу-юго-западу от Смоленска, окончательно вскрывший движение Бонапарта, и в котором пехотная дивизия Неверовского сумела отступить под натиском превосходящей французской конницы, тем самым задержав её. Неверовский ещё раз подтвердил шенграбенский урок: как трудно даже превосходящим силам врага одолеть плотно построенные, крепкие духом войска. В городе к обороне изготовился корпус Н.Н. Раевского. 4 (16) августа ожесточенные атаки французов на город были отбиты. К вечеру на северном берегу Днепра начали появляться отходящие от Рудни главные русские силы.
  
   15 и 16 августа шли ожесточённые бои за Смоленск. Наполеон переоценил значение города для русских войск, а Барклай, оценивая силы и шансы противоборствующих армий, решил не втягиваться в крупное сражение за него, и опять увёл войска вглубь страны. Конфигурация дорог и течения Днепра были таковы, что переправившийся на его южный берег французы, ему помешать не могли. Этого Барклаю уже не простили. С Бенигсеном работать стало невозможно. Багратион, подчинившийся Барклаю только в надежде на генеральное сражение, в рассылаемых им письмах последними словами поносил командующего: 'подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию', он 'генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества'. Барклай, отвечая, в глаза называл Багратиона дураком.
  
   Вопрос о правильности принятого М.Б. Барклаем де Толли решения отступить от Смоленска, на самом деле сложный, хотя в последующей историографии оно объявлялось единственно верным.
  
   Сражаться за сам город было бесперспективно. Позиции на южном берегу, стеснённые неожиданным манёвром Наполеона большинством генералов толковались как невыгодные. Большие потери французов при штурме Смоленска объясняются тем, что русские держали оборону в самом городе, где были каменные здания (в отличие от Кобрина, не давшего защиты саксонцам). Но попытки ввести туда всю русскую армию или же отбить захваченный Смоленск, чего ждал и к чему готовился Бонапарт, вряд ли могли увенчаться успехом. Но стоило ли уходить с северного берега Днепра, оставляя развязку дорог, позволившую соединиться армиям и сманеврировать Наполеону?
  
   Император французов сильно промахнулся, вцепившись в Смоленск, за который, по его мнению, русский противник непременно должен был сражаться, зато освободив для него все пути на северном берегу, и этим отдавая русской армии выгодное положение для дальнейших операций. Более того, 7 (19) августа он опасно перебросил из Смоленска на северный берег Днепра корпуса Груши, Нея и Мюрата, двинув их в расходящихся направлениях, в расчёте на то, что русские полностью деморализованы потерей города. Это было не так. Возникли предпосылки для разгрома французов по частям. Русская армия впервые оказалась в своих возможностях на шаг впереди французской. При этом дальше на восток Наполеон уже двинуться не мог. Однако, поскольку Барклай уже принял решение об общем отступлении, произошло лишь неудачное для французов арьергардное сражение у Валутиной горы.
  
   Похоже, Багратион в оценке возникшей позиции как 'преславной', был прав. Но в то время Наполеон считался гением манёвра, и основная тактика сражений против него сводилась к постановке своих войск в 'пробочное', минимально угрожаемое обходом положение. Так позднее поступил под Бородино Кутузов, так поступал и Барклай. Настороженность к маневренным сражениям была их общей чертой, игнорируемой Багратионом. Соотношение сил оценивалось М.Б. Барклаем де Толли как неудовлетворительное. В руководстве русской армией не было единства, на командующего оказывалось всё нарастающее давление. И холодный, упрямый Барклай решил поступить по своему, продолжая минимизировать стратегический риск. Смоленск уже сгорел в огне сражения. Бросить в главнокомандующего упрёк в бессмысленном оставлении и разграблении крупного города никто не мог.
  
   Вместе с тем, трудно представить себе на возникшей 7 (19) августа позиции полный разгром русской армии. Французские войска уже остро нуждались в отдыхе, выделенный Наполеоном для очередного обхода русских корпус Жюно застрял в болоте, и на помощь Нею с Мюратом не успевал (не поспел он и к бою на Валутиной горе). Развернись на северном берегу крупное дело, изолированный корпус мог быть только разбит или отступить на пределе сил. Дальше, имея между ослабленными французами и собою Днепр, можно было сдерживать их, поджидая свои резервы и причиняя врагу вред 'малыми предприятиями' к западу от Смоленска, для чего впервые открывались диспозитивные возможности.
  
   Таким образом, нет доказательных оснований говорить, что после потери Смоленска продолжение отступления к Москве являлось единственно верным решением. Это было лишь видимое стратегически безошибочное решение, но когда говорят об этом, не учитывают, что вся вилка возможностей начала стремиться к одному и тому же. Одновременно это было решение политически ошибочное, чего вовсе не собирался принимать во внимание Барклай.
  
   Причём свою главную политическую ошибку Барклай совершил ещё перед Смоленском, у Рудни. Вместо правды ему надо было, подобно Кутузову, рапортовать по-ухарски бодро. А иначе, в силу непоследовательности и нетерпеливости царя, на его место неотвратимо шёл другой. И как бы этот другой принимал командование в развернувшемся Смоленско-днепровском сражении? Отход или того хуже, поражение в неразберихе, всё равно становились очень вероятными.
  
   Таким образом, перелом под Смоленском выглядит возможным, но не подготовленным по недоработке М.Б. Барклая де Толли, честного, но аполитичного, и 'зафиксировавшегося' на Москве точно так же, как Наполеон зафиксировался на Смоленске. Косвенно эту вину разделяет с Барклаем треплющая нервы главнокомандующему и подзуживающая офицерские низы придворно-генеральская партия.
  
   Увы, в те дни судьба Барклая уже была решена. В Петербурге, основываясь на его донесениях по 30 июля включительно (об остановке наступления к Рудне), а также на панических письмах из Главной квартиры, царь 5 (17) августа повелел срочно собрать Чрезвычайный комитет из важнейших сановников империи, чтобы принять решение о смещении старого главнокомандующего и назначении нового.
  
   Это действие было не чем иным, как ошибкой нетерпеливо шарахающегося царя, к тому же слишком отдалившегося от театра военных действий. Предпринимать такое не следовало на ходу. На счастье России, всё случилось тогда, когда в боевых действиях действительно возникла пауза.
  
   М.Б. Барклаю де Толли осталось только сетовать, указывая на то, что его сместили в момент, когда он был готов воспользоваться плодами своей стратегии, выбрав место для битвы у Царево-Займища. К этому времени численный перевес наполеоновской армии над русской снизился до 1 : 1,15. Поскольку это произошло по итогам смоленской битвы, нет веских оснований говорить, что предполагаемое сражение у Царева-Займища было менее рискованным, чем упущенное Смоленско-днепровское. К Бородино соотношение сил не изменилось.
  
   5.3. Призвание Кутузова.
  
   Чрезвычайный комитет в Петербурге был составлен с единственной целью, - выбрать кандидата для срочного вступления в должность главнокомандующего. Его председателем стал генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков, а в состав вошли члены государственного совета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, Петербургский генерал-губернатор генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов и министр полиции генерал-адъютант А.Д. Балашов. Отсутствующего царя представлял граф А.А. Аракчеев.
  
   Не обладая современными военными знаниями, комитет судил о выдвинутых им же на рассмотрение кандидатах, прежде всего, по мнению дворянства (доверию общему) и по служебному старшинству, с привлечением 'известных опытов в военном искусстве'. Существенным критерием оценки являлись также известные членам комитета мнения и опасения царя. Вряд ли комитет решился бы рекомендовать кандидатуру, против которой Александр I высказался категорически.
  
   В какой-то степени собравшимися вельможами должно было учитываться мнение генерала от инфантерии князя А.И. Горчакова, исполнявшего обязанности военного министра. Хотя в исторических исследованиях его влияние не учитывается, по-иному быть просто не могло. Горчаков, занимая одну из ведущих позиций в служебном старшинстве, был близок к Чрезвычайному комитету, имея солидарное мнение с его приговором, иначе его не послали бы объявлять общее решение царю (вот и военный министр с нами тоже согласен).
  
   Генерал-фельдмаршалы (Н.И. Салтыков, И.В. Гудович) по возрасту и болезням не могли возглавить армию. Логически, Чрезвычайный комитет должен был рассмотреть и кандидатуру А.И. Горчакова, но, поскольку он никогда не командовал войском крупнее дивизии, его личность отпала сразу же. Кандидатура П.Х. Витгенштейна, чей авторитет поднялся очень высоко в связи с нанесённым им маршалу Удино июльским поражением, не могла быть даже поставлена на голосование в связи с его генерал-лейтенантским чином. Когда имелись полные генералы, в главнокомандующие требовался один из них.
  
   Поэтому рассматривались кандидатуры Л.Л. Бенигсена, П.И. Багратиона, А.П. Тормасова, Д.С. Дохтурова, П.А. Палена и М.В. Кутузова.
  
   Список кандидатур объясняет, почему царь не хотел ни единолично назначить главнокомандующего, ни присутствовать на комитете. Александр I был категорически против Палена, против которого также имелись веские возражения за давностью 'опытов в военном искусстве'. Но он не поддерживал и других кандидатов, будучи явно скептически настроен в отношении Багратиона (которого считал плохим стратегом) и Кутузова, нерешительного в баталиях и способного не хуже Барклая таскать за собой Наполеона по России.
  
   Даже утвердив решение Чрезвычайного комитета, царь продолжал искать полководцев (вот ради чего он дистанцировался и сохранял за собой возможность назначить главнокомандующим новое, хоть зарубежное, светило, если такое отыщется). В том же августе Александр вёл переговоры с Ж.-Б. Бернадоттом (бывший наполеоновский маршал, с 1810 года - наследник шведского престола), сделав ему предложения о привлечении шведских войск к борьбе против Наполеона и главнокомандовании союзной армией. Не отказался Александр от идеи привлечь на свою сторону Ж.-В. Моро и герцога Веллингтона. Самодержцем явно двигал острый кадровый кризис, разразившийся в высших военных кругах постекатерининской России. При этом за ряд лет царь мало что сделал для его преодоления, ища лёгких решений на стороне.
  
   Дальнейшие рассуждения членов Чрезвычайного комитета, от работы которого 'умыл руки' самодержец, неуклонно следовавшие принципам 'любезности дворянству', старшинства и учёта мнения самодержца, выпукло показали, каким путём дворянская Россия дошла до обезглавливания. Подобно влиянию боярского 'местничества' в допетровском царстве, при помощи доводов родового и служебного старшинства систематически оттирались от повышения талантливые, но 'младшие' генералы. При восхождении на престол не умеющих вести личный подбор и шарахающихся от своих избранников царей, ситуация обострялась: новое издание 'местничества' неумолимо пробивало себе дорогу. К сожалению, именно такими были Павел I и Александр I. Получив по наследству гигантские, приведённые в образцовый порядок военные силы, они вскоре довели дело до того, что их оказалось некому вручить...
  
   Если бы Александр I не предал им же самим вознесённого в обход старшинства Барклая, и вместо политичной подлости бросил на его чашу весов царскую волю и доверие, ничего худшего, по сравнению с тем, что реально произошло в ходе войны, не случилось бы. Барклай дал бы Наполеону сражение под Царевым-Займищем. Даже если бы он проиграл его, как Кутузов Бородино, Бонапарту всё равно ничего не досталось бы кроме Москвы.
  
   Мнение дворянства к августу 1812 года полностью определилось. Подобно тому, как в 1806 году, мечтая о реванше за аустерлицкий позор, российские дворяне желали назначения главнокомандующим славного екатерининского орла М.Ф. Каменского, теперь их чаяния сошлись на М.И. Кутузове, победоносно завершившем русско-турецкую войну. То, что Михаил Илларионович сделал это на плечах Н.М. Каменского 2-го, было не их ума и полёта дело. Ничто не гарантировало царя и Россию от того, что возлюбленный дворянскими собраниями кандидат не 'провалится', как растерялся сразу же по прибытии в армию М.Ф. Каменский. Тем не менее, это был весомый политический фактор.
  
   Наибольшие известные опыты против Наполеона были у Л.Л. Бенигсена, но, как и М.Б. Барклай де Толли, он был иностранцем, которого русское дворянство не хотело. Кроме того, назначение Бенигсена было оскорбительно для Барклая, с которым тот успел 'побить горшки', а воли царя на отзыв стратега из армии не было. Конструкция, в которой Барклай оказывался под началом Бенигсена, была ненадёжной. Надо было прекращать дрязги, угроза коих для армии была всем понятна.
  
   Опыт борьбы с наполеоновскими войсками имелся у Багратиона и Дохтурова, но, как и у Кутузова, только 'конфузный'. Тормасов против Наполеона опыта вообще не имел, воюя с турками на Кавказе, оснований преувеличивать его июльскую победу над саксонцами под Кобрином у Чрезвычайного комитета не было. Кроме того, он происходил из небогатого и незнатного дворянского рода, будучи сыном лейтенанта флота П.И. Тормасова. Не в силах и обычаях членов Чрезвычайного комитета было особо отличить этого выдвиженца давно покойного князя Г.А. Потёмкина. Возможно, зря, ибо распорядительностью Тормасов превосходил Кутузова, не будучи ни интриганом, ни 'персоной нон грата' для кого бы то ни было.
  
   Кутузов имел опыт войны с наполеоновскими войсками и финальную победу в русско-турецкой войне, почитаясь за стратега (то есть, был как минимум равновесной заменой Барклаю). Он также был самым старшим по службе и в первом ряду по родовитости и богатству исконно русский барин. Он единственный из претендентов имел только что полученный титул светлейшего князя, что усиливало старшинство.
  
   Все эти факторы в сумме подвигли членов комитета в три с половиной часа завершить обсуждение, и 6 августа 1812 года черех посредство А.И. Горчакова заявили царю, что 'Россия желает назначения генерала Кутузова, ибо в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим'.
  
   8 августа царь утвердил Михаила Илларионовича главнокомандующим, и сей екатерининский орёл, пользуясь случаем, по свидетельству Е.Ф. Комаровского, сразу выпросил у императора десять тысяч рублей на дорогу.
  
   'Я не мог поступить иначе, - писал царь своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, как выбрать из трёх генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос". (Александр имел в виду Барклая де Толли, Багратиона и Кутузова).
  
   Своему генерал-адъютанту Е.Ф. Комаровскому самодержец выказался грубее: 'Публика желала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, я умываю руки'.
  
   Публикой царь называл отнюдь не народ, как стали толковать позднее. Это был пренебрежительный отзыв о российском дворянстве, стадно-националистические черты которого, так ненавидимые немчурой Павлом I, на самом деле никуда не делись. Было в этом менталитете то, что давало крепость (и эксплуатировала Екатерина II), но и другое, при отходе от мудрой петровской и екатерининской системы заводившее в тупик.
  
   Ясно прозвучали в раздражённом высказывании царя и его опасения о дальнейшем ходе войны. Александр I сразу же посчитал необходимым 'подпереть' М.И. Кутузова тем же Л.Л. Бенигсеном, не нашедшим общего языка с М.Б. Барклаем де Толли и которого невыразительный Барклай неожиданно решительно удалил из армии за злостное критиканство.
  
   11 (23) августа Кутузов отбыл в войска. По дороге с каждой почтовой станции новый главнокомандующий рассылал курьеров с уведомлениями о своём назначении, а также требованиями о присылке в армию резервов. 17 (29) августа Михаил Илларионович прибыл к армии в с. Царево-Займище между Гжатском (ныне Гагарин) и Вязьмой, где Барклай выбрал позицию для дачи Наполеону генерального сражения.
  
   К этому времени критический период войны был уже позади. М.Б. Барклай де Толли и его штаб произвели все наработки, реально сказавшиеся на дальнейшем ходе событий.
  
   5.4. Дорогой Барклая.
  
   К моменту занятия М.Б. Барклаем де Толли позиции для сражения у Царева-Займища соотношение сил между французской и русской армиями выровнялось. Наполеон имел 155 тысяч человек, а русские - 100,5 тысяч регулярных и 21 тысяч нерегулярных (ополченцы и казаки) войск, к которым подошёл 15,5 тысячный корпус Милорадовича, на укомплектование которого ещё от Смоленска были направлены дополнительные кадры. Общая численность русской армии дошла до 137 тысяч бойцов.
  
   Существуют вопросы, связанные с тем, насколько выгодной была избранная позиция. Трудно признать её более выгодной, чем утерянная под Смоленском, где стороны разделял Днепр, давая время на реакцию против следующего движения Наполеона. Не была она идеальной и в другом, статическом смысле, как привыкли к тому времени воевать с Бонапартом (лишь бы удержаться) - она была менее стеснена, чем 'пробочная' бородинская позиция. И всё же она была очень интересной, впоследствии явно недооцененной военными историками, перебирающими лишь оценки современников, неполные карты, где (по понятным причинам) не указывалось расположение русского резерва, и не считающих нужным дополнять этот материал тактическими соображениями.
  
   Разглядывая позицию при Царёвом-Займище, можно увидеть, что она имела хорошо прикрытый правый фланг и массировала силы в центре. При этом Наполеон как бы 'приглашался' на обход левого фланга русских войск, который, однако, приводил его в пониженное дефиле, образованное центром русских построений и рекой Сежа, где дорогу французам преграждал плосковершинный, вытянутый поперёк дефиле холм, со склонами, достаточно крутыми, чтобы и сегодня мешать ведению сельского хозяйства. Этот холм являлся 'изюминкой' местности, естественным укреплением, удобным для расположения русской артиллерии и войск, действующих против обходящего противника. Его северные скаты и подножия были отличным местом сосредоточения резервов, готовых действовать на короткой руке в любом направлении. Продуманны были и пути отхода при неудаче, которые вели от правого фланга армии.
  
   Судя по всему, М.Б. Барклай де Толли имел больше надежд на разгром Наполеона, чем М.И. Кутузов, придавая более значительное место маневру на поле боя, готовясь остановить и перемолоть войска, выделенные Наполеоном в обходной маневр, после чего, при благоприятных условиях, у него открывалась атака из центра позиции, - на рассечение ослабленных французских порядков.
  
   Это объясняет, почему русские генералы, рассчитывающие на высочайшую стойкость своих войск, расценивали позицию при Царевом-Займище как выгодную, в противовес отдельным паникёрам, указывающим на легкость входа неприятеля в обходной манёвр.
  
   В любом случае, на такой позиции трудно было потерпеть полный разгром, а потому нет оснований категорически противопоставлять её Бородинским результатам (вот, Барклай бы точно Наполеону проиграл).
  
   Едва прибыв, М.И. Кутузов обнадёжил встретившую его с восторгом армию восклицанием: 'Ну как можно отступать с такими молодцами!' Новый главнокомандующий нашёл позицию у Царёва-Займища выгодной и приказал ускорить работы по её оборудованию.
  
   Буквально на следующий день всё изменилось. Оборонительная позиция была брошена как невыгодная, новый главком отдал приказ продолжить отступление, оправдав заглазный отзыв о себе, отправленный 16 (28) августа П.И. Багратионом с письмом к Ф.В. Ростопчину из лагеря русского арьергарда в Быкове перед Вязьмой: 'Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождём! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведёт к вам, как и Барклай... Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги'.
  
   Аналогичный отзыв принадлежит генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому: 'Переменив Барклая, который невеликий полководец, мы и тут потеряли'. Негативной или сдержанной была реакция многих других генералов, в отличие от подчинённых им офицеров и солдат, знавших М.И. Кутузова по предыдущим кампаниям: Д.С. Дохтурова, М.А. Милорадовича и других.
  
   М.Б. Барклай де Толли раздраженно объяснял неожиданное отступление нежеланием Кутузова делить лавры будущего сражения с тем, кто для него позицию выбрал.
  
   Сам Михаил Илларионович, помимо яко бы плохой позиции, оправдывал необходимость отступления 'для ещё удобнейшего укомплектования' армии подходившими резервами. Однако надежды главнокомандующего на это не подтверждаются известными историческими фактами. Наполеон, возобновивший стремительное наступление, настиг его всего 6 дней спустя, а Бородинское сражение состоялось 8 дней спустя оставления Царева-Займища. Никаких крупных резервов для русской армии за это время не подошло.
  
   В общем и целом, Кутузов, как давно привык, говорил одно, после чего, - убедившись в имеющемся у него кредите доверия, - совершал другое. В данном случае, увидев неподдельную радость нижних чинов, он понял, что любой его приказ будет выполнен. И по-своему использовал этот задор.
  
   Следует полагать, что новый главнокомандующий просто не хотел давать сражения, не зная подлинного состояния армии. Выявить это состояние мог короткий отступательный марш. Вероятно, беспокоила Кутузова и полуоткрытая боевая позиция 'западни для Наполеона', избранная Барклаем, против которой у него не имелось доводов, но были опасения. Он предпочёл бы глухую 'пробочную' позицию во избежание любого манёвра французов (и вскоре реализовал эту свою идею под Бородино). При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая, он не помышляет о сдаче Москвы.
  
   Имеется свидетельство графини Р.С. Эдлинг о том, что 'Прощаясь с царём, генерал Кутузов уверял его, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве (это его собственное выражение)'. О том же говорят сохранившиеся документы самого Кутузова. В день своего прибытия под Царево-Займище он написал Ф.В. Ростопчину: 'По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России'. Отдав на следующий день, 18 (30) августа приказ об отступлении в поисках лучшей позиции, Кутузов письменно заверил фельдмаршала Н.И. Салтыкова (для передачи царю) в том, что он "сразится с Наполеоном 'для спасения Москвы'. 20 августа о том же отписано было П.В. Чичагову: 'Настоящий мой предмет есть спасение Москвы'. 22 августа, уже с Бородинского поля, он вновь отписывает Ростопчину: 'Ежели буду побеждён, то пойду к Москве, и там буду оборонять столицу'. 24 августа начальник московского ополчения И.И. Морков передал московскому генера-губернатору очередное речение Кутузова: 'Нельзя его (Наполеона) пустить до Москвы. Пустя его туда, вся Россия будет его'.
  
   По всему видно, что сражение за Москву Михаил Илларионович считал обязательным и неизбежным, не забывая широко подавать свою решимость как доблесть и спекулировать на апокалиптическом патриотизме (со времён Смуты русские не видели врага так глубоко в пределах). Не мог он, образованный человек и стратег, как и Барклай де Толли, считать падение Москвы падением России. Скоро Кутузов, под влиянием профильтрованной через собственные скромные военные таланты суровой необходимости, перечеркнёт на военном совете в Филях все ранее данные заверения, показав всю фальшь своего отношения к 'настоящему предмету'.
  
   В то же время адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский слышал такие речения главнокомандующего: 'Разбить меня он может, но обмануть - никогда!' То же самое он говорил в присутствии графа Ф.П. Толстого, а равно отвечая на приветствия восторженных петербуржцев в день своего отъезда в войска: 'Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона'.
  
   Безусловно, на опыте Барклая, которому не простили готовности к оставлению Смоленска, Кутузов понимал, что сдача Москвы без боя отправит его в немилость, историческое и политическое небытие. Сражения требовали все: царь и дворянство, армия и народ. Победить Наполеона в сражении он, в отличие от Барклая, холодно допускавшего и рассчитывавшего такую возможность, - вообще не чаял. Отсюда шли поиски не хитрой, как у шотландца, а непробиваемой позиции, пусть даже малопригодной для контрнаступления, но чтобы ни в коем случае не потерпеть на ней полного разгрома. А дальше поступить с обессиленным врагом и разочарованными патриотами, вновь на время вынужденными заткнуться, по-своему. То есть, продолжать тянуть время и таскать за собой захватчиков по стране в обоснованном расчёте на то, что Бонапарт осенне-зимней кампании в России не выдержит. Никакие народные жертвы по-прежнему не учитывались.
  
   Между тем, всякая стратегия имеет свои пределы, прежде всего по человеческой и материальной цене. В том числе и эта "скифская" стратегия, которую М.И. Кутузов получил в наследство от М.Б. Барклая де Толли (и вполне разделял), неоспоримо верная на первом этапе войны, у стен Москвы изживала себя. Слишком большой военно-политический приз готов был достаться Наполеону.
  
   Дальнейшие события показали, что как бы ни были минимизированы (эвакуацией и поджогами) ресурсы Москвы и окрестностей, они позволили Бонапарту продержаться в столице пять недель (при готовой развалиться французской системе снабжения). Очень велики оказались потери, как материальные, так и человеческие, не оплаченные при том кровью врага. Следует помнить, что в то время санитарные и прочие небоевые потери часто превышали боевые, а потому многие русские солдаты, которых главнокомандующий увёл от Москвы, уже никогда не сказали своего слова на поле брани. Соответственно в тезисе 'сохраним армию, - сохраним Россию', помимо стратегической истины, сокрыто неверие М.И. Кутузова в её силы и лукавство.
  
   Вне зависимости от исхода не состоявшейся битвы за Москву, никуда не исчезали войска Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и целый ряд отдельных корпусов, так что без армии Россия всё равно остаться не могла. Зато в пожаре столицы по разным оценкам погибло от 2 до 10 тысяч не успевших быть эвакуированными раненых. Кроме того, по освобождении города на его территории было обнаружено 12 тысяч трупов гражданских лиц. Почему эти (и многие другие) потери с легкостью сбрасываются со счетов на том единственном основании, что были понесены не в бою?
  
   Поэтому существуют большие и неустранимые сомнения в том, стоило ли Кутузову продолжать 'идти дорогой Барклая', причём уже много после того момента, как сам Барклай посчитал цель своей отступательной стратегии достигнутой.
  
   Но был ли Кутузов способен к переосмыслению? При всех его политических дарованиях, на это следует горько ответить, - нет! Тактическая слабость и тут лишила его инициативы. Как в 1805 году он стоял за Вейротером, в 1811 - на плечах Каменского, так и в 1812 году новый главнокомандующий воспользовался тем, что создал Барклай, и ничем больше. Единственным кутузовским 'нововведением' было то, что, памятуя об Аустерлице, он не выпустил бразды командования генеральным сражением из своих рук. Но и об этом моменте нельзя сказать положительно, поскольку предложенная Михаилом Илларионовичем диспозиция была не лучше барклаевой, и в ходе Бородинского боя её характерные, 'субъективно-кутузовские' недостатки проявились вполне отчётливо.
  
   Даже если говорить о таких частностях, как вопросы ведения партизанской войны, - они разрабатывались при М.Б. Барклае де Толли в рамках проведения давно обдумываемых последним 'малых предприятий'. Первый летучий (партизанский) отряд был создан под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде 21 июля, а вовсе не Кутузовым под командованием Д.В. Давыдова 22 августа.
  
   Прокламации к крестьянам и горожанам, призывающие противостоять захватчикам и создавать собственные отряды, также создавались при штабе М.Б. Барклая де Толли, и московским градоначальником Ф.В. Растопчиным. Попытки определить М.И. Кутузова в качестве поднимающего народ организатора отечественной войны оказываются несостоятельными. Впрочем, во благо было уже то, что он, не имея собственных наработок, был достаточно умён, чтобы пользоваться чужими, а не игнорировать их.
  
   Выбирать новое место для сражения Михаилу Илларионовичу надо было безотлагательно. Отдохнувший Наполеон вновь усилил преследование русской армии, начиная с 17 августа, и до самого Бородино не выпуская её арьергарды из боя. Дальнейшее развитие событий во многом зависело от того, насколько удастся сохранить армию (то есть, не позволить выбить её французам) на поле грядущей битвы.
  
  
   ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  
   6.1. Подготовка к сражению.
  
   К моменту бородинского боя противоборствующие армии по численности и вооружению были близки между собой. Меньше всего противоречий возникает в оценке численности и состава артиллерии: 624 боеготовых русских орудий против 587 французских пушек примерно равных возможностей и калибров (хотя некоторые исследователи утверждают, что калибр большей части французской артиллерии был меньше).
  
   По личному составу обрисовывается некоторое превосходство наполеоновской кадровой армии, насчитывавшей от 126 до 137 тысяч бойцов. Русская армия могла противопоставить им 115 тысяч регулярных войск. То есть, численность русских регулярных войск за время короткого отступления от Царева-Займища практически не изменилась, уменьшившись на 1 тысячу вследствие типичных для того времени небоевых потерь и направления малых отрядов на разные надобности. Но по общей численности превосходство было за войсками Кутузова, включавшими также 11 тысяч казаков и 28 тысяч ополченцев с ограниченной (вспомогательной) боеспособностью. К армии за это время прибыло 11 тысяч московских ополченцев.
  
   Таким образом, численности врага не надо было бояться, на что указывали П.И. Багратион и сам главнокомандующий, располагавший даже завышенными сведениями о неприятеле 'по расспросам пленных': 'Количества сего мы вовсе не имеем причины страшиться'.
  
   При таких равных условиях, превосходной подвижности наполеоновских войск и упорного стремления Бонапарта дать генеральный бой, больше чем обычно значил выбор подходящего места столкновения. То, как решил эту задачу Кутузов, отличает его от Барклая.
  
   'Позиция, при которой я остановился при деревне Бородино, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством', - донёс 23 августа (4 сентября) Кутузов царю о своём выборе места для генерального сражения.
  
   Впоследствии Бородинская позиция и клялась, и хвалилась. Наиболее авторитетным из критиков представляется отзыв ревнителя наступления, князя П.И. Багратиона: 'Всё выбираем места и всё хуже находим'.
  
   Если прекратить некритическое доверие к тем или иным источникам, и непредвзято рассмотреть саму позицию, корректируя современные данные по историческим сведениям о том, какова была эта местность в начале XIX века, вырисовывается следующее.
  
   Это была поистине первоклассная позиция для обороны. Она изобиловала естественными укреплениями. Её правый фланг упирался в Москву-реку, и был прикрыт (а отчасти и центр), обрывистыми берегами речки Колоча. Та, сама по себе, не была бы большим препятствием, если бы не её дрянные берега, сочетавшие в себе как полосу заболоченности, так и высокие обрывы.
  
   Между деревнями Бородино и Горки, где обрывы были не так высоки, французам, кроме Колочи, пришлось бы перейти ещё и впадающий в неё ручей Стонец (Станица).
  
   На левом фланге находился труднопроходимый, болотистый Утицкий лес, за который всё же испытывал определенные опасения Кутузов. Лес был достаточно велик, чтобы заставить наполеоновские войска недопустимо долго маршировать в обход. Позиция оседлывала как старую, так и новую смоленскую дороги.
  
   Таким образом, задача не допустить никакого обходного манёвра со стороны неприятеля, М.И. Кутузовым была практически решена.
  
   Слабость русской позиции заключалась отнюдь не в том, что её левый фланг (между лесом и центральным холмом (курганом), где была установлена батарея Раевского) был открыт для фронтального удара. Подобное, распространённое в российской историографии мнение, не выдерживает серьёзной проверки. Ибо, если нет места ни для обхода, ни для фронтального сближения войск, - нет и сражения. Наполеон тогда (чего, кстати, опасался Михаил Илларионович) мог не принять боя и пойти кружным путём на Можайск.
  
   'Желаю, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что, может быть, должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся', - так отписал Кутузов своему суверену Александру.
  
   Левая половина построения русской армии была более доступна для противника, чем правый фланг за Колочей, это да, но прикрывалась мокрым Семеновским оврагом с разветвлениями, восточнее которого поле сражения сужалось, там находились облесенные (Псарёвский лес) высоты. В этом дефиле, в случае конфуза, можно было придержать врага (равно как в диспозиции Барклая де Толли при Царевом-Займище вражеский прорыв в глубину ограничивался протекавшей за русскими построениями речкой Сеча). В целом, это направление было несравненно более закрыто для прорыва французов в глубину, чем тот же левый фланг в позиции при Царевом-Займище, где Барклай приоткрывал его умышленно, придумав контрход.
  
   Тем не менее, Кутузов распорядился прикрыть левый фланг флешами (Багратионовы флеши), устроить в Утицком лесу засеки и завалы, и гарантировать себя от обхода дополнительными войсками (Тучков 1-й), поставленными южнее деревни Семеновской, до Утицы включительно. Знаменитый передовой Шевардинский редут также находился на этом направлении, в начале тропы Шевардино-Семеновское-Псарево, гарантируя русских от неожиданного появления противника.
  
   Завершая 'пробочную' оборонительную позицию, между Псарево и ручьём Стонец (Станица) находились, готовые для подачи в бой гвардейский и артиллерийский резервы.
  
   Левый фланг по распоряжению Михаила Илларионовича был загнут назад, с юго-запада на юг, к оврагам и лесу, чтобы лучше применить его к местности. Это распоряжение также укрепило русские построения, а возникший 'перелом' боевой линии в районе высоты Курганной не стал бы негативным моментом, если бы не другие, менее очевидные организационные и тактические просчёты, которые повлекли за собой 'продавливание' французами русских боевых порядков левого крыла, дав врагу место для установки батарей фланкирующего огня.
  
   Авторитетное мнение о том, что этот перелом дал возможность французским батареям, действовавшим в районе левого фланга 'поражать в тыл войска центра и правого фланга', было высказано А.П. Ермоловым, возглавившим контратаку на батарею Раевского. Вероятно, оно разделялось находившимся рядом с ним и погибшим в этой контратаке начальником артиллерии русской армии генерал-майором А.И. Кутайсовым. В XIX веке оно стало общепризнанным, используясь для обучения офицеров артиллерии (ведь его автор, находившийся в войсках 1-й армии М.Б. де Толли, а затем на батарее Раевского, сам наблюдал действия французских пушкарей). И всё же оно несправедливо, потому что, строго говоря, не 'перелом' русской боевой линии под 30-35 градусов, а её дальнейшее отступление слева ещё на километр, дало поле для установки фланкирующих французских батарей. При том ужасное действие французской артиллерии на Бородинском поле имеет не одну лишь эту, но и другие существенные причины.
  
   М.И. Кутузов вовсе не был таким неучем, чтобы совершать грубые позиционные ошибки. Надо ещё раз подчеркнуть, что он специально выстроил свою армию по двум как бы 'ломаным', зато прижатым к выгодной местности направлениям. Изначально этот 'перелом' не давал Наполеону ни геометрической, ни баллистической возможности установки батарей продольного (фланкирующего) огня. Они оказались бы в поражаемой зоне (в те времена предельная дальность стрельбы полевой артиллерии составляла 2800 м, а эффективная - 1200 м ядрами и 500 м картечью).
  
   При этом русский главнокомандующий понимал, что сразу по обоим направлениям Бонапарт атаковать не будет, и 'тихий' фланг можно будет использовать для подкрепления активного точно так же, как если бы русские силы были эшелонированы в глубину. Перемещение русских корпусов вдоль линии фронта обещало быть организованным и быстрым, как в силу её малой длины (8 км), так и по той причине, что они уже загодя были развёрнуты как во фронт, так и в колонны. Эта идея расположения войск на поле боя импонировала Кутузову в силу преувеличения манёвренного гения Наполеона, в то время как он сам не мог до конца определиться, где ударит корсиканец и как он переменит в ходе боя свой удар.
  
   Если бы военное искусство того времени состояло только в выборе позиции и манёвре соединениями, для кутузовских войск дело было бы 'в шляпе'. Но в отличие от своего 'коллеги' с таким же как у него самого артиллерийским образованием, Наполеон пришёл к пониманию и умению манёвра огнём, для чего иначе организовал свою артиллерию. При этом он вообще смелее массировал силы, направляя их на достижение ближайшего и главного результата, а не комплекса задач на все превратности войны и случаи военно-политической жизни.
  
   С этого 'на все случаи', как раз начинались слабости Бородинской позиции и действий русских войск под командованием М.И. Кутузова на ней.
  
   Во-первых, очень трудно представить, как из неё можно было перейти в контрнаступление после отражения атаки наполеоновских войск. Заметно, что для Михаила Илларионовича это была факультативная задача в разряде 'паче чаяния'. И в этом отношении он отступил на шаг назад от Барклая.
  
   'При счастливом отпоре неприятельских сил, - гласила диспозиция Кутузова от 24 августа, - дам собственные повеления на преследование его'. Ничего, однако, в план будущего сражения для развития подобного хода событий заложено не было. И это диссонировало с заявленной Михаилом Илларионовичем целью отстоять Москву, поскольку отстоять столицу иначе, чем нанеся поражение Бонапарту, было в разряде 'от лукавого'. На случай же неудачного дела, - всё было продумано гораздо основательней: несколько дорог было открыто, по коим армии должны будут отступать. По карте таких путей видно три: новая и старая смоленские дороги плюс хорошая тропа, идущая между ними.
  
   Всё же возможность опрокинуть врага у русской армии имелась. Если бы Кутузов сумел эффективно отбить атаку Наполеона, увидеть эту возможность и воспользоваться ею, то, невзирая на Аустерлиц и Брайлов, он был бы покрыт лаврами величайшего полководца XIX века. Безоговорочно, без привлечения высших стратегических, спорных патриотических и дутых идеологических соображений. К сожалению, Михаил Илларионович ограничился тем, что поставил Бонапапарту архитрудную боевую задачу, при этом не вполне предвидя ходов, какими тот будет её решать.
  
   Во-вторых, в управлении боем Кутузов последовал неэффективному принципу минимизации политической ответственности. Изначально, в попытке снизить оппозиционные настроения генералитета, он сохранил за Барклаем и Багратионом командование их прежними армиями. Теперь же, на Бородинском поле, в ущерб единой воле главнокомандующего, каждому из них Михаил Илларионович предоставил инициативу руководства флангами сражения без должного контроля со своей стороны.
  
   'Не в состоянии будучи во находиться время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность гг. главнокомандующих армиями и потому представляю им делать соображения действий на поражения неприятеля',- указал он ив диспозиции.
  
   Это, конечно, позволяло перевалить с себя часть ответственности при неудаче (или воспользоваться, как на Дунае, инициативой подчинённых генералов), но шло в разрез многовековому принципу единоначального управления, основанному на том, что приказы выполняются лучше и быстрее согласований. Во время бородинского боя натиск французов на фланги русской позиции был разным по силе. Соответственно, разными были предположения командующих, что не могло не сказаться на взаимодействии. Действительно, вскоре возникла некоторая рассогласованность действий Кутузова, Барклая, Багратиона и Бенигсена (выполняющего функции начальника штаба объединённой армии). Наряду с тем, что главкома видели в слезах за иконой (перед боем) но не на поле боя во время оного, это породило отзывы участников событий из разряда 'нами никто не командовал'. Совсем не то было со стороны Наполеона, державшего битву в едином кулаке своей воли.
  
   Первой 'ласточкой' подобных разногласий стали распоряжения Л.Л. Бенигсена об изменении расположения ограниченных русских сил на закрылке левого фланга бородинской позиции, впоследствии преувеличенные и раздутые некоторыми историками до некого заметного вреда, якобы причинённого этими распоряжениями гениальному плану М.И. Кутузова. На это следует заметить, что небольшой корпус Тучкова всего лишь прикрывал непроходимость утицкого леса, а потому невозможно видеть в частном изменении его позиции нарушение каких-то важных замыслов главнокомандующего, чуть ли не провал 'засады', подготовленной для Наполеона. На самом деле это был спор о способах выявления и противодействия маловероятной, но всё же возможной попытке вражеского обходного манёвра.
  
   Сразу после начала сражения активно распоряжаться стал уже яростно атакованный французами Багратион, отобрав из корпуса Тучкова дивизию П.П. Коновницына, тем ещё более нарушив начальную диспозицию и реально ослабив левый закрылок, но тут патриотические историки вреда решили не искать (Багратион, всё-таки).
  
   В ходе боя аналогичные примеры рассогласованных действий продолжились. В полной мере оправдал возложенные на него главкомом надежды только тактически рассудительный М.Б. Барклай де Толли, по их результатам ставший главным тактиком Бородинского сражения.
  
   В-третьих, там, где всё-таки проявлялась твердая воля главнокомандующего М.И. Кутузова, дела тоже обстояли не гладко. Так, в свете определившегося после шевардинского боя направления главного удара Наполеона, не было произведено заблаговременной частичной перегруппировки русских войск с правого фланга на угрожаемый левый, которая предлагалась М.Б. Барклаем де Толли, П.И. Багратионом и Л.Л. Бенигсеном. Совсем не потому, что Кутузов не понимал угрозы, а по той причине, что он желал абсолютно гарантировать себя со стороны Колочи, сохраняя максимально крупную, не введённую в бой часть войска, могущую к тому же быстро отступить от правого фланга по самой проходимой новой смоленской дороге и тем самым 'спасти армию'.
  
   Можно предположить, что именно поэтому, по плану Кутузова более защищённую и менее угрожаемую позицию за Колочей заняла более крупная 1-я русская армия (что вообще-то странно), а дальше главком противился усилению за её счёт 2-й армии Багратиона, интуитивно предназначенной им (в случае дурного исхода дела) в расход.
  
   Проводить предложенную генералами перегруппировку всё равно пришлось, но уже в ходе сражения, ценой ввода резервов в бой с ходу, маршевыми колоннами (предпочтительная, густая цель для вражеской артиллерии), и лишних потерь 2-й армии Багратиона, вынужденной первые часы боя держаться без подкреплений.
  
   В-четвертых, из своей тревожности перед атакой Бонапарта и навязчивого желания сохраниться, выпускник Соединённой Артиллерийской и инженерной школы поступил с русской артиллерией словно каптенармус. Кутузов отделил, по разным источникам, от 300 до 390 орудий (от 48% до 62% пушек всей русской армии) в главный артиллерийский резерв, откуда они действовать не могли, тем самым отдав в начальной фазе сражения большой артиллерийский перевес Наполеону.
  
   Известно, что этому его шагу также противились командующие, особенно Багратион, поняв, что находится на линии главного удара (у него после вооружения флешей и отделения резерва, пушек почти не оставалось). Переброска орудий на поле битвы началась уже 25 августа (6 сентября) и продолжалась в ходе боя, перевес французской артиллерии стал сокращаться, но страшное дело было уже сделано.
  
   Создание большого артиллерийского резерва никак не выправляло диспропорцию в численности пушек, оставшихся в войсках первой линии. Наиболее сильной артиллерией продолжала располагать 1-я армия М.Б. Барклая де Толли (в ней силилось 35 артиллерийских рот и батарей, а всего, вместе с двумя приданными конными ротами - 444 орудия, из которых 210 в резерве). Во 2-й армии Багратиона, на которую пришёлся главный удар, артиллерийских рот и батарей было 19. Артиллерия 2-й армии была дополнительно ослаблена тем, что 46 орудий из её состава приняли бой на Шевардинском редуте, а 27-я артиллерийская бригада отсутствовала во время сражения, находясь в Москве. Таким образом, в армии Багратиона, включая приданную конную роту донской артиллерии, имелось в два с половиной раза меньше пушек (180, из них 122 - резерв).
  
   Пушки, оставшиеся после отделения внушительного резерва, как то убедительно показал исследователь артиллерии Бородинского сражения А.П. Ларионов, продолжали находиться при своих дивизиях и корпусах, то есть на разных участках, в разных линиях, - распылённо.
  
   Эти ошибки в управлении артиллерией (которых Наполеон навстречу не допустил) усугубились применением Кутузовым на Бородинском поле плотных и неглубоких боевых порядков (отчасти - следствие эшелонирования войск направо за Колочу, а не в глубину). Это позволило не только быстро маневрировать резервами в ходе сражения, но и французским пушкам поражать все русские линии, включая те же резервы.
  
   Во всём изложенном, а также в более передовых и массированных формах применения французской артиллерии, кроется главная причина тяжелейших русских потерь в обороне и замеченных русскими медиками при лечении раненных признаков усиленного действия вражеских пушек в Бородинском сражении.
  
   Русская артиллерийская диспозиция (на участке активных боёв) в тот момент, когда на русскую армию бросился Наполеон, выглядела неубедительно. Высоты у Бородина заняли четыре батареи из 32-х орудий. Батарея в люнете на курганной высоте, выделенная из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского (и потому названная 'батареей Раевского') состояла из 18 орудий. Вблизи неё, в порядках 6-го и 7-го корпусов находилось несколько батарей поддержки, вместе насчитывавшие около 60 пушек. Ещё 52 орудия было поставлено на семёновских (Багратионовых) флешах. Кроме того, несколько десятков орудий находились в рядах дивизий Неверовского, Коновницына и 8-го корпуса Бороздина. Очень мало артиллерии было у Тучкова 1-го, располагавшего на Утицком кургане 8-ю орудиями.
  
   Всего - порядка 230 орудий, готовых к открытию огня по первой же французской атаке, что совпадает с данными К.Ф. Толя о численности резервных орудий (390) на момент начала сражения. А.П. Ларионов, насчитавший в резерве 354 орудия, конечно прав в том, что уже накануне боя они стали придвигаться из Псарёвского леса на левый фланг, но не прав, полагая их немедленно введёнными в дело. Отслеживая перемещения артиллерии, он пришёл к выводу, что М.И. Кутузов сосредоточил на левом фланге (вместе с резервными) 396 орудий. Но сосредоточить и своевременно, массированно ввести в бой - вещи и понятия весьма разные. Кутузов сделал только первое, к другому лишь качнулся, в то время как Наполеон решительно произвёл и первое, и второе.
  
   На самом деле, ни в одном пункте боя русские поначалу не могли задействовать против наступающего врага более 50-60 орудий одновременно. Против турок такая диспозиция, конечно, годилась, но не против Наполеона, всеми способами пытавшегося решить задачу, как выбить из горлышка бородинской 'бутылки' русскую 'пробку'. Это был колоссальный минус, вогнавший армию Багратиона за Семёновские овраги и едва не доведший её до полного расстройства, когда командующий был смертельно ранен в ногу французским ядром.
  
   Удручённый результатами рекогносцировок местности Наполеон рассчитывал, как и Кутузов, исправить её недостатки своим искусством. Он задумал не просто наступление, но одно из первых в истории артиллерийских наступлений. В нём действовали крупные, по нескольку десятков пушек французские батареи, смело бросаемые вперёд и расставляемые так, чтобы брать в два-три огня каждую русскую позицию, создавая в ряде случаев 4-5 кратный перевес огня.
  
   Как общее массирование сил, так и массирование артиллерии было проведено императором французов последовательнее, решительнее. Положение обороны 2-й армии быстро стало угрожающим. Лишь когда с русской стороны были введены в действие людские и артиллерийские резервы, оно стабилизировалось. Но дивизии Багратиона уже были выбиты почти полностью, что сказалось на финальном соотношении потерь.
  
   Не отказался Бонапарт и от попытки обходного манёвра, обрушив на ослабленный корпус Тучкова 1-го значительно более многочисленный польский корпус Понятовского, рассчитывая, что поляки, лучше знакомые с заболоченными лесами, справятся с этой задачей.
  
  
   6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
   Французская армия подступила к бородинской позиции с утра 24 августа (5 сентября) 1812 года. Первый бой состоялся у Колоцкого монастыря с участием арьергарда под командованием генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. Тот, сообразив, что имеет дело не с оторвавшимся от своей армии передовым отрядом, но с авангардом мощного потока, 'отослал назад пехоту с тяжелой артиллерией' (во избежание её захвата) и 'требовал умножения кавалерии'.
  
   Распоряжения Коновницына вскоре оправдались и позволили ему уничтожить три эскадрона гусар легкой кавалерийской бригады генерала П. Мурье в бою при деревне Валуево. Однако, ввиду поспешного отступления Коновницына (а что он мог сделать?) за этот успешный бой никто не был награжден.
  
   Отгадка скупости главнокомандующего, вероятно, состоит в том, что, помимо, Шевардинского, должен был строиться Бородинский редут, прикрывающий от внезапностей правый фланг, что ввиду быстрого отступления русского арьергарда стало невозможным. Барклай, пославший помощь Изюмским гусарам Коновницына, посчитал лишним цепляться за западный берег Колочи.
  
   Вслед за этим французы подступили к едва завершённому Шевардинскому редуту, защищавшемуся войсками генерал-лейтенанта А.И. Горчакова (брат упомянутого в 5 главе князя, исполнявшего в Петербурге обязанности военного министра).
  
   Как только Наполеон увидел этот редут, мешавший его войскам развернуться для атаки основных русских позиций, он приказал атаковать его. Против защитников редута в числе до 18 тысяч человек и 46 орудий были брошены вдвое большие силы, имевшие до 180 пушек.
  
   Как только Наполеон увидел этот редут, мешавший его войскам развернуться для атаки основных русских позиций, он приказал взять его. Против защитников редута в числе до 18 тысяч человек и 46 пушек были брошены вдвое большие силы при поддержке 180 орудий.
  
   Бой за редут и местность вокруг него носил исключительно упорный и кровопролитный характер, причём командующий 2-й русской армией П.И. Багратион, после его утраты, провёл крупную контратаку силами 1-й и 2-й кирасирских дивизий.
  
   Это позволяет предположить, что первоначально линия русской обороны при Бородино была прямой, но Кутузов, эшелонируя оборону, допускал отход своего левого крыла под углом назад. Его приказа на оставление редута историкам обнаружить не удалось. Кто отдал приказ на отход левого крыла на Семеновские позиции, осталось неясным. В донесении царю Кутузов вообще не упомянул об отходе 2-й армии от Шевардина, отослав тому план расположения войск на новых, Семеновских позициях, а авангардный бой представил как победоносное отражение неприятеля на всех пунктах. Это и порождает версию о Шевардинском бое, как об арьергардном, хотя он был слишком крупным для такового.
  
   Этот бой, продолжавшийся до ночи, хорошо показал, какого соотношения сил добивается Наполеон. Он преподал урок массированного использования французской артиллерии. По свидетельству начальника артиллерии 3-го кавалерийского корпуса армии Наполеона полковника Л. Гриуа 'парапеты во многих местах были разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же, мёртвые'.
  
   Урок не был усвоен. Пример Шевардина должен был заставить русское командование стянуть свои войска к местам вероятных атак, не полагаясь на запоздалое перемещение резервов в ходе грядущего сражения, а заодно пересмотреть расположение и приёмы использования собственной артиллерии. Однако, сделаны были лишь ограниченные выводы. Как указывалось в предыдущем пункте изложения, частичная перегруппировка корпусов и дивизий на угрожаемый левый фланг, рекомендуемая Кутузову всеми тремя старшими генералами русской армии, заблаговременно проведена не была. Резервная артиллерия была придвинута к передовой, но не сразу вступила в бой. Главное, она не приобрела необходимые организационные формы укрупнения батарей с их привязкой к местам действия, а не к отдельным дивизиям и корпусам, продолжая страдать введением в бой 'по мере необходимости' (то есть с запозданием), и 'по чуть-чуть'.
  
   Нужных перемен в артиллерии не сделал до Кутузова Барклай, - их тем более не произвёл сам Кутузов, хоть и начинавший свою военную карьеру в качестве инженерного и артиллерийского офицера, но давно не учившийся передовицам этого дела. Барклай и Бенигсен хотя бы были сторонниками бить врага по возможности всей дивизионной и корпусной артиллерией, что было в наполеоновских войнах вернее, нежели сомнительная идея загодя отделять её половину в резерв, а потом возвращать.
  
   Поэтому Шевардинский бой закономерно стал 'предтечей Бородина' в смысле соотношения потерь, которых героические защитники редута понесли на 20-50% больше, чем атакующие французы.
  
   Весь следующий день 25 августа (6 сентября) стороны готовились к генеральной битве. Но спокойствия не было и в помине. Шли интенсивные перестрелки, особенно на крайнем левом фланге и в центре (Бородино - центральная батарея). Причём, если в районе Утицкого леса перевес остался за русскими егерями, то в центре неприятельские егеря закрепились на небольшом плацдарме на восточном берегу Колочи. Это должно было усиливать неопределенность для русского командования в определении места главного французского удара.
  
   Наполеон в тот день производил разведку лично и тщательно. Даже 'сделано было по нём несколько картечных выстрелов'. Он убедился в сложностях атаки на правый фланг русской позиции, уверившись в мысли сконцентрировать все свои силы в полосе от Бородино до Утицы. Вскоре на левом фланге французов остались лишь слабые прикрытия, предназначенные для того, чтобы вовремя поставить в известность императора, дабы тот мог двинуть навстречу маловероятной опасности свою императорскую гвардию. Она выполняла у Бонапарта ту же двойную роль (заслона и резерва), что и 1-я русская армия Барклая у Кутузова. Только император французов определил для этой функции до 20 тысяч (пусть лучших) войск, сконцентрировав все остальные на направлении атаки, а Кутузов - почти 70 тысяч, тем самым ослабив свою оборону у Семеновского.
  
   Тучный и малоподвижный в летах Кутузов ездил на больших дрожках. Осмотрев свои и оценив, насколько было возможно, чужие позиции, а также заслушав доклады разведчиков, Михаил Илларионович не изменил построений своих войск, только отрядив на левый фланг корпус Тучкова.
  
   Зато в ночь перед сражением в лагере русской армии состоялось политическое и идеологическое действо: среди войск пронесли икону покровительницы России, - Смоленской Божьей матери. За нею шёл с обнажённой головой и со слезами на глазах сам Кутузов впереди всего своего штаба.
  
   К семи часам утра по московскому времени 26 августа (7 сентября) битва загромыхала, начавшись с французской атаки на село Бородино. Под покровом сильного тумана дивизия генерала А.-Ж. Дельзона, принадлежавшая к корпусу Богарне, ворвалась в него 'с невероятною быстротою'. Имевшие численный перевес французы застали врасплох русских егерей, бежавших, не успев уничтожить мосты через речку. По одному из этих мостов 106-й полк генерала Плозонна перешёл на правый русский берег, создав угрозу деревне Горки, где находился наблюдательный пункт русского главнокомандующего.
  
   В восьмом часу утра Бенигсен и Барклай, по согласованию между собой, тремя полками (1-й, 19-й и 40-й егерские) контратаковали французов и прогнали его обратно за деревню Бородино. Те, в свою очередь, атаковали повторно и после 9 часов утра вновь заняли Бородино. Русские отошли, уничтожив мосты через Колочу. Плозонн стал первым французским генералом, убитым в Бородинском сражении.
  
   Это был закономерный ход со стороны Наполеона, фактически повторная усиленная разведка боем с целью уверить русских в атаке правого фланга их позиции. Получив отпор, французы перешли к обеспечению фланга главного удара, выставив на бородинских высотах батарею из 38 орудий для ведения огня по центру русских позиций.
  
   Всего на 30-45 минут позже начала боя за Бородино, в половине восьмого часа утра, главный удар Бонапарта обрушился на Багратионовы флеши. Они были атакованы 1-м французским корпусом маршала Даву, имевшим впереди 5-ю дивизию Компана. Русские егеря охранения были быстро отброшены, но затем огонь артиллерии флешей остановил французов. После короткого замешательства, они возобновили атаку, стремясь ворваться на русские укрепления с юга. Тут на краю Утицкого леса был ранен генерал Компан. Опять возникло замешательство, и атаку возглавил лично маршал Даву. Он получил контузию, но его солдаты ворвались в южную флешь.
  
   С русской стороны, близко девяти утра, была произведена контратака 2-й сводно-гренадерской дивизии М.С. Воронцова с целью вернуть утраченные позиции. Дивизия, имевшая в своём составе менее 5000 бойцов, не могла решить эту задачу против целого французского корпуса. Её командир первым из русских генералов был ранен и покинул поле боя. Но и французы напрягали последние силы, потеряв после Компана ещё двух генералов. В командование 5-й дивизией вступил присланный от Наполеона генерал-адъютант Ж. Рапп. Ему, во взаимодействии с маршалом Неем, в то же время начавшим атаку деревни Семёновской, удалось в первый раз ненадолго занять флеши, а один из французских батальонов дошёл даже до края Семеновского оврага.
  
   На этот раз русские контратаковали двумя дивизиями (Дуки и Неверовского), наступающие вновь покатились назад, оставив восточную и северную флешь. Но заставив замолчать орудия флешей, французы успели подтянуть свою артиллерию - до 200 пушек, создав в них многократный перевес. Их ужасный огонь истреблял целые подразделения. По свидетельству одного из участников сражения с французской стороны, капитана Жюно, из пошедших в одну из контратак 1500 русских кирасир 'вернулось из них к своим линиям едва ли более 200 человек'. После этого, в начале 11 часа, французские дивизии вновь перешли в наступление, заняв все флеши.
  
   Для его отражения командующий 2-й русской армией князь Багратион был вынужден забрать 8 батальонов пехоты из 7-го корпуса Раевского (начало сказываться отсутствие заблаговременной перегруппировки), и тут последовал удар французов на центральную высоту.
  
   Тем временем Багратион контратаковал, забрав для этого с другого, южного своего фланга дивизию Коновницына, которую бросил на угрожаемые высоты у Семеновского. Однако этим был ослаблен левофланговый корпус Н.А. Тучкова. На него тоже обрушились крупные силы корпуса Понятовского, имевшие к тому же пятикратный перевес в артиллерии, и в начале 11-го часа русские были вынуждены отступить из Утицы. Там начинался упорный бой за Утицкий курган.
  
   Не смотря на успех русской контратаки на Семёновские высоты и возвращение оборонявшихся в северную и восточную флеши, фланги ожесточенного боя под натиском противника подавались назад и слабели. Неприятель искал место для прорыва и нащупал его между флешами и краем Утицкого леса, в том месте, откуда контратаковала ослабленная теперь дивизия Дуки и ушла на высоты дивизия Коновницына, между флешами и краем Утицкого леса. Там появился 8-й вестфальский корпус генерала Жюно.
  
   Эта грандиозная резня описана в патриотических исторических источниках как целые восемь (!) атак на багратионовы флеши, призванные подчеркнуть стойкость русских. Между тем, восемь отдельных атак на протяжении четырёх часов - явная чепуха. На самом деле имело место три натиска наполеоновских войск, причём каждый последующий являлся развитием и изменением предыдущего. Ничто, никакой моральный дух, никакие последующие ухищрения историков, не могли возместить изначального недостатка русских сил левого фланга (утомлённых боем за Шевардино) и огрехов в управлении артиллерией, которыми было отдано наполеоновским пушкам 4-5 кратное превосходство в решающие моменты.
  
   После 11 часов дня, когда во время боя на главной Семёновской высоте, где находился штаб 2-й русской армии, был ранен Багратион, события грозили обернуться для храбрых русских войск исключительно дурно.
  
   Положение спас командующий 1-й русской армией М.Б. Барклай де Толли, направивший резервы не только к батарее Раевского на центральной высоте, но, главное, заблаговременно выславший на левый фланг 2-й корпус генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута, который закрыл брешь и отбросил Жюно к лесу. Причём сделал он распоряжение не позже 9 часов утра, как только понял, что у французской атаки на Бородино дальнейшего развития не будет. Это заставило Наполеона искать новое место для прорыва, - в центре русской позиции.
  
   Первоначальная диспозиция Кутузова едва не закончилась крахом, и вытащил из него свою армию не он, а героизм истребляемых войск Багратиона и 'дрянной' по запальчивому мнению грузинского князя, генерал Барклай. Он с самого начала битвы не "купился" на демонстрацию Дельзона в Бородино, воспользовался разрешением главкома 'делать соображения' и, отставив в сторону былую неприязнь, совещался с Бенигсеном.
  
   Чтобы закрыть вопрос о том, кто из командующих сделал распоряжение, предотвратившее катастрофу, надо лишь указать на донесение Багговута Кутузову: 'Когда неприятель повёл атаку на наш левый, я по приказанию главнокомандующего 1-й Западной армией пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного'. О том же гласит рапорт Багговута Барклаю де Толли: 'я по приказанию Вашего Превосходительства пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного'.
  
   Пока выходил в контратаку корпус Багговута, 2-я армия, потеряв Багратиона, пришла в расстройство. 'В мгновение ока пронесся слух о его смерти, - вспоминал А.П. Ермолов, - и войск невозможно удержать от замешательства... Одно общее чувство - отчаяние'. П.П. Коновницын временно заменил П.И. Багратиона, пока не пришло распоряжение М.И. Кутузова, не имеющее, однако, никакого тактического характера: принять командование Д.С. Дохтурову.
  
   Приказ главкома, последовавший Дохтурову, был пуст, как и приказы, раздававшиеся 130 лет спустя во время ВОВ: 'Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению'.
  
   Дохтуров, который по своему прибытию нашёл войска 'в большом смятении', изображая хладнокровие, сел посреди воющих пуль и ядер на армейский барабан, и заявил: 'За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!'
  
   Тем временем Барклай спешил переместить справа налево, на фланг Дохтурову, 4-й корпус генерал-лейтенанта А.И. Остермана Толстого. Проснулся, наконец, и Кутузов, прислав три гвардейских полка из резерва (Литовский, Измайловский, Финляндский). Количество действующих русских пушек на участке 2-й армии наконец-то достигло 200, - то есть равенства и даже некоторого перевеса над врагом, начавшим переброску своих орудий к центру русской позиции. В результате Дохтуров, хоть и потерял деревню Семеновскую, но, отступив за неё не далее километра, закрепился на новом рубеже.
  
   Так М.И. Кутузов, из-за отсутствия своевременной перегруппировки, начал раздергивание своих последних гвардейских резервов, могущих быть использованными в контрнаступлении против Наполеона (плана которого он, однако, не имел).
  
   Ад продолжился в центре русской позиции, на курганной высоте с батареей Раевского. Эта высота уже бралась французами около 11 часов дня, но мощную контратаку возглавил А.П. Ермолов, увлёкший в неё 2 полка из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского (в том числе полк будущего фельдмаршала, светлейшего князя И.Ф. Паскевича) , поддержанные двумя полками кавалерии генерал-майора Ф.К. Корфа, которые спешно прислал всё тот же М.Б. Барклай де Толли.
  
   К 14 часам французы возобновили общий штурм курганной высоты, для которого стянули огромное количество артиллерии (до 300 стволов), благодаря отступлению Дохтурова, взявших русских в перекрестный огонь. 'Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллериею' - вспоминал М.Б. де Толли. Под прикрытием жуткой канонады Е. Богарне повёл на штурм три пехотные дивизии. Посчитав это недостаточным, Наполеон, массируя силы, приказал атаковать высоту с фланга генералу О. Коленкуру, который со своими кирасирами обманным манёвром помчался вправо от высоты, а затем повернул на неё.
  
   Этот момент сражения показал как высочайшее мужество русских войск, так и отсталость принципов управления артиллерией со стороны русских командующих. За 18 пушек изначально поставленных на центральной позиции, в то время как Наполеоновские батареи состояли минимум из 35-40 орудий, за рассеянность артиллерии в войсках, её задерживание в резерве и неспособность вступить в огневой бой одновременно с французской, Кутузова можно только критиковать и порицать. Тот, кто маскирует эту недальновидность героизмом, делает поистине чёрное дело.
  
   В ужасном кровопролитии центральная высота пала. Пал смертью храбрых генерал Коленкур, воспеваемый французской историей так же, как американской - генерал Пикет, своей атакой обозначивший наивысшее достижение армии КША при Геттисберге. Русские отошли не боле чем за 800 метров, - за Горецкий овраг. Два кавалерийских корпуса французов (Латур-Мобура и Груши) бросились развить успех и прорвать истощённую русскую оборону. Им навстречу Барклай бросил свою кавалерию, - корпуса Ф.А. Корфа и К.А. Крейца.
  
   За пределами ураганного действия французских пушек, при невозможности ведения целенаправленного огня по мешанине боя, чуда не случилось. Французские кавалерийские корпуса не опрокинули противника и сами разбились. По сути, это был конец французского наступления. У Наполеона не осталось резервов кроме его гвардии. А на этот последний шаг он не решился.
  
   М.Б. Барклай де Толли стал спасителем русской обороны, исполнив просьбу раненного князя Багратиона: 'Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него'. На Кутузова после всего происшедшего Багратион не уповал, и уповать не мог.
  
   При этом следует полагать, что кардинальная перемена Наполеоном направления главного удара от Багратионовых флешей на север к центральной высоте с батареей Раевского, стала его тактической ошибкой, основанной на известной порывистости императора. Конфигурация фронта в этой части линии соприкосновения была хороша лишь для атаки на выступающую русскую позицию, но не для её прорыва, а кавалерийские резервы 1-й русской армии наиболее близки к этому участку для предотвращения его попытки. Лишь продолжая удары на Семеновское и в обход этого села с юга, Бонапарт мог довести дело до пробития всей глубины обороны.
  
   В то же самое время на крайнем левом фланге Понятовский, отбросив остатки корпуса Тучкова в Утицкий лес, так и не прошёл эту неблагоприятную местность, усеянную русскими стрелками. Отдельные польские отряды сумели-таки выйти на северную опушку, но не за флангом русских, как нужно было для успеха обходного манёвра, а впереди него (поскольку Дохтуров отступил), и их настойчивость пропала даром.
  
   А что же на протяжении неистовой битвы делал М.И. Кутузов? Бесспорных примеров его мастерства как полководца до сих пор не обнаружено, а те, что поднимаются на щит почитателями, вызывают потребность в разборе, после чего недоумений остаётся больше, чем похвал.
  
   Выше упоминалась запоздалая инициатива русского главнокомандующего в подкреплении Багратиона, за которого он наконец-то встревожился не меньше Барклая. Примерно в то же время (около 11 часов) Кутузов стал инициатором рейда конницы Платова и Уварова в обход левого крыла французской армии, восторженно воспринимавшегося советскими историками, но давшему очень мало результатов.
  
   Главная квартира полководца размещалась в деревне Татариново за центром русской позиции. Но он скоро перебрался в деревню Горки на правом фланге, откуда и отдал приказ на конный рейд.
  
   Угадывается, что Кутузов до последнего опасался обходного маневра Наполеона через Колочу, и встревожился после ухода на помощь Багратиону правофлангового корпуса Багговута. Барклаев приказ Михаил Илларионович не отменил, поскольку ясно было, что 2-я русская армия ведёт тяжелый бой. Но считал нужным прощупать левобережье Колочи. Для этой цели как раз и было приказано совершить рейд Ф.П. Платову и М.И. Уварову. Другой целью было ослабление французского натиска на Багратиона (заставить императора придержать готовые к вводу в бой резервы), особенно если к этому времени было получено известие о его ранении (в хронологии отдельных моментов сражения различные исследователи расходятся между собой).
  
   Эти две причины в своём соединении довольно веские (если задачей армии считать жесткую оборону и ничего кроме обороны), хотя трудно было ждать, что Наполеон при Бородино применит двойной охват центра русской позиции. Этому не благоприятствовали ни сама позиция, ни чисто оборонительные движения русских.
  
   Но если полагать, что Кутузов рассматривал возможность превратить разведку боем в полноценный обходной манёвр, то сразу возникают два очевидных вопроса. Первый: почему рейд был предпринят столь малыми силами, - 4500 сабель, половина из которых, - иррегулярная казачья конница, храбрая, но с трудом подчиняющаяся требованиям единого командования и натиска? Второй: Эта задача противоречит другой задаче, которую одной из первых называют в списке 'мудрых целей Спасителя на Бородинском поле' - ослабления французского удара на Семеновское. Ведь для эффективного обходного манёвра желательно, чтобы резервы противника не 'придержались', а вступили в бой в другом месте.
  
   По-военному, простите, - либо одно, либо другое. Но не всё в одной тактической куче. Если это был обходной манёвр, то он был предпринят преждевременно. Французы ещё не ввели в бой не только свою гвардию, но даже свою кавалерию. Вот почему этот манёвр не инициировал Барклай, - и правильно, - всего через три-четыре часа спустя русская кавалерия понадобилась ему в рубке у Горецкого оврага, и лишь в это время наступил момент для контрудара (если бы к нему остались резервы и силы, а главное, будь он продуман заранее).
  
   В результате малой силы предпринятого кавалерийского движения и его малой настойчивости (Платов и Уваров тоже ведь знали о наличии в резерве у Наполеона мощной конницы), оно было легко отбито силами кавалерийской бригады Орнано. Возможно, после горецкой сечи кураж у русских кавалеристов был бы другой (становилось понятно, что перед ними только прикрытие), но это, благодаря нетерпеливому повелению главнокомандующего перешло в разряд 'возможного'. Зато Наполеон сразу кинулся с рекогносцировкой и повелениями на свой левый фланг, после чего проводить полноценный обходной манёвр русской стороне стало проблематично.
  
   Единственное, чему рейд с высокой долей вероятности поспособствовал, - укреплению решения Наполеона не вводить в бой свою старую гвардию. Ведь он изначально использовал её как резерв для проблем 'слева', поскольку решительно перегруппировал всю французскую армию направо. Поняв, что битва затягивается, а направление угрожаемое (кто его знает, может, у русских всё-таки есть ещё один корпус конницы), он уже не мог поступить иначе.
  
   Преждевременное и плохо подготовленное движение всегда сужает дальнейшие тактические возможности. Это - аксиома тактики, известная ещё в XVIII веке. И в данном случае, неизвестно, насколько рейдом Платова и Уварова были уменьшены угрозы для левого фланга русской армии, но внезапность и результативность контрнаступления через Колочу были утрачены. Соответственно, не стоит идти на поводу не только у 'героической', но и у 'компромиссной' позиции, что эта 'диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской'. Пользу мог принести только результативный удар русских войск в обход группировок французской артиллерии, с нанесением армии захватчиков замешательства и крупных потерь. Этого же не случилось.
  
   Вероятно, по ходу битвы понял это и Михаил Илларионович, но не мог же он обвинить сам себя, а поэтому встретил вернувшихся из рейда генералов более чем холодно. 'Я всё знаю, - Бог тебя простит!' - отрезал главнокомандующий пояснения Уварова. Кавалеристы не были представлены к наградам. Более того, Кутузов прямо отписал царю, что наград они не заслужили.
  
   Существует и логическая вероятность того, что конный рейд укрепил Бонапарта в целесообразности переноса штурмовых усилий на центральную или курганную высоту, после взятия которой у французских корпусов был короткий маршрут на левый французский фланг в случае повторения русской 'диверсии'. В этом случае рейд реально помог Дохтурову, но, опять же, - либо одно, либо другое, - он осложнил возможность русского контрнаступления справа. За вынуждение Наполеона к попытке совершить прорыв русской обороны в другом месте, и за его некоторое замешательство, способствовавшее перемещению налево последнего пехотного резерва Барклая - корпуса Остермана-Толстого, было заплачено перспективами сражения.
  
   Учитывая, что французская армия эффективнее 'перемалывала' русские войска достигнутой (и растущей!) концентрацией своей артиллерии, это скорее негативный, чем позитивный момент. Бить француза надо было там, где он не выставил свои пушки. А потому пехотный корпус надо было бросать через Колочу вместе с кавалерийскими корпусами, и в нужное время. Тогда судьба сражения для Наполеона действительно повисла бы на волоске. Но для такого хода событий русским командованием не было подготовлено решительно ничего.
  
   Когда начала затихать канонада, Кутузов выглядел удовлетворенным. Не обладая полными донесениями о потерях, а, возможно из морально-политических соображений, он решился на разглагольствования о том, что 'неприятель отражён на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли русской'. К полуночи выспренная болтовня главкома закончилась, и в адрес подчинённых ему командующих были направлены приказы отступать. М.Б. Барклай де Толли 'в пылу негодования изорвал бумагу'.
  
   Вопреки напраслине, возводимой на него рядом отечественных 'историков' этот почти безупречный логик был далёк от мыслей от поражении. Пусть не было сил и верного способа наступать, но надлежало использовать все результаты ужасного сражения. К числу таковых относилось стояние на поле кровавого боя, важное в средние века, и сохранившее своё значение в начале века XIX. Однако даже сатисфакции остаться на поле невероятной по жертвам и стойкости брани, русский главком своим истерзанным бойцам не дал. Погнал на восток солдат, отразивших французскую армию, жизнями своих товарищей выправивших огрехи в тактической диспозиции и ошибки в управлении артиллерией. Не вспоминая напускных слёз и патетических слов, устных и письменных, розданных перед Бородинской битвой. Одно и остаётся утешаться, - его стратегической прозорливостью, правда не большей, чем у Барклая.
  
   Это был катастрофический момент потери всех надежд. Битва протекала тяжело и закончилась не победно. Но это совсем не означало, что надо было срочно отступать. За горами трупов, на хорошей оборонительной позиции, после произведённого на противника морального эффекта, армия была не в большей опасности, чем накануне. Чтобы атаковать повторно или пойти в обходной манёвр на Можайск, Наполеону нужно было время привести свои войска в порядок. Он приказал оставить захваченные полевые укрепления и отойти на исходные позиции. Русская артиллерия была в целости и при зарядах, израсходовав их меньше, чем французская. На Бородинское поле вышли русские конные дозоры, занимая высоты. Найдётся ли историк, готовый утверждать, что после полуночи 26 августа (7 сентября) 1812 года изумительный, жертвенный дух русской армии куда-то исчез, а её уныние превзошло французское уныние?
  
   Кутузов прямо называл среди причин, побудивших его отступать от Бородина к Москве, как большие потери, так и 'то, что вся наполеонова гвардия была сбережена и в дело не употребилась', а русская армия ввела в бой всё, что могла 'до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию'. И всё же, в полном соответствии с его характером, это были 'дальновидные', не действующие в ближайшие сутки причины. Подобно сходу с Праценских высот в опасении царской немилости; оставлению Рущука в 'предвидении' прорыва турок от Видина; рейду Платова и Уварова, поспешно приказанному под воздействием угрозы, которой подверглась 2-я русская армия; отступление русских войск с Бородинского поля было произведено так же поспешно, под влиянием поразивших воображение главнокомандующего угроз и до развития могущих быть благоприятными (но никак не катастрофическими в краткосрочной перспективе) обстоятельств. В конце концов, можно было на ходу соединить понесшие наибольшие потери дивизии, воссоздав резерв из наименее потрёпанных соединений, как поступал в подобных случаях Каменский 2-й.
  
   По всем признакам, материальных, тактических, дезорганизационных и объективно-психологических причин для быстрого отступления не было. Наоборот, главнокомандующий пожертвовал частью отрезвляющего эффекта, произведённого на врага и временем для эвакуации раненых, из-за чего многие из них были брошены не дальше Можайска. 'Злодей' Бонапарт не был настолько бесчеловечен к своим раненным и больным после Прейсиш-Эйлау, хотя даже спустя десять дней, после его отхода с поля той битвы, их часть попала в русский плен.
  
   Конечно, это всё равно была бы не решающая и пиррова победа, даже если б Наполеон постоял напротив, а потом отошёл назад, как при Прейсиш-Эйлау, или затеял, как при Гейсбельрге, новый марш-манёвр, снова вынуждая русскую армию к отступлению. Но это всё же стало бы неоспоримой моральной (и частной тактической) победой, вместо двухвековых уверений наших истории с пропагандой о таковой (и французской - с более весомыми основаниями, - о том же). Отказаться от такого венца боя было субъективной ошибкой, хуже фиксации Барклая на отступлении от Смоленска. Она 'увенчала' собой другие ошибки, допущенные перед сражением и в ходе сражения, приведя, в итоге, французов к Москве.
  
   Результаты Бородинской битвы оказались не просто скромнее надежд, но поспешно подорванными самим русским главнокомандующим, тут же сдавшим обратно французам ту моральную карту, которую они только что утратили.
  
   Вместе с тем реальная, способная сокрушить Бонапарта, победа великолепной русской армии над самоуверенным и небезупречным, отнюдь не гениальным врагом, при Бородино была возможна. Не лишне, вместо осыпания лаврами 'Спасителя' и приукрашивания истории, задуматься о том, как это произошло, какие пути и возможности к ней, кроме отмеченных выше, были упущены.
  
   6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  
   Бородинское сражение стало самой кровопролитной однодневной битвой XIX века и одним из самых кровавых сражений наполеоновских войн. Только в пятидневной 'Битве народов' под Лейпцигом, состоявшейся в октябре 1813 года, потери сторон превысили бородинские. Людские потери в ней, однако, до сих пор определяются разноречиво. Не вдаваясь в дискуссии, в качестве наиболее вероятной цифры наполеоновских потерь следует принять французские же авторитетные данные, так же как в качестве - русских - архивные русские.
  
   По ведомостям архива военного министерства Франции Наполеон потерял при Бородине 6567 человек убитыми и 21519 ранеными, а всего 28086 человек. Французские исследования на предмет полноты данных поднимают эту цифру (округлённо) до 30 тысяч человек.
  
   Согласно опубликованных в 1872 и затем в 1954 году сводных ведомостей потерь 1-й и 2-й Западных армий, число русских потерь под Бородино составило 38,5 тысяч человек. Но их изучение выявило неполноту: они не учитывают потери казаков, ополчения, 32 эскадронов кавалерии, 6 пехотных батальонов, 11 артиллерийских рот и некоторых других частей. Изучавший эти ведомости С.В. Шведов на этом основании пришёл к заключению, что русская армия потеряла около 53 тысяч человек, что совпадает с оценками русских дореволюционных авторов.
  
   Но, в свою очередь, эта цифра превышает указанную в 'Списках убитым, раненым и награжденным воинским чинам 1812-1814 гг', составленным Военно-учётным архивом Главного штаба российской империи (хранятся в РГВИА), согласно которым выбыло из строя 45,6 тысяч человек. На эту цифру опирался Н.А. Троицкий, и она, по видимому, заслуживает большего доверия, чем экстраполяция Шведова.
  
   Таким образом, официально признанный минимум французских потерь в Бородинской битве составляет 28,1 тысяч человек против 45,6 тысяч минимальных утрат с русской стороны, то есть, округленно, 1 к 1,6. Обороняющаяся сторона понесла значительно больше потерь, в результате чего соотношение сил перед Москвой вновь изменилось в пользу Наполеона.
  
   При огромных людских потерях трофеи сторон оказались очень скромны, что свидетельствует о взаимном упорстве: русские взяли 13 пушек и 1000 пленных, среди которых одного раненного генерала Ш.-О. Бонами, французы - 15 пушек т тоже 1000 пленных, среди которых оказался один раненный русский генерал - П.Г. Лихачёв. Меньше всего разницу потерь можно списать на разницу боевого духа и мотивации армий. С русской стороны она была даже выше. Во всяком случае, первоначальное намерение Кутузова не отступать и завтра устроить новый бой, было воспринято русской армией с достоинством и как должное. В то же время, по отзывам ныне известных источников, во французских и союзнических войсках царило определенное разочарование результатами битвы, и даже уныние.
  
   Как же произошла эта бойня? Подытоживая и расширяя уже описанное в пунктах 6.1 и 6.2, видно следующее.
  
   1). Бонапарт более массированно и искусно использовал свою артиллерию. Она была хорошо организована для целей артиллерийского наступления, достигала 4-5 кратного перевеса во всех основных пунктах/моментах боя, вступая в дело своевременно и сосредоточенно, обстреливая густые и компактные цели, в то время как многие русские пушки, подтягиваясь с опозданием и сглаживая перевес, таких благоприятных условий для работы уже не находили. Даже четверть часа для обстановки в сражении - это уже много. Атакующие строи, так или иначе, рассыпаются. Успешно использовали французские канониры и фланкирующий огонь по центру русской позиции после отхода левого русского фланга.
  
   Этому со стороны русских войск была противопоставлена малопригодная и недостаточно мобильная тактика резервирования артиллерии, держания батарей распыленно, в привязке к поддерживаемым ими дивизиям и корпусам. Батареи заблаговременно укрупнены не были. Русская артиллерийская организация включала в себя десятки рот, без практики и понимания значения ведения сосредоточенного огня целой артиллерийской бригадой или полубригадой, в то время как ключевых пунктов для артогня на Бородинском поле были единицы.
  
   Учитывая характер тактики и особенно организации русской артиллерии, менять которую нужно было только заблаговременно, сетования М.И. Кутузова на недостатки её действия, что 'тому причиною была смерть Кутайсова' лишены основания. Организация французской артиллерии не была своевременно изучена и проанализирована ни 28-ми летним начальником артиллерии, ни убелённым сединами главнокомандующим (тоже имевшим артиллерийское образование). Тактическая диспозиция русской армии на поле боя не учла возможностей французской артиллерии, не предвидела того места, которое ей даст в своей общей тактике Наполеон. Обдумывание и принятие решений по такого рода вопросу есть прерогатива главнокомандующего. Кутузов же продемонстрировал консервативное и малоподвижное профессиональное мышление, будто перед ним были не французы, а хорошо знакомые ему турки. Справедливости ради, этот же упрёк надо послать Барклаю и Бенигсену.
  
   По воспоминаниям одного из героев Бородина Н.Ф. Глинки, Наполеон 'обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей,: он как зачинщик действовал откуда и как хотел и действовал концентрически; мы как ответчики действовали, как позволяло местоположение, и поэтому часто разобщённо, эксцентрически'. Это яркое свидетельство не только эффективности и образу действий французской артиллерии, но и тому, что контрбатарейная борьба, к которой русское командование готовилось по старинке, поставив перед Бонапартом свою позиционную и войсковую "пробку", но не подумав, как и чем он будет её выбивать, была провалена.
  
   Другие участники Бородино также признавали, что русская артиллерия действовала храбро и точно, но 'по частям и без связи'.
  
   По подсчётам Н.Г. Павленко русские пушки выпустили на поле Бородина в 1,5 раза меньше снарядов чем французские (60000 против 90000), а по подсчётам П.Х. Граббе - втрое меньше (20000 против 60000), что может свидетельствовать как о несвоевременности их ввода в бой, так и об эффективном подавлении. Даже в конце сражения против левого фланга и центра русских позиций действовало 400 вражеских орудий, а с русской стороны - 300.
  
   А.П. Ларионов (один из наиболее показательных современных "традиционалистов" в области исследования Бородинской артиллерии) также называет цифру в 60000 выпущенных русских зарядов, умалчивая о французских. По его данным, во время так называемой 'шестой атаки' на Багратионовы флеши, с русской стороны действовало 152 орудия, а 'восьмой' - 236. К ним он присовокупляет 'почти 100 орудий, обстреливавших противника от Семеновского ручья и деревни Семеновской' (так и дважды посчитать недолго). И тут же называет со ссылкой на описание сражения число действующих 'почти на одном месте' французских пушек, - 400, приходя почему-то к бездоказательному выводу о том, что Наполеону не удалось добиться превосходства в артиллерийском огне.
  
   Тут же в его изложение вклинивается свидетельство штабс-капитана Базилевича о том, что в момент, когда его артиллерийская рота прибыла на позиции у флешей, она имела 'против себя в два раза сильнейшую неприятельскую батарею'. Метким огнём её удалось подавить. Но так ведь случалось не всегда. Вообще, Ларионов довольно подробно расписывает введение в бой русских батарей до самого конца сражения, такое же тактически ошибочное, как и последовательный ввод в бой разделенных пехотных и кавалерийских резервов. Он указывает, что лишь в три часа дня в бой были отправлены последние 72 орудия, и вся резервная русская артиллерия была привлечена к ведению огня. Неприятель же ввёл все свои пушки в бой на три часа раньше - к 12 часам дня. После трёх часов дня он уже сворачивал свои активные действия. По каким целям выпускались заряды? Так некоторые наши историки, пытаясь доказать недоказуемое, в итоге опровергают сами себя.
  
   Как лукавая подача желаемого за действительное звучат строки из донесения Кутузова Александру I: 'Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи. Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила'.
  
   Когда на таком материале делают выводы о том, что главный артиллерийский резерв во благо находился под контролем Кутузова, и полностью принял участие в битве (вот только с какого часа, на каких позициях, по каким целям), а все роты резерва вводились в бой по распоряжению главкома, хочется сказать: Ох! Лучше бы вместо него артиллерией распоряжался человек, ранее командовавший артиллерией в наполеоновских войнах, видевший действие своих и чужих батарей собственными глазами, а не прибывший с Дуная и кочевавший от важнейших точек Бородинской битвы за три версты, - ну, хотя бы, 'нехороший и нерусский' Бенигсен!
  
   2). Русская диспозиция и действия на ней были исключительно пассивными. В результате Наполеон диктовал весь ход сражения, владея инициативой, определяя места, направления и моменты своих атак, что не давало искоренить ни его артиллерийское преимущество, ни общее русское тактическое запаздывание. Русская армия оказалась попросту лишена возможности сразиться с врагом там, куда он не направил своих превосходящих сил, не могла действовать по его резервам, лишь ожидая их вступления в бой. Это вело к отсутствию устойчивого превосходства даже в ружейном огне, обычно характерное для подготовленных и укрепившихся обороняющихся, к большим потерям в их рядах, в конце концов - к опережающему использованию собственных резервов и тактическому проигрышу.
  
   Прекрасная найденная позиция для обороны совершенно не была дополнена тактической прозорливостью и изобретательностью. В военном же деле, как в математике, комбинация плюса и минуса даёт минус, потому что в ответ на зримый плюс противник способен найти и выставить собственный удачный ход, после чего воспользоваться менее очевидным минусом.
  
   Единственным исключением был конный рейд Платова и Уварова через Колочу, произведенный преждевременно, малыми силами, а потому давший незначительные результаты. Между тем, у русского командования имелась возможность подготовить полноценный контрудар со своего правого фланга, вызвав тем самым вовлечение в бой наполеоновской гвардии, потрепать и даже разбить её, одновременно вызвав смятение противника на поле основной битвы.
  
   Для этого надо было бросить на западный берег гораздо больше кавалерии вместе с конной артиллерией, а, возможно, и один из пехотных корпусов с батареями усиления. Эти резервы, безусловно, можно было найти, если бы Кутузов согласился на солидарное предложение своих ведущих генералов провести перед сражением частичную перегруппировку русских сил с целью упрочить участок обороны Багратиона.
  
   Эти войска можно было перебросить через Колочу, не бывшую для русских такой же серьёзной преградой, как для наполеоновской армии. Если русская артиллерия по своей организации отставала от французской, то инженерное дело наоборот, опережало европейские порядки и наработки. С начала XVIII века русским были хорошо известны 'потаённые' или 'особые' мосты, которые могли быть устроены на Колоче при удобных и замаскированных спусках с обрывов.
  
   'Теория и практика об укреплении приморских и напольных мест' интенсивно развивалась в Екатерининское время, а затем оказалась одной из немногих областей русского военного искусства, не погромленных, а поддержанных императором Павлом I.
  
   Развертывание инженерных войск продолжил Александр I, в 1803 году повелевший увеличить штатные инженерные подразделения с одного до двух пионерных полков. К началу войны 1812 года в русской армии имелось в полевых войсках 10 пионерных и минерных рот, несколько понтонных рот. В крепостях находилось еще 14 пионерных и минерных рот. Русская армия располагала парусиновым понтонным парком (набор элементов для устройства наплавного моста) конструкции капитана Андрея Немого, подобного которому наполеоновские войска не имели (т.е. при необходимости манёвр при Бородино мог быть произведен даже через Москву-реку).
  
   Уже в процессе отхода русских войск от границы инженерные войска во многом способствовали его успеху, возведя 178 мостов и отремонтировав 1920 верст дорог. Они же, сжигали на пути французов мосты, взрывали фугасы на оставшихся за спиной армии дорогах.
  
   Кутузов мог наблюдать (если это он в своё время сделал), как Суворов классически для своего времени производит инженерную разведку Измаила и подготовку к преодолению его рвов. С наведением мостов, - как малых, так и дунайских, огромных, - он сталкивался по службе в Дунайской армии. Будучи по образованию военным инженером, Михаил Илларионович должен был всесторонне представлять себе, какую роль могут сыграть в Бородинском сражении инженерные подразделения, действуя во всех своих, а не только 'редутостроительных' возможностях. Увы, он продемонстрировал в военно-инженерном деле такое же отсутствие таланта, как в управлении артиллерией. Важнейшие решения приходили главнокомандующему на ум с запозданием или не приходили вовсе.
  
   Вступив в командование русской армией, М.И. Кутузов, действуя в правильном направлении, объединил все имевшиеся при ней пионерные роты в две бригады под единым командованием генерала Ивашова, придав им на постоянной основе (для тяжелых работ) пехотные роты. Эти бригады сыграли большую роль в повышении устойчивости обороны русской армии на Бородинском поле, соорудив там систему полевых укреплений. Но на том его предусмотрительность и закончилась. Не веря в русское наступление под Бородино, и не готовя его, сконцентрировав своё внимание на обороне и только на обороне, Кутузов не придал инженерному оборудованию обратного перехода своей армии через Колочу никакого значения, кроме рекогносцировки и небольшой подготовки путей для перехода речки в брод несколькими тысячами конницы (которыми, скорее всего, сапёры занимались во взаимодействии со штабом Барклая). И тем лишил себя возможности организации полноценного контрудара.
  
   М.Б. Барклай де Толли, даже если имел подобные виды и что-то самостоятельно подготовил для переправы войск, не мог этими наработками воспользоваться ввиду израсходования резервов и отданного М.И. Кутузовым приказа на общее отступление. Возможно, не просто так холодный, интеллектуальный Барклай в ярости рвал главкомовский приказ...
  
   Лишь после Москвы, готовя преследование Наполеона, генерал-фельдмаршал с тем, чтобы повысить подвижность войск приказал генералу Ивашову создать конный инженерный отряд в 600 человек, задачами которого стали: ведение инженерной разведки впереди наступающих войск, исправление дорог, восстановление мостов, отыскание бродов, препятствование французам разрушать мосты. Жаль, что светлые мысли пришли так поздно, а касаемо повышении подвижности русских войск при Бородино его полководческая мысль не прослеживается.
  
   Между тем, изучение реальной картины Бородинского сражения показывает, что контрудар с правого фланга мог быть чрезвычайно перспективным уже в силу того, что оказать поддержку своим войскам, неожиданно атакованным в глубине западного берега Колочи, Наполеон мог только отводя назад французские корпуса, действующие на истерзанном левом русском фланге. Их состояние и расстояние до места нового ввода в бой были таковы, что (при условии достижения русскими внезапности) они вовремя прибыть не успевали. Серьёзные потери гвардии для Бонапарта становились неизбежными. В худшем случае его ждал переход левого русского крыла в преследование и разгром 'Великой армии'.
  
   Император французов с опозданием оценил виртуальную угрозу, потому изменил направление своего главного удара на русский центр, чтобы срезать его и получить возможность пользоваться переправами у села Бородино. Этим он 'убивал двух зайцев': при реальности угрозы защищался от неё получением в своё распоряжение переправ, заодно перемалывая резервы русского правого фланга, при отсутствии - применял все силы для прорыва русского центра, используя возникшую конфигурацию поля боя, ставшую благоприятной для фланкирующего огня и нового массирования сил французской артиллерии.
  
   3). Главнокомандующим были допущены другие (не артиллерийские и не связанные с отказом от активности на правом фланге) тактические ошибки. Наиболее серьёзной из них был неоднократно упоминавшийся выше отказ от предварительной перегруппировки русских сил в полосу главного удара Наполеона, вполне определившегося по итогам Шевардинского боя и в ходе разведывательно-тревожащих действий французов накануне и в ночь перед генеральной баталией. Необходимо подробнее остановиться на последствиях этого пагубного решения.
  
   Для людей не военных (какими в большинстве своём являются читатели неумеренных патриотически-исторических и хвалебных опусов), кажется всё равно, когда производится перегруппировка, если войска всё равно успевают вступить в битву. Дьявол, уничтожающий солдатские жизни, сокрыт в деталях, а именно в особенностях вступления с марша в бой не всеми резервными соединениями, а поочередно, с уже развёрнутым в правильный атакующий порядок и подтянувшим артиллерию противником. В 1941 году командованием РККА, даже самым высшим, совершалась та же самая ошибка.
  
   Как утверждал один из первых русских историков 1812 года генерал Н.А. Окунев, 'Корпуса Багговута, Остермана и Корфа приходили по одному на решительные точки и вступали в дело один после другого, и потому действия их были только поправочные и принесли пользу только отрицательную'. То есть, эти русские корпуса сами понесли большие потери, но существенно не изменили соотношения противоборствующих сил, не обратили вспять кризис левого крыла, а затем центра русского фронта.
  
   И это правильная, профессиональная точка зрения. Прибывающие колоннами и разворачивающиеся по ходу вступления в бой корпуса представляли собой предпочтительную, легкопоражаемую цель, как для наполеоновской артиллерии, так и для сосредоточенного ружейного огня французских шеренг. Будь французский огонь слабее, они проткнули бы эти шеренги и опрокинули артиллерию, но в том-то и дело, что он был очень силён. Пройти под таким шквалом смерти плотным строем полкилометра было нереально, стихийно начиналось необходимое рассредоточение и необратимое замешательство, потери множились, контрудар ослабевал.
  
   Если бы корпуса были переброшены и приведены в боевой порядок заблаговременно, их потери были бы меньше, а давление на врага больше в силу возможности ведения совместных действий. Соответственно, русских резервов можно было сберечь больше. Символично и не случайно, что задокументированные русские потери превосходят документальные французские ровно на величину сохраненной Наполеоном от ввода в сражение французской императорской гвардии.
  
   Следующей по значению ошибкой Кутузова, повлёкшей определенные людские потери, были плотные и неглубокие, линейные русские боевые порядки, во многих местах насквозь простреливаемые смело брошенной вперёд наполеоновской артиллерией. Ошибка эта проистекала из того же самого общего желания Михаила Илларионовича 'зарезервироваться' и застраховаться на все случаи жизни, перекрыть Бонапарту все лазейки проникнуть вглубь русской позиции. Между тем, лучше было выстроить русские войска не линейно, а линейно-эшелонировано, с небольшими разрывами передовой линии и отступами от неё на короткий бросок/картечный выстрел, в которые быстро могла подойти пехота для создания плотного фронта. А равно - броситься батареи, чтобы ответить на артиллерийское наступление Наполеона мощной артиллерийской обороной и контрбатарейной борьбой, вместо предоставления врагу плотно поставленных мишеней.
  
   В большой степени М.И. Кутузову не дал так поступить его же отказ от предварительной перегруппировки. (Какие разрывы и отступы боевых линий? Как это, массу артиллерии вперёд? Такие приёмы становились опасными при отсутствии необходимого эшелонирования в глубину). Тут мы видим, что тактические ошибки обычно взаимосвязаны.
  
   На Бородинском поле не всегда использовались даже такие простые приёмы уменьшения артиллерийского поражения батальонов и полков во 2-й линии, как посадить на землю солдат. Вроде бы, это упрёк не к главнокомандующему, но на самом деле он мог и должен был подумать о всех плюсах и минусах своей диспозиции, подготовить подробные соображения на этот счёт и довести их до армии.
  
   Критиковавшийся выше поспешный уход М.И. Кутузова с бородинской позиции также был его личной, неспровоцированной Бонапартом тактической ошибкой, стоившей жизни многим русским раненым. Они были брошены и погибли потом, но всё же...
  
   Неадекватные представления главнокомандующего о результатах действия русского оружия и угрозах со стороны противника, приведённых в действие в ходе битвы, подпитывались не только его малым и специфическим военным опытом, прерванным на многолетнюю придворную карьеру, но и его личной инертностью. Та, в свою очередь, была обусловлена не только физическими ограничениями возраста, но и прочно развившейся у Михаила Илларионовича насквозь эгоистичной психологией при трезвом осознании того, что дергать за ниточки событий он не умеет, а вот лицемерить и манипулировать людьми - прекрасно.
  
   При таком акценте умений находиться на поле сражения Кутузову было не нужно. Он всё равно не сумел бы принять там правильных решений. Многое в его личностных и полководческих недостатках компенсировалось широчайшей образованностью, которая лучше проявлялась вдали от свиста когда-то так жестоко ранивших его пуль. Но всё же это был далеко не лучший способ поведения и мышления для роли боевого главнокомандующего.
  
   Со стороны роль М.И. Кутузова в руководстве Бородинской битвой выглядела столь инертно, что Н.Н. Раевский высказался категорично: 'Нами никто не командовал!'.
  
   Ошибки и недостатки руководства русской армией могли привести к более плачевным результатам, включая прорыв левого фланга позиции с отбрасыванием большей части оборонявшихся войск в треугольник, образованный нижним течением Колочи и Москвой-рекой, если бы не 'компенсаторная' полководческая деятельность М.Б. Барклая де Толли. А также, если бы Наполеон, которому тоже раздаётся слишком много восторженных авансов, не совершил всего лишь трёх, но тоже крепко взаимосвязанных, встречных ошибок, за главную из которых, вполне достаточную, чтобы стать фатальной, Кутузов его так и не 'ущучил'.
  
  
  
  Продолжение следует.

Оценка: 3.40*13  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017