ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Спаситель Отечества? Войны генерал-фельдмаршала М.И.Голенищева-Кутузова без прикрас. Часть 1

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 3.26*14  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перед Вами черновик монографии, основанной на множестве первоисточников, из которых десятилетиями дергали отдельные фразы, уходя все дальше от содержания и смысла документов эпохи. Цитаты даны по тексту курсивом (сноски в процессе оформления). Работа содержит не публиковавшиеся для любителей военной истории данные. Автор просит учесть, что текст постоянно дорабатывается и будет рад любым дельным замечаниям, особенно на первоисточниках основанным.

  
   []
  
  ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  Предисловие.
  ВВЕДЕНИЕ. Отечественные войны и современное сознание.
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ.
  ГЛАВА 1. Становление и надлом.
  1.1. Начальное противоречие в биографии М.И. Кутузова и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  1.2. От капитана до генерала.
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  1.4. Измаил.
  ГЛАВА 2. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  2.1. Неожиданный уход от военной деятельности и первый дипломатический опыт.
  2.2. При екатерининском дворе.
  2.3. При павловском дворе.
  2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию после опалы.
  ГЛАВА 3. Война 1805 года.
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  3.2. Аустерлиц.
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  4.1. Браиловская трагедия.
  4.2. Завершение кампании 1809 года и неудача Багратиона. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  4.3. Рущукская несуразица.
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  
  
  
  "Всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей и таить в себе повторение ошибок".
  
  Н.Г. Кузнецов.
  
  
  
  
  Личное предисловие автора
  
   В далёких уже 1982-1984 годах в средней школе N 235 имени космонавта В.М. Комарова г. Москвы историю преподавала Т.Г. Бубнова, - светленькая, сухонькая, опрятная старая женщина с хорошо поставленным громким, чуть резковатым голосом. Свой предмет она подавала академически. Пройдя высшую школу и оглянувшись в прошлое, легко можно представить её начитывающей лекцию в аудитории какого-нибудь престижного ВУЗа.
  
   Она не растекалась "мыслию по древу", как в более поздние, "перестроечные" времена модно стало начитывать общественные науки: "может быть, правильно так, а, может быть, и не так, есть такая точка зрения, - есть и другая". Она строго преподавала основы и требовала знания этих основ, обращая внимание учеников на источники, настаивая на соответствии хода наших незрелых рассуждений методам исторического познания.
  
   Много позднее мне стало понятно, что это и есть лучшая категория учителей, потому что начитывать науки по схеме "может быть так, а, может, не так" молодым людям, незрелым в принципах, юношески-самомнительным, но ещё не понимающим системы предмета и его методологии, - просто нельзя. Так получаются "специалисты", на извержение умственной энергии которых хочется отвечать словами К. Пруткова: "Если у тебя есть фонтан, - заткни его!": юристы вроде Горбачёва, экономисты типа Гайдара, историки наподобие... Ну, в общем, не будем в преддверии данного исследования нагнетать. Они сами распознают удар по своим тезисам.
  
   Спустя треть века думается, что перестройка была намеренно уведена в безбрежную говорильню столпившимися у парткомов лжедемократами, этими своеобразными "коммунистическо-феодальными придворными", вознамерившимися ради своего блага в очередной раз саботировать развитие страны, обмануть и обокрасть народ. Ничто не было так губительно для их эгоистичных целей, как твердое следование системе и методам познания, вскрывающее ошибки, укрепляющее основы. Никто не был им так полезен, как встревоженные этой говорильней советские консерваторы и ортодоксальные коммунисты-мракобесы. Между этими двумя полюсами общественного давления было расплющено, угнетено всё разумное и живое.
  
   Только тогда, когда учениками освоены достаточные знания о предмете, ухвачены принципы и приёмы работы с источниками, фактами и связями, - тогда только возможно начало их самостоятельного творчества. Зачинается оно всегда в форме перепроверки усвоенного. Конечно, по общему правилу человеческой лени, перепроверять начнёт меньшинство, а большинство останется в пределах некритически выученных ими строк и фраз. Но и это будет благом, потому что они усвоят хоть какую-то систему, а не байду "может быть так, а, может, не так".
  
   Поэтому не вина, но прямая заслуга Т.Г. Бубновой в том, что ученик начал ревизовать начитанные ею основы. Авантюрная жилка, впоследствии вызвавшая добровольный уход в армию (не смотря на бронь), а затем перемену ВУЗа, места жительства, поступление в ряды милиции ПМР и участие в Приднестровском вооруженном конфликте, сидела во мне уже тогда. Недоумевать, благодаря заидеологизированности официальной истории, было от чего.
  
   Ума и осторожности промолчать в юные годы не имелось. Я поставил учителя в трудное положение, публично заявив, что не считаю М.И. Кутузова великим полководцем, и в его деятельности главнокомандующего ничего, кроме народного смертоубийства и вреда для России, не вижу.
  
   Второе высказывание было ещё опрометчивее: "В России 1917 года не было двух революций, - февральской и октябрьской. На самом деле произошла одна революция, которая окончилась вовсе не в 1917, а в 1922 году, с образованием Союза ССР, - Великая русская революция 1917-1922 годов".
  
   Оба тезиса я пытался обосновать. Ну как же, вот мы изучали великую французскую революцию 1789-1794 годов, считаем, что она длилась целых пять лет (сейчас полагают, что десять). Учебный курс расписывает, как в ходе этой революции действовали одни и те же люди, последовательно сменяли друг друга политические силы. Почему же тогда для России 1917 года мы меняем подход, утверждая, что в одном этом году с участием одних и тех же закономерно развивающихся сил, произошли сразу две революции? Ведь октябрь стоит на плечах февраля! В момент октябрьского штурма движение к социализму было только провозглашено. Никуда не делись монархисты, ещё не были отстранены от власти эсеры, большинство преобразований было впереди!
  
   В общем, пришлось Т.Г. Бубновой из соображений политической безопасности поставить мне в аттестат четвёрку по истории. За что я на неё не в обиде. Она дала мне больше.
  
  Много позднее, в 1989 году, университетского преподавателя зримо напугало, когда в ответ на реплику о том, что за кремлевскими стенами находится сердце страны (расхожая фраза советских времён), я ляпнул, что у нашей страны "стенокардит". Был в замешательстве поправлен: "правильно - стенокардия". И добавил: "да, но сказал так потому, что кордитом скоро будут вонять все союзные республики".
  
  Это было на семинаре по иностранному языку. Примитивную идеологию, которая в итоге СССР ничем не помогла, густо вкрапляли во все учебные тексты. По истории спорить было не с кем, потому что преподаватель истории КПСС в КГУ, один доцент с отнюдь не элитарной фамилией, был не понимающим никаких отступлений от "генеральной линии" ретроградом. При этом он был так увлечен своим предметом, будто преподавал некую истину в последней инстанции, любые возражения воспринимал как личные оскорбления. После первой же стычки я это сообразил и тактически уступил, щадя как свои оценки, так и нетронутую целину коммунистического сознания. Имени-отчества этого "учителя" я не запомнил, и подобных ему педагогов не уважаю. Ибо ретрограды ничего не сделали для оздоровления и спасения страны, а живых ростков не пустили в рост и задавили много.
  
  В последующие годы читались книги, понемногу собирался материал, оформлялись мысли. Благодаря электронным копиям в Интернете доступными оказались источники, за которыми раньше надо было выбираться в столицы. Многое из ниженаписанного будет изложением известных фактов, фигур, высказываний, событий. Это увеличивает объём, но от исторической основы никуда не деться. В то же время восполняются купюры, указываются связи, даются опровержения риторических, никогда и никем не доказанных (по идеологическим мотивам оставшихся аксиоматическими) положений. Устанавливается новый, внутренне связный подход к событиям поворотного периода (1796-1825) российской истории.
  
  Думается, читателям будет интересно узнать подлинные причины поражений русских войск под Аустерлицем и Бородино (купюры на месте этих фактов, едва прикрытые латками типа "план Вейротера был плохой" и "позиция при Бородино была хорошей" продолжают кочевать по публикациям и монографиям). Полезно будет расстаться с представлениями об особом и непостижимом военном гении Наполеона. Надо упорядочить имена русских генералов и военных теоретиков, на плечах которых стоит изрядно раздутая фигура Кутузова как "спасителя отечества", приклеенная к постаменту славы причитаниями типа "только он мог...". Их надо вернуть на принадлежащие им места в истории. Это будет ответом плачу, вою и нападкам "кутузоборцев", толкующих о некоем "предательстве" прогрессистов и ниспровержении "идеалов патриотизма". Конечно, это всё пустая и удобная ложь, - утверждать, что любые оппозиционные взгляды менее патриотичны, чем верноподданнические. На месте одного, по-слоновьи громадного, точимого трещинами пьедестала окажется целый пантеон, - не один, а множество примеров для подражания.
  
  Нет хуже "идеалов" и скрытого предательства, чем умалчивать дела множества сынов Отечества в угоду одной единственной, вздымаемой вверх канонизированной фигуре. Подобно поднятому знамени, за которым марширует храбрый полк, за идолом обычно прячутся и плетутся толпы мародёров. На то он идол, а не знамя. Пятна на знамени являются отметинами крови, пуль и осколков. Они увеличивают его славу. Блеск на идоле - следами постоянного "пластического" подмазывания, исправления недостатков, для того чтобы подольше удержать и повыше поднять градус восторга непосвящённых. Так легче похитить их разум, жизнь и обчистить карманы.
  
  Нет горше исторической судьбы, - быть поднятым на щит мародёрами истории. Период индуцируемой ими благоговейной, недоступной известности рано или поздно сменяется насмешками, недоверием, оскоминой. Такая судьба на наших глазах, неотвратимо и жестоко настигает одного из первых русских царедворцев, дипломатов и генералов (и не его одного). Ничего тут не поделаешь. Тернии, возникшие из логически ущербной, неправдивой писанины консерваторов, пересоливших своими слезами и окропивших сладкими слюнями всё что можно, и что нельзя, "втюханный" ими народу облизанный образ Кутузова обязан пройти.
  
  
  ВВЕДЕНИЕ
  Отечественные войны и современное сознание.
  
   Сегодня снова наметился уход от факта, что наши "общепринятая" история и массовое политическое сознание в существенной степени сформированы идеологическими концепциями и пропагандой, вмонтированными в подлинную историю России, особенно в историю двух наиболее тяжелых и кровопролитных, поставивших под угрозу само существование государства, Отечественных войн 1812 и 1941-1945 годов.
  
   Как одна, так и другая, они были страшными потрясениями для народа. Эти грандиозные войны, без преувеличения, создали современную русскую нацию, подняли чувство её достоинства и общественные запросы, основанные на выстраданном героизме и чувстве элементарной справедливости. Поэтому обе войны мощно сотрясли современное им здание российской власти, надолго направив её историко-идеологические изыскания к прикрытию собственных промахов и неудач, на создание той модели народного поведения, которая подкрепила бы её победные амбиции на международной арене, а заодно обеспечила мир и отсутствие социальной борьбы внутри державы.
  
   Служившие этой цели консервативные концепции в царской и советской историографии несложны, и очевидно связаны между собой как надстройка с цоколем первоначального здания. Их основа - воспевание народного подвига с позиций внеклассовой, общественной солидарности царя, дворян и народа (того же народа, вождя и советского правительства), как примера для подражания. Центральной фигурой-связкой в них является близкий царю (вождю) полководец, одновременно элитарный и народный. Он (как и власть) не ошибается, а только последовательно преодолевает невесть откуда возникшие трудности, для чего понимающий, терпеливый народ даёт ему время и силу.
  
   Что народ получает за свои великие жертвы, кроме пустых моральных поглаживаний и абстрактных славословий, в обоих случаях остаётся за обрезом "полотна". Прочие заметные фигуры и персонажи, сыгравшие роль в разгроме нашествия - одобряются, но оттесняются из царско-полководческой ложи в партер, а коллаборационисты и предатели, - картинно бичуются и порицаются (а заодно с ними - любые сомневающиеся в правдивости и пользе помпезного лицедейства).
  
   Чтобы быть "своим" на этих парадах и праздниках победы, надо, упаси Господи, не перечить, не думать, а восторженно поддерживать заявленную линию и льстить, показывая свою нужность.
  
   Минимальное изучение и сопоставление истории Отечественных войн открывает, что наиболее талантливыми объявляются придворные полководцы, в чьём облике мало сходства с насмешливым Суворовым, самостоятельными Меншиковым и Потёмкиным, или с переполненным военно-техническими идеями Тухачевским, умевшим прямо в глаза сказать ближайшему руководителю, что тот некомпетентен. Если такие генералы имеются, - им отводят вторые роли. Не о них напоминают бубны и тамтамы пропаганды, неустанно грохочущие по связкам: царь Александр I - Кутузов, и Сталин - Жуков. В результате роль обоих "культовых" полководцев оказывается преувеличенной, их подлинные качества, не всегда хорошие, елейно сглаженными.
  
   И тот, и другой, прежде всего, были люди. Если бы их не затащили на слишком высокий пьедестал, отказав при этом в соразмерных почестях другим заслуженным современникам, не поднималась бы волна возмущения историческим подлогом среди самостоятельно думающих людей, никому не пришло бы в голову скидывать их с этого пьедестала. Они всё равно принадлежат истории. Однако, это ещё полдела. Если бы этим 'перекосом' все 'неправильности' заканчивались, ситуация с исторической правдой была бы легко поправима.
  
   Более глубокое погружение в историю Отечественных войн потрясает картиной военно-политической некомпетентности александровского и сталинского правительств, их неготовности к набиравшей силу европейской войне, в которой они, тем не менее, искали удовлетворения своих великодержавных амбиций. Ужасает наплевательство на гибель масс населения (ну и что, зато молодцы, режим спасли), в общем-то, понятное для начала XIX века, но дикое и омерзительное для середины народно-социалистического XX.
  
  Вот тут-то, чтобы никто не прозрел, под покровом лучей блеска от позолоченных исторических фигур, начинается ложь концептуальная и крупная. Перевираются не только история в её связи с политикой, но даже стратегия, базовые представления о врагах России, важнейшие вопросы подготовки и управления вооруженными силами! Этому начинают учить будущую элиту страны и офицеров в военных училищах! А это уже явная "медвежья услуга" и опасность для дальнейшего существования государства.
  
   На деле консервативные, прилизанные, "наркотическо-патриотические" концепции Отечественной войны оказываются выгодны только охамевшим и бесталанным придворным кликам, натягивающим на себя дела великих предшественников, - но не народу и государству российскому.
  
  Во времена подлинно великих правлений, какими были царствования Петра I и Екатерины II, на повестке дня стояла беспрерывная модернизация, а не консервация России с фиксацией на каком-то прошлом "великом примере". Этому направлению были присущи прогрессизм, отсутствие боязни к заимствованиям и сравнительно высокий (для той эпохи) уровень терпимости высшей власти к нестандартному поведению и критике (в пределах дворянского класса). То же самое явление характерно для первой генерации руководителей нового Советского государства, всерьёз рассуждавших о классовой пролетарской демократии, не стеснявшихся подбирать таланты и специалистов где бы то ни было, хоть в имперском Генеральном штабе.
  
  Но правления императора Александра I и нового самозваного вождя русской и мировой революции Сталина были временами отката от высшей точки народной и державной активности (что роднит их между собой). Процессы, запущенные их предшественниками, привели к возрастанию потенциала государства и обусловили его продолжающееся движение вперёд, но, к сожалению, с постепенным замедлением и всё возрастающей ценой, платимой за низкие качества наследников и формирование вокруг них беспринципных придворных клик, стремящихся окончательно перехватить управление на себя.
  
  Не случайно, один обещал "жить по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой", а закончилось его правление за полный упокой екатерининской эпохи под гром пушек на Сенатской площади. Ещё через 30 лет Россия впервые проиграла войну. Другой объявил себя верным наследником и продолжателем дела Ленина, после чего сдал в утиль все социальные ориентиры революции, которые двигали его предшественником. Спустя 38 лет после кончины "хозяина" второсортные члены "очищенной" и выдрессированной им партийной клики наконец-то добились своего: вырвались к непосредственной власти, приговорив к распаду созданный Лениным СССР (проиграли холодную войну). Оба допустили в глубину своей страны орды иноземного нашествия, едва сладив с ними.
  
   С тех пор, как отгремела вторая, Великая Отечественная война, прошло более семидесяти лет. Мир за это время изменился, продвинувшись в качественно новую эпоху. В России и на всём постсоветском пространстве будто бы произошёл отказ от идеологического наследия сталинизма. Однако, глядя на прежнее баханье в литавры Отечественных войн, упрямые попытки "крестных ходов" с теми же "святыми" ликами, примерку старых схем на современные, совсем другой природы конфликты, хочется спросить: ой ли?
  
  Новой правящей группой устаревшие, неадекватные, тянущие народный разум назад, ущербно-цезаристские представления о защите отечества взяты на вооружение практически без изменений. Российские необуржуазные власти, кучкуясь вокруг очередного "непогрешимого", украли их у коммунистических предшественников ровно так же, как те стащили это "богатство" у монархистов, профукавших империю. Вновь и вновь реакция происходит на фоне потери ожиданий от социальных перемен и сопровождается стагнацией развития России.
  
  Несоответствие этого идеологического шлака задачам современного государственного и военного строительства, духу времени, внутренней и международной обстановке нарастает. Зато позволяет держать людей во тьме, подхлестывая узколобый, черносотенный "патриотизм" в ущерб патриотизму рассудочному и созидательному.
  
   Чем заканчиваются обман народного сознания, попытки отделаться от народа моральными поощрениями свысока и науськиванием на действительных и мнимых врагов, - истории хорошо известно. В долгосрочной перспективе так можно лишь дискредитировать высокий подвиг сынов народа в Отечественных войнах, что, кстати говоря, и происходит. Пожалуй, только попытки возвеличить Мазепу и воспеть худшие времена гетманщины в Украине, выглядят хуже.
  
   Справедливо порицая и смеясь над мазеповщиной и бандеровщиной, не следует, однако, упускать из виду, что скроены эти украинские историко-идеологические кампании по тем же российским лекалам (недалеко мы друг от друга ушли). От привычных русскому уху славословий они отличаются лишь мещанским малороссийским гротеском, так умело подмеченным и бичёванным Н.В. Гоголем, да ещё невозможностью приписать дутым "национальным героям" хоть какую-нибудь победу. Как и в России, подлинные герои Украины оттесняются на второй план и замалчиваются.
  
   Лицемерная игра самодержавия с народностью при неспособности возглавить модернизацию страны, не спасла его от краха в 1917 году. Экспедиция 1848 года в революционную Венгрию не принесла консерватору Николаю I ни международных выгод, ни благодарности Габсбургов и венгерского народа. Упивание прежними победами окончилось поражениями в Крымской войне 1853-1856, русско-японской 1904-1905 и Первой мировой, в которой Россия потерпела серию неудач, оказавшихся последними гвоздями в крышку гроба династии Романовых.
  
   Равным образом, жертвенная победа народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов не хранила Советский Союз. Подобно царской подачке 1861 года (отмена крепостного права, давшая крестьянам вместо благополучия фиктивную свободу), роспуск Союза СССР с призывом "брать независимости столько, сколько можете", не осчастливил никого, кроме нуворишей.
  
   Мало кто задумывается, но политически и ментально - это равные жесты, ставшие проявлениями одной и той же, неизменной (и негодной) психологии российской власти. Кто был главной внутренней угрозой на рубеже 60-х годов XIX века? - крестьянство. Его "освободили". Эйфория была недолгой. Социальные бунты приняли новые формы и усилились. Кто стал основной внутренней угрозой в начале 90-х годов XX века? - раскормленные в союзных республиках партийно-советские национальные клики, начавшие толкать перед собой националистов, как когда-то более рассудительные крестьяне подталкивали к выступлениям сельских смутьянов. Союз распустили, партийно-советские клики освободили. И начались истощающие периферийные конфликты. Оба широких политических жеста не помогли стабилизации России. Для улучшения обстановки нужно было совсем другое.
  
  Мы стали свидетелями украинской авантюры, повторяющей ошибку 1848 года и могущей быть прологом лишь к новой Крымской войне. Российская власть снова не решила важных внутренних задач, под гипнозом представлений о былом советском величии забрела в международную изоляцию, и отводит глаза от очевидных ошибок, "подбадривая" народ Отечественной войной и давая ему бесплатное "счастье" улюлюкать по "франшистам/фашистам/бандеровцам".
  
  Украинские власти занимаются ровно тем же, отвлекая народ от внутренних проблем науськиванием его на "рашистских оккупантов", изыскивая "героев" не по принципу, сколько блага они принесли Украине, а сколько навредили восточному соседу. Историко-идеологическое бескультурье, никуда не девшееся после распада СССР и доставшееся всем поровну, препятствует налаживанию цивилизованных отношений на постсоветском пространстве. Тяжёлое, опасное прошлое продолжает цепко держать в лапах настоящее, заставляет расставаться с иллюзиями о светлом и развитом будущем.
  
  Нельзя позволять народному сознанию быть порабощенным не выдерживающими критики взглядами 70-200 летней давности. Враги были и будут всегда. Но жизнь народа и государства редко зависит от них. Больше - от КПД собственного правительства, а этот последний - от адекватности политико-исторических концепций, владеющих умами. В конце концов, при каждой смене общественной власти, новые правители рекрутируются из народной среды.
  
  За последние четверть века историческая наука сделала шаг вперед в деле деидеологизации. Однако на Отечественной войне 1812 года до сих пор остаются громадные пятна не снятой царской и советской ретуши, а новые, серьёзно аргументированные работы вроде монографии Н.А. Троицкого "Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты", изданной в 2002 году, пока не проникли в массовое сознание. В сравнении с Великой Отечественной войной 1941-1945, где ретрограды предпринимают последние попытки отстоять свои лженаучные и антинародные позиции, она остаётся не освобождённой из плена "идеологических прилипал" Отечественной войной.
  
  Прежде всего, требует независимого освещения и разъяснения фигура М.И. Кутузова как центральная идеологическая фигура данного пласта истории.
  
  Пусть не во всём можно согласиться с Н.А. Троицким, и ещё меньше с резко морализаторствующим Е.Н. Понасенковым, но подлинное место М.И. Кутузова в российской военной истории на самом деле ближе к А.Н. Куропаткину, чем к А.В. Суворову. Генерал Куропаткин, - храбрый офицер, неплохой придворный и военный министр, но слабый полководец, - стал бы ровно таким же героем, если бы японцы позволили ему это, совершив грубейший стратегический промах.
  
  "Куропаткин, не обладая талантом крупного военачальника, проявил нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отд. соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали стратегию Куропаткина, что было одной из гл. причин поражения в рус.-япон. войне 1904-05". - Эта характеристика из Советской исторической энциклопедии будто пропечатана про Кутузова, только в конце фразы надо писать: "что было одной из гл. причин поражения при Бородино, сдачи Москвы, Березинской неудачи, затягивания победоносной кампании, несоразмерных потерь русских войск и жертв среди мирного населения".
  
  Тем не менее, победу в войне 1812 года нельзя умалить. Значит, были люди, живые и мёртвые, приведшие русскую армию к этой великой победе, не обязательно присутствовавшие на Бородинском поле и в ставке (или как в то время говорили - в квартире) русского главнокомандующего, но чья деятельность существенно сказалась на ходе войны. Это на их забвении, на отрицании многих важных достижений и идей, возданы М.И. Кутузову почести сверх дел его. Перед лицом их укоризненного молчания прячутся в отблеске старого идола новые лизоблюды и бездари, медленно, но верно проигрывающие современное геополитическое противостояние, готовые для своей защиты призвать к новой отечественной войне по правилам и законам, которых они не знают.
  
  
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ
  
  ГЛАВА I. Становление и надлом.
  
  1.1. Начальное противоречие в биографии М.И. Кутузова и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  
   Михаил Илларионович Кутузов, 5 сентября 1745 года рождения, был отпрыском одного из древнейших русских дворянских родов, сыном заслуженного генерала-поручика Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова (1717-1784). В 1777 году И.М. Кутузов был избран первым предводителем дворянства Псковской губернии, являлся довольно состоятельным помещиком и одним из образованнейших людей своего времени. В 1759 году, после прекрасного домашнего обучения, Михаил был отдан отцом в Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу в Петербурге, на артиллерийское отделение.
  
   Во время учёбы М.И. Кутузов отмечался 'за его особую прилежность и в языках и математике знание, а паче что принадлежит до инженера имеет склонность', и был оставлен при школе 'к вспоможению офицерам для обучения прочих'[1]. Школу он окончил с отличным аттестатом, в котором указано: 'Науку артиллерийскую и инженерную знает, по французки и по немецки говорит и переводит весьма изрядно, по латыни автора разумеет, а в гистории и географии хорошее начало имеет; состояния доброго и к перемене достоин' [2].
  
   Не был Михаил и 'ученым хлипким мальчиком'. Напротив, живость ума соединялась в нем с крепким сложением [3], а потому его первые шаги по службе были стремительными. Вступив на военную службу 10 октября 1759 года артиллерии капралом, всего через десять дней он был произведен каптенармусом. Ещё через два месяца с небольшим, 1 января 1760 года он был пожалован в Инженерный корпус кондуктором. Через год, 28 февраля 1761 года (по другим данным, 1 января 1761 года), молодой человек получает чин инженер-прапорщика [4, 5].
  
   Эти успехи и аттестат - первое свидетельство крупного противоречия (почему-то не подмечаемого историками), связанного с тем, что М.И. Кутузов, как и Наполеон Бонапарт, был сведущим артиллерийским офицером с неплохими волевыми и строевыми, в данном случае второстепенными, но очень нужными военному человеку качествами. Но, в отличие от Бонапарта, это не помогло ему артиллерию применять. Ряд сражений, данных М.И. Кутузовым, показывают его заботу о сохранении материальной части артиллерии, но не о том, чтобы она в достаточном количестве появилась на поле боя в нужном месте и в нужный момент. Заодно будущий генерал-фельдмаршал не имел искры творчества к хорошо усвоенному им инженерному делу, не распространяя своего интереса дальше ремонта дорог и полевой фортификации, что было шагом назад по сравнению с наметившимся развитием этого дела в России. Указанные моменты, наряду с особенностями личности, усилившимися после двух тяжелейших ранений, внесли, по меткому замечанию П.И. Багратиона, определяющий вклад в "особенный дар Кутузова драться неудачно" [6], самым негативным образом проявившись под Бородино.
  
   Возникло такое противоречие, разумеется, не просто так, а по причине совершенно разного происхождения и эволюции двух полководцев, чем дальше, тем больше направлявшей их интересы в разные стороны приложения. Перед тем, как их столкнула на поле брани судьба, у Бонапарта не было в биографии ни элитного военного учебного заведения (вряд ли таким можно назвать Парижскую военную школу), ни дворцовой альтернативы в службе. Тем более, за ним не числилось целых двенадцати лет придворной карьеры, в которую Кутузов в 1790-х ушёл из действующей армии осознанно, почитая её более лёгким и вознаграждаемым делом, нежели суровую службу по-суворовски.
  
   Поэтому известные военные успехи пришли к ним по-разному. Наполеон никогда не изменял армии и артиллерии. На пушки опирался он при взятии Тулона в декабре 1793 года, пушками же он безжалостно уничтожал и разгонял роялистов на узких улицах Парижа осенью 1795-го. Подавление роялистского восстания против Директории выдвинуло его в дивизионные генералы [7], итальянская кампания 1796-1797 сделала признанным полководцем. За ней не замедлили последовать другие кампании.
  
   Кутузов также достиг чина генерал-поручика в действующей армии. Но на этом его готовая начаться карьера крупного полководца и закончилась, как он сам того пожелал, переходом на дипломатическую и губернаторскую службу. В действующую армию он вернулся после того, как вдали от грома сражений одолел еще несколько ступеней карьерной лестницы, сразу на уровень соперника Бонапарта. Поэтому в какой-то мере закономерно, что их первое столкновение закончилось для одного триумфом, а для другого - сокрушительным поражением Аустерлица.
  
   Эти зигзаги судьбы М.И. Кутузова кажутся понятнее, если читать не его первого биографа Ф.М. Синельникова, а того же 1813 года биографическое издание военного министерства, в котором указывается, что 'отец его прилагал о образовании его неусыпное попечение', проводя 'строгое и тщательное воспитание', направляя Михаила, как легко можно догадаться, на военную стезю, в то время как мальчика больше привлекали науки дипломатические и политические. 'Сими науками занимался он не только в молодости, но и в прочее время жизни, и даже в старости своей посвящал им часы свободные, остающиеся от важнейших разнообразных дел по службе' [8].
  
   Скрытые наклонности и таланты Михаила Илларионовича разгадала одна только великая и мудрая Екатерина, а вот с Павлом и Александром Кутузову не повезло. Эти монархи воспринимали его только как военного администратора и боевого генерала. Желанное для него поприще закрылось, и он был вынужден прилагать огромные усилия, чтобы удержаться в заметных ролях при царском дворе.
  
   Едва окончив специализированную военную школу, молодой Кутузов проявил свое типичное, сопровождающее его всю жизнь стремление к столичной, придворной жизни. Уже 1 марта 1761 года, на следующий день после того, как был издан приказ зачислить его 'в действительную службу и из школы исключить', он зачисляется флигель-адъютантом к генерал-фельдмаршалу П.А. Голштейн-Беку (принцу Гольштейн-Бекскому) [9].
  
   Так Михаил Илларионович с ходу начал свою самостоятельную военную деятельность на поприще, в котором, кроме знания иностранных языков, действующих военных уставов и светских манер, прочие науки, преподанные ему в Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школе, были не нужны. Зато весной 1762 года, не будучи ещё семнадцати лет от роду, он получил чин капитана.
  
   Для сравнения: А.В. Суворов чин поручика получил после 14 лет службы, в возрасте 29 лет. Через капитанский чин в премьер-майоры он перепрыгнул спустя ещё два года, в 1756-м году [10]. П.А. Румянцеву потребовалось 10 лет службы, чтобы одолеть тот же капитанский чин [11].
  
   По данным Ф.М. Синельникова, в этом быстром служебном движении Михаил был обязан случаю с будущей императрицей, заметившей молодого, красивого офицера во время смотра столичных полков (или выпуска школы) в 1761 году. Тогда же Екатерина рекомендовала молодого прапорщика своему супругу Петру III, а тот своему ближайшему родственнику, - принцу Гольштейн-Бекскому [12].
  
   Надо упомянуть также, что имелся у Михаила Кутузова в Петербурге постоянный высокий покровитель, - его родственник Иван Логинович Голенищев-Кутузов, с 1762 года директор Морского корпуса, в последующем - Президент Адмиралтейской коллегии (должность, соответствующая 1-му классу государственной службы и чину генерал-фельдмаршала). Это был человек исключительных качеств, заслуживший своей жизнью, службой и военно-педагогической деятельностью прозвище 'отец всех русских моряков'. Всю жизнь Михаил питал к нему поистине сыновнюю благодарность, называя его в разговорах и письмах, вторым отцом своим [13].
  
   В августе 1762 года, после ликвидации штаба принца Гольштейн-Бекского, по решению военной коллегии капитан Михайло Голенищев-Кутузов 'для определения в полки здешней (петербургской) команды' был отослан в распоряжение фельдмаршала К.Г. Разумовского [14]. Так он оказался в Астраханском пехотном полку, где ему предстояло первое и не очень продолжительное знакомство с А.В. Суворовым.
  
   В дальнейшем служба Кутузова в пехотном полку перемежалась командировками в мятежную Польшу и отвлеченной от армейских будней работой в Уложенной комиссии, созванной по указу императрицы Екатерины II для подготовки нового свода законов [15]. После этого Михаил Кутузов с помощью, (возможно по настоянию) отца, перебирается на службу по квартирмейстерской части, а затем - по превратностям судьбы, - снова оказывается в пехоте. Полковником, бригадиром и генералом он становится в мирное время, ни одно из его сражений в русско-польских конфликтах и русско-турецких войнах XVIII века не было связано с решением задач по первоначальной артиллерийской специальности. Подразделения, а затем отряды и корпуса Кутузова действуют преимущественно против слабого, плохо организованного противника, нередко именуемого биографами М.И. Кутузова просто толпами: 'Кутузов разбивает толпу мятежников' [16], а действия против них называются 'усмирением бунтов' или 'восставших' [17].
  
   В таких войнах негде было применить передовые приемы и способы артиллерийской стрельбы. Не удивительно, что Кутузов не очень-то проникся тактическим новаторством и суворовской 'наукой побеждать'. Даже вплотную столкнувшись с её вдохновляющим (но и ужасным) примером при штурме Измаила, он продолжал следовать типовым шаблонам современной ему линейной тактики. Уже осенью 1792 года Михаил Илларионович вновь отбывает в Петербург и переходит на дипломатическую стезю, а по окончании своего посольства, - укрепляется при царском дворе.
  
   В итоге человек, могущий быть выше Наполеона (в стратегических дарованиях методичный, расчётливый и владевший своими порывами Кутузов (и не он один!) превосходил корсиканца), оказался не ровней своему сопернику, которому значительно уступал в практическом применении артиллерии, инициативно и тактически, да ещё не умел настаивать на вопросах первостепенной важности перед царём. К войне с французской наполеоновской армией образца 1805 года Кутузов, серьезно отставший от прогрессивных опытов европейской военной науки, был не готов. Даже в борьбе со сравнительно отсталой турецкой армией победы перемежались у него с неудачами и поражениями, Михаилу Илларионовичу требовалось искать себе подпорку в дипломатии.
  
   В дальнейшем продолжались его длительные отлучки от военных действий, - в 1806-1808, 1809-1811, когда Кутузов назначался Киевским и Литовским военным губернатором, выполняя административную и тыловую подготовительную работу. Это, в совокупности со вступлением в возраст, когда самой биологией предрасположено коснеть в предрассудках, не дало ему возможности подтянуться к тактическому уровню Бонапарта, которого он был вынужден рассчитывать не победить, а 'перехитрить' [18, 19, 20]. Как сам Михаил Илларионович на закате жизни, после изгнания французов из России откровенно признавался А.П. Ермолову: 'Голубчик, если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я право бы плюнул тому в рожу!' [21].
  
   Подобное положение дел в те времена было изъяном не одного М.И. Кутузова, но всей русской "постекатерининской и послесуворовской" императорской армии, многочисленной, достойно вооруженной, крепкой духом, но уже растерявшей своих легендарных полководцев и возглавляемой всего лишь удовлетворительными тактиками с интригами и вспышками соперничества между ними. 'Нестало полководцев Екатерины; оставались их сподвижники, но общественное мнение, убежденное в их мужестве, не доверяло их искусству' [22]. До проклятия Аустерлица, где впервые со всей силой этот изъян сказался, русская армия сто лет не проигрывала сражений. У такой армии, сохраняющей хорошую материальную базу мощного российского государства и крепкую солдатскую выучку, по-прежнему трудно было выиграть войну, но нанести ей поражение в ряде боёв, пользуясь негибкостью русского командования, добившись психологического надлома царя и его правительства, а, тем самым, - победы над Россией, - стало возможно.
  
   Уже в екатерининское время шло постепенное развращение и 'обояривание' дворянской служилой верхушки, выражавшееся, в частности, и в том, что дети дворянские все быстрее добивались высоких чинов, зачастую не достигая должного опыта в делах, какими потом руководили. Одновременно дворянское сословие пришло к жесткой системе старшинства, защищавшей привилегии богатых и родовитых дворян (они получали чины быстрее, а по старшинству никто не мог обогнать их). При враждебных фаворитизму государях уже никто, даже случайно, не поднимался быстро наверх, как Меншиков, Потемкин, Тормасов и другие 'фавориты фаворитов'. За влияние на царей продолжал соревноваться и толкаться лишь ближний родовитый и сановный круг, все дальше отдалявшийся от реалий, косневший в шовинистических предрассудках, лести, придворных балах, склоках и анекдотах.
  
   В довершение намечающегося голода на талантливых и знающих жизнь снизу доверху назначенцев, император Павел I погромил и перетасовал екатерининские военные кадры. Александр I, прекратив чехарду, не сумел избавиться от её последствий, не справился с задачей постоянного поиска и выдвижения в командующие лучших офицеров и генералов, которую незаметно и успешно решала его великая бабка Екатерина. Поэтому, после смерти А.В. Суворова и обладавшего большими военными дарованиями Н.М. Каменского 2-го, которого современники называли 'светлой надеждой России' [23], ход русских антинаполеоновских экспедиций и Отечественной войны 1812 года был в высокой степени заданным. Не один только Кутузов видел положение дел в обезглавленной армии, делая из него выводы о пределах её возможностей. Не он, а М.Б. Барклай де Толли первым сформулировал и применил стратегическую концепцию глубокого отступления вглубь России с целью истощения наполеоновских резервов и напряжения коммуникаций [24]. Аналогичные идеи высказывал и русский посол в Париже князь А.Б. Куракин [25]. Затем непоследовательный царь лишил своего покровительства и главную свою кадровую находку - Барклая.
  
   Первоначально мысль об отступлении вглубь страны казалась царю и дворянско-помещичьей верхушке, зациклившейся на екатерининских подвигах, неприемлемой, как малодушная и ставящая под угрозу основы государства - помещичьи доходы, крепостное право и землевладение. Было бы удивительным, если бы такой взгляд, вопреки всему русскому обществу, обосновал Кутузов - к тому времени состоявшийся придворный интриган, приучившийся не противопоставлять себя верхам, и крупный помещик, имения которого были сосредоточены в западной части страны. Однако он сам высказывал подобные взгляды перед Аустерлицем (предлагая отказаться от сражения и заманить Бонапарта в Галицию), ничего другого не мог предложить, а потому продолжил действовать по ходу событий, заданному военно-политическими ошибками Александра I и трезвым, оценивающим умом Барклая.
  
   Но к чести М.И. Кутузова, он углядел огромную ахиллесову пяту Наполеона, заключающуюся в перенапряжении сил и недостатке материального снабжения его Великой армии. Сознавая свою полководческую слабость, зато призвав себе на помощь всю свою политическую устойчивость и дипломатическое искусство обмана, он перечеркнул все мысли о поражении в войне и сумел воспользоваться ошибками противника.
  
   Наполеон Бонапарт о предложениях Барклая де Толли и настроениях целого ряда русских политиков, дипломатов и генералов тоже знал, но оказался стратегически недалёк. Надеясь морально раздавить молодого царя, он их проигнорировал, умудрившись, к тому же, недооценить особенности русского театра военных действий.
  
   В отсутствие полководцев первой величины, в распоряжении Александра I осталась всего одна комбинация (связка) военачальников: М.Б. Барклай де Толли (стратег) и Л.Л. Беннигсен (выше среднего тактик, довольно умело возмещавший свои огрехи напором, чего не хватало Барклаю). Но оба были соперниками - иностранцами. Стратегию Барклая окружение царя не воспринимало. Ему завидовали, как стремительно поднявшемуся перед войной в обход старшинства. Горячность Беннигсена под угрозой проиграть последнее сражение, начинала пугать. Царь попытался было задействовать эту связку, но быстро понял: для преодоления непопулярности иностранцев, которых тёмный люд и не блещущее науками мелкопоместное дворянство, как обычно, считали виновниками неудач, ему придётся лично возглавить армию. Александр I был к этому не готов. Поэтому понадобилось сделать политическую уступку начавшему воспаляться национальному чувству и чванству, определив командующим третье (если не четвёртое-пятое, зато русское) в негласной табели о полководческих рангах и подходящее по старшинству лицо, - М.И. Кутузова, к которому начальником штаба был определен все тот же Беннигсен.
  
   При этом царь обрёк себя на сидение в Петербурге, поскольку в своих военных дарованиях Александр уже не заблуждался, а неспособность Кутузова командовать при наличии в армии особ властью выше него, - воочию наблюдал в 1805 и 1809 годах. Имеются признаки, что после пожара и оставления Москвы самодержец пожалел о своём решении, догадавшись, что лучшим преемником М.Б. Барклаю де Толли был вовсе не М.И. Кутузов, но А.П. Тормасов. Увы, было уже поздно.
  
   Первое, что сделал Михаил Илларионович - отдалил от себя Барклая и Бенигсена, опасного уже тем, что именно Л.Л. Беннигсен единственный мог не проиграть Бонапарту крупного сражения, 'сыграв вничью' в битвах при Прейсиш-Эйлау Гудштадте и Гейсбельрге. Он, конечно, отстоял своё единоличное командование, но заодно саботировал кое-что из того, что 'конкуренты' могли ему предложить. Между тем Беннигсен под Прейсиш-Эйлау, Гейсбельргом и Пултуском активнее использовал артиллерию, чем Кутузов при Бородино, что привело к более благоприятному раскладу потерь, - французы потеряли больше людей, чем русские (а под Бородино, как известно, наоборот). Тот же Беннигсен представил отклонённый главнокомандующим план обороны Москвы, спланировал и провёл Тарутинский бой, после которого в сердцах обвинил Кутузова в пассивности и утрате полной победы. Вскоре он был удалён из армии. Это были на редкость негодные, конкурентно-политические отношения между командующим и начальником его штаба, способные осветить часть причин кровавой Бородинской и Московской драмы.
  
   Подобные отношения пронизывают последний, самый масштабный этап полководческой деятельности Михаила Илларионовича, будучи привнесёнными им в своё военное окружение из дворцового соперничества, в котором он оказался весьма успешен в период 1793-1804 годов. Неудивительны поэтому негативные отзывы о нём целого ряда русских генералов, как можно дальше убранные с глаз советскими историками. Эти "дворцовые" навыки и отношения по самой своей природе не мешали, даже скорее помогали главнокомандующему следовать к стратегическим ориентирам, но они же - очевидно негативны, враждебны задачам тактического взаимодействия и тактической изобретательности.
  
   Отсюда и ниоткуда больше, берут своё начало как геркулесово достоинство, так и ахиллесова пята Кутузова: стратегическая прозорливость при низком и однобоком оперативном искусстве, которое по самой природе такого дефекта (нарушение органичной связи стратегии с тактикой), не могло быть у такого человека высоким.
  
   О какой тактике (науке весьма точной и скрупулезно привязанной на многие и многие мелочи) может идти речь, когда 'труд рассуждать не всегда принимал он на себя, часто предоставляя другим эту черную работу. Служащие при нем близко имеют сильное на него влияние, и весьма часто не принадлежа к числу людей достойных'. Это замечание Ермолова в разных изданиях его 'Записок' адресуется то Кутузову, то Витгенштейну, будучи справедливым для обоих [26].
  
   Благодаря жизненному пути, сделавшему из разностороннего молодого человека сначала неплохого генерала, потом - отличного дипломата и лакея, а затем бросившему его в главнокомандующие, - в личных качествах Михаила Илларионовича была обострена главная беда русской армии начала XIX века: стагнация высшего уровня профессионального военного сознания. Оно больше не соответствовало увеличившей свой размах и мобильность войне. И этих же его качествах был доведен до совершенства единственный видимый способ её устранения, - своеобразный компенсаторный механизм, - более прочно подчинить повседневное ведение войны требованиям стратегии, тесно увязывая ее с задачами и приёмами большой политики. Там, казалось, имелось ясное видение, и падения компетентности не замечалось.
  
   Увы, как и 130 лет спустя, когда тот же механизм был использован вновь и в ещё больших масштабах, это оказалось не так. Политический талант не является заменой военному. Палиативы и политические сдержки на войне всегда ведут к затягиванию кампаний, большому числу проигранных боёв и огромным, истощающим жертвам. Никакой альтернативы чуткому отношению к армии, генералам-правдорубам, терпеливому ращению офицерства и поддержке военной науки (без грубого вмешательства в неё), никогда не было. Однако совершенствовать, поддерживать и контролировать множество непростых отношений всегда сложнее, чем через манипуляцию наличными кадрами приводить к руководству лиц, пусть не талантливых, зато способных задействовать палиативы.
  
   Если после такого эрзац-руководства вооруженными силами случается победа, дальнейшие выводы обычно не делаются (или производятся не в полном объёме). Не были они сделаны и после победоносного завершения Отечественной войны 1812 года и наполеоновских войн. Грубейшие промахи в вооруженной борьбе стали маскироваться передергиваниями и купюрами в собственной военно-исторической науке, превознесением наряду с деятельностью Кутузова искусства и таланта Наполеона. И это тоже отнюдь не прогрессивный момент, ибо 'образцы полководческой практики Наполеона, возведенные... на степень незыблемых принципов, надолго сковали европейскую военную мысль, прошедшую мимо новых явлений'. В этих оковах наступления ради наступления находилась перед Первой и Второй мировыми войнами, перед Великой Отечественной войной, русская и советская военная мысль. Многие русские полководцы, начиная от М.И. Кутузова и заканчивая А.Н. Куропаткиным и советскими генералами, приспосабливались, а затем воспитывались 'кривым зеркалом' Наполеона [27]. К чему это привело в 1941-1942 годах, мы знаем.
  
   Никакого военно-теоретического и практического наследия М.И. Кутузова не оказалось. Он не создал ничего равного 'Полковому учреждению' и 'Науке побеждать' А.В. Суворова [28], 'Обряду службы' или 'Мысли' П.А. Румянцева [29], 'Воинскому уставу о пехотной службе' и 'Наставлению господам пехотным офицерам в день сражения' М.Б. Барклая де Толли [30]. Единственный военно-теоретический труд Кутузова 'Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно' [31], относится к 1786 году и носит черты сильного крена в классическую линейную тактику пехоты, с отсутствием внимания к тактической специфике егерей. В понимании Кутузова егеря - просто меткие стрелки, выносливые для маршей в авангардах, использовать которых надо как пехоту. Даже в год своего издания от этого 'Примечания' разило ретроградчиной. Характерно, что при публикации в 1955 году, предисловие Л.Г. Бескровного, введение Ю.Н. Яблочкина и прочие документальные дополнения составили 60% общего содержания книги с кутузовской 'нетленкой'. До сих пор не видно желающих цитировать этот труд с целью превознести полководца, - разве глубокомысленно упомянуть только.
  
   Таким же консервативным было отношение М.И. Кутузова к русскому солдату. Особое внимание, вопреки имевшимся перед ним суворовскому, наполеоновскому и барклаевскому образцам, настаивавших на понимании нижними чинами своего маневра, их осознанном действии, которое не может опираться лишь на уже отданный приказ и палочную дисциплину, он придавал жесткой воинской дисциплине, воспитывая слепое повиновение, в том числе телесными истязаниями. 'Не тот истинно храбр, - говорил Кутузов, - кто по своему произволу мечется в опасность, а тот, кто повинуется' [32]. Наиболее ужасное из зафиксированных в истории последствий этот кутузовский принцип возымел при отступлении русской армии от Браилова в 1809 году. Тремя годами позже Михаил Илларионович уже примерял на себя личину народного полководца, но и только. За исключением показных сцен перед армией, его дисциплинарная практика осталась прежней.
  
   Вместо некоего актуального наследия, каковое современники и их ближайшие потомки вправе были ждать от действительно великого полководца, русскую армию постигла носковыпрямительная аракчеевщина. Ближайшая же русско-турецкая война 1829-1830 гг. оказалась отмечена невиданными доселе в турецких войнах потерями, хоть и завершилась победой, а следующая Крымская, - и вовсе проиграна. Кстати, не осталось теоретического наследия и у Г.К. Жукова. Вместо проработки на богатейшем материале Второй мировой войны ряда 'неброских' оперативных вопросов, он изрекал 'глобальные' афоризмы и носился с милой Хрущёву атомной бомбой. Советскую, а затем новую российскую армию тихо поразил затяжной кризис, опаснейшим проявлением которого стало отсутствие обратной связи генералитета с политическим руководством. Чего их, военных, слушать-то, когда у них самих идей на нужный случай нет, зато привычка брать перед любой политической авантюрой под козырек, вполне выработана?
  
   Такие соображения не оставляют места некоему априори установленному 'спасительному гению' Кутузова. С ним остаются лишь лавры крупного военно-государственного деятеля, главнокомандующего победоносной армией, совершившего ряд тяжелых ошибок, но зато сумевшего распознать и поддержать несколько правильных, важнейших предложений и решений. Спасителями Отечества следует назвать М.Б. Барклая де Толли, выправившего начальный просчёт распыления сил; А.П. Тормасова и П.Х Витгенштейна, командовавших фланговыми армиями и не давших нашествию разлиться на север к Петербургу и на юг по Украине; Л.Л. Беннигсена, А.П. Ермолова и К.Ф. Толя, стоявших у истоков Тарутинского маневра; П.И. Багратиона и павших с ним под Бородино. Это они своими жизнями и упорством не дали Наполеону реализовать его деятельное преимущество и вволю 'погулять' по России.
  
   Спаситель оказывается коллективным, и пантеон его ликов на порядок ценнее художественной Бородинской панорамы и двухвековой литературной трескотни вокруг одного идола. Развенчанный от "пророческой непогрешимости" М.И. Кутузов остаётся в нём интереснейшей, ценнейшей для военной психологии и науки фигурой, из изучения достоинств и недостатков которой можно извлечь массу пользы с предостережениями на будущее. Ибо в современном мире вести войны так, как их вёл Михаил Илларионович, категорически нельзя.
  
   Еще академик Е.В. Тарле указывал, что 'в основных целях нашествия и в характере действий неприятеля на русской территории существует огромная разница между войной 1812 года и Великой Отечественной войной' [33]. Однако от этой посылки по идеологическим соображениям не строился мостик к очевидному выводу о том, что вынужденное, часто некритическое копирование старого опыта явилось одной из причин более крупных, чем в 1812 году, потерь. Причины этих удручающих потерь предпочитали видеть не в собственной устаревшей доктрине войны и неадекватных мерах по достижению общественного согласия, а подальше: в людоедстве Гитлера и жестокости фашистских оккупантов. Сегодня же дистанция между реальными действиями международных противников России и ответными мерами на основе доставшейся в наследство российскому народу и его властям концепции 'священности' Отечественных войн, велика как никогда.
  
  Да и двести лет тому назад слишком уж затягивать марш-манёвры и лагерные сидения, рассчитывая на плохие коммуникации, зиму, голод, и другие естественные трудности нашествия (до чего мог довести дело Кутузов, не противодействуй ему солдатский, народный дух и вспыльчивые иностранцы), конечно, было неправильно. На самом деле не было необходимости сдавать Москву, а под Бородино было сделано далеко не всё возможное, к чему русского командующего призывали воинский, патриотический долг и осознание мук народа. Впрочем, по массе исторических свидетельств, последний был ему глубоко безразличен.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 2, с.6.
   2. Там же. Том 5, дополнительные документы, док. N 4, с. 593.
   3. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 27.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. Том 5, дополнительные документы, док. N 3, с. 593.
   5. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 27.
   6. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 159 со ссылкой на ВУА, Т.5, с. 74.
   7. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 10-11, 13.
   8. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленского. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 10-11.
   9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. NN 5, 6, с. 594-595.
   10. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. N 2 , с. 33.
   11. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 1, с. 2.
   12. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 27-28.
   13. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 2-3.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. N 7, с. 595.
   15. Там же, док. 9, с. 598; док. 10, с. 598-599.
   16. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 30.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.5.
   18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. - Том 3, с. 145.
   19. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб., 1836. С. 35-36.
   20. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 157.
   21. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 151.
   22. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.1.
   23. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 198.
   24. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. - Том 1, с. 104.
   25. Там же, с. 79.
   26. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 152.
   27. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 5.
   28. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. N 24 , с. 73-151; М.: Воениздат, 1952. - Том 3, док. N 514, с. 501-508.
   29. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. NN 120, 259, с. 233-254, 516-517; М.: Воениздат, 1959. - Том 3, док. N 14, с. 19-33.
   30. Военный сборник, 1902, N 7, стр. 242-244. См. также: Богданов Л.П. Русская армия в 1812 году. М., 1979. С. 126-131.
   31. Кутузов М.И. Примечание о пехотной службе вообще и егерской особенно / с введением Ю.Н. Яблочкина. М.: Военное издательство Министерства Обороны Союза ССР, 1955.
   32. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 155.
   33. Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах. М.: Издательство Академии Наук СССР. Том 7. Наполеон. С. 436.
  
  
   1.2. От капитана до генерала.
  
   Начало настоящей военной карьеры М.И. Кутузова, открывшейся после 'придворного экскурса с голштинцем', было вполне достойным. Он был разумен, исполнителен, храбр, усердно служил и успешно дрался под более опытной и твёрдой рукой (как и А.Н. Куропаткин). В 1762-1763 годах, будучи молодым капитаном, командиром роты Астраханского полка, семь месяцев прослужил под командованием А.В. Суворова. Тот успел дать свою первую, полковую служебную характеристику на Кутузова, вписанную в формулярный список офицера: "По усердной его службе к повышению чина быть достоин"[1].
  
   Последующие 24 года, пока шло окончательное становление военных знаний, карьеры и характера Михаила Илларионовича, полководцы не пересекались, что сразу же ставит под сомнение официозную версию о М.И. Кутузове как непосредственном и лучшем ученике А.В. Суворова.
  
   Первый опыт в действующей армии Кутузов получил в Польше, куда в течение года с весны 1764 до 1 марта 1765 года откомандировывался волонтёром для участия в борьбе против мятежников, действовавших против польского короля Станислава Понятовского, поддержанного Россией [2].
  
   Имея скромный боевой опыт (участвовал лишь в паре стычек с поляками в составе отряда под командованием подполковника Бока), но будучи хорошо образованным, к наукам способным и исполнительным, в августе 1767 года он был вторично откомандирован из полка. На этот раз - для участия в работе Уложенной комиссии [3].
  
   По утверждению Ф.М. Синельникова, данное поручение было следствием доброй памяти о М.И. Кутузове со стороны Екатерины II. Во время путешествия императрицы в остзейские провинции в 1764-м году она снова заметила Кутузова, и имела с ним разговор [4]. И вот царица еще раз вспомнила о нем. В деятельности этой комиссии принимал участие его постоянный покровитель, - И.Л. Голенищев-Кутузов, который также мог напомнить императрице о своем молодом родственнике.
  
   Кутузов вернулся в полк в январе 1769 года и уже в феврале вновь оказывается в мятежной Польше. Это могло быть как его собственной инициативой, так и требованием отца, считавшего, что без боевых заслуг сыну не сделать карьеры. На этот раз, будучи прикомандированным к корпусу генерала И.И. Веймарна, капитан Кутузов заметно для командования проявляет себя в стычках с отрядами Барской конфедерации, в боях при Орыне и Овручи. Последний был первым для Кутузова большим делом 'с пушечною пальбою'. В дальнейшем ему доверяют командование самостоятельным отрядом [5].
  
   С хорошей боевой аттестацией, И.М. Кутузов считает возможным хлопотать о назначении сына в действующую русскую армию П.А. Румянцева, ведущую русско-турецкую войну 1768-1774 гг. К знаменитому полководцу Кутузов прибыл в начале 1770 года в качестве третьего по старшинству офицера Смоленского пехотного полка.
  
   Рядом с отцом, будучи офицером квартирмейстерской части, Михаил Илларионович хорошо проявляет себя в деле при Рябой Могиле. Там Кутузов, судя по реляции П.А. Румянцева государыне императрице Екатерине, находился при строительстве и в охранении понтонной переправы: 'Генерал-квартермистр Боур... отдает справедливость за усердие к службе... капитанам Кнорингу, Кутузову, Гандвиху и Бергу' [6]. Затем молодой капитан зарабатывает себе репутацию в сражениях при Ларге и Кагуле. У Ларги его действия были названы подвигом, и капитан Кутузов награжден производством в 'обер-квартермистры премьер-майорского ранга' [7].
  
   За пределами документального засвидетельствования остается: '5 июля он был послан Бауром с двумя ротами легких войск на помощь подполковникам Анжели и Елчанинову, причем 'показал и здесь удивительную храбрость, стояв долго и неподвижно сомкнутым фронтом против сильного огня неприятельского, и отбивался... одною беспрерывною пальбою, а при наступлении неприятельских наездников устремлялся на них сам со своею командою и всегда отгонял их от фронта'; 7 июля, командуя батальоном гренадер, он содействовал овладению турецким лагерем и поддержанию при этом полного порядка. В сражении при Кагуле 21 июля Кутузов действовал в составе авангарда правого крыла, а затем, вместе с Бауром, вел преследование неприятеля до Исакчи, близ которой потопил несколько судов' [8].
  
   И все же, в реляциях Румянцева в адрес Екатерины II чаще и особо отмечается не Михаил, а его однофамилец, - поручик, затем капитан Астраханского пехотного полка Петр Кутузов, разбивший татарскую партию у Бершади, и павший в сражении при Кагуле, упоминаемый в описании этого сражения наряду с генералом И.М. Кутузовым [9].
  
   Биографическая статья о М.И. Кутузове, опубликованная в Русский биографическом словаре под редакцией А.А. Половцева содержит прямое указание на недовольство молодого офицера таким положением вещей: 'награды выпали главным образом на барона фон Берга, который был произведен из 'секретарей порутчичьего ранга' прямо в премьер-майоры. Этим были обижены все секунд-майоры, а более других Кутузов, ибо хотя он и был произведен в майоры, для него не оказывалось места в генеральном штабе' [10]. Вероятно, отсюда берет начало ропот Михаила Илларионовича, который через полтора года приведет его к опале со стороны П.А. Румянцева.
  
   В октябре 1770 года, 'обер-квартермистр Михайла Голенищев-Кутузов, за неимением в генеральном штабе того чина порозжей ваканции, и по собственной его просьбе переименован в премьер-майоры и определен в Смоленский пехотный полк' [11] из состава той же 1-й армии П.А. Румянцева.
  
  В следующем, 1771 году, он уже служит в Старооскольском полку, согласно расписанию полков [12] действующем в составе второй русской армии П.И. Панина [13].
  
   Служебное перемещение М.И. Кутузова во 2-ю армию, весьма вероятно, было связано с длительной (с апреля 1771 года) командировкой от Румянцева к Панину его начальника и покровителя, - генерал-квартирмейстера Боура, который, в конечном счете, принял в свое командование один из корпусов армии Панина. После отъезда Боура в Петербург Кутузов служит у его преемника, генерал-майора П.А. Текели (Текелия) [14].
  
   Поэтому не вполне ясно, каким образом, и в каком качестве М.И. Кутузов мог участвовать в кровопролитном, но успешном штурме Бендер, произведенном Паниным в сентябре 1770 года. Во всяком случае, первые авторитетные биографы М.И. Кутузова, - Ф.М. Синельников и А.И. Михайловский-Данилевский, об этом не упоминают. Заблуждаются и последующие историки, заканчивая Н.А. Троицким, почему-то посчитавшим, будто Кутузов получил чин премьер-майора в награду за участие в штурме Бендер. Никакого награждения Кутузова по этому поводу не было.
  
   Теоретически и практически, М.И. Кутузов мог находиться в составе подкреплений Панину, направленных по его просьбе Румянцевым для участия в готовящемся штурме Бендерской крепости, но командующий 2-й армией Панин их не дождался, поскольку не хотел рисковать сильной миной, работы по закладке которой под крепость были уже закончены [15].
  
   Это означает, что участие или, скорее, присутствие М.И. Кутузова при штурме Бендер могло иметь место только в ходе одной из инженерных командировок во главе все с тем же Боуром, которого Румянцев употреблял буквально на все случаи и поручения. Инженерные специалисты вполне могли быть посланы к осажденной крепости раньше, чем подкрепляющий отряд. В противном случае Кутузов мог присутствовать только при многодневном пожаре города.
  
   В кампании 1771 года Михаил Илларионович отлично зарекомендовал себя в бою 20 октября при Попештах (близ Бухареста), состоявшемся между отрядом генерал-поручика Христофора фон Эссена и 40-тысячным турецко-болгарско-боснийским войском, где, по реляции командования, он "напрашивался на все опасные случаи", после чего произведён в подполковники [16].
  
   Битва при Попештах первоначально была недооценена Румянцевым, оказавшись в тени побед при Тулче и Мачине [17]. Награждение Кутузова производством в подполковники состоялось по рекомендации П.А. Текели и представлению генерал-майора О.А. Вейсмана, а не самого генерал-фельдмаршала Румянцева, как то ошибочно указывает Ф.М. Синельников, и следом за ним - остальные историки, на него ссылающиеся [18]. Очередное невнимание главнокомандующего могло обострить остроту языка М.И. Кутузова.
  
   Хотя боевой список Михаила Илларионовича оказывается не таким внушительным, как то пытаются представить апологеты, он достаточно хорош, и мы наблюдаем безупречно храброго офицера, что было в духе военного воспитания и обычаев дворянской среды времён наивысшего прогресса в дворянском классе России. Массово призванное на службу Петром I для решения исполинских, по сравнению с "тишайшим" XVII веком, задач государства, не стесняемое косной боярской олигархией, русское мелкопоместное дворянство выдвинуло плеяду поистине выдающихся деятелей омолодившейся страны.
  
   Однако во второй половине XVIII столетия в верхах русского общества вновь проявляются псевдоэлитарные и боярские замашки. Царский двор, его фавориты, некоторые из пока ещё заслуженных полководцев, вместо петровской деловитости и дворянской демократичности обрастают сановной нетерпимостью и олигархической спесью. Офицеру 1770-х, рассчитывающему на продвижение, следовало бы это учитывать. Увы, Михаил пренебрег осторожностью, и, судя по всему, 'договорился'.
  
   В 1772 году Кутузов переводится в крымскую армию князя В.М. Долгорукова, но на этот раз не по своей инициативе, а по свидетельству Михайловского-Данилевского и Гейсмана, изгнан Румянцевым за оплошность: передразнивание командующего на дружеской пирушке. Кто-то из присутствующих донёс об этом, и Румянцев нелепо разгневался. Отмечают, что с этого времени Кутузов стал очень сдержанным, в его характере развились скрытность и недоверчивость. Правилом Михаила Илларионовича стало: 'Лучше быть излишне осторожным, нежели слишком оплошным, и допустить обмануть себя кому-нибудь' [19, 20, 21].
  
   Вообще-то А.В. Суворов терпел подобные превратности неоднократно, в том числе от того же П.А. Румянцева, который был крайне вспыльчив и не умел дослушивать объяснения до конца. Резкий и деспотический характер Румянцева тоже заставлял его просить о переводе. О чинимых Румянцевых сценах некоторое представление дает, адресованная П.И. Турчанинову суворовская фраза: 'Я и вчера, милостивый государь мой! Чуть не умер' [22]. Но при этом Суворов остался сам собой. Если опала Румянцева сыграла видную роль в М.И. Кутузове, это ведёт к мнению, что гладкая карьера для Михаила Илларионовича значила больше, чем для Александра Васильевича. Мог тут сыграть свою роль и жестокий выговор от Иллариона Матвеевича, который наверняка последовал за неудачной выходкой.
  
   Сие происшествие с Михаилом Кутузовым могло, однако, быть по обычаям того времени сглажено и анекдотизировано. Так, А.И. Михайловский-Данилевский явно ошибается, утверждая, что конфуз случился после перевода Кутузова в Тульский пехотный полк, поскольку этот полк был сформирован позднее, в 1775 году. Однако, он же указывает, что получив чин подполковника, Михаил Илларионович был переведен из отряда П.А. Текели 'в находившийся в армии Румянцева Московский легион' [23]. Такие переводы были обычным делом при отсутствии вакансий в старом полку, и, как мы видели, в военной биографии Кутузова уже случались.
  
   Но (и это очень большое 'но') Московский легион - легкое конно-егерское соединение, включавшее в свой состав казаков, по документам не обнаруживается в 1772-1773 гг. в составе армии Румянцева. Он действовал на Кубани, в составе отряда генерал-майора графа Медема. По расформировании в 1775 г. легион был обращен на составление Днепровского и Тульского пехотных, Кинбурнского драгунского и Белорусского гусарского полков, а казачья команда - присоединена к Моздокскому казачьему полку, основав станицу Наурскую [24].
  
   Судя по документам, неоднократно переформировывавшийся и состоящий из разнородных частей Московский легион был переведен на Украину не ранее 1773 года, - по расписанию на кампанию 1774 года он наконец-то фигурирует в составе войск 2-й, Крымской армии князя В.М. Долгорукова. В это время легион был укомплектован в основном донскими и малороссийскими казаками, небольшую часть от его войск составляли легкие команды и егеря [25].
  
   В 'Истории 72-го пехотного Тульского полка', изданной в 1901 г. в Варшаве штабс-капитаном Ф.Д. Соседко, посетовавшего в предисловии на недостаток материалов, кавказский период деятельности Московского легиона отсутствует. Упоминается только, что после формирования, весной и летом 1770 года, легион находился в Симбирске. Прибыв в Крымскую армию князя Долгорукого, легионеры успели принять участие в штурме Перекопской линии, а затем Кафы (Феодосии) в июне 1771 года, 'потеряв в этих делах 14 человек убитыми и 71 ранеными'. Затем 2-й и 3-й батальоны легиона оставили Крым и до самой весны 1774 года были расположены в Таганроге [26]. (По достоверным источникам, как раз одним из этих батальонов летом того же 1774 года командовал подполковник М.И. Кутузов). Исходя из этих данных, можно предположить, что Московский легион, следуя из Симбирска на Кавказ, частью сил принял участие в захвате Крыма.
  
   Это объясняет биографический 'провал' 1772-1773 годов и говорит о том, что М.И. Кутузов, возможно, был фактически сослан Румянцевым на Кавказ, в соединение весьма непрестижное, находясь в котором, он с трудом удерживается 'поближе к свету', во вспомогательных частях Крымской армии. То есть, опала была очень глубокой, и можно поверить его ранним биографам и мемуаристам, - такое событие должно было оставить в характере и поведении офицера поистине неизгладимый след. Что же натворил молодой Кутузов в глазах жестоко осерчавшего Румянцева, так и останется сокрытым тайной.
  
   Отсюда же, видимо, проистекает интересный биографический эпизод личной причастности Михаила Илларионовича к украинскому казачеству: в январе 1773 года Михаил Илларионович зачисляется в состав Запорожского казачьего войска: 'В товарищи в курень Ирклеевский, - его высокоблагородие г. подполковник Михаил Кутузов' [27], как и подобает офицеру соединения, на 6/7 сформированного из казаков, желающему действовать в Нижнем Приднепровье.
  
   С 6 ноября 1773 по 22 апреля 1774 года Михаил Илларионович состоял 'в отдельном деташементе под начальством генерал-майора Кохиуса, при Днепре в урочище Олешках против Кинбурна' [28]. В зоне ответственности отряда происходили лишь мелкие стычки. Затем Кутузов оказывается в отряде генерал-поручика Мусина-Пушкина, действующем в южной части Крыма [29].
  
   Здесь, 24 июля 1774 года, командуя гренадерским батальоном Московского легиона при отражении турецкого десанта близ Алушты, М.И. Кутузов по своей безрассудной храбрости, личным примером повел в бой состоящий из молодых солдат батальон. 'Впереди войск со знаменем в руке, ворвался в неприятельский стан', и получил первую из двух своих страшных ран в голову, смертельных по медицинским канонам того времени: 'в левый висок пулею, которая вылетела близ правого глаза' [30, 31].
  
   Не надо, однако, думать, что М.И. Кутузов совершал свой подвиг, едва не стоивший ему жизни, в одиночку, что не было рядом ни одного офицера, на то же самое способного. Согласно 'Истории 72-го пехотного Тульского полка' в атаке на турок под деревней Шумы участвовали 2-й и 3-й батальоны Московского легиона. Другим батальоном командовал оставшийся безвестным подполковник Фон-Руден. Точно как и Кутузов, храбро возглавляя и направляя своих солдат, он был при этом убит. Погибли также подпоручик Шавельский и 57 нижних чинов. Ранены - подполковник Кутузов и 96 нижних чинов [32].
  
   Это было одно из последних столкновений так называемой первой русско-турецкой войны, завершившейся в том же месяце июле 1774 года Кучук-Кайнарджийским мирным договором. Целый год Михаил Илларионович лечился от ранения, а затем испросил ещё годичный отпуск для завершения лечения за границей.
  
   Во время лечения он оказывается зачисленным из расформированного Московского легиона в новый Тульский пехотный полк, как о том свидетельствует приказ генерал-аншефа Г.А. Потемкина от 3 октября 1775 года о предоставлении М.И. Кутузову годичного отпуска [33].
  
   К тому же времени относится аттестация, данная М.И. Кутузову генерал-аншефом князем В.М. Долгоруковым при представлении офицеров к награждению за отличия во время русско-турецкой войны: 'он, Голенищев-Кутузов, во все время бытия своего в его предводительстве отличал себя пред протчими ревностным и прилежным исполнением всего ему поручаемого, а сверх того и приведением вверенного ему гранодерского баталиона в наилутчую исправность и познание службы; приобретши ж такую похвалу порядочною службою своею, несравненно большую заслужил он мужеством своим и харбростию, оказанною, особливо, во время атаки войск турецких, сделавших в последнюю кампанию десант на Крымские берега при Алуште...' [34].
  
   Собственно говоря, эта жестокая рана, благодаря полученной от нее известности, стала той чрезвычайной ценой, заплаченной Михаилом Илларионовичем, чтобы окончательно выйти обратно на свет из опалы. По прибытии в Петербург он был удостоен царской аудиенции. Милостью императрицы ему был пожалован орден Св. Георгия 4 класса и дан отпуск без вычета жалованья, а также щедро выданы казенные деньги для завершения лечения за рубежом.
  
   'Если в России его выздоровление считалось чуть ли не чудом, то и за границею оно вызвало удивление и медиками было написано несколько статей о столь опасной ране и ее 'чудесном' заживлении'. Кутузов был слишком умен, чтобы упустить эту неожиданную, 'кунсткамерную' славу, и попал в Берлине на прием к Фридриху Великому, 'который принял его весьма ласково', познакомился в Вене с выдающимися австрийскими военачальниками Ласси и Лаудоном. 'Таким образом, первая турецкая война хотя едва не свела Кутузова в могилу, но зато сделала его имя известным не только военному, но отчасти и ученому миру' [35, 36, 37].
  
   По возвращению из-за границы в 1776 году М.И. Кутузов вновь был ласково принят Екатериной, и определен на юг. В ряду других офицеров он переводится на службу в гусарские и пикинерные полки, и вскоре производится в полковники. 10 июля 1777 года Кутузов становится командиром Луганского пикинерного полка [38]. Командуя полком, Михаил Илларионович не забывал обновлять своё присутствие в Петербурге. В 1778 году он пробыл в командировке в столицу почти полгода, - с 10 марта по 1 сентября [39].
  
   К этому периоду царская историческая панегирическая традиция, восходящая к Д.Н. Бантыш-Каменскому и А.И. Михайловскому-Данилевскому, относит возобновление совместной службы и деятельности М.И. Кутузова с А.В. Суворовым, всячески приближая к последнему своего избранника и представляя Михаила Илларионовича в роли спутника и помощника будущего генералиссимуса.
  
   Истины в этом, однако, не больше десяти-пятнадцати процентов. Тридцатью годами ранее, Ф.М. Синельников излагает этот же материал буквально одним абзацем под заголовком 'Кутузов в команде у Суворова в Крыму' из которого следует только, что в 1776-1777 гг., когда А.В. Суворов имел главное начальство над крымской армией, подполковник Кутузов был одним из его благоразумных и распорядительных подчиненных, за что по представлению командующего был пожалован чином полковника с повелением находиться ему в Мариупольском полку (такая же ошибка, как у Михайловского-Данилевского, ибо Мариупольского конного полка ещё не существовало, был Луганский) [40]. Точно так же О.А. Вейсман, не будучи непосредственным начальником Кутузова, представил его к производству в подполковники. Затем А.В. Суворов отбыл главнокомандующим на Кубанскую линию.
  
   Еще короче, одним единственным упоминанием Суворова уже не в 1776-1777, а в 1782 году, в связи с производством М.И. Кутузова в бригадиры, обходится биография Михаила Илларионовича, изданная военным министерством в 1813 году [41]. Никакой переписки и приказов не обнаруживают собрания документов двух полководцев, изданные в советское время, когда к этому вопросу подходили со всем тщанием. С таким же успехом можно приближать М.И. Кутузова к А.А. Прозоровскому, временно передавшему А.В. Суворову командование Крымским корпусом.
  
   Крымский кризис 1776-1777 гг., вызванный борьбой за крымский престол ставленника Турции Девлет-Гирея и России - Шагин-Гирея, был непродолжительным, и обошелся несколькими разбойничьими нападениями, без открытия военных действий. Командование корпусом А.В. Суворов принял в январе 1777 года, и уже 1 июня того же года он просит Потемкина о переводе из Крыма, командовать любым другим действующим корпусом [42].
  
   Русские войска находились в Крыму до 1779 года, пока ситуация на полуострове окончательно успокоилась. Но в 1782 году там вновь начались волнения. Покровительствуемый Россией хан был низложен, из-за чего было признано необходимым вновь занять Крым своими войсками для восстановления порядка. Выбор Потемкина и Суворова пал на генерал-майора А.Б. де Бальмена, под началом которого находился и полковник М.И. Кутузов. Восстание было подавлено, свергнутый хан снова возведен на престол. За эти успешные действия Михаил Илларионович 28 июня 1782 года был произведен в бригадиры [43].
  
   В следующем 1783 году, в связи с переформированием 6 существующих пикинерных полков в 3 легкоконных, бригадир Кутузов, помимо своего Луганского, принял в командование Полтавский пикинерный полк, руководя их соединением в Мариупольский легкоконный полк [44].
  
   В том же 1783 году хан отрекся от престола, передав все свои владения России. По всем татарским кочевьям прокатились ропот и восстания. Суворов усмирял их на Кубани, а Кутузов в это время, с мая по сентябрь, находился в Крыму. Восстание было подавлено. По значимости события - окончательно уничтожена многовековая угроза русскому государству, - последовали награждения, в том числе Михаил Илларионович 24 ноября 1784 года был произведен в генерал-майоры. В этот год, испросив в сентябре двухмесячный отпуск по смерти отца, он, вероятно, не упустил в его память, и по случаю присоединения Крыма, похлопотать в Петербурге [45].
  
   Итак, в мирное время, между двумя войнами, участвуя лишь в ведении полицейских операций, Кутузов получил следующие чины полковника, бригадира и генерал-майора. В 1785 году он становится командиром Бугского егерского корпуса, формирующегося из разнородных выделенных для егерской службы частей, предназначенных усилить бугский участок границы России, защищаемый Бугским казачьим войском. Здесь ему предстояло в более значительных масштабах заниматься знакомым по Московскому легиону делом - формированием гренадерских полков и приведением полурегулярного корпуса к виду полноценного боевого соединения русской армии [46].
  
  Командование не ошибалось: сколачивание вверенных ему подразделений и наведение в них порядка и дисциплины Михаил Илларионович производил с неизменным успехом. Похвал в этом отношении удостаивались его гренадерский батальон Московского легиона и Луганский пикинерный полк. Благодаря этому умению и тяжелому военному счастью, Кутузов уже опережает в чинах своих одногодков, с которыми участвовал в русско-турецкой войне.
  
   Важной вехой для него стали апрельский 1787 года смотр войск перед императрицей Екатериной II в Кременчуге, где части нового корпуса показали похвальную выучку, и июльские манёвры под Полтавой, воссоздававшие ход знаменитой Полтавской баталии. После манёвров императрица милостиво сообщила Кутузову, что "отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов" [47]. По версии, пересказанной А.И. Михайловским-Данилевским, 'заметя, что Кутузов ездил во время маневров на горячей лошади, императрица с улыбкой сказала ему: 'Вы должны беречь себя. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях, и никогда не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания' [48].
  
   Впоследствии Михаил Илларионович многократно подтвердил своё умение 'ставить манёвры' и делать карьеру в мирное время. Умение полезное, чтобы не терпеть 'раны при дворе', о каких сетовал Суворов. Но это означает также, что в полковничьем, бригадирском и генерал-майорском чинах он не получил такого же обширного, как Суворов, боевого опыта. Пока это была отнюдь не вина этого храбреца, а переменчивая военная судьба, поскольку своего боевого задора после страшнейшей раны Кутузов не утратил, хотя у него остались косоглазие и постоянные боли.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, док. N 8, с. 597.
   2. Там же. Том 1, док. 1, с. 3.
   3. Там же. Том 5, дополнительные документы, док. 9, с. 598; док. 10, с. 598-599.
   4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 28.
   5. Там же, с. 30-32.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 3, с. 10.
   7. Там же, док. N 4, с. 11.
   8. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 629-630.
   9. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 118, 155, 158, с. 230, 337, 344.
   10. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 630.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 5, с. 11.
   12. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 106, с. 203, 206.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 6, с. 12.
   14. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 38.
   15. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. СПБ.: Типография Э. Веймара, 1866. Том 3, с. 329-330.
   16. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 39.
   17. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 246, с. 486-487.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 6, с. 12.
   19. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.4.
   20. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 30.
   21. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 630.
   22. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 92, с. 115-117.
   23. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 3-4.
   24. Гизетти А.Л. Хроника Кавказских войск / под ред. ген.-лейтенанта Чернявского. Тифлис.: Тип. канцелярии главноначальствующего гражданской частью на Кавказе. 1896. С.8.
   25. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 352, с. 704-705.
   26. Соседко Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского полка, Варшава: Тип. Земледельческой газеты, 1901. С. 3.
   27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. N 12, с. 601.
   28. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленского. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 17.
   29. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 630.
   30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 7, с. 13-14.
   31. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 31.
   32. Соседко Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского полка, Варшава: Тип. Земледельческой газеты, 1901. С. 3.
   33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 8, с. 14-15.
   34. Там же, приложение к док. N 9, с. 17.
   35. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 5.
   36. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 31.
   37. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 631.
   38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 10-13, с. 18-20.
   39. Там же. Том 1, док. N 14, с. 20-21.
   40. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007. С. 42-43.
   41. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 18.
   42. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. NN 3, 8, с. 4, 13.
   43. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 631-632.
   44 Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 21 и прим. к нему, с. 24.
   45. Там же, Том 1, док. NN 23, 24, с. 25-26.
   46. Там же, Том 1, док. N 31, с. 29.
   47. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 66.
   48. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.5-6.
  
  
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  
   В сентябре 1787 года началась очередная война с Турцией. Генерал-поручик Ю.В. Долгоруков по приказанию главнокомандующего русскими войсками генерал-фельдмаршала Г.А. Потёмкина отправил для усиления обороны устья Буга и приморского Очаково-Кинбурнского района отряд из трёх егерских батальонов и двух легкоконных полков во главе с генерал-майором М.И. Кутузовым [1].
  
   Вопреки распространённому мнению, Кутузов не участвовал в знаменитом Кинбурнском сражении Суворова, произошедшем 1 (12) октября 1787 года южнее Очакова, на песчаной Кинбурнской косе. Об этом, не допуская кривотолков, будто бы он 'случайно' не упомянут в суворовской реляции о битве, свидетельствует рапорт генерал-аншефа А.В. Суворова в адрес Г.А. Потемкина от 29 сентября (10 октября) 1787 года, в котором сказано: 'господин генерал-майор Кутузов меня рапортует, что он с тремя баталионами Бугского корпуса обретается при устье Буга неподалеку деревни... Кисляковки и усмотрел, что на противном берегу стал турецкий пикет стах в 5-ти; по делании от того шалашей думает, что то могут быть татары или запорожцы; я ему напомянул о предосторожностях вверх Буга' [2]. То же самое следует из донесений Михаила Илларионовича Суворову, которые тот переправлял Потёмкину [3].
  
   Отряд Кутузова продолжал прикрывать Бугскую границу до начала июля 1788 года, пока Г.А. Потемкин не притянул его к главным силам, начинающим осаду Очакова. Там Михаил Илларионович снова (и первый раз в боевой обстановке), близко встретился с А.В. Суворовым, но опять ненадолго.
  
   Весьма и весьма любопытно, что на этом эпизоде совместной боевой деятельности двух культовых полководцев у историков и биографов Михаила Илларионовича, вместо того, чтобы превознести их близость, опять зияет купюра, как и на 1762-1763 годах. Они либо утверждают, что Кутузов был ранен в самом начале осады Очакова 'одним из первых выстрелов' [4, 5], что полностью избавляет от необходимости освещать его отношения с Суворовым; либо, как это сделано в советском сборнике документов и материалов М.И. Кутузова, обходят молчанием события с 5 июля по 18 августа 1788 года, что позволяет читателям предполагать, будто Кутузов в это время еще не прибыл к осаде.
  
   Неверно как одно, так и другое. Из рапорта А.В. Суворова Г.А. Потемкину от 17 июля 1788 года видно, что бугские егерские батальоны к нему уже прибыли [6]. Это соответствует тому факту, что сам М.И. Кутузов еще 5 июля рапортовал тому же Потемкину о том, что переправляется через Буг, и надеется утром 6-го числа выступить к Очакову [7]. К 20 июля, с прибытием от Кинбурнской стороны еще четырех гренадерских батальонов (2,5 тыс. человек), крепость была полностью блокирована [8].
  
   Дело, возможно, в том, что 27 июля (7 августа) 1788 года, с участием бугских казаков, командование над которыми было ранее поручено М.И. Кутузову [9], под Очаковым произошёл неприятный тактический эпизод, стоивший А.В. Суворову серьезной размолвки с Г.А. Потёмкиным. У победы - тысяча отцов, но поражение и опала - всегда сироты. Никто не имел сведений, или не захотел приблизить Михаила Илларионовича к Александру Васильевичу в этом бою, хотя оба должны были участвовать в нем почти бок о бок. Где в это время находился Кутузов, - неясно. Можно предположить: либо случайно отсутствовал (в те времена русские офицеры и генералы не единожды навлекали на себя громы и молнии по этой причине), либо не так проявил себя, и лишь опала Суворова избавила от разбирательства его самого.
  
   В тот день турки произвели вылазку из крепости сильным отрядом из 500 пехотинцев и 50 всадников, атаковавших пикет бугских казаков, с которыми обычно (как до, так и после Кинбурна) взаимодействовали егеря и гренадеры М.И. Кутузова. Казачий отряд П.М. Скаржинского отошёл. Вмешался А.В. Суворов, стороны наращивали силы, контратаку возглавил генерал-майор И.А. Загряжский. Разгорелся крупный бой, в котором русские потеряли 154 человека убитыми и 211 раненными. В том числе ранен был и сам Суворов. Хотя турки потеряли вдвое больше людей и были принуждены вернуться в крепость, это было плохим соотношением потерь для тогдашних русско-турецких войн, и Потёмкин счёл случившееся излишним кровопролитием, потребовав объяснений [10].
  
   Суворов, в свою очередь, под предлогом лечения полученных ран, уехал обратно в Кинбурн и сообщил Потёмкину: "Здесь меня не почитают, невинность не терпит оправданиев... Всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно" [11]. Конфликтная переписка строптивых Григория и Александра продолжалась по 20 августа 1788 года, когда Суворов получил новые ранения в результате мощного взрыва цейхгауза в Кинбурне, и 8 сентября Потемкин, наконец, оттаял. Интересно, что 2 августа, испрашивая у Потемкина разрешения удалиться для лечения в Кинбурн, Суворов просит оставить начальство над осаждающими Очаков войсками за генерал-майором Загряжским и генерал-поручиком Самойловым, а о генерал-майоре Кутузове не упоминает [12].
  
   Вскоре, по трагическому стечению обстоятельств, во время следующей вылазки осажденных, произошедшей 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович, производя опасную рекогносцировку (возможно, он оправдывал своё отсутствие), вновь был тяжело ранен пулей в голову, 'вошедшею в щеку и вылетевшею в затылок' [13, 14]. Ожидали, что он умрёт, но молодой генерал поправился быстрее, чем после первого ранения. Главный хирург русской армии Ж. Массо был поражён. 'Должно полагать, - заявил он, - что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому, что он исцелился от двух ран, из коих каждая смертельна'. Конечно, Массо не предполагал, что зачинает вековую легенду [15, 16].
  
   Это была еще более неожиданная и широкая известность. Императрица Екатерина II, уже благоволившая Кутузову, неоднократно справлялась о нём [17, 18]. За участие в боях под Очаковом Михаил Илларионович получил сразу две монарших награды: орден Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, хотя, как видим, обстоятельства и тяжёлая рана вынудили его не участвовать ни в крупных боях, ни в успешном штурме Очакова, который состоялся 6 (17) декабря 1788 года. У Ф.М. Синельникова (который вообще-то часто приукрашивал и ошибался, но не здесь) написано: 'Генерал Голенищев-Кутузов чрезвычайно жалел, что несчастное сие приключение воспрепятствовало ему находиться при взятии Очакова приступом... чем и окончился сей год кампании' [19].
  
   Историческая наука почему-то до сих пор недооценивает индивидуально-психологические аспекты, проистёкшие из славных и ужасных ранений М.И. Кутузова. Между тем, по современным представлениям, для последнего это наверняка была большая психологическая травма, рубеж и грозный знак: пора перестать испытывать судьбу, направив свои усилия по своим лучшим способностям и монаршему благоволению. По медицинским канонам, ранение лобных долей мозга также могло привести к некоторым особенностям поведения и мышления, - раскрепощению в житейских деталях при затруднениях в обосновании, принятии крупных решений, сопровождающимся чувством обостренной самозащиты и конкуренции. Отсюда и последовавшая трансформация по типу велеречивого сибарита-ловеласа-интригана-кунктатора.
  
   По-видимому, это был переломный момент, когда М.И. Кутузов, продолжая военную службу, начал охладевать к ней, полагая менее опасным и более полезным занятием для себя дворцовую карьеру и дипломатию. Ума, образования и обходительности для успехов на этих поприщах ему хватало с лихвой. Не настолько велики, как впоследствии умножилось старостью, были причиненные ему ранениями лицевые изъяны. Михаил Илларионович начинает неодобрительно относиться ко всякому риску, а его тактические и стратегические расчёты всё более начинают сводиться к уклонению от боя и решению вопроса достижения превосходства над противником с привлечением политических, дипломатических и всех прочих сколько-нибудь значимых факторов.
  
   21 января 1789 года Кутузов, излечившись, получает от Потёмкина предписание вновь принять командование Бугским егерским корпусом, с которым, в период устройства русской Екатеринославской армии на зимние квартиры, производит охрану турецкой и польской границ [20]. Весной Бугский корпус, усиленный двумя легкоконными, двумя гусарскими и Екатеринославским гренадерским полком, сведенными в 'корпус конных егерей' [21], готовится выступить в новый поход.
  
   В начале кампании 1789 года на долю М.И. Кутузова выпадает руководство конными рейдами и набегами на турецкую территорию по обоим берегам Днестра. Затем его конно-егерский корпус действует в составе главных сил армии Г.А. Потемкина. Крупных сражений в этой части театра войны не случилось, основные события развивались у Суворова и австрийцев западнее. Потемкин неспешно и методично занимал пункт за пунктом, не имея перед собой достойного противника, и ведя мелкие бои, наиболее масштабный из которых произошел 13 сентября под Каушанами. 30 сентября, в память о печальной участи Очакова, сдался Аккерман. Первоклассная турецкая крепость Бендеры с большим гарнизоном, к атаке которой уже был приготовлен егерский корпус, 3 ноября тоже предпочла сдаться без боя [22]. Кутузов со своим мобильным корпусом легких войск участвовал, вроде бы, в делах везде, но не отметился крупными успехами нигде.
  
   На зиму 1789-1790 гг. военные действия прекратились. Кампания 1790 года открылась поздно, - шли переговоры с надеждой о мире и политические интриги европейских держав. В Стамбуле сменились султан и правительство, верх одержали сторонники эскалации во главе с молодым и пылким Селимом III. В июле потерпевшая несколько неожиданных поражений от турок Австрия вышла из войны с Портой, но и России в августе удалось закончить войну со Швецией. В царском рескрипте от 9 августа Екатерина II написала Потемкину: 'Одну лапу мы из грязи вытащили; как вытащим другую, то пропоем аллилуйя!' Императрица потребовала 'открыть решительные действия против турок, прежде чем покровительствовавшие им державы успели бы за них вступиться' [23].
  
   К этому времени турки выработали стратегию не вести активных действий против крупных русских армий и корпусов, тянуть время и держаться за крепости, стараясь обескровить противника при осадах и штурмах. Не имея решимости оставлять блокированные крепости в тылу и устремиться за Дунай, Потемкин приходит к мысли о взятии Измаила, главного оплота Турции на Нижнем Дунае, которое одно только может принудить Порту к миру [24]. Осенью 1790 года, Кутузов во главе своего довольно многочисленного и успевшего навести страх в междуречье Прута и Буга корпуса, присоединяется к русским войскам, осадившим Измаил. После почти двух лет 'щадящих' его раны военных действий, Михаилу Илларионовичу предстояло вновь погрузиться в ревущее горнило жесточайшей и свирепой войны. В начале декабря, с поставленной Потёмкиным задачей взять эту первоклассную крепость, туда прибыл Суворов.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 40-43, с. 42-44.
   2. Там же, док. N 44, с. 44.
   3. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. NN 313, 314, 342, с. 336-337, 364.
   4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 48.
   5. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 6.
   6. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 462, с. 431.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 105, с. 74.
   8. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 465 с приложением к нему, N 466, с. 432-433.
   9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 47, 90, с. 45-46, 68.
   10. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. NN 468, 469, прим. 1 к док. N 469, с. 434-435.
   11. Там же, док. N 474, с. 438.
   12. Там же, док. N 472, с. 436-437.
   13. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. Ч.3, с. 32.
   14. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 20.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 6.
   16. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. Ч.3, с. 32.
   17. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 884, 885, 890, 891, 901, с. 310-311, 314-316, 325-326.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 107, с. 75.
   19. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 50.
   20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 108, 109, с. 76.
   21. Там же, док. NN 122, 123, с. 87.
   22. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг. С. 76-77, 82-83, 86-87.
   23. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 14-15.
   24. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг. С. 165.
  
  
  1.4. Измаил.
  
   Под Измаилом у Кутузова больше нет того дерзания, с которым он когда-то шёл в бой на турецкие укрепления под Алуштой, нет и равнодушного отношения к опасности, как под Очаковом. Безупречный, храбрый боевой офицер, заслуженно доросший до генерала, в новом генеральском чине он успел состояться как успешный организатор вверенного ему корпуса, но в сколько-нибудь серьезных сражениях со своим соединением вплоть до конца 1790 года не участвовал. В плане ведения боевых действий Михаил Илларионович проявляет осмотрительность и опаску, не берет инициативу на себя, не рвется вперед.
  
   До прибытия будущего генералиссимуса к Измаилу главную роль в боевых операциях осени 1790 года против турок на Нижнем Дунае играла флотилия генерал-майора О.М. Де Рибаса, отличившегося 'дерзкою предприимчивостью военачальника' [1].
  
   21 октября Де Рибас десантом взял Сулину, 7 ноября без потерь - Тулчу, 13 ноября - Исакчу. Турки, бежавшие из Исакчи, в большинстве своем были захвачены в плен Суворовым у Галаца. Падение Исакчи было тем более значимым, что она представляла собой перевалочную базу для снабжения Измаила и других турецких крепостей по Дунаю, там было захвачено много боеприпасов и продовольствия [2]. К 18 ноября русские полностью заняли болотистый остров Сулин (Чатал) между Килийским и Сулинским гирлами (протоками) Дуная, и отрезали все сообщения Измаила. Попытка турок выслать подкрепления к городу по левому берегу Дуная через речку Репида также была пресечена гренадерами и черноморцами Де Рибаса, прогнавшими неприятеля, и занявшими посты от впадения Репиды в Дунай до ее истока в большом озере Кугурлуй.
  
   20 ноября Де Рибас под прикрытием батарей, спешно возведенных против Измаила бригадиром Марковым, предпринял попытку уничтожения собранных на Дунае под крепостью остатков турецкого флота, в чем настолько преуспел, что его люди сошли на берег, и на несколько часов заняли каменный редут Табия на юго-западной оконечности укреплений, отбив две турецких контратаки на него. Подчиненные Де Рибасу казаки атамана Головатого пытались захватить и другие турецкие батареи, но безуспешно. После отступления Рибаса турки, в свою очередь, попытались высадиться на Сулинскую сторону реки, но были отбиты с большим уроном.
  
   'Всего в бою 20 ноября сожжено и потоплено у турок: 1 большая саития (3-х мачтовое судно), 19 лансонов, 32 транспортных судна и более 40 паромов, да и остальные повреждены. С 12 октября по 20 ноября турки потеряли 77 судов разной величины, которые были присоединены к русскому флоту, и 210 сожженных или потопленных; артиллерийских орудий взято русскими 124 и потоплено 340. Потеря русских 20 ноября состояла из 3 лансонов, убито: 6 офицеров и 81 нижних чинов, ранено: 8 офицеров и 231 нижних чинов; всего 326 человек убитых и раненых' [3]. М.И. Богданович простирает русскую потерю до 9 судов и 500 человек, но также называет потери неприятеля огромными - до 90 турецких судов [4].
  
   Эти успехи Де Рибаса имели под собой определенное основание: если Измаил был сильно укреплен с суши работами, производившимися с 1774 года под руководством французского и немецкого инженеров де Лафит-Клове и Рихтера, то речной фронт, откуда не ожидалось нападения, был слабо защищен неоконченной насыпью и наспех воздвигнутыми батареями [5, 6]. В последующей консервативно-патриотической историографии (особенно советской) действия Рибаса и эти обстоятельства стали замалчиваться, с целью изобразить Измаил полностью неприступным, поднять выше волну восхищения подвигом Суворова, Кутузова и русских штурмующих колонн. И весьма зря, потому что подвиг никак нельзя умалить, а вот военная сторона дела была выброшена этими 'душевными порывами' из обучения поколений.
  
   Сухопутные же войска действовали вяло. Начиная с 4 октября, генерал-поручик П.С. Потемкин, корпус которого был сосредоточен у села Табаки (ныне Болградского района Одесской области), демонстрировал против Измаила, но эти демонстрации ограничивались высылкой казаков, которые имели стычки с измаильской конницей. Генерал-майор Кутузов с Бугским егерским корпусом, Приморским николаевским гренадерским полком и 12-ю полевыми орудиями остановился у озера Катлабух, 'для прервания сообщений Измаила с Килиею', куда двинулись основные русские силы под командованием генерал-аншефа И.И. Меллера-Закомельского [7], и тоже ничего не предпринимал.
  
   Только 21 ноября крепость была обложена с левой стороны Дуная отрядом М.И. Кутузова, направленным для этой цели И.В. Гудовичем (он принял командование над корпусом И.И. Меллера-Закомельского после его смертельного ранения под Килией). К войскам Де Рибаса на острове также прибыли 4 батальона от Килии. Вслед за ними явился 24 ноября сам Гудович с 9 батальонами. Наконец, появились главные силы П.С. Потемкина - 8 батальонов и 11 эскадронов. Всего в конце ноября собралось под Измаилом 25-30 тысяч, вместе с нерегулярными войсками [8].
  
   Русские лагеря 'стояли полукружием верстах в четырех от крепостных верков и находились в полном бездействии' [9]. Некоторая активность продолжалась только у людей Де Рибаса, продолжавших строить батареи на острове Сулин против Измаила. С них по городу велась слабая канонада. В двадцатых числах ноября резко ухудшилась погода, умножилось число больных. 'Колебания и бездействие главных начальников произвели деморализующее влияние на людей' [10]. Старшинство русских генералов в армии, осаждающей Измаил, было следующее: генерал-аншеф Гудович, произведенный в этот чин 12 ноября 1790 года (он тут же, под крепостью, сдал команду генерал-поручику Самойлову вследствие своего назначения на Кавказ), генерал-поручик Потемкин, генерал-майор Кутузов, генерал-майор Де Рибас и прочие генералы.
  
   26 ноября русские генералы, не верившие в успех столь поздней по времени года осады, а в удачу штурма тем более, воспользовавшись равнодушным отношением отъезжающего и не хотевшего брать на себя ответственность И.В. Гудовича, составили при нем военный совет. Единственным сторонником штурма Измаила на нем оказался О.М. Де Рибас, который даже 'на арапа' посылал к начальнику гарнизона Измаила, Айдозлу-Мехмеду-Паше предложение о сдаче, в которой было отказано. 'Рибас был деятельнее, энергичнее и искуснее своих сухопутных товарищей; он нанес туркам много вреда, но не мог добиться ничего существенного без содействия сухопутных войск' [11].
  
   Вот письмо П.С. Потемкина, освещающее эти события: 'Третьего дня взятой турок объявляет, что в крепости людей много, духу много, провианту и пороху много, однако жители и сам паша от сдачи города не прочь, ежели б татарские султаны и пришлые войска не воспрещали. Иосиф М. Рибас вчера у меня был. Его предположение сделать приступ. Я, не имея на сие повеления его светлости, не могу без точного повеления о сем и рассуждать. От меня он поехал к Ивану В. Гудовичу. Время стало столь трудно, что людям вытерпливать весьма трудно... P.S. Вы удивитесь, что в том же письме извещу вас, что мы все отошли от Измаила и все кончено. Лишь только изготовил я письмо сие, как привез ко мне сообщение И.В. Гудовича Александр Николаевич (Самойлов). Оно содержало положение общее, куда однако я не был приглашен; дело состояло в том, чтобы немножко пострелять и снять батареи. Вот все, что произошло: не сожалейте, что вы не были участником' [12].
  
   Итак, на военном совете И.В. Гудович, М.И. Кутузов и другие генералы высказались за снятие осады Измаила, проигнорировав мнение Де Рибаса и 'позабыв' пригласить на совет П.С. Потемкина (из-за его близости к Г.А. Потемкину). Если после этого совета обеспокоенный Самойлов (принимавший дела у Гудовича) поехал ставить в известность 'забытого' Потемкина, то мы четко понимаем, кто был главным соперником Де Рибаса во влиянии на Гудовича и противником штурма Измаила, - Михаил Илларионович Кутузов!
  
   Граф Г.И. Чернышев так описал ситуацию в русском лагере под Измаилом: 'Несчастье наше в том, что все три генерала, Потёмкин, Кутузов и Рибас (начальствующие самыми крупными частями русских войск) не только не зависят друг от друга, но действуют вовсе не дружно и не хотят даже помогать друг другу' [13].
  
   Записки совета, излагающие решение, какое 'согласно положили', являются образцом лукавого военно-эпистолярного жанра, какого в течение всей своей последующей карьеры придерживался М.И. Кутузов: 'Как осадной артиллерии нет, кроме морских орудий на эскадре... батареи ненадежны... при приближении зимней суровой погоды... потом приступить к штурму. Но как успех сего сомнителен... По сим затруднениям, если не быть штурму...должно облежание переменить в блокаду... но токмо, чтобы потребные части войск... достаточный провиант и довольно дров для каши и обогрения... имели'. Коли не имеют - отступить, но вместо этого краткого и понятного слова прописано: 'принять благопоспешныя меры' [14, 15].
  
   Полковник Генерального штаба, будущий генерал от инфантерии, организатор русского военного воздухоплавания, герой русско-японской войны, военный историк и теоретик Н.А. Орлов, автор одного из основополагающих исследований о штурме Измаила, весьма справедливо замечает: 'Из этого постановления военного совета видно, что о штурме говорили только для очистки совести, что даже если бы главнокомандующий после 'высокого рассмотрения' и приказал предпринять этот штурм, то подобного подвига не могли бы совершить генералы, принявшие малодушное решение обратить осаду в блокаду или, правильнее, пожелавшие отступить от крепости и ограничиться одним наблюдением за нею' [16].
  
   Буквально накануне этих событий, 25 ноября, главнокомандующий Г.А. Потемкин, считающий необходимым взятие Измаила для завершения войны, и уже определившийся с кандидатурой Суворова для этого дела, послал ему секретный ордер из Бендер: 'Флотилия под Измаилом истребила уже почти все их суда и сторона города к воде открыта. Остается предпринять с помощью Божиею на овладение города. Для сего Ваше Сиятельство извольте поспешить туда для принятия всех частей в Вашу команду... прибыв на место осмотрите чрез инженеров положение и слабые места. Сторону города к Дунаю я почитаю слабейшею, естьлиб начать тем, что взойдя тут где ни есть ложироваться. И уже оттоль вести штурмование, дабы и в случае чего Боже сохрани отражения было куда обратится'.
  
   В тот же день он дописывает: 'Моя надежда на Бога и на вашу храбрость... По моему ордеру к тебе, присудствие там личное твое соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторой род сейма нерешительного... огляди все и распоряди, и помоляся Богу предпримайте! Есть слабые места, лишь бы дружно шли! ... Рибас будет Вам во всём на пользу по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым'. В преподаваемой нам 'школьно-институтской' истории обычно цитируется только второе письмо, и только первая и последняя из приведенных его фраз [17, 18].
  
   Таким образом, как бы приподнимается Кутузов, но зато упускаются факты и отношения, ставшие основой для выработанного А.В. Суворовым плана штурма Измаила. Между тем, из более полного цитирования видно, что светлейший князь Таврический был совсем не глуп, получал объективную информацию и правильно ориентировал Суворова на образ действий русских войск и недостатки обороняющегося противника.
  
   Всего несколько дней спустя, разъяренный Потёмкин шлет Суворову новый секретный приказ: 'Прежде, нежели достигли мои ордера к господину генерал-аншефу Гудовичу, генерал-поручику Потемкину и генерал-маиору Де Рибасу о препоручении Вам команды над всеми войсками, у Дуная находящимися, и о произведении штурма на Измаил, они решились отступить. Я, получа сей час о том рапорт, предоставляю Вашему Сиятельству поступить тут по лучшему вашему усмотрению: продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением онаго' [19, 20]. Кутузов не упомянут здесь потому, что был лишь третьим или четвертым по старшинству из присутствовавших у Измаила сухопутных генералов.
  
   Вечером 1 декабря к Измаилу прибыл А.В. Суворов, оказавшийся вынужденным прямо с дороги возвращать начавшие отход от крепости русские войска. 'Уже осадные орудия отправлены были в Бендеры; войска частью отошли от крепости, частью готовились к отступлению'. Раздраженный решением совета Де Рибас 'собирался плыть под Галац к Суворову', теперь же он разразился в адрес Александра Васильевича приветственным письмом: 'С таким героем как вы, все затруднения исчезнут' [21, 22, 23].
  
   Малодушные же до самого последнего момента думали, что Суворов, 'пробудучи два дня, изволит отправиться отсель в Яссы, для чего учреждены... по дороге на станциях по 15-ти лошадей и по двенадцати казаков для конвою' [24].
  
   Внимательное рассмотрение переписки П.С. Потемкина, и материалов ВУА ГШ объясняет и недоумения Н.А. Орлова по поводу недостатка продовольствия у русских войск под Измаилом после взятия турецкой базы снабжения в Исакче. 14 ноября генерал-поручик П.С. Потемкин пишет: 'Флотилия наша, одержав над неприятелем победу, Исакчей овладела. Осип Михайлович Рибас уведомляет меня, что в крепости множество пушек, всяких военных и съестных припасов'. В связи с этим генерал полон оптимизма. 1 декабря: 'Я слышу, что в других корпусах хлеба не весьма достаточно, да и у меня только на две недели осталось, хотя ожидаю подвозу, опасаюсь времени'. Убрать из текста пессимистическую окраску, остается суть: не было недостатка продовольствия. Хлеба было на две недели, что немало для прибывшей на новое место неделю назад армии. Ожидался подвоз. Из Исакчи шла самая разная продовольственная бакалея, могущая застраховать от его задержки. Это был всего лишь тревожный и лукавый довод пораженцев к снятию осады [25, 26].
  
   3 декабря русские войска заняли прежние позиции, о чем Александр Суворов донес главнокомандующему Потемкину. Недостаток хлеба его совсем не заботит. Зато Александр Васильевич обеспокоен тем, что 'полевая артиллерия имеет снарядов только один комплект', о чем 'осторожные' генералы на совете 26 ноября не упоминали (а зачем, если город брать не предполагалось) [27]. Главнокомандующий спешно посылает к Измаилу боеприпасы.
  
   5 декабря воротились все ушедшие от Измаила на основании решения военного совета полки. 6-го прибыл отряд войск из-под Галаца. Было заготовлено 70 осадных лестниц и 3000 фашин для прикрытия наступающих и закидывания рвов. Закладывались настоящие и демонстративные батареи, кольцо русских войск стягивало крепость, отходя от нее не больше двух верст. Обучались войска, отрабатывая штурмовые действия на специально вырытом рву и насыпанном валу, подобных измаильским. Суворов лично объезжал крепость на дистанции ружейного огня, инспектировал учения, показывал солдатам приемы эскалады и учил действовать штыком, причем фашины представляли турок [28, 29].
  
   Одновременно велись переговоры с осажденными, не дававшие результатов. Турецкие ответы Суворов не скрывал от войск, умело используя их не для запугивания (на что рассчитывали турки), а для роста возмущения офицеров и солдат надменностью врага.
  
   На новом военном совете, собранном 9 декабря, чтобы 'подействовать нравственно на подчиненных ему начальников, которые еще так недавно считали штурм невозможным и постановили решение об отступлении' [30], Михаил Илларионович вновь пытается дипломатично отговорить Александра Васильевича от штурма крепости. Этот эпизод, на основании пересказов ряда современников, описан в популярной истории следующим образом:
  
   Суворов поставил вопрос "Что делать?" Младший из командиров, М.И. Платов, высказался первым: "Штурмовать!" Воспаривший духом Де Рибас заявил, что главную роль при этом должна сыграть его морская артиллерия. "Если вы согласитесь с Рибасом, - подал реплику Кутузов, - вся слава взятия Измаила будет принадлежать ему".
  
   Далее, Суворов, будто бы оценив столь изощрённую мысль, заметил: "Кутузова и Рибас не обманет!"[31] Это замечание Суворова стало историческим, и его при случае цитировали расширительно - обобщающе: "Кутузова никто не обманет!"
  
   Понятно, почему апологеты консервативной и неправдивой истории Отечественных войн подхватили и растиражировали в своих интересах такой неглубокий вывод, но совсем непонятно, почему его до сих пор повторяют, в том числе критически настроенный Н.А. Троицкий. Зная военную психологию и историю, смысл высказывания Михаила Илларионовича и последовавшей реплики Суворова следует понимать иначе.
  
   Вряд ли генерал-майор Де Рибас, при его очень хороших отношениях с Александром Васильевичем (они испортились только несколько лет спустя знаменитого штурма), хотел, мог и рассчитывал 'подсидеть' генерал-аншефа Суворова. Каковы бы ни были интриги в тогдашней военной и дворянской среде, это - полная чушь. Так что же было?
  
   Существует аналогичная байка, по которой, прибыв к армии в 1812 году, Кутузов первым делом приказал сняться с выгодной позиции у Царева-Займища, которую выбрал Барклай. Эту мысль ему подали два офицера, полковники Кудашев и Кайсаров, интриговавшие против Барклая: "Оба условились заметить Князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царевом-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был Князь, чтобы снять армию с сильной позиции" [32].
  
   Вот она, психология подобной риторики того времени. Кутузов явно пытался сыграть на самолюбии и тщеславии А.В. Суворова, предполагая, что тот не захочет делиться даже толикой победы, чтобы, прямо не возражая, отговорить его от штурма крепости. Ведь можно было и проиграть. Смысл: либо проиграешь, либо разделишь лавры с Рибасом!
  
   Командующий понял это, но, совершенно чуждый подобным соображениям, принимая во внимание заслуги и раны Михаила Илларионовича, а также благожелательное отношение к нему Потёмкина и царицы, ответил шуткой. Вот-де какой проницательный Кутузов, - вскрыл планы тайного карьериста и славолюбца Де Рибаса! Тем самым он уколол обоих своих помощников, которых ему с надеждой определил Г.А. Потёмкин, что, без сомнения, понравилось остальным присутствующим.
  
   Более вероятно, однако, что вся эта история есть анекдот, поскольку Н.А. Орлов и М.И. Богданович на основе своих весьма дотошных сведений ничего подобного не упоминают, и придерживаются точки зрения, что Суворов сразу объявил собравшимся генералам: 'Я решился овладеть этою крепостью, либо погибнуть под ее стенами'. Возникли овации, которые был вынужден поддержать и Кутузов [33, 34]. Таково же более краткое описание Петрушевского: 'советоваться ему было не о чем, но поступая таким образом, он действовал на основании закона и пользовался этим средством, чтобы перелить в других принятое им решение, сделать свой взгляд их взглядом, свое убеждение их убеждением' [35]. Ровным счетом ничего не сообщает в своем труде 1880 года А.Н. Петров, излагая лишь то, что было документально определено на военном совете [36].
  
   Кстати, С.Н. Глинка в своих записках утверждал, что у него 'есть собственноручное письмо Де Рибаса, в котором он выставляет величайшими хитрецами Мордвинова и Суворова', а вовсе не Кутузова [37].
  
   Конечно, Суворов, как и Потемкин, был недоволен. Нерешительность генералов создавала препоны в успехе дела, ставя под угрозу исход целой кампании. Не мог же он всюду поспеть на пару с Де Рибасом. А потому, вне зависимости от какой-либо словесной интриги (была она или не была в действительности), Суворов разработал такой план штурма Измаила, по какому на приступ шли три крыла, каждое из которых состояло из трех колонн (всего их было 9). Это позволило ему назначить командирами многих из них младших по старшинству, но более решительных офицеров. Кутузов получил под своё начало 6-ю, которая должна была действовать на участке, который Суворов не считал решающим. То есть, при его сравнительно высоком старшинстве, Михаилу Илларионовичу было дано мало участия.
  
   В Измаиле на довольствии находилось 42000 турецко-татарских бойцов во главе с трехбунчужным Айдозлу-Мехмед-Пашой. Однако в силу процветавших у турок приписок с целью присвоения довольствия пашами, реально их было 35000 (в том числе 8000 кавалерии) при 265 пушках [38].
  
   Против этих сил у Суворова было собрано для штурма 31000 войск, из них 15000 нерегулярных, плохо вооруженных, в том числе пиками. Правое (западное) крыло П.С. Потемкина (1-3 колонны) в числе 7500 человек наносило удар на западную часть крепости. Левое А.Н Самойлова в числе 12000 (4-6 колонны) - на восточную. Отряд Де Рибаса в числе 9000 человек, (7-9 колонны) атаковал с речной стороны. [39].
  
   В составе атакующих колонн было много пеших донских казаков, потерявших своих лошадей еще во время осады Очакова в 1788 году. Они были сведены в пешие полки и назначены в штурмовые колонны. В том числе в колонне М.И. Кутузова, кроме пяти регулярных батальонов, их была целая тысяча [40].
  
   Хотя под началом А.Н. Самойлова в 4-6 колоннах было больше всего людей, средняя плотность атакующих войск была примерно одинакова по всему периметру крепости, от 9 человек на погонную сажень берега у Де Рибаса до 10-11 человек вдоль западной стены у Потемкина. Там же, с западной стороны, располагалась лучшая часть резервной кавалерии Вестфалена, а с востока - только казачьи кавалерийские полки [41]. Ближе к западной части крепости, за третьей колонной, был намерен находиться сам Суворов [42]. Соответственно, в эту, наиболее короткую и близкую к десантным усилиям Рибаса стену нацеливался главный удар, чтобы овладеть хотя бы меньшей по площади Старой измаильской крепостью.
  
   Очень большое внимание уделялось Суворовым слаженности действий стрелков и колонн, действующих холодным оружием, внезапности и одновременности приступа с разных сторон, устранению малейших поводов к путанице сигналов. Помимо установленного сигнала ракетами, не играясь в чрезмерную секретность, было назначено точное время штурма (5 часов утра 11 декабря) и велено сверить все карманные часы. Ракеты выпускались еженощно в одно и то же время, чтобы запутать и успокоить турок, заодно приучив к ним, как к будильнику, русские войска [43].
  
   10 декабря с восходом солнца началась артподготовка с фланговых батарей, с острова и удов флотилии, для которой Суворов сосредоточил около 600 орудий (по данным А.Н. Петрова - 607) [44]. Таким образом, он отнюдь не полагался на один 'голый штык'. Подготовка закончилась за два с половиной часа до начала штурма, произведя в городе сильные повреждения. Беспощадная сила этого огня, сосчитанного по клубам дыма от выстрелов, поддержала турок в убеждении, что против них стоит восьмидесятипятитысячная армия [45, 46].
  
   С приближением ночи на 11 декабря к туркам перебежало несколько казаков, и, таким образом, осажденные были убеждены, что штурм последует непременно. Его внезапность до некоторой степени была утрачена. Однако туркам не удалось выяснить час штурма (казаки его не знали, значение пускавшихся каждую ночь ракет было открыто русским нижним чинам только перед отбоем на ночь) [47, 48].
  
   Благодаря принятым мерам, штурм, начавшийся за два часа до рассвета 11 (22) декабря 1790 года был дружным. Приближению русских колонн помог густой туман, и лишь в самый последний момент предрассветная ночь озарилась вспышками и сотряслась громом 250 крепостных и 500 русских орудий. Прежде других с западной стороны взобралась на крепостной вал 2-я колонна генерал-майора Б.П. Ласси. Войска 1-й колонны генерал-майора С. Л. Львова (герой штурма Очакова) также опрокинули неприятеля и, овладев Бросскими и Хотинскими воротами, соединились с войсками Ласси. Хотинские ворота были открыты для кавалерии. В город по приказанию Суворова были направлены 20 легких орудий, картечью очищать улицы в уличном бою. Одновременно на противоположном конце крепости у Килийских ворот забралась на вал 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова.
  
   Хотелось бы воздать Кутузову нераздельную и единоличную славу в этом успехе, но это не соответствует действительности. Войска 6-й колонны вместе с ним вел адъютант Потемкина, приближенный императрицы Екатерины, - прибывший на службу в Россию с рекомендательным письмом от Вольтера, - бригадир И.С. Рибопьер. Командуя егерями, - главной силой 6-й колонны, он пал смертью храбрых в начале штурма, у закидываемого под его руководством фашинами крепостного рва [49]. Без указания на эту легендарную в то время личность, по выражению Екатерины II - 'бога молчания' [50], ценимого ею за честность, сдержанность и сумасшедшую храбрость, ореол Кутузова как героя штурма Измаила и яко бы единоличного руководителя 6-й колонны, нельзя оценить правильно. Суворов не зря свел вместе двух потемкинских и екатерининских фаворитов, подкрепляя одним другого.
  
   Как упоминалось выше, над левым флангом, стало быть, над Кутузовым и Рибопьером, при штурме непосредственно начальствовал не Суворов, а генерал-поручик А.Н. Самойлов, который до того командовал одной из русских колонн при штурме Очакова, но из последующей нашей 'распропагандированной' истории он, вместе с Рибопьером, просто как-то выпал [51]. Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск.
  
   Турки контратаковали, Кутузов отправил Суворову просьбу об отступлении (через Самойлова?) Никто не просил о таком, даже попавший в наиболее трудное положение Ф.И. Мекноб. Знаменитый ответ Суворова, уже знавшего об успехе Ласси, вероятно, предназначенный и Кутузову, и Самойлову, гласил: 'Я донёс уже в Петербург о покорении Измаила, а Кутузова назначаю измаильским комендантом' [52].
  
   Этим Суворов ободрял и подталкивал, тонко играя характером подчинённого, блестяще вернув тому собственную "подачу" с военного совета. (Хочешь больше славы чем Де Рибас, - иди вперёд!) В самом деле, как было объяснить Потёмкину и императрице сдачу города, в котором уже был назначен русский комендант? Отступление погубило бы так благоприятно поднявшуюся репутацию Михаила Илларионовича, и он был вынужден употребить все свои силы на развитие приступа.
  
   По русским военным традициям Суворов обошел Ласси, который первым вошёл в крепость и прорвался к центру города. Обошёл Суворов и Де Рибаса, успешно высадившегося в город с Дуная и принявшего капитуляцию Измаила от губернатора Мехмеда-паши. Но с точки зрения военной необходимости Александр Васильевич был прав: лучше поощрить Кутузова, чем угробить Ласси и Де Рибаса, позволив первому проявить нерешительность, а туркам - сосредоточить резервы против вторых.
  
   Из ведущих царских историков вышеизложенный эпизод описал М.И. Богданович (1852) [53]. Но такой апологетически настроенный к Михаилу Илларионовичу автор как А.Н. Петров, в 1880 году ничего подобного не сообщал, повествуя о твердом руководстве М.И. Кутузовым действиями своей колонны [54], и пришел к аналогичному мнению лишь к концу жизни и научной работы.
  
   В свою очередь, Н.А. Орлов и А.Ф. Петрушевский уделяют этому распиаренному впоследствии моменту и проистекшим из него отношениям очень мало внимания, говоря лишь о 'минутной остановке колонны' и 'замедлении, которое в настоящих обстоятельствах не обещало ничего хорошего' [55, 56]. По их версии Кутузов был назначен комендантом города уже 'после совершенного покорения крепости' [57], что ближе к содержанию ранних биографических сведений о Михаиле Илларионовиче, изданных Ф.М. Синельниковым, военным министерством и С.И. Ушаковым с 1813 по 1822 гг. [58, 59, 60]. Надо сказать, что ранние источники о назначении М.И. Кутузова комендантом Измаила либо повествуют кратко, мимоходом, либо (как у Синельникова) не содержат в его описании никакой изюминки.
  
   В таком случае история с преувеличенными колебаниями Михаила Илларионовича есть не более, чем очередной военно-исторический анекдот (как ее и квалифицирует в подстрочном примечании к своему тексту Н.А. Орлов), оказывающий 'медвежью услугу' образу известного генерала. Суворов поступил разумно, но из других мотивов, - вручил власть коменданта лицу, достаточно отличившемуся при штурме (войска Кутузова преодолели критический момент и хорошо способствовали в овладении крепостью), к тому же давно известному своими способностями в наведении порядка, что и требовалось. Кроме того, он ущемил Кутузова во власти за его желание отступить от Измаила, тот своими действиями реабилитировался, и так восстанавливалась справедливость.
  
   Эта сухая точка зрения тоже очень хорошо мотивирована. Срочной необходимости в коменданте не было, поскольку согласно заранее данному Суворовым обещанию, город 'был предоставлен на три дня во власть солдат'. Возбуждение вследствие дорого доставшейся победы раздразнило победителей до крайней степени. Сойдя внутрь города с окровавленных валов и стен, они столкнулись с тем, что по восточным порядкам, их вооруженными врагами стали не только мужчины, но и женщины. Почти каждый дом приходилось брать с бою. В гневе солдаты не щадили ни хозяев, ни их детей. Сцены при взятии Ахульго были невинными пасторалями перед тем, что происходило в Измаиле. 'Даже офицеры не могли удержать людей от бесцельного кровопролития и слепого бешенства... купеческие лавки были разбиты и по трупам их владельцев новые хозяева стремились к добыче ... покоренный город представлял ужасающее зрелище' [61]. 'По улицам и площадям валялись груды, чуть не холмы человеческих трупов, полураздетых, даже нагих; торговые помещения, жилища побогаче стояли полуразрушенные' [62].
  
   Генерал-майора Львова ткнули штыком, приняв за турка, которого грабят (один из офицеров искал у него на теле рану). Сдавшегося Мехмет-Пашу и большую часть его свиты перебили за отражение попытки какого-то егеря забрать у паши богато изукрашенный кинжал. Лишь к концу санкционированного погрома и грабежа Кутузов принялся железной рукой водворять дисциплину и порядок.
  
   Потери турецкой стороны были громадные - одних только убитых более 26 тысяч человек. Чтобы избавиться от тел, пришлось кидать их с помощью пленных в Дунай. Эта работа заняла целых шесть дней, и, по свидетельствам очевидцев река сделалась красной от крови. В плен было взято 9 тысяч, но из них на следующий день 2 тысячи умерли от ран. Пленные отправлялись партиями в Бендеры и Николаев. Ужасы этого путешествия, по словам А.Ф. Ланжерона, даже превосходили картины резни в Измаиле. Из всего гарнизона спасся только один человек, переплывший Дунай на бревне. Потери русских по реляции Суворова составили 64 убитых офицера и 1815 нижних чинов, раненых 253 офицера и 2450 нижних чинов, всего - 4582 человека. По другим сведениям, исходящим от А.Ф. Ланжерона (которых придерживался и А.Ф. Петрушевский), русские потеряли убитыми 4100 человек и раненными 6000, из которых впоследствии 4000 умерли от своих ран [63].
  
   Штурм, битва, понесенные сторонами жертвы и добытые русскими трофеи оказались небывалые. Участники очаковского штурма 1788 года считали его игрушкой по сравнению с измаильским. Пожалуй, не найти в истории XVIII века другого такого сражения против сильной крепости, в котором с обеих сторон гремели более 850 пушек и завершившегося истребительным поражением осажденных менее чем за 12 часов. Сам Суворов смотрел на него как на дело чрезвычайное, и говорил впоследствии, что 'на такой штурм можно пускаться один раз в жизни'. Г.А. Потемкин писал императрице Екатерине II: 'Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Обрадованы Вы взятьем Измаила и, правду сказать, есть чем. В большом числе отборная армия наголову истреблена, чего никогда не случалось. В Кагульскую баталию не убито ни трех сот турков' [64].
  
   Наградами за успех Суворов и Потёмкин распорядились мудро. Комендант Измаила М.И. Кутузов был представлен к чину генерала-поручика и ордену Святого Георгия 3-го класса, не получив материальных наград. Кое-что он мог возместить за счёт должности коменданта. П.С. Потемкин получил орден Святого Георгия 2-го класса, а вскоре - суконную фабрику в селе Глушково Курской губернии со всеми относящимися к ней крестьянами и землями. Де Рибасу были пожалованы золотая шпага с бриллиантами (по М.И. Богдановичу орден Св. Георгия 2-го класса), а также имение с 800 крестьянами в Полоцкой (Могилёвской) губернии потомственно. Б.П. Ласси, как и М.И. Кутузов, был награжден орденом Святого Георгия 3-го класса, ему также было пожаловано имение с крестьянами под Гродно. А.Н. Самойлов был награжден орденом Св. Владимира 1-го класса.
  
   Кого же из нескольких 'именинников' наиболее отличал Суворов, на самом деле вопрос трудный. Более-менее уверенно можно утверждать о не благоволении Александра Васильевича к Львову, в то время более Кутузова отличавшегося (наряду с храбростью) придворными качествами. История донесла до нас дрязги о не вполне достойном поведении Львова при штурме (удалился от своей колонны после легкой раны), что тогдашними понятиями осуждалось (остальные христиане продолжали отдавать живот свой) [65]. Вероятно, в какой-то степени Суворов был разочарован А.Н. Самойловым.
  
   Возможно, в пику А.Н. Самойлову и С.Л. Львову, в списке представляемых к наградам за взятие Измаила А.В. Суворов собственноручно приписал против имени другого потёмкинского фаворита: 'Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле, но был правою моей рукою' [66], из чего впоследствии делался вывод об особой близости Кутузова к Суворову, его ученичестве у великого полководца. Но того же Де Рибаса Суворов называл не иначе как 'Дунайским Героем' и своим 'истинным другом', говоря, что для них двоих нет ничего невозможного [67, 68]. Пожалуй, о Кутузове он не мог такого сказать. 'Правая рука' тоже звучало весомо, заодно как бы уменьшая роль А.Н. Самойлова (по диспозиции к штурму долженствовавшего быть настоящей 'рукой' Суворова). Недовольство понятно: генерал-поручик Самойлов согласился было с отступлением 6-й колонны или (в другом варианте событий) не подал своим войскам своевременной помощи. У Ф.М. Синельникова и Н.А. Орлова имеются сведения, что за него в ряде случаев распоряжался генерал-майор Кутузов, оказывая своими егерями содействие попавшим в тяжелое положение казакам 4-й и 5-й колонн [69, 70]. Так что все верно, - Кутузов вместо Самойлова оказался 'правой рукой'.
  
   Показательно, каковы были переживания самого Михаила Илларионовича. После штурма Измаила он написал своей жене письмо, в котором говорилось: 'Я не ранен и бог знает как. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашней день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой как в пустыню... Кого в лагере не спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами' [71]. Ничего подобного тому, что он чувствовал при других кровавых штурмах Бендер и Очакова! Теперь мучения и смерть товарищей, возможность получения очередной жестокой раны, пропущены им глубоко в душу, через себя самого.
  
   Глубочайшее потрясение испытал не один только Кутузов. Полковника Хвостова, оставшегося старшим после тяжелого ранения Мекноба, 'долгое время искали, наконец, нашли в хвосте колонны и с трудом заставили идти в голове ее' [72].
  
   После взятия Измаила русские войска стали располагаться на зимние квартиры. Суворов отбыл в Яссы к Потемкину, где между ними произошла глубокая и окончательная размолвка. Александр Васильевич, рассчитывавший на фельдмаршальский жезл, рискнул поставить себя на одной высоте с Потемкиным в милости императрицы, и проиграл. Из прежнего покровителя он сделал себе непримиримого врага. Будучи награжден ниже чаяния, он отправился с турецкого театра военных действий на север, в Финляндию.
  
   Измаил стал последним свирепым аккордом первого, самого длительного этапа военной карьеры М.И. Кутузова. Оценивая роль, сыгранную им в этом штурме на основании более-менее твердых свидетельств, исключив из них предполагаемые военно-исторические анекдоты, следует согласиться с современниками и признать, что это было высшее боевое достижение Михаила Илларионовича. В то же время видно, что без твердого руководства со стороны А.В. Суворова, без инициированного им общего порыва, оно было бы невозможно, потому что глубоко и серьезно изменилось внутреннее отношение М.И. Кутузова к войне, инициативе командира, оценке боевых рисков. Причем произошла эта эволюция не в ту сторону, какая формирует выдающегося полководца. Стратегия победы и стратегия сохранения с развитием конкурентных преимуществ весьма различны между собой.
  
   Проглядывает внутреннее отторжение, охватившее его от ужасной измаильской мясорубки, которое дополнительно помешало ему увидеть и объять всю работу Суворова-полководца. В дальнейшем Кутузов, руководя армиями и оказываясь в первых ролях, будет проваливать аналогичные экзамены на полководческую зрелость. Полученный чин генерал-поручика стал пределом его военной компетенции, но как дипломат и царедворец он еще своего слова не сказал.
  
  
   1. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 24.
   2. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 226.
   3. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 27-29.
   4. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 228.
   5. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 165.
   6. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 31.
   7. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 221.
   8. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 231.
   9. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 171.
   10. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 37.
   11. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 380.
   12. Письма графа П.С. Потемкина / Русский архив. 1876. N 6. С. 137.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, прим. к док. N 168, с. 113.
   14. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., Приложение N 20, с. 50.
   15. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 37-38.
   16. Там же.
   17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 168, с. 113.
   18. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 36-37.
   19. Там же, с. 40.
   20. Лопатин В.С. Светлейший князь Потёмкин. М.: 'Олма-Пресс', 2005, с.182.
   21. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 231.
   22. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 38, 40.
   23. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 171.
   24. Письма графа П.С. Потемкина / Русский архив. 1876. N 6. С. 137-138.
   25. Там же, с. 136, 137.
   26. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 24.
   27. Там же. с. 42-43.
   28. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 235.
   29. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 382, 384.
   30. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 46.
   31. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 633.
   32. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 14-15. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 22.
   33. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 47-48.
   34. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 237.
   35. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 386.
   36. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 177.
   37. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 198.
   38. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 383.
   39. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 240-243.
   40. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 54.
   41. Там же, с. 51-52, 55.
   42. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 243.
   43. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 56-57.
   44. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 177.
   45. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 58-59.
   46. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 387-388.
   47. Там же, с. 388-389
   48. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 60.
   49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 170, с. 116.
   50. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Императорской Академии Наук. Том 16 (1913), с. 179-180.
   51. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 637, с. 544.
   52. Петров А.Н. К биографии Светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского // Военный сборник. 1900. N 4, с. 233.
   53. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 247-248, 255.
   54. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 183.
   55. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 67.
   56. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 390.
   57. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 79.
   58. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 72-74.
   59. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 23-25.
   60. Ушаков С.И. Деяния российских полководцев и генералов, ознаменовавших себя в достопамятную войну с Франциею, в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах, с кратким начертанием всей их службы, с самого начала вступления в оную. Ч.1. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1822. С. 15.
   61. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 74, 78-79.
   62. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 394.
   63. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 80-81.
   64. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 1102, с. 447.
   65. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 66.
   66. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. Ч.3, с. 34.
   67. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Императорской Академии Наук. Том 16 (1913), с. 170.
   68. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 630, с. 540, Том 3, док N, 269, с. 239-240.
   69. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 69-70, 75.
   70. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 68-69, 71.
   71. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 169, с. 114.
   72. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 68.
  
  
   ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  
   2.1. Неожиданный уход от военной деятельности и первый дипломатический опыт.
  
  
   После Измаила Михаил Илларионович, по возросшему чину, командовал крупными корпусами русской армии. Он мог не присутствовать на поле боя, не водить своих офицеров и солдат в жестокие атаки, как то перепадало на долю офицеров полкового, бригадного и генерал-майорского рангов. Его слёзы по поводу потерь высыхают. Оставаясь комендантом Измаила, он вскоре получил начальство над войсками и крепостями, расположенными в низовьях Дуная от Днестра до устья Прута [1]. В этой должности Кутузов поступил под командование князя Н.В. Репнина, временно приявшего русскую армию по случаю отъезда князя Потемкина в Петербург.
  
   1791 год принёс М.И. Кутузову лавры ещё двух побед - при Бабадаге и Мачине. Первое дело 3-5 июня, в котором выдвинувшийся от Измаила корпус Кутузова разорил плохо прикрытый и не стойко защищавшийся противником турецкий лагерь, было с малой кровью и большой добычей, часть которой пришлось уничтожить, за невозможностью увезти. Затем, в конце июня при Мачине, корпус Кутузова, совершив обходное движение, весьма способствовал разгрому 80-тысячной турецкой армии. Общие русские потери в этом сражении составили 400 человек, - несопоставимо с измаильскими. Командующий армией Репнин докладывал Екатерине II: 'Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу' [2]. Кутузов был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Георгия 2-го класса.
  
   В этих битвах заметно отличился также генерал-майор А.П. Тормасов, которому, как командиру конницы, принадлежали (в том числе, по рапортам самого Михаила Илларионовича) значительная часть 'расторопности и сообразительности' [3, 4]. Поражение при Мачине заставило султана думать о мире. 31 июля в Галаце было заключено перемирие, в ходе которого продолжались переговоры, увенчавшиеся заключением мира в Яссах 29 декабря. Закончилась вторая русско-турецкая война.
  
   5 октября скоропостижно умер князь Г.А. Потемкин, под общим командованием которого и бок о бок с его родственником П.С. Потемкиным, Михаил Илларионович провел несравненно больше времени, чем под началом А.В. Суворова. В связи с негативной (и во многом незаслуженной) оценкой военных дарований всесильного фаворита Екатерины, сложившейся в царской историографии к середине 19 века, светлейший князь Таврический не признается существенным источником полководческого воспитания М.И. Кутузова.
  
   Однако, между ними легко заметны подобия, которые в некоторых случаях можно даже считать за подражания со стороны Кутузова в характере и ориентирах действия для полководца. Среди них нелюбовь к риску, методичность, увлечение не столько боевыми (суворовскими), сколько организационными и политическими моментами действия армий; строгое охранение своего единолично господствующего положения, пусть даже ценой изгнания из армии заслуженных боевых генералов. Все это возьмет на вооружение и будет развивать Михаил Илларионович, придя к командованию крупными самостоятельными армиями в эпоху Наполеоновских войн.
  
   Несомненно, импонировал Михаилу Илларионовичу и роскошный образ жизни Потемкина, не загораживая, однако, от его проницательного ума тайных пружин потемкинской власти. 'Князь Таврический походил не на военачальника на театре войны, а скорее на восточного властителя среди блистательного двора. Тут были знатные и богатые иностранцы, рассыпавшиеся перед ним в комплиментах, а про себя издевавшиеся над его сатрапскими замашками и капризным непостоянством. Тут были люди знатных и влиятельных фамилий, налетевшие из столичных салонов за дешевыми лаврами; вокруг жужжал рой красавиц... одна затея пресыщенного человека сменялась другою, еще более чудною...' [5]. Разве не тенью этого великолепия стала главная квартира Кутузова времен Отечественной войны? Как в одном, так и в другом случае, многие современники не сумели рассмотреть в деятельности двух разных государственных людей ничего кроме этого.
  
   Проницательный взгляд на жизнь, службу и взаимоотношения старших генералов и командующих русскими армиями, основанный на собственном негативном опыте при Румянцеве и наблюдениях конфликтов между Потемкиным и Суворовым, открывал Кутузову понимание того, что одного военного таланта и личной доблести под пулями во главе атакующих колонн (чем он был сыт по горло), для дальнейшей карьеры мало. Конец века Екатерины (и это была самая заметная негативная черта этого женского царствования) был веком 'искательств, подслуживания, лести и всяких кривых путей. Существовали эти пороки в русском обществе и раньше, и позже, но никогда не имели такой благодарной почвы... Ничто не доставалось тогда прямо; даже богато одаренным людям приходилось держаться общей колеи. Суворов, искавший исхода своим внутренним силам с самого вступления в действительную жизнь, успел уже состариться, когда сделался человеком известным. Путы, которые мешали ему развернуть все свое дарование, он мог ослаблять и понемногу сбрасывать только с помощью испытанных приемов века. Но прошли долгие годы, а он все еще не добился надлежащего положения' [6].
  
   Уже имевший кое-какую известность Кутузов был в том же положении, что и Суворов. Он еще не был стар, но уже дважды побывал на грани жизни и смерти. Уникальный (смертельные ранения!), не столь большой и самостоятельный военный опыт не позволял Кутузову стать крупным генералом поля боя в полном смысле этого слова. Стремительное продвижение по службе скрыло этот недостаток и смягчило серьёзный психологический надлом, но он сам вполне отдавал себе в этом отчет и не переоценивал свои военные дарования (такая адекватность сама по себе достойна похвалы). У него перед глазами был пример для подражания. Не желая повторять суворовские ошибки, и не надеясь на новые военные удачи, Кутузов в своей линии поведения пошел за Потемкиным. Так внутренне подготавливался, и благодаря расчетливой деятельности Михаила Илларионовича начал происходить большой кутузовский 'переворот'.
  
   Успешным и отдалённым от крови стало для него и третье направление в Польшу. Там Михаил Илларионович командовал корпусом оккупационных русских войск, подавляя сопротивление сторонников польской конституции (они в основном бежали перед русскими войсками и занимались мелкими партизанскими вылазками), заслужив своей деятельностью одобрение главнокомандующего оккупационными войсками генерал-аншефа М.В. Каховского. Со стороны казалось, и дальше будет продолжаться его удачная командная стезя. Тем большей неожиданностью для всех, кроме самого М.И. Кутузова и императрицы Екатерины II стало его назначение чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь.
  
   Будучи в Польше, Кутузов не забывал напоминать о себе в Петербурге, где он уже был известен императрице. Чтобы выкроить время на эти дела, 12 мая 1792 года он учреждает при войсковом лагере (при себе было невместно) должность дежурного генерала, которому препоручает 'всё то, что в рассуждении военных обстоятельств требует осторожности и скорого распоряжения' [7]. (Впоследствии он вернется к этому приёму саморазгрузки в 1812 году, в Тарутинском лагере).
  
   Как хлопотал генерал-поручик при дворе, остаётся тайной, но 25 октября 1792 года Екатерина II, действуя через голову Каховского, предписывает лично Кутузову: 'Михайло Ларионович! Вознамеревая отправить Вас чрезвычайным и полномочным послом к Порте Оттоманской, повелеваем для получения надлежащих наставлений поспешить Вашим сюда приездом' [8]. Не дожидаясь оного, на следующий день указом государыни императрицы Михаил Илларионович назначается послом в Турцию вместо А.Н. Самойлова [9]. Речь шла об обмене торжественными посольствами, предусмотренном статьей 10 Ясского мирного договора.
  
   О скрытых пружинах этого назначения можно отметить только, что в качестве посла в Царьград после подписания Ясского мира, Кутузов наследовал на этом поприще благосклонно настроенному к нему Н.В. Репнину (тоже побывавшему в 1771 г. в опале у Румянцева), ездившему в Турцию с посольством после заключения Кучук-Кайнарджийского мирного договора [10]. Переписка М.И. Кутузова и Н.В. Репнина за 1791-1792 гг. свидетельствует о близких дружеских отношениях между ними. Репнин благодарит Кутузова за какие-то конфиденциальные сведения, неоднократно просит 'друга сердечного' Михаила Илларионовича прибыть в Галац для переговоров о предстоящих действиях; 'в дружеской откровенности' посылает ему только для личного сведения копии своих рапортов наверх 'о бывшей за Дунаем экспедиции' и т.п. [11, 12].
  
   Тот же биограф Михаила Илларионовича - Ф.М. Синельников, весьма симптоматично увязывает назначение Кутузова послом с 'лестными отзывами' о нем Екатерине II со стороны Потемкина, Суворова и Репнина [13]. Насчет влияния известного своей недипломатичностью Суворова мы заблуждаться не можем, а вот тонкий дипломат Репнин и память о Потемкине в совокупности с собственными воспоминаниями царицы о Кутузове и расчетом на обыгрывание его известности и боевых заслуг, могли совершить такое чудо.
  
   Как только в армию дошли царское письмо и указ, генерал-поручик Кутузов получил увольнительную в Санкт-Петербург с самой положительной реляцией М. В. Каховского, осмелившегося 'повергнуть его обще с собою к освященным вашего императорского величества стопам' [14]. В ноябре царица дала ему несколько аудиенций с наставлениями. Перед отправлением дипломатической миссии, 21 февраля 1793 года, Кутузову даны были письменные указания о его предстоящей деятельности в Турции [15].
  
   Одновременно Михаил Илларионович получил секретную политическую инструкцию: 'сохранить мир и доброе согласие с Портою, нужные для отдохновения по толиких трудах и беспокойствах'; добиться со стороны турок 'точного исполнения постановленных между нами соседственных и торговых условий'; не оставлять без внимания 'исправления мореходных и сухопутных сил' Турции; противостоять влиянию на султана 'со стороны извергов, во Франции правление похитивших'; обеспечить невмешательство Порты в польские дела; осторожно поддерживать христиан, и многое другое [16].
  
   Весной 1793 года, во главе многолюдного посольства, Михаил Илларионович отбыл в Константинополь. Для выполнения своих задач, посол вез огромные подарки султану, визирю и прочим высшим чинам Оттоманской империи. Сверх того, на чрезвычайные расходы ему было определено тридцать тысяч рублей. Был в составе посольства и С.Л. Львов. Императрица желала как можно полнее использовать то гнетущее впечатление, которое возымел на турецкие верхи штурм русскими неприступного Измаила. 5 июня на новой русской границе в Дубоссарах произошел размен встречно вступающими в пределы двух замирившихся империй посольствами.
  
   Кутузов блестяще справился с возложенными на него поручениями, прекратив попытки оспаривания отдельных статей Ясского мирного договора, предотвратив вмешательство Турции в польские дела и нейтрализовав европейское влияние на Турцию, тем самым подготовив неожиданный союз Турции с Россией против революционной Франции. Между делом посол предотвратил невыгодную для России смену господарей Молдовы и Валахии. Он продемонстрировал всё своё личное обаяние, сумев очаровать султана Селима III и его высших чинов. Султан и его двор удивлялись, 'каким образом человек, ужасный в боях, мог быть столь любезен в обществе" [17]. Сераскер Ахмед-паша (будущий противник Кутузова в 1811 году), стал его добрым приятелем.
  
   Передавалась история, возможно, анекдотическая, что Михаилу Илларионовичу удалось даже получить доступ в султанский сад наслаждений, - строго охраняемое место, где гуляли султанские жены и прочие обитательницы гарема Селима III [18].
  
   Михаил Илларионович и сам получал удовольствие от своего дебюта в качестве дипломата. В письмах жене из Константинополя он живописует красоты города, роскошную азиатскую и посольскую жизнь, подносимые ему турецкими официальными лицами подарки, особо отмечая выделенное ему султаном содержание в 600 пиастров в день. (Сверх денег, определенных русской императрицей!) [19] "Всё не так мудрено, как я думал... Дипломатическая карьера, - делится он своими впечатлениями, - сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели её делать как надобно..." [20]. В другом письме Кутузов признаётся своей супруге: кругом все плуты 'и надобно не только стеречься и их, но и их обманывать' [21], что, видимо, ему удавалось.
  
   По свидетельству А.И. Михайловского-Данилевского и Д.Н. Бантыш-Каменского, 'Время пребывания своего в Царьграде Кутузов называл счастливейшею эпохою своей жизни' [22, 23].
  
   Армейская жизнь по сравнению с посольством выглядела серой и нищей. Это укрепило новые кутузовские жизненные ориентиры. При умении составить себе блестящее реноме часто находились возможности вытянуть дополнительные деньги из казны. 30 тысяч рублей на чрезвычайные расходы посол истратил полностью, и нашел способ получить ещё [24], а на обратный путь в Россию просил особо [25].
  
   В это время Кутузов вводит в практику напоминания о собственных заслугах с вежливыми просьбами материального вознаграждения. 'С должным высокопочитанием и неограниченною преданностию', 9 августа 1793 года, еще не добравшись до Константинополя, он обращается к фавориту императрицы П.А. Зубову (с которым состоял в переписке по военно-дипломатическим вопросам), прося исхлопотать ему за заслуги материальное поощрение [26]. Михаил Илларионович правильно рассудил. Лучше было получить двойное покровительство, зайдя со стороны. Зубов понял. Просимое не заставило себя ждать. 2 сентября 1793 года, еще до прибытия своего посла в Стамбул, государыня пожаловала Кутузову "за службу его, в вечное и потомственное владение 2000 душ" крестьян на Волыни [27] и возвела его 'в звание генерал-губернатора Казанского и Вятского' [28, 29].
  
   Это было весомее всех ранее полученных орденов. С тех пор Кутузов стал высказывать Зубову всяческую преданность и признательность. И вскоре это сработало вторично.
  
   Можно лишь улыбнуться над суждением, что Екатерина II будто бы разглядела в Кутузове способности не только дипломата, но педагога. Зато Платон Зубов, занявший при дряхлеющей царице место 'исполина' Г.А. Потемкина, разглядел в нём верного, играющего на его авторитет перед царицей члена собственной свиты. Он находит ему место в столице.
  
   Будучи привязанным к дипломатическому этикету и процедуре одновременного размена торжественными посольствами, М.И. Кутузов между 20 и 23 марта 1794 года (как только турецкий посол тронулся назад из Петербурга), сдает дела своему преемнику В.П. Кочубею и покидает Константинополь. 25 мая на Днестре произошел обратный размен миссиями [30].
  
  
   1. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 25.
   2. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 637.
   3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 205, 208, 209, с. 146, 148-149, 152.
   4. Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1852. С. 272-273, 274.
   5. Орлов Н.А. Штурм Измаила Суворовым в 1790 году. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1890. С. 15-16.
   6. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.1. С. 401.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 239, с. 172.
   8. Там же, док. N 276, с. 189.
   9. Там же, док. N 277, с. 189-190.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 9.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 199, 204, с. 137-138, 141.
   12. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 637.
   13. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 99-100.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 274, с. 185-186.
   15. Там же, док. N 279, с. 190-195.
   16. Там же, док. N 280, с. 195-203.
   17. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 38.
   18. Там же, с. 39-40.
   19. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 328, с. 231-232.
   20. Там же, док. N 375, с. 274.
   21. Там же, док. N 413, с. 305.
   22. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 10.
   23. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 39.
   24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 433, с. 321.
   25. Там же, док. N 441, с. 330-331.
   26. Там же, док. N 310, с. 221.
   27. Там же, док. N 321, с. 227.
   28. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 9.
   29. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 38.
   30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 438, 439, 447, с. 328, 329, 336.
  
  
   2.2. При екатерининском дворе.
  
   Летом 1794 года Кутузов прибывает в Санкт-Петербург, где любезно принимается императрицей. 15 сентября того же года Михаил Илларионович, с сохранением за ним звания генерал-губернатора Казанского и Вятского, назначается главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса [1, 2] и получает возможность регулярно бывать при дворе, находя там новых заступников. В недалёком будущем они ему пригодились.
  
   Финансовые дела корпуса новый директор застал в запущенном состоянии, денег не было, на учреждении висели долги, в связи с чем обратился к императрице за позволением продать принадлежащие кадетскому корпусу земли на Васильевском острове [3]. Продажа была произведена, и в последующем, при Павле I, граф И.Е. Ферзен, открытый недоброжелатель Михаила Илларионовича и его преемник в должности директора корпуса, выдвинул обвинения 'по бывшим будто бы злоупотреблениям, генералом Кутузовым допущенным'. За Кутузова вступился генерал-адъютант граф Е.Ф. Комаровский, в благовидном для него свете изложивший конфликтный вопрос великому князю Константину Павловичу, и тот приказал Ферзену 'впредь на генерала Кутузова никаких представлений более не делать'. В декабре 1798 года Ферзен вышел в отставку и конфликтный вопрос окончательно закрылся.
  
   Вероятно, не было дыма без огня, потому что Е.Ф. Комаровский в своих 'Записках' пишет: 'Я знал строгость императора, и еслиб сии бумаги доведены были до сведения его величества, то генерал Кутузов непременно бы пострадал'. За организованную протекцию Кутузов 'чрезвычайно благодарил' Комаровского [4, 5].
  
   На должности директора кадетского корпуса, наряду с широчайшим образованием, дипломатическим и организаторским даром, в Кутузове всё больше стали проявляться осуждаемые современниками черты: угодливость перед императрицей и её фаворитами, перераставшая в раболепие, сопровождавшаяся ростом вспыльчивости по отношению к подчинённым и пренебрежением к кадетам (оно и понятно: подавляешь себя вверху, срываешься внизу). Кутузов каждые утро и вечер ездил на поклон к Платону Зубову. Многие знали, что заслуженный 50-летний генерал часами просиживал в приёмной Зубова, ожидая приглашения [6], и собственноручно готовил по константинопольскому рецепту, подавая по утрам в постель 27-летнему фавориту горячий кофе.
  
   А.С. Пушкин в своих "Заметках по русской истории XVIII века" называл "кофейник Кутузова" в ряду самых показательных символов унижения дворянского духа" [7]. Граф А.А. Безбородко писал графу А.Р. Воронцову: 'Кутузов во всенижайших слугах графа Зубова' [8].
  
   Вероятно, по протекции П.А. Зубова, 'императрица приняла Кутузова в небольшой круг особ, составлявших ее избранное общество'. Екатерина II стала ежедневно приглашать Михаила Илларионовича к себе. Ужинал он с императрицей и перед роковой ноябрьской ночью 1796 года, когда её хватил удар [9, 10].
  
   'Велико было смятение между доверенными царедворцами; ввиду известной им воли императрицы (отстранить от российского престола сына Павла в пользу внука Александра) предстояло решить вопрос, какой принять образ действий в случае наступления непредвиденной случайности. Произошла минута колебания'. В состоявшемся частном совещании принимали участие князь Зубов, граф Зубов, граф Безбородко, граф Салтыков, генеральный прокурор Самойлов, граф Орлов-Чесменский и митрополит Гавриил. Кутузова там не было, но он, без сомнения, был в курсе событий от Зубовых. Никто из царедворцев не решился стать между престолом и Павлом: младший Зубов поскакал в Гатчину за наследником. Этих заевшихся прихлебателей не хватило даже на то, чтобы помочь слугам поднять тело государыни на кровать, 'и оно лежало в спальной комнате на полу на сафьянном матрасе' [11].
  
   Вероятно не без посредства графа Александра Безбородко и князя Платона Зубова, цесаревичу было указано место хранения и переданы бумаги, касавшиеся воцарения Александра. 'Во всяком случае, вполне достоверно, что еще при жизни Екатерины цесаревич приказал собрать и запечатать бумаги, находившиеся в кабинете, и, как отмечено в камерфурьерском журнале, 'сам начал собирать оныя прежде всех' [12].
  
   В общем, не только М.И. Кутузов, но вообще любой умный человек при таких сценах, зная об антагонизме между Екатериной и Павлом, принял бы решение отойти в сторону и не высовываться. Ему оставалось надежда вернуть свои позиции постепенно, лояльностью, лестью и хитростью. Так оно, в итоге, и произошло. Но вернемся к двум великолепным петербургским годам Михаила Илларионовича, которые были для него хуже года стамбульского посольства лишь тем, что поглощали его душевные силы на противостояние интригам и необходимость деятельно подлизываться (от чего за расстоянием был избавлен посол, рассыпаясь в любезностях лишь на бумаге). С придворной же и материальной сторон это время обстояло для него чудесно.
  
   В последние годы правления Екатерина II всё более благосклонно принимала лесть. Кутузов мастерски использовал это. В августе 1795 года к его благосостоянию прибавились секвестрированные у польских мятежников 9 фольварков (имений) и местечко Райгородок с 2667 ревизских, то есть мужских, крестьянских душ. (Всего, надо полагать, там было около 6000 крепостных) [13]. Михаил Илларионович стал богаче многих других видных русских генералов и полководцев.
  
   Подаренными крепостными душами выгодные придворные дела, однако, не заканчивались. В марте 1795 года, без освобождения от должности директора шляхетского кадетского корпуса, Михаил Илларионович назначается командующим сухопутными войсками в Финляндии. Росло его влияние, он вновь, как во времена почетного посольства к султану, стал распоряжаться большими казенными деньгами. Командующий отвечал за строительство оборонительных сооружений, деньги на которое выделял П.А. Зубов. В мае Зубов известил Кутузова о выделении на эти цели 176688 рублей, которые 'доставлены будут в канцелярию Главной артиллерии и фортификации, которой дано от меня надлежащее предписание, чтобы сии деньги употребляемы были в расход не иначе, как по Вашим требованиям и назначениям' [14].
  
   Был Кутузов занят и в крупных придворно-дипломатических аферах своего покровителя П.А. Зубова. Одна из последних (1796 г.) состояла в попытке устроить бракосочетание внучки императрицы Екатерины - великой княгини Александры Павловны с королем шведским Густавом IV Адольфом. Кутузову поручено было 'встретить его на границе и проводить до Петербурга'. Затем Михаил Илларионович находился при прибывших короле и регенте 'во все время бытности их в Петербурге с 13 августа до 20 сентября. Обязанность его сделалась особенно затруднительною, когда не состоялся предполагаемый союз'. Однако он как-то справился, получил от обеих договаривавшихся сторон благоволение и 'повеление сопровождать высоких путешественников обратно до шведской границы' [15].
  
   Во время своих частых и порой длительных отлучек в Финляндию и на 'придворные маневры' М.И. Кутузов все обязанности директора шляхетского кадетского корпуса возлагал на генерал-майора К.П. Ридингера, к которому по этой причине был весьма благосклонен, часто поощряя материально и морально благодарностями. 'Его превосходительству генерал-майору и кавалеру Карле Петровичу Ридингеру, имевшему на себе общее обо всем учреждение и попечение во время частых моих по другим обязанностям отлучек, чрез сие поспешаю отдать должную справедливость' [16]. (Из приказа по Корпусу от 29 ноября 1796 года, перед оставлением должности директора). Как и Кутузов, Ридингер был масоном.
  
   Усердные "упражнения" Кутузова в угодничестве быстро стали достоянием гласности. Наряду с гипертрофированным женолюбием, на которое раньше закрывали глаза, они стали портить ему репутацию. Однажды, когда Кутузов садился в карету, наблюдавшие за ним кадеты закричали вслед своему директору: "Подлец, хвост Зубова!"[17]. Разумеется, такое поведение было антипедагогично. Михаилу Илларионовичу не удалось компенсировать этот негатив ни своей боевой харизмой, ни строгостью, как он на то рассчитывал, при первом же своём появлении в корпусе заявив кадетам: 'Граф Ангальт (прежний директор корпуса) обходился с вами как с детьми, а я буду обходиться с вами как с солдатами'. Как вспоминал С.Н. Глинка, 'Мертвое молчание было единственным на это ответом' [18].
  
   Учебный процесс Кутузов (вероятно, не без некоторых указаний императрицы), скорректировал и зажал в самом реакционном духе: 'Между тем, какая-то невидимая рука в нашей зале с окон и столов отбирала книги и газеты и снимала со стен все собственноручные памятники графа Ангальта. Постепенно исчезли со стен нашего сада и надписи, и эмблемы, и изображение систем Тихобрага, Птоломея и Коперника; вместе с ними отживали и пирамиды, и стены Вавилонския, и все чудеса древнего мира... Не стало у нас ни французских журналов и никаких заграничных газет... Кутузов переселился в корпус, но жил в нем невидимкою... Он жил в стенах корпуса, но не с нами... Между им и нами было какое-то безмолвное недоверие...' Допускал Михаил Илларионович по отношению к кадетам и откровенную грубость, надо полагать, матерную [19]. Подобная манера 'обучения' негативно воспринималась кадетами, да и передовыми людьми Петербурга тоже.
  
   Последствия черствости нового директора и уклонения им от своих обязанностей в пользу поклонов при дворе быстро дали о себе знать: 'забушевали у нас человек шесть силачей: они задирали и обижали слабых' [20]. Следы этих побоев и драк остались на памяти К.Ф. Толя и теле С.Н. Глинки. Шагистика и глупистика при строгости бездействующего командования всегда и во все времена порождали дедовщину.
  
   Лишь широкий жест Михаила Илларионовича при досрочном выпуске кадет (повелел за счет корпуса сшить малоимущим дворянам мундиры) и его экспрессивная, лаконичная патриотическая риторика на выпускном сборе сгладили у воспитанников неблагоприятное впечатление о директоре. Впрочем, это отвечало его собственным целям. Он не мог показать императрице оборванцев, да и оппозицию тоже умножать не хотел.
  
   Как мы видим, нет никаких оснований объявлять Кутузова хорошим педагогом, вырастившим ряд военных кадров, только на том совпадении, что они обучались в корпусе во время директорства Михаила Илларионовича. Рассуждения некоторых советских и российских историографов на эту тему являются панегирическими, основанными на серьёзных умолчаниях. Гораздо больше прав на высокую педагогическую оценку имеет тот же Ридингер, неотлучно занимавшийся делами кадетского корпуса и кадетами.
  
   Не доверяя свидетельствам одного С.Н. Глинки, укажем, что несколько позднее, А.Ф. Ланжерон (в своих описаниях событий 1808-1809 года), наряду с ловкостью, хитростью, придворной обаятельностью Кутузова, отмечал такую его сторону как 'жестокость, грубость, когда он горячился или имел дело с людьми, которых нечего бояться' [21]. Что же касается более поздних времен 1812 года, - подобные свидетельства людей, окружавших Михаила Илларионовича, насчитываются десятками. Многие из них, стыдливо не допущенные в биографии канонизированного деятеля и полководца, собрал К.Б. Жучков в своей работе 'М.И. Кутузов по характеристике своего окружения в Отечественную войну 1812 года' [22].
  
   Прямолинейный А.В. Суворов тоже изменил отношение к "ученику": "Я не кланяюсь Кутузову: он поклонится раз, а обманет десять раз", - говорил он [23]. Вскоре к этой оценке моральных и деловых качеств будущего "великого полководца и спасителя" прибавится масса негативных свидетельств авторитетных современников, в том числе ряда генералов русской армии: П.И. Багратиона, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, М.А. Милорадовича, Н.Н. Раевского и других. Порядка двадцати таких ссылок собрал тот же Н.А. Троицкий [24].
  
   В нашу задачу не входит изложение всех негативных отзывов о нраве и поступках М.И. Кутузова. Многие из сомнительных его качеств были имманентны крепостническому и дворянскому обществу в целом, не имея отношения к исполнению обязанностей высокого военного администратора и полководца. Следовательно, не стоит обращать на них внимание.
  
   В частности, мало влияет на исполнение генеральских полномочий грубость. К тому же, у Михаила Илларионовича она была не беспредельна. Он не распространял ее на малолетних кадетов, - самых настоящих детей, отдававшихся в Сухопутный шляхетский кадетский корпус с 5-6 летнего возраста. Один из таких маленьких воспитанников, И.С. Жиркевич, оставил следующие воспоминания: 'В мое время начальники корпуса, один за другим, так следовали: Кутузов, Ферзен, Андреевский и Клингер. Первого я и теперь очень помню, и живо себе представляю в голубом плаще, три звезды - две на левой, одна на правой стороне, и шляпа на голове. Вид грозный, но не пугающий юности, а более привлекательный. С кадетами обходился ласково, и такого же обхождения требовал и от офицеров. Часто являлся между нами во время наших игр, в свободные наши часы от занятий, и тогда мы все окружали его толпой и добивались какой-нибудь его ласки, на которые он был не скуп' [25]. Очень тепло относился Михаил Илларионович к собственным дочерям, и, судя по всем источникам, никогда (невзирая на свое донжуанство) не приносил в семью со службы разного рода гнев и сор.
  
   Но семья и служба вещи все-таки разные. От указания на такие прогрессирующие в его характере свойства как гипертрофированное угодничество и доходящее до лживости лицемерие, сопровождавшиеся чрезмерной склонностью к политическим колебаниям, изрядной долей алчности и тщеславия, да повышенной конкурентной активностью, анализ полководческих качеств Кутузова и его взаимоотношений с другими генералами русской армии обойтись не может.
  
   Увы, придворная сфера деятельности остановила развитие военных способностей Михаила Илларионовича, что не могло быть компенсировано ни его широчайшей образованностью, ни прекрасной способностью к военной хитрости, ни мастерством риторики, могущим сделать (но не сделавшем) из него настоящего военного вождя и трибуна. Неумение возразить наверх даже на специально собранном для обсуждения какого-то сложного вопроса совете, политичное искажение точных военных данных, лишние интриги против равных, грубый зажим подчинённых, - враждебны военному искусству, - равно как постоянное отвлечение сил и способностей от скучной армейской работы по должности на 'смазку салазок в социальных лифтах'. Это всё более провоцировало должностную лень и перепоручение своих прямых обязанностей доверенным лицам, что стали отмечать в Кутузове современники. Заканчивалась эта эволюция тем, что Кутузовым, которому судьба упорно назначала должности главнокомандующего (отчасти, благодаря его же высокой конкурентоспособности с умением возвеличивать свои спорные бои), терялось представление о возможностях собственной армии, начинались перестраховки и банальное выпадение из новинок военного дела. Невозможно было вечно 'ехать вперед' на знаниях из Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школы и практике русско-турецких войн XVIII века.
  
   Век 'искательств, подслуживания, лести и всяких кривых путей' помешал реализоваться военному дару не одного только Михаила Илларионовича. Другой яркий пример тому - С.М. Каменский 1-й, жестокий крепостник, склочный и надменный, не уживавшийся ни со своим братом, Н.М. Каменским 2-м, ни с А.П. Тормасовым, под началом которых ему довелось воевать с турками и Наполеоном. Свой большой потенциал он доказал при Аустерлице, Брайлове, Батине, Городечно, но, мотаясь на поводу у себя, закончил тем, что бросил армию во время самых тяжких невзгод, и с 19 октября 1812 года получил бессрочный отпуск "для излечения болезни".
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 456, 457, с. 345-346.
   2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 41.
   3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 473, с. 353-354.
   4. Там же, прим. к док N 473, с. 354.
   5. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров издательства 'Огни', с. 65-66.
   6. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 125.
   7. Пушкин А.С. Собр. соч.: в 10 т. Т.7, с. 275-276.
   8. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 640.
   9. Проценко Н.Ф. Светлейший князь Михаил Ларионович Кутузов-Смоленский, спаситель отечества в 1812 году от полчищ Наполеона и с ним двадцати народов. М.: Тип. Шумана и Глушкова, 1864. С. 12.
   10. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 641.
   11. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 276.
   12. Там же, с. 282.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 516, с. 382-383.
   14. Там же, док. NN 513, 514, с. 377-381.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 10.
   16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 480, 484, с. 358, 360.
   17. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 122.
   18. Там же, с. 114.
   19. Там же, с. 115-116, 119, 121.
   20. Там же, с. 120.
   21. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 569.
   22. Жучков К.Б. М.И. Кутузов по характеристике его окружения в Отечественную войну 1812 года // Вестник Псковского государственного университета. Серия: социально-гуманитарные науки, 2008. С. 34-35.
   23. Цит. по: Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб, 1836, с. 181.
   24. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 79-82.
   25. Жиркевич И.С. Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789-1848. - М.: Кучково поле, 2009. С. 20.
  
  
   2.3. При павловском дворе.
  
   Рок и ничтожность последних фаворитов дряхлеющей Екатерины II распорядились так, что на престоле, вопреки готовой объявиться ее царственной воле, оказался Павел I, не унаследовавший образа мыслей своей матери, имеющий совершенно другие ориентиры, в том числе по отношению к русской армии. Если Екатерина покровительствовала русской школе военного искусства, корифеями которой считались Румянцев и Суворов, то Павел пытался реформировать успешную армию на свой лад: частью по модели Фридриха Великого, а частью по собственным солдафонским гатчинским идеям. Он не удосуживался помыслить о том, что армия должна соответствовать русскому, а не прусскому или какому-нибудь другому обществу, которое он тоже хотел европеизировать.
  
   Не смотря на все реформенные потуги нового императора, 'по смерти Екатерины 'народу жить похужело', хотя и при ней у этого народа... 'босоты да наготы изнавешены шесты, а холоду да голоду амбары стоят'. Да и всему царству тоже потяжелело. 'Наступил краткий, но незабвенный по жестокости период четырехлетнего царствования императора Павла'. Основным мотивом его царствования многие считали 'возмездие за 1762 год' [1].
  
   Павел I был хорошо образован, но душевно мелок (болен), глуп, труслив, и как всякий трус, - мстителен и жесток. Он вполне показал основательность того родительского презрения, которым его всегда охлаждала мать - императрица Екатерина II. И вот, 'отныне 'гатчинский капрал', по отзыву Ростопчина, взялся смирить высокомерие екатерининских вельмож'. На другое же утро император перенес в Петербург свое обычное гатчинское времяпровождение с ежедневными вахт-парадами. 'Явились новые лица, новые сановники. И как они были одеты, о Боже! Несмотря на все наше горе по случаю кончины императрицы, мы от смеха держались за бока при виде этого маскарада. Великие князья Александр и Константин явились в своих новых мундирах; они напоминали собою старые портреты немецких офицеров, вышедшие из своих рамок' [2].
  
   При венценосном ничтожестве, на словах воюющем с фаворитизмом, на деле в изобилии появились новые временщики. Одним из первых 'выстрелил' А.А. Аракчеев, отличившийся тем, что во время инспектирования Екатеринославского полка назвал знамена этого полка 'прославившегося в войнах прошлого царствования, екатерининскими юбками. Легко себе представить, с каким негодованием должны были слушать офицеры века Екатерины, подобные оскорбительные изречения, произнесенные громогласно человеком, не бывавшим никогда на войне и заявившим свою неустрашимость и усердие единственно на плацпарадах'. Засвидетельствовано, что этот 'полководец' 'предавался без стеснения разного рода неистовствам; он вырывал у солдат усы, бил их нещадно, грубил офицерам и награждал пощечинами'. Утверждали даже, что он 'укусил одного гренадера за нос и вообще с нижними чинами поступал совершенно по-собачьи, как разъяренный бульдог'. Тем не менее, подобные сатрапы новым императором поощрялись. Сразу же при воцарении последовали многочисленные повышения и щедрые награждения лояльных Павлу особ, включая моментально ставшего одиозным Аракчеева [3].
  
   Недовольных его импульсивными, полными ничтожных мелочей, но по размаху глобальными реформами, Павел I изгонял, не взирая ни на какие чины и заслуги. Он уволил 7 генерал-фельдмаршалов, включая Румянцева и Суворова, 333 генерала и 2260 офицеров, иных - в оскорбительной форме. Уволены от службы были тысячи гражданских чиновников. Император ни во что не ставил русское дворянство, заявив: "Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю" [4].
  
   'Все прежнее общество в столице было после 6 ноября 1796 года рассеяно и разделено; екатерининские вельможи были разогнаны по деревням, а высшие государственные должности, начиная с генерал-прокурора, почти все заняты были людьми самыми ничтожными и необразованными - одним словом, цветом гатчинского капральства' [5].
  
   При этом император был практически непредсказуем и для 'своих' приближенных. Его гнев мог возникнуть неожиданно и обрушиться на кого угодно. 'Не сдерживаемая никакой внутренней силой прихоть, или увлечение минуты, или упрямство, или все это в совокупности, заступало в Павле I место серьезного убеждения, а непомерная экзальтация раздувала всякую идею, им овладевавшую, до изумительного увеличения... Настроение его духа почти никогда не было спокойным, и государь постоянно вращался в крайностях, доходя то до безграничного великодушия, то до неудержимой страсти, то, наконец, (особенно в последнее время жизни) до какой-то слепой ярости. Перемены в нем были беспрестанные, неожиданные и чрезвычайно резкие... Изменчивость эта была тем бедственнее, что каждое движение больной души Павла Петровича тотчас же переходило в дело, и решение приводилось в исполнение с... бурной стремительностью... В это царствование завтра не было логическим последствием настоящего дня; беду нельзя было предвидеть, и она налетала внезапно, без предваряющих симптомов. Никто не был уверен в своем завтрашнем дне; очень многие государственные люди, не исключая пользовавшихся долгой благосклонностью государя, держали постоянно наготове экипаж, чтобы отправиться с курьером по первому приказанию. Подозрительность или недоверчивость Павла I была так велика, что ее не мог избежать решительно никто, без исключения' [6].
  
   'Петербургские жители были в совершенном ужасе; все трепетало, и никто не знал, как окончится день. Император Павел наводил на всех панический страх; все подчинено было строгим произвольным формам и стеснению'. Даже одежда всех, 'даже не служащих, подчинялась установленной форме, и никто не смел носить платья другого покроя, как французский фрак с короткими штанами и треугольную шляпу. Надеть круглую шляпу и английский двубортный фрак с панталонами считалось преступлением, за которое полиция хватала на улицах и сажала в тюрьму' и т.д. [7].
  
   Не сдерживаемый больше Екатериной, Павел I до крайности запугал ее внуков, своих собственных детей, истязая их солдафонщиной. 'Оба великие князья смертельно боялись своего отца и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, бледнели и дрожали как осиновый лист. Вместо того чтобы покровительствовать другим, как можно было бы ожидать с их стороны по праву рождения и занимаемому положению. Казалось, что они искали покровительства у других' [8].
  
   Перемена внутриполитического положения от царствования Екатерины Великой, характеризовавшегося терпимостью ко всему, что прямо не считалось преступлением, с самого первого дня была так резка и велика, что сравнивалась современниками с результатами вражеского нашествия на Петербург [9].
  
   Вот с каким маниакальным вихрем дурости, злобы, мстительности и подозрительности, доходящим в своих порывах до живодерства, должен был справиться М.И. Кутузов, желая сохранить с трудом добытую им одну из главных позиций при царском дворе. Это была труднейшая личная задача, с какой не справились многие его современники. Не удивительно, что Михаил Илларионович никого не защищал. В отличие от Суворова, он никак, даже приватно и словесно не протестовал. Наоборот, он ведёт себя тише воды, ниже травы, не будучи замеченным среди враждующих партий [10]. Он продолжал исполнять обязанности директора шляхетского кадетского корпуса. Его не коснулась волна царских репрессий против екатерининских генералов и вельмож.
  
   Что именно он предпринимал, осталось неясным. Царские историки дружно не углубляются в годы близости М.И. Кутузова с заклейменным безобразиями, неистовствами, развалом внешней и внутренней политики России представителем дома Романовых, занимая ту общую позицию, что Михаил Илларионович продолжал оказывать услуги стране и монархии в целом. Такой апологет, как Н.Ф. Проценко в своем описании четырех кутузовских лет укладывается ровно в одну строку: 'и так же вечером накануне кончины императора Павла беседовал с ним' [11]. Одну единственную страничку посвящает этому непростому времени в жизни и службе Михаила Илларионовича Д.Н. Бантыш-Каменский, констатируя: 'Кутузов умел удержаться' [12]. Не намного подробнее биография, изданная в 1813 году военным ведомством, - кроме маневров и брошенных исполнением миссий не было в биографии М.И. Кутузова военных событий. Не существенно многословнее, останавливаясь в основном на знаках монаршего благоволения своему кумиру, оказывается А.И. Михайловский-Данилевский. Ту же позицию, вкрапляя в свое повествование не относящиеся к Михаилу Илларионовичу эпизоды, занимает велеречивый Ф.М. Синельников. Поэтому для павловского периода жизни и службы М.И. Кутузова приходится пользоваться сохранившимися документами и множеством рассеянных источников, которые для неспециального повествования могут быть представлены лишь поверхностно.
  
   Можно предположить, что его устойчивости много способствовали все те же находившиеся в милости у вошедшего на престол 'бледного карлика' Н.В. Репнин, 9 ноября 1796 года произведенный Павлом I в генерал-фельдмаршалы, и родственник, Иван Логинович Голенищев-Кутузов, получивший от нового царя орден Андрея Первозванного [13]. В свою бытность наследником престола, цесаревич Павел занимал должность генерала-адмирала, его гатчинские войска и их офицерский корпус были во многом числе укомплектованы выходцами из российского флота. Поэтому Павел I благоволил к морякам. Вместе с пользовавшимся большим его расположением адмиралом Г.Г. Кушелевым, И.Л. Голенищев-Кутузов составили влиятельное и дружественное М.И. Кутузову 'морское лобби'. Связь семейств была очень крепкой, - еще в 1778 году Михаил Илларионович женился на младшей сестре супруги И.Л. Голенищева-Кутузова - Е.И. Бибиковой.
  
   Вероятно, использовались и связи Бибиковых, и масонство. Так или иначе, Павел I убедился в верноподданническом прилежании М.И. Кутузова. Всего через год новый царь уже благоволит к нему.
  
   14 декабря 1797 года император доверяет ему ответственную миссию в Берлин с поздравлениями королю Пруссии Фридриху-Вильгельму III по случаю его восшествия на престол [14]. В ее исполнении М.И. Кутузов опять наследует Н.В. Репнину. В ходе этого визита требовалось склонить нового монарха и Пруссию к союзу с Россией и участию в предполагаемой антифранцузской коалиции. Практически одновременно, 24 декабря, Кутузов назначается инспектором Финляндской дивизии и шефом Рязанского мушкетерского полка взамен уволенного Павлом генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского [15]. Это тоже была важная победа Михаила Илларионовича, - чтобы по следам его с Зубовым финляндских дел и распоряжений не 'топтались' недруги вроде И.Е. Ферзена.
  
   Кутузов решил как личные, защитив свои 'тылы' так и новую государственную, дипломатическую задачу. Он очаровал прусского короля не меньше, чем турецкого султана, не забыв про благорасположение генерал-фельдмаршала Меллендорфа. Важно также, что Михаил Илларионович получил полное благорасположение графа Н.П. Панина, пользовавшегося большим доверием Павла I. Берлинская миссия сразу поставила Кутузова в ряд доверенных советников русского императора.
  
   Ещё до прибытия посланца в Берлин, ему был пожалован (4 января 1798 года) чин генерала от инфантерии [16]. Задержаться в Берлине Павел Кутузову не дал, что было связано с подготовкой к войне со Швецией и желанием царя, чтобы его протеже как можно быстрее возглавил финляндскую инспекцию. М.И. Кутузову немалым трудом удалось и тут ублажить вздорного монарха, поручения и переписка с которым часто носили противоречивый и мелочный характер, вплоть до разбора царём проступков унтер-офицеров и рядовых.
  
   Не удивительно, что современники начали восхищаться оборотистостью Михаила Илларионовича, одновременно всё более опасаясь её направления в свой адрес. Невозможно сомневаться, что в качестве проводника воли безумного и импульсивного Павла, он хотя бы изредка становился дурным вестником, порученцем в осуществлении необоснованных преследований и опал. А как иначе можно было существовать и сохраняться при полоумном царе, который, к примеру, в день своего тезоименитства, произвольно посылал контр-адмирала А.С. Шишкова в толпу, объявить, 'указывая на одного высокого мужчину, что он дурак' [17]?
  
   Весьма вероятно, в это самое время, когда А.В. Суворов был уже в опале и сослан в Кончанское, а М.И. Кутузов и О.М. Де Рибас все еще удерживались 'на плаву', переметнувшись к Павлу из людей Зубова, получает широкое хождение 'измаильский' анекдот об особой хитрости Кутузова. Одним из первых, применительно к описанию интриг конца екатерининского времени, его употребляет тот же адмирал А.С. Шишков [18]. Хитрейший из людей, 'всегда первенствующий, неодолимый ратоборец' в придворных интригах [19], действующий с 'угодливостью, доходящей до раболепства по отношению к вышестоящим' [20], за благорасположение которых 'он все переносил, всем жертвовал' [21] - такие характеристики в адрес Михаила Илларионовича, начиная с павловских лет, встречаются всё чаще.
  
   Между тем, Кутузов продолжает выполнять поручения Павла I, одно важнее другого. 27 сентября 1799 года царь назначает его командующим русским экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии Германа фон Ферзена, разбитого и взятого в плен французами при Бергене [22]. Обстановка в Голландии вскоре изменилась, Кутузов успел доехать только до Гамбурга, но орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым "напутствовал" его царь, он уже получил.
  
   В Гамбурге Кутузов неожиданно для себя узнаёт о своем назначении литовским военным губернатором и инспектором инфантерии литовской инспекции вместо вышедшего в отставку Б.П. Ласси [23]. К этому времени сумбурный царь Кутузову донельзя надоел, он даже начинает надеяться на службу в хорошем месте поодаль от Петербурга. 'Очень не хочется жить в Гродне, где, думаю так же скучно, как в Выбурхе. А хорошо бы в Вильне' - пишет он Е.И. Кутузовой [24].
  
   В дополнение к литовским и прусским пограничным заботам, в августе 1800 года, Михаил Илларионович становится командующим одной из резервных армий, которые Павел предполагал отправить в поддержку А.В. Суворову, если французы 'будут угрожать низвержением римского императора' [25, 26]. На летних войсковых маневрах в Гатчине, куда Кутузов вызывается Павлом, активность императора бьёт ключом, и его приказом от 2 сентября армия М.И. Кутузова готовится в поход. Он сам задерживается при свите самодержца [27].
  
   Военные манёвры в сентябре 1800 года прошли блестяще. Император был так доволен, что за пару дней несколько раз отметил участвовавшие войска и собственноручно вручил Кутузову высший орден Российской империи - Святого Андрея Первозванного [28, 29]. Это награждение, как и многие другие подобные, вообще-то, было верхом царского произвола и безобразия. Оно наглядно показывает, что тогда, как и ныне, нельзя было судить о подлинных заслугах человека по его орденам. В том числе из восьми орденов М.И. Кутузова, украшавших к тому времени его грудь, три не имели отношения к реальным заслугам, равно как и досрочно полученный от Павла чин генерала от инфантерии, давший ему преимущество в старшинстве в позднейших, александровских перестановках.
  
   Вскоре Павел I, кинувшись в другую крайность, покатился к искреннему союзу с Наполеоном. В ноябре 1800 года приказом царя Кутузову подчиняются все западные пограничные инспекции. Действуя по поручению царя, Михаил Илларионович встретил у границы и проводил в Петербург шведского короля Густава I V Адольфа, который подписал с Павлом I договор о совместных действиях против Англии в защиту свободной морской торговли [30].
  
   К концу 1800 года вполне назрел странный союз между Францией и Россией. 14 декабря самодержец приказал сформировать те же три армии, - под командованием П.А. Палена под Брест-Литовском, М.И. Кутузова на Волыни и И.П. Салтыкова при Витебске, но уже для совместных действий с Бонапартом [31]. Атаману Войска Донского В.П. Орлову 12 января было предписано идти завоёвывать Индию, а Наполеона царь подталкивал 'предпринять что-нибудь на берегах Англии' [32]. Пошедшее в поход с Дона на Индию 22,5 тысячное казачье войско при 24 пушках, потерпело страшные зимние и весенние лишения по бездорожью. 18 марта казаки с трудом переправились через Волгу, на которой стал вскрываться лед [33]. Эти грандиозные, полудетские и небезопасные для России планы безумного царя были разрушены переворотом и цареубийством 11 марта 1801 года.
  
   Накануне переворота Кутузов, как один из доверенных полководцев государя, был целиком поглощён подготовкой русских войск к войне с главным врагом Наполеона Бонапарта - Англией, командуя своей армией из Петербурга. Он был осыпан знаками признательности царя: помимо орденов, новых крепостных и назначения своим личным секундантом (в разборках с европейскими монархами, буде таковые случатся), Павел крестил двух его внуков (от старшей дочери Прасковьи Михайловны). Двум дочерям - Прасковье и Анне, царь пожаловал звания фрейлин царского двора, а жену Михаила Илларионовича, Екатерину Ильиничну, определил статс-дамой [34].
  
   Из-за очевидной близости Кутузова к Павлу I, Михаила Илларионовича сторонились оппозиционные дворянские верхи. Он, по-видимому, ничего не знал о заговоре, который возглавил его соперник по милостям императора - граф Пален. Будучи одним из немногих, кто был в фаворе как у покойной великой императрицы, так и её взбалмошного сына, единственным царедворцем, который провёл последние вечери в обществе Екатерины II и Павла I (!), в первые месяцы правления Александра I Кутузов снова остаётся не у дел. Материальной устойчивости выжидать ему хватало. Покойный Павел успел пожаловать фавориту очередную тысячу ревизских душ, так что по сравнению с 600 ревизскими (мужскими) душами своего отца, у Кутузова стало 6267 ревизских душ, или более 12000 крепостных обоего пола. Фактически, он один владел населением среднего российского уезда.
  
  
   1. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 284, 286.
   2. Там же, с. 287-288.
   3. Там же, с. 288-290, 373.
   4. История Отечества: Учебник для военных вузов / под ред. О.Ю. Ефремова. - СПб.: 'Питер', 2014. С. 194.
   5. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 467.
   6. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1884. Т.3. С. 364-365.
   7. Миркович Ф.Я. 1789-1866. Его жизнеописание, составленное по собственным его запискам, воспоминаниям близких людей и подлинным документам. СПб.: Военная тип., 1889. С. 11-12.
   8. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 372-373.
   9. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Берлин: B. Behr's Buchhandlung. Тип. И.С. Скрейшовского, в Праге. 1870. С. 9-10.
   10. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 76-77.
   11. Проценко Н.Ф. Светлейший князь Михаил Ларионович Кутузов-Смоленский, спаситель отечества в 1812 году от полчищ Наполеона и с ним двадцати народов. М.: Тип. Шумана и Глушкова, 1864. С. 14.
   12. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 42.
   13. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 289-290.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 531, с. 395.
   15. Там же, док. N 535, с. 398.
   16. Там же, док. N 537, с. 399.
   17. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Берлин: B. Behr's Buchhandlung. Тип. И.С. Скрейшовского, в Праге. 1870. Т.1, с. 37-38.
   18. Там же, Т.1, с. 7.
   19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 261.
   20. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина, 1907. N 9. С. 569-570.
   21. Ростопчин Ф.В. Записки // Пожар Москвы. М., 1911. Ч.2. С. 54.
   22. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 659, с. 491.
   23. Там же, док. N 665, с. 495.
   24. Там же, док. N 667, с. 496.
   25. Там же, коммент. к док. N 670, с. 501.
   26. Там же, док. N 809, с. 581-582.
   27. Там же, док. N 810, с. 582.
   28. Там же, док. NN 811, 812, с. 583.
   29. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 131.
   30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 835, коммент. к док. N 836, с. 605.
   31. Там же, док. N 840, с. 607.
   32. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 418, 420.
   33. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 1, с. 202.
   34. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 87.
  
  
   2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию после опалы.
  
   Едва заняв престол, Александр I, ко всеобщему удовольствию дворянства принялся исправлять вред от деяний Павла I, объявив в манифесте от 12 марта 1801 года, что "будет править по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой" [1]. Он уволил отовсюду самых одиозных приближенных своего отца, и торжественно подтвердил екатерининскую Жалованную грамоту дворянству.
  
   И всё же полной реставрации екатерининских порядков не произошло, потому что в глубине души Александр, выросший под избыточным давлением конфликтующих между собой Павла и Екатерины, приучился к упрямству, скрытности и уклончивому лицемерию. Его система ценностей оказалась критической и смешанной, а собственные письма и высказывания свидетельствуют о том, что молодой человек 'не только не сочувствовал политической системе своей бабки, но относился к ней отрицательно и даже враждебно'. Отмечали, 'что в Александре отсутствовали даже личные чувства расположения и привязанности к императрице... Вся эта печальная обстановка, семейная и политическая, была, конечно, вызвана гатчинскими внушениями... Александр во многом стал на точку зрения цесаревича Павла Петровича' [2].
  
   К участию в дворцовом перевороте Александра, продолжавшего лавировать между полюсами политической силы, подтолкнули отнюдь не сочувствие гибнущей екатерининской системе, а прогрессирующая строгость Павла I, 'лишенная малейшей справедливости' и обстоятельства, о которых наследник собственноручно и откровенно написал своему учителю Ф.С. Лагарпу: 'Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать всё решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Всё сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился ещё более... Одним словом, мое несчастное Отечество находится в положении, не поддающемся описанию... Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера... Я сделался теперь самым несчастным человеком' [3].
  
   В отличие от восторгов дворянского большинства, это заставляло ждать немногих посвященных, что восстановление екатерининской политической системы будет более провозглашено, чем на деле исполнено.
  
   Конечно, характера новый царь был несравненно более взвешенного и мягкого. Самые открытые заговорщики были лишь удалены из Петербурга, но не понесли наказания. По милости Александра на службу вернулись до 12 тысяч изгнанных Павлом военных и гражданских чинов [4], дела в облегченно вздохнувшей империи пошли на лад. Вместе с тем, отсутствие цезаризма в характере Александра и унаследованная им от отца немецкая склонность к ранжиру, повернутая на русский, местнический манер, сулили много средней руки положительных перемен, но мало хорошего в главном: основах политики и подборе самодержцем своих ближайших помощников, высших гражданских и военных руководителей страны.
  
   Александр осуждал павловский и екатерининский фаворитизм. В то же время, он не понимал, что это явление, в зависимости от личности монарха, может быть злом, но может и являть собой 'социальный лифт', необходимый для обновления верхов и прилива в них талантливых представителей небогатого и неродовитого дворянства. В условиях, когда петровская реформенная система за сто лет исчерпала себя в качестве 'лебедки' социальных лифтов, екатерининский фаворитизм оставался последним путем для поступления талантов на царственный олимп. Павел I пресек его, и сам, будучи мелкой личностью, наплодил вокруг себя ничтожных сателлитов. Увы, Александр I тоже оказался духовно невелик, не приоткрыв дверей, захлопнутых его отцом. От личных симпатий, он, конечно, не избавился, но не держал вокруг себя слишком ярких избранников, часто в них разочаровывался, и много доверял дворянской бюрократии с её правилами старшинства.
  
   В гражданской сфере голод на руководителей первой величины пока не ощущался. Но наступивший XIX век стал временем грозных военных вызовов, а в обойме находились всё боле дряхлеющие екатерининские полководцы второго плана и лица, продвинувшиеся в службе по милостям Павла I. Новых Суворовых, Румянцевых, Орловых и Потемкиных не предвиделось. Адекватных усилий взрастить молодых крупных генералов и фельдмаршалов не прилагалось. Дворянское местничество, конкурентные интриги и плотные ряды старшинства заводили высшие военные кадровые вопросы в тупик. Пробиться через них и устоять возле не дающего никакой опоры самодержца, могли только генералы из знатнейших семей, владеющие недюжинными навыками социальной конкуренции (военные же удача и навыки отодвигались на второй план). Наиболее ярким представителем таких 'конкурентоспособных' полководцев как раз и оказался М.И. Кутузов. Да и то, даже ему пробиваться было нелегко.
  
   Так Россия встала на порог новой эпохи, - всё ещё озаренной светом расширяющейся империи, со всеми её великими пороками и столь же могучими достижениями, но с уже наметившимся необратимым ослаблением царской власти и донельзя оживившейся в тени дворянской бюрократической и местнической вознёй, свойственными какому-нибудь отсталому московскому или германскому княжеству. Высшая точка была пройдена, путь к военным поражениям, а затем и к социальным потрясениям, - начат.
  
   Вступившему на престол Александру не подобало назначать на вакантные должности лиц, причастных к цареубийству, и он понимал это. В то же время молодой император, как следует из его подлинных настроений, не испытывал к кому-либо неприязни на том основании, что человек был близок к Павлу I. К тому же он был скован в своём выборе строгими отношениями старшинства среди военных и гражданских чинов. Слишком высоко отличив младших, дав кому-то чин впереди ожидавшей повышения очереди 'старших', можно было вызвать недовольство и даже отставки. Поэтому Александр ещё быстрее Павла извлекает из небытия Кутузова. 18 июня 1801 года Михаил Илларионович назначается на пост Петербургского военного губернатора [5]. Указом Сената от 30 июня, ему поручается управление и гражданской частью Санкт-Петербургской губернии [6].
  
   24 июня Михаил Илларионович вводится царём в состав Воинской комиссии для пересчета и проверки государственных расходов на армию, а 10 июля возобновляется в должности инспектора финляндской инспекции [7]. 22 июля ему поручается управление гражданской частью Выборгской губернии [8]. Таким образом, в его руках сосредоточивается внушительная власть.
  
   Как повелось ещё с назначения Кутузова директором шляхетского кадетского корпуса, при вступлении в новые должности, он поспешил инициировать несколько благодеяний для укрепления собственного реноме. Он вносит Александру представление о предании суду помещицы Гдовского уезда Славищевой за жестокое обращение с крестьянами и просит об отпуске больницам денег, какие им задолжало государство в правление Павла I.
  
   Но, вскоре М.И. Кутузов неожиданно отправляется в отставку. 20 августа 1802 года он освобожден от должности петербургского военного губернатора и автоматически - от других должностей (хотя дела инспектора финляндской инспекции он сдал позже), а ещё через неделю увольняется в отпуск по болезни на год. Это увольнение стало ответом разгневанного государя на прошение М.И. Кутузова о разрешении вопроса о его дальнейшей службе от 24 августа [9]. Вдали от двора, в своём волынском родовом имении Горошки, Кутузов пробыл не один, а два года. Все его хлопоты занять новую должность (инспектора инфантерии Днепровской инспекции в 1803 году) были неудачны.
  
   Причины отставки и глубокой опалы доподлинно неизвестны, возможно, сложились несколько порочащих Михаила Илларионовича фактов и обстоятельств. Более-менее достоверно можно судить о том, что одной из составляющих и 'спусковым крючком' отставки было то, что М.И. Кутузов не устроил Александра I в роли 'хозяина столицы', не сумев на этот раз замаскировать свои промахи лестью и угодливостью. Когда они вскрылись, - произошёл взрыв царского негодования.
  
   В первые годы правления молодой Александр I подхалимства не жаловал. До аракчеевщины было ещё далеко. Царь ждал от приближённых работоспособности, мудрости, тактичных советов, а Кутузов их не давал, соглашаясь со всем подряд, да ещё умалчивая при этом острые моменты с недостатками. За годы придворной карьеры он был поражён ленью, барством и стяжательством в большей степени, чем это пристало военному губернатору. Такое поведение Михаила Илларионовича понемногу подтачивало царское к нему расположение. Одно дело - наблюдать пороки и гримасы со стороны, другое - постоянно общаться с таким помощником и возлагать на его показную деловитость несбыточные и разочарованные надежды.
  
   По свидетельству Е.Ф. Комаровского император был 'действиями петербургской полиции весьма недоволен', особенно после того, как жертвой разбоя стал брат воспитателя великих князей Николая и Михаила Павловичей, и тут же случилось громкое происшествие в Летнем саду. Михаил Илларионович по своему обыкновению, сказался больным [10].
  
   Терпение самодержца лопнуло, была собрана комиссия из генерал-адъютантов, Кутузов отставлен, вместо него назначены Н.М. Каменский командующим войсками в столице, а Е.Ф. Комаровский - начальником Петербургской полиции. Он проявил достаточно рвения, чтобы в первые же дни раскрыть оба громких преступления, а заодно изучить неудовлетворительное положение дел в полиции. Когда он подал об этом записку императору, Александр удивился: 'Как, здешняя полиция находится в таком положении, и мне никто сем по сие время не говорил!' [11]. Это, без сомнения, укрепило царя в отрицательном отношении к Кутузову и упорстве в его отставке.
  
   Изучение документов позволяет выявить ещё один возможный и серьёзный конфликт, связанный с протекционизмом Кутузова в отношении хлебной торговли и вывоза хлеба из России. Так, 6 мая 1802 года Кутузов написал письмо генерал-прокурору Сената А.А. Беклешову с просьбой содействовать беспрепятственному вывозу 13 тысяч кулей ржи и муки в Швецию через балтийские порты, сославшись при этом на наличие 'высочайшей апробации' [12]. Однако в 1802-й и предыдущие годы был неурожай, хлеба не хватало, выросли цены.
  
   Положение было настолько серьёзным, что 27 июня император выдал Кутузову свой указ о принятии мер по снабжению столицы продовольствием. В нём царь категорически запретил вывоз ржи за границу 'во всё продолжение настоящей навигации' и предписал в Финляндии 'сделать точнейшее распоряжение, чтобы отпускаемая туда в помощь продовольствия рожь и мука никак не были обращаемы на заграничную торговлю'. Следующим пунктом Александр сделал Михаилу Илларионовичу выговор за недостаточные запасы хлеба в столичных магазинах [13].
  
   Как видно, устремления Александра и губернатора Кутузова по хлебному предмету не совпадали, и если последний где-то слукавил, то известие от 'доброжелателей' о вывозе из России хлеба (13 тысяч кулей - ровно столько же, сколько оставалось в Петербурге), из портов, находящихся при местностях, куда император направлял продовольственную помощь, могло вызвать серьёзный гнев. Менее чем через месяц после Михаила Илларионовича получил отставку и А.А. Беклешов. В октябре в Лифляндии грянуло Каугурское крестьянское восстание, получившее большой резонанс.
  
   Тут бы карьере Кутузова и конец, но в 1804 году в полную силу задули ветры близких Наполеоновских войн, а у Александра не было полководцев. В 1796 году умер П.А. Румянцев, в 1801 году - А.В. Суворов и Н.В. Репнин. Генерал-фельдмаршал М.Ф. Каменский был стар и не очень-то "в себе". В преклонном возрасте находился уволенный со службы генерал-аншеф А.В. Гудович (В 1806 году, после Аустерлица, царь попытается вновь поставить на службу обоих). Из фельдмаршальских детей явными военными талантами обладал только Н.М. Каменский 2-й, но к этому времени они ещё не раскрылись. Уволенный со службы в 1799 году генерал-лейтенант А.П. Тормасов получил в 1801 году (позже Кутузова) чин генерала от кавалерии, но, обладая тяжелым характером, продолжал сторониться двора. М.Б. Барклай де Толли, П.И. Багратион, П.Х. Витгенштейн, Н.Н. Раевский в 1804 году были всего лишь генерал-майорами (последний ушёл со службы), и т.д. и т.п.
  
   Всё это заставляло Александра I держать при себе Л.Л. Бенигсена, прямо причастного к убийству его отца, ценя в нём опытного генерала, имевшего заслуги в боях в Польше и войне с Персией. В августе 1804 года царь вызывает обратно в Петербург Кутузова, приглядываясь к нему и поручая командование корпусом на манёврах. Михаил Илларионович не ударил лицом в грязь, временно вверенный ему 2-й корпус прошел испытание исправно [14].
  
   Вскоре после этих манёвров государь окончательно вызвал М.И. Кутузова из Горошек и назначил командующим 1-й (Подольской) армией. Под начало нового-старого командующего были отданы, по разным данным, от 46,5 до 49,3 тысяч человек при 327 орудиях [15, 16]. Командующим 2-й (Волынской) армией был назначен генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден, подчинённый Кутузову как главнокомандующему.
  
  
   1. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 2, с. 6.
   2. Там же. Т.1, с. 122.
   3. Там же. Т.1, с. 162.
   4. Там же, Т.2, с. 16.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 848, с. 615.
   6. Там же, док. N 851, с. 616-617.
   7. Там же, док. N 853, с. 617.
   8. Там же, док. N 857, с. 620.
   9. Там же, док. NN 882-885, с. 636-638.
   10. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров издательства 'Огни', с.123-124.
   11. Там же, с. 127.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 877, с. 633.
   13. Там же, док. N 881, с. 635-636.
   14. Там же, док. N 889, с. 641.
   15. Там же, Том 2, док. NN 3, 5, с. 20, 36.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 31-34.
  
  
   ГЛАВА III. Война 1805 года.
  
   3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  
   Начиная в союзе с Австрией войну 1805 года, - первую из шести русских войн с Наполеоном, Александр I призвал русские войска "потщиться возвысить ещё более приобретенную и поддержанную ими славу". Впервые после Петра I, царь отбыл с войсками на войну. Несмотря на шапкозакидательские патриотические настроения, расцветшие в русском дворянском обществе и российской армии, он понимал, что у него нет 'военачальника, которому с надеждою на успех, мог бы вверить судьбу своего воинства', и продолжал искать новых, достойных опасности сразиться с Бонапартом военных вождей. Александр сделал предложение известному французскому генералу Ж.-В. Моро, изгнанному из Франции за заговор против Наполеона [1], но в этом не преуспел.
  
   Получив рескрипт Александра I о ведении войны с Францией, М.И. Кутузов догнал свои выступившие в поход войска 9 (21) сентября в местечке Мысленице. Приняв армию, Кутузов повёл её дальше на запад, - к Браунау, на соединение с австрийской армией фельдмаршала Карла Мака фон Лейбериха. 10 (22) сентября Михаил Илларионович назначил генерал-майора И.Н. Инзова дежурным генералом, дав ему право отдавать повеления начальникам колонн именем главнокомандующего [2].
  
   Не смотря на форсированность марша, о чём очень просили австрийцы, предоставляя конные подводы для русской пехоты, по достижении русскими 3 (15) октября Браунау-на-Инне, избранному местом сосредоточения армии, выяснилось, что австрийские войска, будучи неожиданно атакованными стремительно выдвинувшимся вперёд Наполеоном, капитулировали в Ульме.
  
   К сожалению, этому известию предшествовало сообщение о победе австрийцев над дивизией французского генерала Дюпона под Ульмом, о чём Кутузов объявил в приказе по своей армии от 5 (17) октября [3]. Когда через два дня, 7 (19) октября пришло сообщение о поражении австрийцев под Ульмом, в их полный разгром русский главнокомандующий, обнадеженный неточными известиями, не поверил. Он даже высказал в письме А.А. Чарторижскому (Чарторыйскому) - фавориту Александра I, опасение, 'чтоб известие о поражении, которое понёс под Ульмом эрцгерцог Фердинанд, не достигло до нашего августейшего двора в преувеличенном виде' [4]. Поэтому вместо принятия решения об отступлении, Кутузов предположил закончить сосредоточение русской армии в Браунау.
  
   В рапорте Александру от того же числа I Михаил Илларионович обнадеживает царя известием о соединении своей армии с корпусом австрийского генерала Кинкмайера 'у коего 24 баталиона и 60 ескадронов' (умалчивая, что австрийские войска некомплектны и не в лучшем состоянии после поражения при Донауверте и быстрого марша к Браунау). Он даже бравирует, что готов был идти навстречу неприятелю [5].
  
   К 9 (21) октября М.И. Кутузов, наконец-то правильно оценил обстановку. Но опасаясь принять решение вразрез с ранее полученными инструкциями, он пишет письмо послу России в Вене А.К. Разумовскому с просьбой сообщить предложения австрийского правительства в данной ситуации, одновременно высказывая свои соображения о целесообразности отступления на Дунай [6]. Русская армия завершала сосредоточение, ожидая отставшие колонны своей артиллерии.
  
   10 (22) октября поскучневший Кутузов рапортует Александру I о необходимости отхода к Вене. На следующий день 11 октября пишет австрийскому императору и А.К. Разумовскому о необходимости отступления к Линцу (чтобы слово Вена не звучало). В город Линц отправляются частные обозы и лазареты, дается распоряжение о приостановлении движения к Браунау отставших колонн. Увы, он и теперь не принимает решения, к которому начал готовиться, и о необходимости какового всех уведомил [7].
  
   12 (24) октября Михаил Илларионович отписывает Чарторижскому и Разумовскому о сведениях, полученных им от проезжавшего через Браунау австрийского фельдмаршала Карла Мака (фактического главнокомандующего разгромленной австрийской армией эрцгерцога Фердинанда), оценившего французские силы в Баварии в 140 тысяч человек и советовавшего не продолжать наступление. В письме Чарторижскому, предназначенном для сведения императора Александра I, бегающий ответственности придворный хитрец Кутузов (слишком свежа была его память о недавней опале) изображает свое давно назревшее (и уже кричащее!) решение как коллективное: 'Поэтому мы, генерал Макк, генерал граф Мерфельд и я, с общего согласия решили, что я постепенно буду оттягивать свои силы к Линцу, откуда буду отступать по мере того, как противник будет нажимать с флангов'. Свое предположение отступить дальше от Линца не к австрийской столице, где не было подкреплений, а к Ольмюцу на соединение с другими русскими и австрийскими войсками, Кутузов ещё более осторожно вкладывает в чужие уста: 'Мысль об удобстве движения в Богемию принадлежала генералу графу Мерфельду, но я не мог к ней присоединиться ввиду того, что она может обескуражить венский двор' [8].
  
   Наконец, утром 13 (25) октября Кутузов начал отступление от Браунау к Линцу и мимо него к Ольмюцу (Оломоуцу), куда направлялась 2-я русская армия Буксгевдена. Там же находились сохранившиеся части австрийских войск. Воспользовавшись промедлением русского главкома, Наполеон успел отрезать ему кратчайшие пути на Линц и Ольмюц. Располагая более чем двукратным превосходством - 100 тысяч человек против 45 тысяч у Кутузова (по Ермолову русские войска в Браунау были в числе всего 27 тысяч вследствие отставания кавалерии и колонны генерал-лейтенанта Шепелева) [9], он мог маневрировать отдельными корпусами, пуская их по разным дорогам, чтобы быстрее догнать и разбить русских.
  
   Так из-за опасной 'политической' нерешительности, впервые и сразу со всей отчетливостью проявившейся в его главнокомандовании (не командовал Кутузов самостоятельными войсками и операциями до того), 1-я Подольская русская армия оказалась перед лицом превосходящего противника, только и ждавшего возможности продолжить громить союзные русско-австрийские силы по частям. В нашей типовой историографии 'поденной раскадровки' событий, подобной той, что приведена выше за период с 3 по 12 октября 1805 года, не даётся. Отступательный марш-маневр от Браунау подается как блестящий успех, после которого неожиданно наступает катастрофа Аустерлица, для объяснения которой применяется простенький тезис: 'виноваты другие'. Но, как видим, проблемы с принятием решения у Михаила Илларионовича возникли уже в Браунау. Не допусти Кутузов промедления на четверо суток, он оторвался бы от наполеоновских войск, и привел к Ольмюцу менее измотанную и не понёсшую потерь армию. В реалиях произошло иначе. Отступление началось, 'когда на берегах р. Инна появились передовые французские отряды' [10]. Кутузову сели на пятки корпуса Мюрата и Мортье.
  
   Уже на третьем переходе от Браунау русские войска встретились со своими отставшими, неповоротливыми колоннами артиллерии, обозов и лазаретов, движение которых было приостановлено приказом от 10 октября. Общее движение замедлилось. Погода была плохая, с беспрерывными дождями [11].
  
   Австрийские власти, весьма поверхностно рассчитывавшие на то, что русская армия, не смотря ни на что, будет сражаться с французами на Инне, сразу потеряли к ней интерес. Они начали чинить препятствия в предоставлении помещений для обозных команд и лазаретов, уклонялись от выполнения своих обязательств по обеспечению войск продовольствием. Последнее, правда, могло быть уже не в их возможностях, так как основные материальные запасы, в расчете на победоносную войну, были сосредоточены австрийским правительством на своих западных границах, где уже распоряжался Наполеон. Как результат, русские солдаты начали шастать 'в погребах... и по огородам', за что Кутузовым было велено 'нижних чинов наказать строго'. 16 (28) октября были уменьшены нормы выдачи продовольствия офицерам [12]. Не хватало изорванного в долгих маршах обмундирования.
  
   То же подтверждает в своих воспоминаниях и А.П. Ермолов: 'Австрийский император, прибывший к отступающим нашим войскам в город Вельс, отправился в обратный путь. Повсюду сопровождали его отчаяние и вопль жителей, которых до прибытия французов оставляли мы нищими' [13].
  
   19 (31) октября у Ламбаха произошел первый арьергардный бой, закончившийся для русских войск благополучно по выгодности их позиции и незначительности сил французского авангарда. Рапортуя о бое при Ламбахе, главнокомандующий докладывает царю об изнурении войск и плохом положении с продовольствием: 'От самого Браунау стоят в лагере без палаток, пропитание только от одного дня к другому'. [14]. Что сказать? Тем более не стоило лишние дни стоять в Браунау. С началом арьергардных боев многие русские командиры не взирая на предписания главкома, были вынуждены смягчить отношение к своим голодным солдатам, по воспоминаниям 'приказано было жителей не грабить, а съестные припасы разрешалось брать' [15].
  
   Проявились в Ламбахском бою и недостатки русской тактики, ориентировавшейся на ближний, штыковой бой. На такой образ действий, знакомый ему по боям с турками в 70-х - 80-х годах XVIII века, главнокомандующий Кутузов ещё 6 октября ориентировал русские войска своим приказом по армии о тактике в предстоящих сражениях с французскими войсками: 'Свойственное храбрости российское действие вперёд в штыки употребляться будет часто'. Но ни вооружение и моральное состояние французских подразделений, ни предальпийская местность эффективности штыкового боя не благоприятствовали. Возникая обычно в каком-то дефиле, он носил очаговый характер, что снижало его психологическое воздействие на массы противника. Враг мог понести заметные локальные потери, но на общий ход сражений это влияния не оказывало. К тому же, французы уже тогда ориентировались на мощный ружейный и пушечный огонь, который причинял большой ответный урон плотным русским боевым порядкам.
  
   В этих условиях кутузовские предписания 'наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов', 'держаться во фрунте сколько можно' и останавливаться на поле боя по приказу 'Стой! Равняйся' - были мертворожденными, имея только отрицательное боевое значение [16]. В результате, дважды бивший в штыки 8-й егерский полк (егеря, предназначенные действовать по-иному, вообще не должны были такого делать!) потерял около 100 человек убитыми и пропавшими без вести, и ещё 40 ранеными, в том числе был смертельно ранен полковник граф Головкин. Общие потери составили 153 человека. Была брошена одна русская 6-фунтовая пушка [17, 18].
  
   После Ламбахского боя Кутузов предписывает создавать команды для очищения дорог перед отступающей армией от обозов, чтобы ускорить движение. Но и наполеоновские маршалы без отдыха гнали свои войска в погоню за союзной русско-австрийской армией. Оторваться от них не удавалось. 'До города Вельса арьергард наш имел беспрерывные, но весьма неважные, перестрелки... которые, по малому количеству войск наших, производили чувствительную потерю' [19]. Следующее крупное столкновение произошло ночью, у моста через реку Энс. Участвовали в нём, в основном, австрийские войска. После сожжения за собой моста кутузовская армия отступила. [20].
  
   25 октября (6 ноября) при Амштеттене русский арьергард под командованием князя П.И. Багратиона был атакован корпусом маршала Мюрата. 'Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича'. Рапортуя о битве русскому императору, Кутузов опять отмечает похвалою стремление своих войск ударить в штыки, но характерно умалчивает о потерях [21]. Они же, судя по перечислению выбывших из строя старших офицеров, были весьма значительными, даже если не учитывать деморализованных и сдававшихся в плен австрийцев. И действительно, у Ермолова читаем описание кровопролитного сражения, в котором ряд русских полков 'потерпели большой урон' [22].
  
   К сожалению, новая истина, что против наполеоновской армии штыком так же успешно, как против турок, не повоюешь, с трудом входила в понимание не одного только главнокомандующего, но всего русского генералитета и офицерства. Во многом это был вопрос психологический, - штыковой удар порождал сильный нервный шок, убитых штыками врагов, наваленных друг вблизи друга, видели все. И собственные потери от ружейного и пушечного огня противника, распределенные по гораздо большей площади поля боя, считали меньшими. Потому столь часты оценки типа: 'Убитых и раненых в сем сражении с неприятельской стороны довольно, с нашей - мало' [23]. Лишь сравнительный подсчёт, обычно невозможный, мог показать, что соотношение потерь не такое хорошее, как казалось.
   Благодаря ожесточенному Амштеттенскому сражению, русская армия временно оторвалась от преследовавших её французских войск и продолжила отход на восток, к мостам через Дунай у Кремса и Маутерна.
  
   Наполеон разделил войска, переправив по восстановленному мосту у Линца на левый берег Дуная корпус Мортье, который должен был двигаться ускоренным маршем и занять переправы, а на правом берегу приказал преследовать русских Мюрату. Из-за ошибки Мюрата, упустившего русских у Сент-Пельтена, и принявшего решение искать их на дороге в Вену, французские корпуса потеряли взаимодействие. "Порознь идти, вместе биться" у французов не вышло. Мюрат не поспел за Кутузовым, и тот переправился через Дунай у Кремса, оказавшись один на один с Мортье, не знавшим обстановки и не успевшим занять позицию перед мостами.
  
   Зато русским удалось вечером 10 ноября взять в плен несколько французских мародеров и наблюдателей из авангарда генерала Грендоржа, указавших, что Мортье с передовой дивизией генерала О. Газана находится у Дюренштерна, а следующая дивизия французского корпуса отстала на 12 верст. Тем же вечером на окраине городка Штайн между авангардами Грендоржа и Милорадовича произошло небольшое столкновение, подтвердившее показания пленных [24, 25].
  
   Авангардной дивизии французов под командованием генерала Газана численностью 6000 человек можно было противопоставить 24000 русских и 2500 австрийских войск [26]. Используя опасное, изолированное положение Мортье между горами и Дунаем, Кутузов решил дать бой с целью уничтожения дивизии Газана, известный как сражение при Кремсе, а также - как битва при Дюренштайне (в старой русской транслитерации - Дюренштерне).
  
   Такая малая численность союзных русско-австрийских войск объясняется тем, что прошедшая 300 верст от Браунау до Кремса, в некстати случившуюся плохую погоду, Подольская армия находилась в изрядном расстройстве от усталости, холода и недостатка всех видов довольствия. По словам Ф. Глинки 'шли мы день и ночь и во всё время становились лагерем всегда на голом поле, без палаток и всякого прикрытия, кроме самых худых шалашей из соломы или тростника... Надобно испытать такую нужду, чтобы о ней иметь понятие' [27]. Подполковник А.П. Ермолов описывает: 'От полков множество было отсталых людей, и мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствование нами от французов. Они собирались толпами и в некотором виде устройства, ибо посланный один раз эскадрон гусар для воспрепятствования грабежа видел в них готовность без страха принять атаку' [28]. С. Боуден писал о том, что 'Целых 20 эскадронов бежали через мост без приказа и офицеры ускользнули прочь с полками, сославшись на больное здоровье. Егерские батальоны имели огромную убыль; даже бдительные усилия князя Багратиона не могли остановить дезертирство' [29, 30].
  
   К началу боя неприятные обстоятельства в значительной степени были преодолены суровым приказом главнокомандующего об усилении дисциплины от 28 октября (9 ноября). Боевой дух большинства русских солдат, невзирая на лишения, был высоким. Однако армия дополнительно ослабилась тем, что при переходе через Дунай, когда выявилось намерение Кутузова отступить в Богемию и Моравию, австрийские войска фельдмаршала-лейтенанта Мейферльда ушли, повернув на Вену, оставив Кутузову отряд генерал-майора Ностица.
  
   Кутузов мог уничтожить дивизию Газана и с малыми собственными потерями обескровить корпус Мортье, но упустил эту возможность, не желая связывать боем всю армию и выделив для решения задачи недостаточные силы. Головная французская дивизия вступила в сражение наобум, надеясь отбросить русских и австрийцев обратно к переправам, Ей противостоял отряд Милорадовича (2500 чел. при четырех шестифунтовых пушках). Более крупный отряд Дохтурова (8000 человек, из них 2000 австрийцы Штрика) совершил обходной маневр и окружил французов со стороны гор, замкнув кольцо у деревни Дюренштайн. Войска Багратиона (6000) и генерал-лейтенанта А.А. Эссена 2-го (3500) были в резерве. Подавляющее количество русской артиллерии - 162 орудия с более чем 3000 человек их прислуги, были расположены вдоль берега Дуная между Штайном и Кремсом для борьбы с французской флотилией. Её массы на узкой местности в бой вступить не могли, однако Милорадовичу можно было выделить хотя бы дюжину легких пушек, о чём, увлекаясь штыками, не подумали. Ему повезло, что у Газана оказалось при себе только три из восьми штатных орудий [31].
  
   В довершение изначальной малочисленности своих войск, Милорадович, вместо обороны, был отправлен вести наступательные действия за деревню Унтер-Лойбен между Штайном и Дюренштерном (имел место встречный бой с сильнейшим врагом). В результате его потери составили более 900 человек убитыми и ранеными, более 600 солдат и офицеров попали в плен, в конце концов, французами были захвачены все четыре русских пушки. 'Урон наш был очевиден, и в особенности в офицерах несоразмерный' [32]. Газан продвинулся до Штайна. И только в этот момент в бой вступила часть войск Эссена 2-го. Французы остановились [33].
  
   Судя по рапорту Эссена 2-го, тот держался пассивно, не выходя за пределы поставленной ему Кутузовым задачи оборонять Штайн и берег Дуная. Его артиллерия продолжала действовать по реке. А по рапорту Милорадовича из его четырёх орудий 'два после к нам прибыли' (!) [34].
  
   Тем не менее, генерал Газан и прибывший к нему командир корпуса маршал Мортье попали в тяжёлое положение, как только в тылу у них появился задержавшийся на несколько часов во время трудного обходного марша Дохтуров, и в горах - австрийский генерал-майор Штрик с русским Бутырским мушкетерским полком. Однако в критический момент неожиданно подошла и с ходу двинулась в бой дивизия Дюпона, что изменило ситуацию. Теперь уже попал в переделку Дохтуров, который такого поворота событий не ждал, да ещё из-за труднопроходимой местности не сумел привести к Дюренштерну артиллерию и кавалерию. Первым ударом Дюпона был разгромлен батальон Вятского мушкетерского полка и потеряно его знамя (за что Дохтуров удостоился порицания в записках Ермолова, впрочем, и тот в будущем знаменитый генерал оказался без понятия о причинах происшествия - вероятно по причине дозированной, а то и вовсе искаженной информации войскам из штаба Кутузова) [35]. Дохтуров выдерживал яростные атаки Дюпона и Газана, а потрепанный к тому времени Милорадович, которому изначально было выделено мало войск, не мог обеспечить нажима на Газана с тыла.
  
   Жаркий бой за Дюренштайн продолжался в темноте. Когда стало невозможно управлять войсками, русские уступили, и французы во главе с Газаном и Мортье прорвались. При этом прорвавшийся 100-й полк дивизии Газана сумел вывести трофейную русскую пушку и какое-то количество военнопленных. Резня в Дюренштайне и на Дунайском берегу была необычайная Русская артиллерия до поздней ночи и временами не без успеха вела огонь по силуэтам французских лодок, перевозивших раненых и оставшиеся на берегу группы французских солдат. Окончательно дело завершилось отходом войск Дюпона к Спицу, а Кутузова к Кремсу, в ходе которого по плохой погоде и усталости войск было брошено всё, что можно бросить [36].
  
   Это был первый эпизод 'хороших маршей и плохих баталий', которые начали преследовать Кутузова. Силы оказались распределены русским командующим так, что сначала Газан превосходящими силами атаковал Милорадовича. Затем, вследствие появления Дюпона, численное превосходство утратил Дохтуров, подвергнувшись атакам с двух сторон. Зато 'сохраняемый' от ввода в бой резерв оказался непомерно велик. Таким образом, вопреки общему русскому перевесу, войска Кутузова в течение всей битвы оказывались на решающих участках в меньшинстве, что свело на нет его первоначальный план и позиционное преимущество, приведя к большим потерям. Частые удары обеих равно ожесточенных сторон в штыки, отмеченные Дюпоном, тоже приводили к большим и примерно равным потерям, что в условиях общего превосходства преследующих Кутузова французских корпусов тоже было нехорошо. Везде, где боевые задачи пытались решить штыком, а не заранее созданным перевесом сил, меткой ружейной стрельбой и пушками, рекой лилась русская кровь.
  
   Чтобы добиться лучших результатов сражения, Кутузову следовало выделить больше сил Милорадовичу (что ему изначально предлагали), с тем, чтобы тот мог решительно контратаковать Газана и рассеять его между собой и Дохтуровым, а не "зализывать раны" после кровопролитного боя в меньшинстве. Тогда можно было полностью уничтожить головную французскую дивизию, начавшую помышлять лишь о прорыве назад. Возможность уйти была ей дарована слабостью русских 'клещей'. Тактическая целесообразность была принесена Михаилом Илларионовичем в жертву его опасливому желанию не связываться боем слишком сильно, чтобы 'не мешать' избранной стратегии - сохранить армию. Итог - плохое исполнение хорошего замысла и лишние потери.
  
   После боя у Кремса оба полководца, - и Кутузов, и Мортье, рапортовали о своей победе (впредь Михаил Илларионович не забывал делать это при каждом сомнительном сражении). Он донёс царю, что 'неприятель разбит совершенно, целая дивизия истреблена' (с оговоркой - 'часть спаслась за Дунай на лодках'), а также о взятии 1500 пленных, включая генерала Грендоржа, 5 пушек, 'из которых 2 мог взять с собою'. Напомним, что Газан имел всего 3 пушки. Это значит, что в трофеи были записаны отбитые обратно орудия Милорадовича. Французских знамён не взяли, потому что, яко бы 'знамёна, коих нашли древки, неприятелем истреблены'. Упомянуто было в донесении и о том, что русские раненные брошены в Кремсе, и что главнокомандующий опасается дополнительно потерять при отходе 'усталых может быть тысячу человек', что не очень-то согласуется с тирадами о полной победе [37].
  
   От этих сумбурных, не очень-то правдивых и неконкретных кутузовских писаний: 'свидетель Бог, что не имею минуты войти в подробное донесение'; уводящих от вопроса о собственных потерях, но снабженных постскриптумом о том, что Мортье и Газана едва не взяли в плен, но 'они спаслись на лодке за Дунай' [38]; ведет начало наша неосновательная историческая традиция объявлять разбитым весь корпус Мортье, чего не могло быть по обстоятельствам боя.
  
   Император Александр I, получив рапорт Кутузова о битве, поспешил возложить на него 'венец славы для российского воинства и для того, кто оным предводительствовал'. Австрийский император Франц I наградил Кутузова орденом Марии-Терезии 1-й степени, чего за военные заслуги был ранее удостоен лишь А.В. Суворов [39]. Наполеон был гораздо адекватнее, признав в 22-м бюллетене Великой армии: 'Этот день был днём резни' [40].
  
   С тех пор в отечественных и европейских источниках результаты битвы оцениваются противоположно. Будучи беспристрастным, понятно, что о победе наполеоновских войск не может идти речи, - французы только деблокировали свою дивизию и сняли с берега Дуная раненых и отставших, дальнейшей активности не проявляли. Но и замысел Кутузова провалился. Неблагоприятное соотношение сил, которое русские пытались улучшить, уничтожив Газана и обескровив Мортье, - не изменилось. Важная моральная и психологическая победа над врагом была упущена, как то всегда бывает при прорыве окружения и спасении противником своих войск. Бумажная реляция с хвалебными литературными экзерсисами компенсировать этого факта никак не могла.
  
   Для окончательного вердикта очень важно знать соотношение потерь, вдвойне болезненных для голодной и отступающей армии. По данным на 15 ноября, в рядах дивизии Газана было собрано 3848 человек (возможно, назад убежала часть французских пленных, равно как в Кремсе были оставлены Кутузовым свои и французские раненые). Это говорит о том, что его потери вместе с Дюпоном составили около трех тысяч. Общие русские потери (Милорадовича, Дохтурова и Штрика) составили примерно три с половиной - четыре тысячи человек. Французы заявили о взятии 1300 пленных (вероятно, переловив многих отставших от армии русских солдат). Действительно, многие сотни отставших на обходном маневре солдат так и не вышли из придунайских гор, Подольская армия их не дождалась. То есть, русские потери существенно превысили французские, что свидетельствует о провале замысла русского главнокомандующего и ухудшении положения отступающей армии по итогам сражения [41].
  
   Остановившись для уничтожения зарвавшейся части врага мощным ударом всей армии, получили результат не лучший, чем дал бы арьергардный бой. Обессиленные русские войска день простояли у Кремса, после чего продолжили движение к Ольмюцу. На следующем переходе к ним присоединилась 6-я колонна войск русской Подольской армии (8 тысяч человек, отделенная вскоре после перехода русской границы и теперь нагнавшая его) [42]. Вот единственная причина считать Кремс русской (или союзной) победой. Но, в отличие от обычного арьергардного боя, сражение всё-таки задержало русскую армию, а Мортье был не один. Задержка позволила подтянуться Мюрату. Сверх того, появилась дополнительная угроза со стороны неожиданно быстро занятой французами Вены, что позволяет говорить о том, что Мортье свою задачу тоже выполнил.
  
   'Неприятель, имея в готовности множество судов, перешел Дунай в короткое время, и арьергард наш был еще в малом от города расстоянии, как уже появился он для преследования. В тот же день возвратился офицер, оставленный с письмом (о препоручении французскому командованию судьбы русских раненых) в Кремсе, и дал знать, что уже при нем расположилась в городе неприятельская главная квартира и вступило в оный большое число войск' [43].
  
   Окончательные выводы таковы, что перевести удачное стечение обстоятельств, опережение во времени и превосходство своих сил в резню, в которой русская армия, без того истощенная, потеряла больше неприятеля, но не смогла отделаться от преследования, - не есть пример военного искусства, каким битву между Кремсом и Дюренштайном нам уже двести лет пытаются подать. В ней проявились все кутузовские тактические пороки, впоследствии так и не изжитые, как то: недодача артиллерии ведущим бой войскам; отделение слишком больших резервов ценой ослабления собственных группировок; плохая синхронизация действий отдельных отрядов и колонн; малоподвижность командующего после начала боя с запаздыванием его реакции на изменения обстановки. Эти пороки так и не были исправлены вплоть до 1812 года, 'ассиметрично' компенсируясь лишь всё более придирчивым выбором мест для сражений и растущим умением писать рапорты и реляции.
  
   Правда о Кремсе показывает, что к близкому уже Аустерлицу военные дела главнокомандующего М.И. Кутузова обстояли не блестяще, вынуждая приукрашивать их и сторониться инициативы в генеральном сражении с Бонапартом. Зато его политические акции неожиданно поднялись. Сразу же после Кремского боя, к 2 (14) ноября 1805 года, в результате событий вокруг австрийской столицы выяснилось, что решение Михаила Илларионовича отступать не на Вену, а на Брюнн и Ольмюц, оказалось стратегически правильным. Возможно, этим объясняется щедрость австрийского императора [44].
  
   Следующий арьергардный бой произошёл у деревни Шенграбен, где Кутузов оставил семитысячный заслон во главе с П.А. Багратионом.
  
   Поскольку Мюрат поначалу настиг Кутузова с одной усталой конницей, он решил пойти на хитрость и вступить с русскими в переговоры, чтобы иметь возможность подтянуть силы своего корпуса. С таким искусным дипломатом и обманщиком как Кутузов, - это была заведомо проигрышная затея. В историческом описании Михайловского-Данилевского соответствующий параграф так и назван: 'Тщетное намерение Мюрата обмануть Кутузова' [45]. Михаил Илларионович для виду согласился и послал к Мюрату генерал-адъютанта Ф.Ф. Винценгероде, который согласовал и подписал с маршалом предварительный текст договора. Пока длились проволочки, Кутузов продолжал отступать, прикрывшись отрядом Багратиона [46]. В итоге Мюрат потерял драгоценные сутки, начав действовать лишь после письменного выговора от Наполеона.
  
   Получив это категорическое приказание, маршал, собрав к этому моменту до 25 тысяч войск, несмотря на приближение ночи (4 ноября), немедленно атаковал русских, расположившихся за деревнями Шенграбен и Грунд и поставившими на дороге позади дефиле свою 12-орудийную батарею. Сражение развернулось посреди наступившей ночной темноты, освещаемое пожаром деревень, сослужившим дурную службу французам, поскольку отходящие русские могли лучше целиться на свет и ближе подходить к врагу из тьмы для броска в штыковой бой. Собственно говоря, это было единственное сражение 1805 года, по специфическим условиям которого установка Кутузова на штыковые атаки полностью оправдала себя.
  
   В неразберихе дивизии Леграна всё же удалось обойти Багратиона, но тот сосредоточенным ударом в штыки прорвался и начал быстро отступать под покровом ночи. Французы организовали его преследование кавалерией, но не сумели рассеять. Багратион потерял 2400 человек против 1200 у Мюрата и 8 из 12 пушек, разбитых французским батарейным огнём, и даже знамена, но большую часть своих солдат организованно увёл.
  
   А.П. Ермолов пишет, что вражеский обход и сопряженные с ним потери были следствием 'невежества в ремесле своем' генерал-майора Селихова, командовавшего левым флангом построений Багратиона. Оно, к счастью, было компенсировано распорядительностью командира 2-го батальона Киевского гренадерского полка майора Экономова, занявшего выгодную позицию и отбивавшего неприятеля сильным ружейным огнем, что и приоткрыло коридор для отступления войск. 'Сверх чаяния дело кончилось гораздо счастливее, чем можно было предполагать, и князь Багратион прославился' [47].
  
   Таким образом, потери отряда П.А. Багратиона в этом невероятном бою (где он действовал самостоятельно) были меньше, чем у Дохтурова и Милорадовича под руководством Кутузова под Кремсом. Он заслужил высокую репутацию у Наполеона и был высоко отмечен Александром I, наградившим Петра Ивановича орденом Святого Георгия 2-го класса и производством в генерал-лейтенанты. Михаил Илларионович же не чаял свидеться, предполагая, что он оставил Багратиона на неминуемую гибель.
  
   Князь Багратион, командир эмоциональный, но лишенный рисовки, раздумий о политических интригах и адекватный, в своём рапорте о сражении отметил мощное действие французских стрелков и артиллерии: 'неприятель открыл со многих батарей сильную канонаду', 'сильное его стремление на правой фланг при сильном ружейном и пушечном огне' [48].
  
   Характерно, что в последовавшем через два дня рапорте Кутузова на имя императора Александра I все оценки Багратиона о действии французских ружейного огня и артиллерии пропали, заменившись 'штыкоманией': 'солдаты пробивались повсюду на штыках, коими опрокинули неоднократно и самую кавалерию неприятельскую' [49]. Тут налицо подмена трезвого военного взгляда на звучную военно-политическую кампанейщину, некритическое использование суворовского боевого опыта на новом театре и против нового противника.
  
   По многочисленным свидетельствам русских генералов, штыковые бои возникали не так уж и часто, для их эффективности требовались особые, как правило, стеснительные условия поля боя, в которые попадали массы деморализованного противника. Но из-за кампанейщины солдат часто гнали в штыки там, где не было надежды на успех этой тактики. Принц Евгений Вюртембергский отмечал, что для русских характерно особое пристрастие к холодному оружию, но в боях против них французы встречали эти атаки хорошо направленным ружейным огнем, не стыдились оставлять свое место и немного отступали, а затем, в нескольких шагах позади, соединясь с резервной линией, снова открывали убийственный огонь. Эта процедура расстройства и истребления русской штыковой атаки могла повторяться двумя-тремя линиями наполеоновских войск. Тому есть свидетельства участников штыковых атак с русской стороны. Если не в 1805, то к 1807 году эта тактика наполеоновской пехотой была уже вполне проработана [50].
  
   В то же время русское командование почивало на лаврах покойного генералиссимуса Суворова и страницах красиво написанных, героических рапортов и реляций, в которых Михаил Илларионович, как назло, был особенно политичен и литературно одарен, задавая в этом виде 'фэнтэзи' и стандарт, и тон. Но с сугубо военной точки зрения такое положение дел совершенно не красит М.И. Кутузова как главнокомандующего. Остается отговариваться лишь тем, что не он один был такой, а те русские генералы, которые внимательно изучали французскую тактику и предлагали свои новеллы, в александровскую эпоху главнокомандующими так и не стали.
  
   7 (19) ноября 1805 года армия Кутузова встретила авангард Буксгевдена. На следующий день 8 (20) ноября произошёл последний кавалерийский бой при Раусснице, в котором русские потеряли до 100 человек убитых и раненых, истребив несколько десятков французов и захватив 90 пленных [51]. Русская армия проследовала Ольшаны, и преследователи отстали. Наполеон, оказавшийся теперь в меньшинстве, занял Брюнн (ныне Брно).
  
   10 (22) ноября все русские силы соединились в Ольмюце. Наблюдательный авангард наполеоновских войск остановился в Вишау. Кутузовская 'ретирада 1805 года', во время которой русская армия с боями прошла около 450 километров до Вишау (а до Ольмюца - все 500), стала одним из образцов успешного стратегического марш-маневра, что сразу же было признано современниками [52]. Спорная битва под Кремсом не сыграла заметной роли в этом результате. О том, насколько это сражение прошло не гладко, надо было специально расследовать и дознаваться, к чему никакого позыва от радости при соединении войск не было. Пытливые теоретики типа Суворова или Клаузевица в русском и австрийском военном руководстве отсутствовали начисто. Критические замечания и верные наблюдения носили отдельный характер (например, Ермолов о действиях Дохтурова в Дюренштерне, Багратион о действиях французских войск огнем), не обобщались, и до ушей военно-политических императорских верхов не поднимались. В довершение всего, 'кремский' вопрос был затенен блестящим Шенграбенским арьергардным боем. Первым Михаила Илларионовича искренне поздравил командующий 2-й русской армией генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден [53].
  
   Конечно, отход мог произойти совсем не так. У Кутузова была возможность своевременно увести свою армию за Дунай и в спокойной обстановке соединиться с отставшей 6-й колонной своих войск, что поставило бы другую задачу перед Наполеоном и не менее чем на 7-8 тысяч человек увеличило силы русской армии перед генеральным сражением. Вероятно, это был бы ещё более блестящий маневр, но менее заметный, наподобие того, как несложно упустить из глаз отошедшего от берега реки человека, а вот если он соскользнет в воду и после этого с усилиями вылезет обратно на берег, - это уже целое событие. Но такая возможность перешла в предмет альтернативной истории.
  
   Император Александр I, конечно же, ожидал большего. Поэтому Кутузов не получил от него ничего. Лишь в феврале 1806 года, прислушавшись к мнению военных, царь наградил его за успешное отступление от Браунау орденом Святого Владимира 1-й степени. К сожалению, к этому времени многие солдаты и офицеры, выведенные из неблагоприятного положения Кутузовым, погибли или были пленены под Аустерлицем, вследствие специфических черт характера того же Кутузова как человека и главнокомандующего. Его приукрашенная реляция о "победе" под Кремсом тоже сыграла в этом свою печальную роль.
  
  
   1. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.1, 4.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 32, с. 51.
   3. Там же, док. N 81, с. 92-93.
   4. Там же, док. N 87, с. 97.
   5. Там же, док. N 88, с. 97-98.
   6. Там же, док. N 103, с. 109.
   7. Там же, док. NN 104, 107-109, 112, с. 110, 111-114.
   8. Там же, док. N 114, с. 118.
   9. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 36.
   10. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 273.
   11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 36.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 123, 126, 127, с. 125, 127-128.
   13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 38.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 148, с. 140.
   15. Там же, коммент. к док. NN 96, 148, с. 105, 140.
   16. Там же, док. N 86, с. 96.
   17. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 274.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 148, с. 139-140.
   19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 37.
   20. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 274.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 157, с. 146-147.
   22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 39-40.
   23. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 275.
   24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 164, 168, с. 150, 154.
   25. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 277.
   26. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.33.
   27. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М.: 1990, с.29.
   28. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 38.
   29. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 165, с. 151.
   30. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.32.
   31. Там же, с. 33-34.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 45.
   33. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с. 34-36.
   34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 186, 199, с. 170, 180-184.
   35. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 46.
   36. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.41-44.
   37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 171, с. 156-157.
   38. Там же, с. 157.
   39. Там же, док. NN 173, 181, с. 158-159, 166.
   40. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с. 45.
   41. Там же, с. 44-45.
   42. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 47.
   43. Там же.
   44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 174, с. 160.
   45. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 111, 125-127.
   46. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 187, с. 170-172.
   47. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 49.
   48. Там же, док. N 180, с. 164-165.
   49. Там же, док. N 187, с. 171.
   50. Жмодиков А.Л., Жмодиков Ю.Л. Штыковая атака и штыковой бой в сражениях Наполеоновской эпохи // Сборник исследований и материалов военно-исторического Музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб, 2015, Вып. X, с. 82.
   51. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 202, с. 187.
   52. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 50.
   53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 185, с. 169.
  
  
   3.2. Аустерлиц.
  
   10 ноября М.И. Кутузов вступил в Ольмюц, где находились русский и австрийский императоры, и был назначен 'Главнокомандующим соединенными в Моравии австрийскими и русскими войсками'. Дежурным генералом армии был определен генерал-адъютант князь П.М. Волконский, а генерал-квартирмейстером - австрийский генерал-майор Франц фон Вейротер [1].
  
   Такое распределение высших командных должностей сразу ставит под большое сомнение российскую историческую тенденцию, оформленную ещё А.И. Михайловским-Данилевским в 40-х годах 19-го века, склонную полагать, что Кутузов был фактически отстранен от командования и ни на что не мог влиять (особенно на австрийцев). В частности, Михайловский-Данилевский предпочитает не раскрывать, какими правами обладал столь высокого ранга главнокомандующий, и не сопоставлять упрочившееся положение Михаила Илларионовича со своими дальнейшими выводами. Однако, указанный им факт, что генерал-майор Ф. Вейротер находился в прямом подчинении генерал-аншефа, главнокомандующего соединенными русско-австрийскими войсками М.И. Кутузова, - есть факт неопровержимый.
  
   Понятное дело, - что правильное указание на командную должность М.И. Кутузова и подчиненную роль Вейротера в последующих 'историко-фантазийных изложениях', призванных 'погладить национальную гордость великороссов', исчезло начисто. Михаил Илларионович скромно продолжает всюду и везде называться просто 'главнокомандующим' (чтобы читатель думал: только русскими войсками, и мнил себе Вейротера таким же влиятельным лицом австрийским, на коего в таком случае вполне удобно списать поражение и свалить вину). Но на самом-то деле, записывать всю тяжесть аустерлицкого разгрома на Вейротера, крича, что армией и сражением руководил он, - это все равно, что утверждать, будто при Бородине командовал генерал-квартирмейстер, полковник К.Ф. Толь (исполнявший в 1812 году при Кутузове такую же должность).
  
   Для ещё более ясного понимания последующих взаимоотношений между русскими и австрийскими высшими военными и политическими чинами необходимо раскрыть ещё один 'секрет Полишинеля', от которого тщательно бегает 200 лет наша историческая, куда более надушено-патриотическая, чем правдивая и профессиональная литература. Он состоит в том, что австрийские войска просто не имели в Ольмюце военных руководителей таких высоких рангов, как М.И. Кутузов и Ф.Ф. Бусгевден. И это понятно, потому что австрийскими армиями в 1805 году изначально командовали эрцгерцоги Карл и Фердинанд, оказавшиеся со своими войсками в других пунктах. Дискредитировавший себя Карл Макк был отдан австрийским императором под суд. А ольмюцкая группировка австрияков представляла собой собрание нескольких слабых корпусов, старшинство в командовании которыми принадлежало князю Иоганну фон Лихтенштейну, который имел чин, соответствующий русскому генерал-лейтенанту. В аустерлицком сражении он командовал кавалерией 5-й колонны, находясь при князе Багратионе. То есть, с австрийской стороны просто не было военного руководителя, способного оказать на Кутузова большее влияние, чем пресловутый Вейротер.
  
   Через два дня союзные силы увеличились прибытием русской гвардии (8500 человек под командованием цесаревича Константина Павловича). Гвардия, естественно, тоже вступила под начало Кутузова, и никто тут даже не думает заикаться о том, будто Константин Павлович как-то ущемил единоначалие Михаила Илларионовича. Всего в соединенной армии насчитывалось от 82,5 до 86 тысяч человек, в том числе 14 тысяч австрийцев, при 330 пушках. Союзный лагерь был расположен на удобной для обороны местности. Сверх того, в Богемии, близ Иглау, находились около 10 тысяч солдат эрцгерцога Фердинанда - остатки избежавших капитуляции под Ульмом австрийских войск [2, 3].
  
   Наполеон Бонапарт привел к Брюнну по разным оценкам, от 50 до 75 тысяч французских войск при 250 орудиях. Нижняя оценка сил является профессиональной, принадлежа Г.А. Лееру, указывавшему, что войска Наполеона 'были сильно разбросаны, настолько, что... он мог подвести к решительному пункту театра военных действий (к полю сражения) только 50000, а остальные должен был оставить для обеспечения тыла и флангов'. Этим обстоятельством как раз и намеревались воспользоваться союзники, оптимистично исчисляя силы противника в 40 тысяч человек [4]. Однако, согласовывая общий план действий, они несколько дней медлили с наступлением, допустив ту же ошибку, которую Кутузов совершил в Браунау. Каковым бы ни было решение, его надо было принимать и выполнять быстро. Воспользовавшись этим, французский полководец успел устроить свой тыл и притянуть к себе ещё 23-24 тысячи солдат во главе с маршалами Даву и Бернадотом, прибывшими буквально накануне битвы, чего союзники не ожидали [5].
  
   Положение Наполеона виделось им уязвимым и опасным ввиду непобедимой русской армии, с частью которой он не сумел разделаться под Браунау и Кремсом. Из России шли резервные корпуса под командованием Л.Л. Бенигсена и И.Н. Эссена 1-го. Заканчивались близкие к провалу франко-прусские переговоры, после чего Пруссия могла ударить ему в тыл. В долине Дравы соединились австрийские войска эрцгерцогов Карла и Иоанна, образовав ещё одну 80-ти тысячную армию.
  
   Наполеон, напротив, не сомневался в своей победе, и не собирался затягивать кампанию. Он понимал, что время работало против него. Бонапарту надо было навязать союзникам битву, выманив их из укрепленного Ольмюцкого лагеря, и выиграть её. Эту задачу он успешно решил, пользуясь австро-прусскими противоречиями (австрияки не хотели быть обязанными в победе пруссакам, да и вообще, вполне логично, хотели быстрее победить на своей земле, вместо того, чтобы делать её ареной разорительной борьбы трех мощных армий), глупостью русского царя и самодовольством его походного двора.
  
   Между противниками, в 25 километрах от Брюнна и 70 километрах от Ольмюца находилась деревня Аустерлиц (ныне чешский городок Славков-у-Брна). Ей и предстояло стать местом молнией поразившего современников, судьбоносного сражения.
  
   На стороне Наполеона был продолжающийся в русских и австрийских войсках недостаток продовольствия, настоящий голод, вызванный тем, что австрийское правительство не ждало быстрого прихода в войны в Моравию и не запасло здесь продуктов для пропитания армии. От пребывания большой массы войск окрестности Ольмюца были разорены, крестьяне разбегались, селения пустели. Оставаться в Ольмюце без надежды на быстрое возобновление подвоза было опасно. Но, когда был собран военный совет, только один человек, - главнокомандующий Кутузов, - высказался на нем в пользу отхода к русским источникам снабжения, и против авантюрного сближения с французами при попытке пройти в Венгрию, ведущему к генеральному сражению с Наполеоном. В противовес оппонентам, предлагавшим либо дать сражение у Брюнна, либо обойти французов фланговым маршем, чтобы подойти ближе к Вене и сблизиться со второй австрийской армией эрцгерцога Карла, он предложил начать отступление к Карпатам на соединение с корпусами Бенигсена и Эссена 1-го, выждав заодно вступления в войну Пруссии. 'Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов', - говорил Михаил Илларионович [6, 7].
  
   Разумеется, австрийцы были против осуществляемого лишь в русских интересах отступления. Маловероятно было, что под угрозой из Пруссии Бонапарт и дальше будет растягивать свою операционную линию, идя к русским границам. Вместо этого, освободившись от угрозы со стороны союзной Моравской армии, он мог продолжать разорять Австрию и ударить по оторвавшемуся от преследования Массены, идущему к Вене эрцгерцогу Карлу. А Фердинанду с остатками его войск вообще деваться было некуда.
  
   Предложение Кутузова было чревато для царя исключительно большими политическими издержками, поэтому тяжело упрекнуть Александра в негативном отношении к этой идее. Внутренних, русско-патриотических мотивов возражать против отхода тоже хватало. Достаточно сказать, что Суворов подобное никогда бы не предложил, а постарался бы как можно быстрее нанести удар по врагу, не давая ему устроить тыл и подвоз, используя могущий ускользнуть численный перевес. К сожалению, лица, толкавшие на такой путь действий, не понимали, что время пришло другое: и враг грознее, и некому хорошо спланировать подобный бросок на него.
  
   В итоге союзнические обязательства и преувеличенное осознание собственной силы победили. Главнокомандующий соединенной армией М.И. Кутузов, сразу уловивший настроение царя, на своем видении военной ситуации не настоял (да и трудно было ему настаивать на отходе, одновременно изображая из себя полного победителя при Кремсе), союзная армия неспешно выступила к Аустерлицу, избавив Бонапарта от лишних трудов.
  
   Наполеон, тщательно готовя к бою французскую армию, подобно Кутузову, начал разыгрывать усталость, нерешительность и готовность к переговорам. Едва союзники двинулись вперед, утром 17 ноября Бонапарт прислал к Александру I в Вишау (место первой стычки авангардов) своего генерал-адъютанта Р. Савари "поздравить Его Величество с прибытием в армию" и просить его 'о личном свидании между авангардами'. . Царь встречаться с Наполеоном не захотел, прислав к нему с требованиями своего генерал-адъютанта князя П.П. Долгорукова, перед которым был разыгран очередной нерешительный спектакль. Молодой князь вернулся из стана врага в приподнятом настроении, утверждая, что "наш успех несомненен" [8]. Вслед за этим, император французов продолжил держаться пассивно, отводя назад свои авангарды.
  
   Генерал-майор, князь П.П. Долгоруков, очень удобно для ответственных виновников аустерлицкой катастрофы, скончался от тифозной горячки в декабре 1806 года в Петербурге. Значительную часть вины за поражение в русских военных и дворянских кругах стали приписывать ему. Франц фон Вейротер умер в том же году, став ещё одним удобным 'стрелочником'.
  
   За суждение, высказанное за отступление и против генерального сражения, поддержанное в свите царя лишь молодыми Н.Н. Новосильцевым и А.А. Чарторыйским, М.И. Кутузова впоследствии объявили провидцем, снимая с него всю вину за аустерлицкий разгром по уникальной схеме - командовал, но не виноват. Сам полководец положил начало этой выгодной для него военно-исторической оценке, в 1812 году заявив при виде захваченного французского знамени с надписью "За Аустерлиц" буквально следующее: "После всего, что совершается теперь перед нашими глазами, одной победой или одной неудачей больше или меньше, всё равно для моей славы, но запомните: я не виноват в Аустерлицком сражении!" [9]. Что-что, а красноречиво говорить и использовать в свою пользу события и повороты судьбы, Михаил Илларионович умел.
  
   Впоследствии А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, высказал ничем не обоснованное мнение о том, что Александр I якобы считал, что 'Австрийцы в многолетних походах против французов изучили основательно образ войны с ними'. Поэтому царь предоставил австрийским генералам 'главные распоряжения' и фактически 'отстранил' колеблющегося Кутузова и сам 'руководил' битвой при Аустерлице, а Михаил Илларионович 'покорился обстоятельствам, объявлял по армии даваемые ему приказания, и оставался простым зрителем событий' [10]. Эти удивительные рассуждения начисто игнорируют общеизвестный в 1805 году факт, что все победы над французами в то время принадлежали русским полководцам, - А.В. Суворову и излишне разрекламировавшему свой Кремский бой М.И. Кутузову, а до победы эрцгерцога Карла под Асперном в 1809 году было ещё далеко.
  
   В советское время эта позиция стала расхожей, будучи с радостью подхвачена историками, традиционно бичевавшими царизм, но строившими на его наработках историко-идеологическую подпорку для советского вождизма. Даже в 2000 году сию неправду дословно повторяет В.В. Бешанов в своём компилятивном труде "Шестьдесят сражений Наполеона". Примечательно, что А.И. Михайловский-Данилевский пришёл к описанию войны 1805 года и данному своему мнению в 1843 году, а события Отечественной войны 1812 года систематически и панегирически описал раньше, - в 1839-м. Принимая это во внимание, становится понятным, зачем ему потребовалась грубая коррекция фактов. Лучше было приписать поражение покойному царю (потом победителю, как и Петр I после Нарвы), чем поставить под сомнение и отправить в утиль всю консервативную концепцию.
  
   Но даже в 1843 году Михайловский-Данилевский, уже вкрапляя в свой труд о войне 1805 года весьма тенденциозные и бездоказательные замечания, ничего определенного об 'отстранении' Кутузова не пишет. Эти его намеки соседствуют с противоречащими им фактами и критичными к главкому оценками. Затем, в том же сумбурном виде эта позиция снова появляется в 1846 году, - в работе историка 'Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах'. И лишь позднее господа-товарищи ура-патриоты, считающие возможным учить следующие поколения на отсутствии анализа и признания ошибок из предыдущих войн, надергали из наследия историка то, что им хотелось, и умолчали все, что им не нравилось.
  
   В 'Описании первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году' сказано дословно следующее: 'Однако ж общее мнение в армии осуждало его (Кутузова), зачем, видя ошибочные распоряжения доверенных при императоре Александре и Франце лиц, не опровергал он упорно действий их всеми доводами, почерпнутыми из многолетней опытности и глубокого разума его. В таком же смысле выражался император Александр... 'В Аустерлицком походе, - сказал он однажды, - Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надобно действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее'. Здесь опускается завеса. Исследования не могут простираться за пределы могил великого монарха и первого полководца его' [11].
  
   Выше уже говорилось о том, что в силу общепризнанной военной иерархии отношений не может идти слова о каком-то сковывающем и подминающем влиянии Вейротера на главнокомандующего соединенными русско-австрийскими силами Кутузова. Никто не мешал Михаилу Илларионовичу внести хотя бы частные изменения в планы и диспозицию своего генерала-квартирмейстера. Куда большая проблема, от которой отчаянно отводят глаза, кроется в том, что никаких уточнений со стороны главнокомандующего не последовало, равно как он не допустил изменений в составленную К.Ф. Толем и одобренную им диспозицию битвы при Бородино, хотя уж там-то дельные возражения М.Б. Барклая де Толли и Л.Л. Беннигсена известны. Это говорит о том, что ни в 1805, ни в 1812 году М.И. Кутузов по каким-то субъективным причинам не придавал значения коллективному обсуждению важнейших военных решений.
  
   Ввиду малочисленности австрийских войск при Аустерлице и отсутствии в их рядах другого заметного генерала и теоретика кроме Вейротера, продолжает бытовать и другая, столь же неаргументированная точка зрения, будто под Аустерлицем главнокомандование принадлежало австрийскому императору Францу I. Но в источниках первой половины XIX века прорывается правда: 'Таково было почти общее мнение в нашей главной квартире. Боялись, что Наполеон не примет сражения, и торопились составлять диспозицию' [12]. Современному читателю надо лишь пояснить, что 'главная квартира' - это не императорская, а, согласно терминологии того времени, армейская 'квартира', то есть местоположение штаба соединенной армии в присутствии её главнокомандующего Кутузова и наполненная русскими генералами и офицерами. Тот же Михайловский-Данилевский, со ссылкой на донесение русского посла графа Разумовского от 11 января 1806 года, приводит исчерпывающую цитату о роли в сражении австрийского императора Франца I: 'Через шесть недель после Аустерлицкой битвы Император Франц говорил... 'Конечно, вас удивит, что до сегодняшнего дня я ещё не знаю плана Аустерлицкому сражению' [13].
  
   Как видно, все попытки вручить главнокомандование и ответственность за поражение то Вейротеру, то Александру I или Францу I с треском проваливаются. Речь может идти только о ненормальном понимании Михаилом Илларионовичем своих отношений с императорскими дворами, нежелании идти наперекор царским и общим ожиданиям, тем более удивительном, что, по уверениям всех современников и документам, эти отношения не были конфликтными. Да и не был сколько-нибудь опасен для Кутузова такой профессиональный конфликт. У всех на памяти был недавний пример А.В. Суворова, довольно жестко и успешно отстаивавшего свои полководческие решения перед австрийцами, к чему его фиктивный ученик даже не приступил.
  
   Конечно, никто М.И. Кутузова от командования не отстранял. Даже самая консервативная подборка документов свидетельствует против такого предположения. После того, как 'вопреки мнению' Кутузова было принято решение о выступлении к Аустерлицу, он продолжал отдавать (как лично, так и через своего дежурного генерала Инзова) приказы по войскам соединённой армии о движении войск и подготовке к сражению. В этом движении ему рапортовал командир авангарда генерал-лейтенант князь Багратион, обращаясь при этом за приказаниями: 'покорнейше прошу ваше превосходительство снабдить меня своим повелением, как мне поступить завтре, в случае что неприятель не совсем отступит' [14]. Если катастрофическую диспозицию союзной армии на 20 ноября (2 декабря) 1805 года всецело приписывать австриякам и опрометчиво одобрившему её Александру I, то диспозиция на 19 ноября - явно русского происхождения и подписана дежурным генералом князем П.М. Волконским, сменившим на этой должности генерал-майора Инзова. Любителям как-то вывернуться и заявить, что эта диспозиция мало-де значит, следует прямо в лоб указать, что озаглавлена она 'Диспозиция наступательным действиям к Меницу и Сокольницу или к правому неприятельскому крылу' [15].
  
   Выступи Наполеон навстречу, сражение развернулось бы по диспозиции Волконского. И кто в этом случае был бы виноват? Кутузову же отдавали свои рапорта русские генералы о сражении при Аустерлице. По результатам битвы Михаил Илларионович хлопотал о наградах для гвардии, для солдат и офицеров, спасших знамёна и пушки, рапортовал царю об увольнении от службы с лишением чинов проявивших трусость офицеров, а также готовил общие реляции о сражении. Всё это пристало лишь действующему главнокомандующему.
  
   Поэтому откровенно чужеродно, глупо и антинаучно выглядят ориентирующие и подытоживающие пассажи Михайловского-Данилевского о том, что австрийцы даже 'не озаботились составлением резерва' (по военной науке это прерогатива главнокомандующего, обладающего правом на его определение и использование), и что 'Кутузов распоряжался, ничего не решая' [16, 17]. К сожалению, следующие поколения, уже советских исследователей, науку и правду решили не искать, а потому хорошо знакомые историкам документы составителям многотомного сборника документов М.И. Кутузова 1950-1956 гг. издания пришлось 'исправлять' при помощи вольных примечаний, не допуская к ним других многочисленных свидетельств очевидцев и современников аустерлицкого позора.
  
   Серьёзное рассмотрение роли Михаила Илларионовича под Ольмюцем и Аустерлицем показывает обратное, - он виноват в разгроме, самой прямой военной и гражданской виной. Такую вину возлагает на него авторитетнейший военный историк, профессор военного искусства, начальник Академии генерального штаба, член Военного совета Российской империи, генерал от инфантерии Г.А. Леер, утверждая, что армия 'не имела во главе полководца, потому что таким нельзя признать безгласного, бесправного и безвластного Кутузова, вся роль которого в сражении свелась на начальствование 4-й колонной, а по разбитии её, - на командование бригадой'. Описания Леера настолько профессиональны, что лишь как уступку давно сформировавшемуся общественному мнению можно воспринять его подстрочные ремарки о том, что Кутузов в данном случае 'виноват не как полководец, а как гражданин земли Русской' [18]. На самом же деле, любой разумный человек должен понимать и признавать, что говоря о военачальнике и полководце, которому юридически и фактически была вверена армия, невозможно ни де-юре, ни де-факто разделить эти две формы вины. Они разделимы лишь для лица, которому не были вверены войска, и какое не участвовало в одобрении диспозиции сражения, но было агентом влияния, имеющим вес при принятии военных решений, - например, для Александра I, А.К. Разумовского или А.А. Чарторыйского.
  
   На эту же тему, в меру личного разумения и дозволенного цензурой, прямо или косвенно, рассуждали многие и многие, - начиная от очевидцев трагического разгрома, и заканчивая С.М. Соловьевым и П.А. Гейсманом, указывавшими широкой публике на 'недостаток гражданского мужества высказать всю правду юному императору'. По их солидарному с Г.А. Леером мнению, не сделав этого, Кутузов 'допустил исполнение плана, приведшего к погибели армии' [19, 20].
  
   Действительно, главнокомандующий соединенной русско-австрийской армией М.И. Кутузов, уловив общее негативное отношение к своему предложению отступить среди влиятельных лиц и обитателей походных императорских дворов, не стал настаивать, конфликтовать, не подал в отставку, не написал какой-либо докладной записки, а просто самоустранился от событий. Вместо проявления командного и гражданского долга, Михаил Илларионович, чтобы 'не подставляться', попытался вторично, скрыто от своего штаба и общественности, воздействовать на царя через обер-гофмаршала графа Н.А. Толстого: "Уговорите государя не давать сражения, мы его проиграем", - попросил он. На это Толстой вполне резонно возразил: "Моё дело - соусы да жаркое. Война - Ваше дело". И Кутузов замолчал. Наш авторитетнейший дореволюционный историк С.М. Соловьев после изложения этих обстоятельств весьма резонно спрашивает: 'Зачем же он после этого оставался главнокомандующим?' [21].
  
   Как высказался по этому же вопросу участник Аустерлицкой баталии, будущий генерал и декабрист М.А. Фонвизин, 'Наш главнокомандующий из человекоугодничества согласился приводить в исполнение чужие мысли, которые в душе своей не одобрял' [19]. Того же мнения об избытке у Кутузова 'придворной выправки' и робости перед царем придерживались А.А. Чарторыйский, А.С. Шишков, Ж. де Местр [23, 24, 25].
  
   Недостаток гражданского духа и лакейские навыки, не позволившие возражать царственной особе и общему для её двора мнению, это, однако, не всё. Было бы полбеды, если бы Михаил Илларионович молчал, но продолжил работу полководца, - рассматривал планы ставшей неизбежной баталии, давал советы и выдвигал возражения, отдал распоряжения для облегчения отступления в предвидении возможного неуспеха, - одним словом, готовил армию к испытанию. Лишь тогда можно было бы рассуждать об отсутствии гражданского мужества, но избавлении от прямой военной вины. У Кутузова было под рукой достаточно генералов, которые приняли бы к сведению дельные соображения и высказались в их поддержку на военном совете. Но вблизи двух императоров с их фаворитами, Кутузов по видимости стушевался и перестал делать важнейшую часть работы главнокомандующего, в то же время не оставляя эту должность, красуясь в ней и распоряжаясь в организационных вопросах и рутине! Подобное поведение совсем не пристало боевому генералу.
  
   Приходится ставить следующий вопрос: действительно ли Кутузов, после того как решил не обострять противоречий, полностью стушевался и уклонился от проработки важнейших планов и решений главнокомандующего? Или он только хитро делал подобный вид с целью избежать ответственности на случай 'как бы чего не вышло', но сам, как военный специалист, будучи солидарен с Вейротером?
  
   Да, при видимом бездействии Кутузова диспозицию битвы при Аустерлице подготовил, как это и было положено ему по службе, генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер. В своё время, в 1799 году, он состоял при штабе у генералиссимуса А.В. Суворова, и считался квалифицированным военным специалистом. При этом невозможно допустить, чтобы он сделал это без ведома и предварительного доклада главкому перед военным советом, ибо таковы штабные порядки. Смысл плана состоял в том, чтобы усиленным левым крылом из трёх русских колонн обойти правое крыло Наполеона и разбить его ударом во фланг и тыл. Правое крыло не должно было выпустить разгромленного противника, вместе с войсками, оставшимися на центральной позиции, обеспечивая его окружение и преследование. В случае неудачи обще предполагалось, что русско-австрийские войска без проблем смогут вернуться в свой лагерь.
  
   Как отмечает Г.А. Леер в своем специальном труде, Вейротер отнесся к делу 'вполне предвзято', в предположении, что французы будут вести оборонительный бой. Вместе с тем, он мыслил стандартно, как будто речь шла об одном из многих сражений, которые до того давала и выигрывала австрийская армия. В связи с этим, он воспроизводит одно из примечаний к описанию Аустерлицкого сражения, приписываемых Наполеону: 'Сам по себе маневр австрийцев был хорош... но он был дурно скомбинирован', то есть, не отвечал силам сторон, характеру противника и обстановке. 'Против неприятеля пассивного, инертного, неподвижного, этот план мог бы удаться' [26]. Иначе говоря, план состоял ровно в тех шаблонах, к которым привык по старому опыту против турок М.И. Кутузов. Замечания Михаила Илларионовича, нигде не зафиксированные и улавливаемые Г.А. Леером по педантичному анализу источников (надо же хоть как-то оправдать национального героя), могли состоять лишь в осторожных пожеланиях установить более короткий путь обхода противника и дольше держать союзную армию сосредоточенно. Вот только к чему пожелания, когда имелась возможность обсудить, убедить, приказать? Но, как бы там ни было, подобные замечания, - это всего лишь детали, которые не могли судьбоносно повлиять на ход сражения и предотвратить наполеоновский контрудар. Они могли его ослабить, но зато широкий охват сулил больший успех. И это есть существенная часть ответа на вопрос, почему замечаний Кутузова не было.
  
   Таким образом, Вейротер вовсе не был 'генералом совершенно неспособным составить диспозицию для сражения, или он хотел предать нашу армию; середины нет между этими двумя предположениями', как в сердцах высказался А.Ф. Ланжерон [27], тем более разозленный, когда часть ответственности за провал попытались спихнуть на него. Вейротер был всего лишь типичным дворянским тактиком и стратегом своего времени, вслед за Макком не сумевшим внести поправку в известное ему военное искусство и применить его к новому противнику. В этих своих качествах он был далеко не одинок. Кутузову, судя по задержке в отступлении от Браунау и Кремскому бою, это тоже не очень-то удалось. Он не был на голову выше Вейротера, как нам это пытаются преподнести. К тому же, главком вполне определился со своей тактикой минимизации личных и политических рисков, которая дополнительно настраивала его на прохладцу к своей прямой работе и против возражений. Главнокомандующий, открыв заседание совета, вскоре заснул!
  
   Вейротера это не смутило, и не могло смутить, если как мы обоснованно предполагаем, он имел предварительное одобрение Кутузова. Он был готов настаивать на своём. Видя такое, собравшиеся русские генералы отмалчивались. Только Ланжерон полюбопытствовал, что Вейротер намерен делать, если Наполеон атакует союзников первыми. Автор плана такую возможность исключил. В этот момент Кутузов (было уже три часа ночи) проснулся и отпустил генералов, сказав: "в семь часов утра атакуем неприятеля в занимаемой им позиции". [28, 29]. Тем самым, план генерал-квартирмейстера соединенной армии Франца фон Вейротера был принят без изменений.
  
   Русский император, не имея никакого военного опыта, по характеру слабый и не наблюдательный, не только не встревожился, но продолжал надеяться на своего главнокомандующего. Наряду с этим он совершил и политическую ошибку, позволив австрийцам вести самостоятельные переговоры с Наполеоном перед сражением, что вскоре стало пищей для раздраженных кривотолков и домыслов. Между тем, трудно даже представить, какое количество ударов сапога получил бы генерал типа Кутузова от Петра Великого, и насколько обеспокоилась бы странным поведением полководца-избранника Екатерина II. Отстранение М.И. Кутузова от обязанностей главкома и неразрывно связанный с этим шагом отказ царя действовать по наступательному плану действий вполне назрели, но не были осуществлены.
  
   С рассветом 2 декабря 1805 года союзные войска изготовились к бою. Первая, вторая и третья русские колонны под командованием генерал-лейтенантов Д.С. Дохтурова, А.Ф. Ланжерона и П.Ф. Пржибышевского (половина всех союзных войск) составили ударное левое крыло армии под общим командованием генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. С ним взаимодействовал австрийский отряд Кинкмайера. Четвёртая русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов И.К. Коловрата и А.М. Милорадовича (17000 человек) занимала положение в центре, подчиняясь непосредственно М.И. Кутузову. За ней размещался гвардейский резерв численностью 8500 человек под командованием великого князя Константина Павловича. При этой колонне находились оба императора. Пятая колонна генерал-лейтенанта П.И. Багратиона и австрийского князя И. Лихтенштейна (13000 русских и 4600 австрийцев) составили правое крыло, которым командовал Багратион.
  
   Армия оказалась развёрнута на широком фронте до 12-14 верст, при этом левое крыло должно было исполнить весьма глубокий, до 10 верст, охватывающий манёвр. Её группы оказались разделены значительными промежутками, что затрудняло взаимодействие. Главное, - это позволяло Наполеону скрытно сосредоточить большую часть французских войск в плотных боевых порядках в центре позиции для нанесения оттуда сокрушительного удара. О такой возможности не думал никто.
  
   Александр I появился перед войском под гром приветствий, и спросил Кутузова: "Ну что, Михайло Ларионович, как вы полагаете, дело пойдёт хорошо?" На это Кутузов, не повторяя ранее высказанных и отставленных сомнений, с улыбкой ответил пустой лестью: "Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!" И нарвался. "Нет, нет! Командуете Вы! Я только зритель" - простодушно ответил царь. По свидетельству Шильдера, Кутузов вновь поклонился, но уже без улыбки [30].
  
   Это не помогло бесхребетному царедворцу не совершить хотя бы последней из ошибок, превративших начинающееся сражение в катастрофу. Колонны левого крыла шли в наступление, а Кутузов интуитивно задерживал четвёртую колонну на Праценских высотах. Александр I осведомился у него, почему главнокомандующий не даёт команду двигаться вперёд? Кутузов ответствовал неправдиво: "Я поджидаю, чтобы все войска колонны подсобрались". Теперь снова улыбнулся император, которому из-за этой лжи совершенно не передалась тревога опытного генерала: "Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки". "Государь, - округло возразил Кутузов, - потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете..." И распоряжение, как согласны все наши историки, было Кутузовым отдано. [31, 32, 33].
  
   Налицо разговор восторженного правящего дилетанта и не смеющего возражать, расчётливо-робкого придворного, совершенно не считающего ни жизни солдат, ни чей либо престиж (России, царя, армии), кроме собственных выгод, - но никак не генерала и главнокомандующего, коими Михаил Илларионович являлся.
  
   Центральная колонна союзников с обоими императорами пошла вперёд, не понимая, что этого момента очень ждал Наполеон, чтобы нанести по ней сокрушительный удар, настолько быстрый, чтобы не дать среагировать русско-австрийским войскам левого и правого крыльев, разобщить их, и превратить собственное "окружение" в уничтожение по частям разделенного противника.
  
   Удар главных сил французов по четвёртой колонне был такой мощи, что она была опрокинута и рассеяна всего в полчаса. Кутузов сразу потерял управление боем. Всё что он успел - передать приказ об отступлении, не доставленный и не исполненный вовремя войсками. Другой картина событий быть и не могла, поскольку пятьдесят тысяч наполеоновских войск наступали в узкой полосе шириной три версты.
  
   Первым удрал австрийский император. Александр I пытался призывать к спокойствию своих солдат, даже послал к Кутузову врача, получив известие о его ране. Его не слушали. Царю тоже пришлось бежать. Сам Кутузов едва не попал в плен, успев лишь передать приказ об отступлении. Он не сумел (возможно, к лучшему для себя) вовремя прибыть к ожидавшему его после битвы растерянному царю, который впервые в жизни был вынужден отдавать боевые распоряжения о порядке и прикрытии дальнейшего отхода русских войск в Венгрию [34]. Любимый зять Михаила Илларионовича, флигель-адъютант Тизенгаузен, был убит у него на глазах. Растянутые войска под началом Буксгевдена, на которые обрушился следующий удар, были разобщены. Они отчаянно сопротивлялись, но, понеся большие потери, были вынуждены частью сдаться в плен, а частью - в беспорядке отходить. Командование принял на себя Дохтуров. Наполеон "подбадривал" их отступление артиллерией, которой он управлял великолепно, поливая русских картечью и разбивая ядрами естественные ледовые переправы на преграждавших отступающим дорогу полузамёрзших прудах. Это говорит о том, насколько близко к передовой была французская артиллерия, усиливая своим огнём и без того мощный удар французских войск. Только на противоположном фланге, Багратион и Лихтенштейн, убедившись в недостатке своих сил, чтобы повлиять на исход сражения, отступили без паники.
  
   В тяжелейших условиях, вопреки диктовавшей воле противника, впервые отчётливо проявился военный талант братьев Каменских 1-го и 2-го. С.М. Каменский 1-й сумел перебросить свою бригаду, находившуюся в составе 2-й колонны, к Праценским высотам. Туда же пробился с остатками Курского полка А.Ф. Ланжерон. Но эти скудные подкрепления лишь несколько замедлили ход событий. Н.М. Каменский 2-й упорным сопротивлением своего Архангелогородского полка перед превосходящими силами Ланна помог отступить Багратиону. С разгромом центра союзников и потерей Праценских высот исход сражения предрешался не в их пользу.
  
   Архив Военного министерства Франции хранит сведения о потерях сторон при Аустерлице: союзники - 15000 убитых и раненных, 20000 пленных (из них 8 генералов - все русские), 180 орудий, 45 знамён. Французские потери составили 1290 убитых и 6943 раненных. Союзные ведомости дают цифры 27000 убитых, раненных и пленных, 158 потерянных орудий, но по сравнению с восемью тысячами французских потерь и рассеянием союзной армии, они ничего не меняют.
  
   Михайловский-Данилевский указывает, что под Аустерлицем русская армия лишилась до 21000 человек убитыми, ранеными и пленными, присовокупляя, что изначально пленных было больше, но многие из них в одиночку и группами сбежали от не особо бдительных, уставших и растянувшихся от боя на широкое расстояние французов. Число вернувшихся вскоре к армии и приставших к её вагенбургу, он оценивает в 5600 человек. Многие и потом разными путями пробирались в Россию. Было потеряно 133 русских пушки. У австрийцев выбыло из строя 5922 человека (примерно равные в процентном отношении к русским потери, что не позволяет говорить о каком-то их уклонении от боя). Ответственность за поражение союзники валили друг на друга [35].
  
   Если бы Кутузов не был главнокомандующим соединенной армией; не возглавлял военный совет; не имел прямого указания императора о том, что командует безраздельно он; если бы он, вместо использования своих полномочий не продолжал волочиться на поводу у любых желаний Александра I и заправил двора, к которому он был извлечен из опалы незадолго до роковых событий, можно было бы рассуждать об отсутствии за ним военной вины и наличии только вины гражданской. Но, как видим, всё было не так.
  
   Это потом всё списали с главнокомандующего, пользуясь поспешным покаянием слабохарактерного императора Александра и смертью Долгорукова с Вейротером, - как с гуся воду слили, - а конечный успех далёкого пока 1812 года, наоборот, приписали одному только главнокомандующему. Очевидно, что неверно ни то ни другое. Ни тезис об отсутствии вины Кутузова за Аустерлиц, делаемый как уступка уже сформированному общественному мнению, ни его 'военный гений', по крайней мере, по состоянию на 1805 год, не выдерживают критики.
  
   При Аустерлице Кутузов оказался равен нулю. Всё, что он сумел, - не погубить страшным поражением свою последующую карьеру, что следует приписать его сильным качествам придворного. Его верные стратегические взгляды никакой роли не сыграли. Одним из основополагающих положений военной науки является связь тактики и стратегии, в своей совокупности создающая оперативное искусство. Если есть стратегия, но нет понимания и умения провести в жизнь адекватную тактику, - нет и оперативного искусства.
  
   Применительно к единичному сражению это положение верно вдвойне. Аустерлицкая катастрофа стала результатом тактики и диспозиции Вейротера, которые Кутузов принял, ничего к ним не добавив, хотя австрийский план состоял в вопиющем противоречии с его стратегией. План даже не предусматривал отступления союзной армии с поля боя, на случай, если что-то пойдёт не так! Не возразить, допустить исполнение этого плана вопреки верно понимаемым стратегическим аспектам, могли только сложившийся придворный лицемер и не завершивший своё боевое "образование" военный специалист, - слабый тактик. К сожалению, эти два негатива сошлись в одном лице. Обидно, даже трагично говорить такое применительно к заслуженному екатерининскому генералу, которого Михаил Илларионович в себе изжил, перейдя на "плутоватую" придворную стезю.
  
   За короткое время, которое прошло со дня возобновления Кутузова на полевой военной службе, профессионального восстановления не произошло, да и не могло произойти. Михаил Илларионович продолжал равняться на свои дипломатические и придворные успехи, к тому же переоценивая собственные знания в отставленном им в сторону на целых 12 лет военном деле. Учиться у подчинённых - не придворная традиция. По ряду свидетельств, в том числе А.Ф. Ланжерона, главнокомандующий 'не только никогда не производил рекогносцировки местности, но даже не осматривал стоянку своих войск... Пробыв как-то около четырех месяцев в лагере, он ничего не знал, кроме своей палатки' [36] (а это немаловажная часть работы и уверенности настоящего полководца). Его редкие появления перед войсками были посвящены, как на привычных парадах, лицедейским спектаклям, в которых командующий напускал на себя ореол мудреца и отца родного. В остальное время он дистанцировался от нижних чинов, требовал строгой дисциплины и распоряжался о суровых наказаниях.
  
   Могут возразить, что вышеприведенное замечание Ланжерона относится к более позднему времени, дунайской кампании Кутузова 1811-1812 гг., - и все же, в купе со сном главкома на военном совете перед Аустерлицем и ещё более поздней критикой, что Михаил Илларионович не видел своими глазами Бородинского боя, оно показательно. Об Аустерлице Ланжерон говорит другое, но не менее красноречивое: 'Мне уже случалось видеть проигранные сражения, но о таком поражении я не имел понятия... не оставалось двух человек одной и той же роты вместе...' [37] Что это, как не косвенная оценка результатов деятельности полководца, отнюдь не только в поддержании дисциплины армии на марше состоящей?
  
   Вот факты, на которые из-за засилья консервативных историко-патриотических сочинений мало кто указывает. Между тем, именно по этой причине Кутузов возражал против битвы под Аустерлицем не только слабо, что объясняется его "придворной выправкой", но ещё не аргументированно и абстрактно. Он не привёл никаких военных выкладок и резонов, которые могли существенно смягчить неприятие его "пораженческих" взглядов, впечатлить царя и закрыть рот насмешникам, хихикавшим за спиной, утверждая, что старик "помешался на ретирадах" [38]. Вползать в душу царям он умел, но в данном случае не с чем было ползти, не было арсенала доводов, с помощью которых раскрывались угрозы и преодолевались очевидные для всех негативные политические последствия отступления.
  
   Доверяться интуиции, но не думать предметно, не анализировать и перепроверять (а зачем, когда полагаешь, что постиг пружины отношений между людьми) - это ещё одна придворная традиция, действие которой армейские наблюдатели подмечали за характером своего командующего и называли просто - лень.
  
   Самое очевидное объяснение аустерлицких событий, если отрешиться от попыток тешить себя самообманом, состоит в том, что к плану Франца фон Вейротера 'военный гений' М.И. Кутузова образца 1805 года ничего добавить не мог. Не только гражданские качества, но военные его знания оказались ниже требуемых высокой должностью и ответственным моментом. Кутузов не умел спланировать крупный бой против такого противника как Наполеон, а равно не обосновал и поленился проработать свое предложение общего отступления (каким маршрутом идти, как не быть разбитым по дороге, куда деваться заведомо отстающим австрийским войскам). В результате разгромленная русская армия отступила по чрезвычайно угрожаемой дороге в Венгрию, на которой непременно была бы полностью уничтожена, если бы Наполеон не добился при Аустерлице всех своих целей, а император Франц I не послал срочно за миром. Самое печальное, Михаил Илларионович не понимал связи форм тактики и стратегии, считая возможным её игнорировать, а в русской армии было полно офицеров, бубнивших о предательстве австрийцев, сводивших свое поражение лишь к одному этому малоумному предположению. К их числу принадлежал даже очень уважаемый в будущем генерал А.П. Ермолов.
  
   Увы, не будь Вейротера, Кутузов выработал бы точно такую же диспозицию (кстати, очень похожим было его собственное планирование боя с Мортье при Кремсе), но тогда пришлось бы брать на себя ответственность за ожидаемое с высокой интуитивной вероятностью поражение. Поэтому он на военном совете и спал, заняв идеальную для себя как придворного (но не главнокомандующего!) позицию. Удостоверился, что с военной точки зрения сделано всё, по его мнению, возможное, но в результате не уверен, а потому, пользуясь слабостями молодого царя и зная законы дворцовых 'шу-шу', снял не снимаемую ответственность с себя. Будучи морально подготовленным к любому исходу событий, после разгрома он сразу же сложил с себя 'всякую ответственность за поражение' союзных войск, выражаясь при этом в словах Понтия Пилата: 'Я омываю себе руки' [39].
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 144.
   2. Там же, с. 146-147.
   3. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888, с. 1.
   4. Там же, с. 1-3, 28.
   5. Там же, с. 23.
   6. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 154, 161.
   7. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Типография Главного Штаба ЕИВ. 1858, с. 37.
   8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 147, 163-165.
   9. Там же, с. 212-213, а равно: Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. СПб.: Издание И. Песоцкого, 1846. Т.3, с. 22-23.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 157-158.
   11. Там же, с. 213.
   12. Там же, с. 173.
   13. Там же, с. 212.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 231, с. 221-222.
   15. Там же, док. N 232, с. 222-223.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 211.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. СПб.: Издание И. Песоцкого, 1846. Т.3, с. 21.
   18. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 28, 33.
   19. Гейсман П.А. М.И. Голенищев-Кутузов-Смоленский. / Русский биографический словарь / Под набл. А.А. Половцева, Т.9, с. 652.
   20. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. С. 91.
   21. Там же.
   22. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Иркутск.: Восточно-сибирское книжное издательство, 1982, Т.2, с. 153.
   23. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. Т.2, с. 168-169.
   24. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995, с. 63.
   25. Русский двор в конце XVIII и начале XIX столетия. Из записок князя Адама Чарторыйского. 1795-1805. С. 158.
   26. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 28, 31, 33.
   27. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с.44.
   28. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.2, с. 57-58.
   29. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 175.
   30. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб.: Издание А.В. Суворина, 1897. Т.2, с. 139.
   31. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.2, с. 63-64.
   32. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 181-182.
   33. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб.: Издание А.В. Суворина, 1897. Т.2, с. 140.
   34. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 208.
   35. Там же, с. 209-211
   36. Ланжерон А.Ф. Записки // Фельдмаршал Кутузов. Документы. Дневники. Воспоминания. М., 1995, с. 327
   37. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с.45.
   38. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Типография Главного Штаба ЕИВ. 1858, с. 37.
   39. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 212.
  
  
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  
   Начало XIX века было временем, когда боевые возможности французской, австрийской и русской армий были наиболее близки друг к другу. Технический прогресс ещё не успел создать дисбаланса в вооружениях. Обилие прошедших во второй половине XVIII века войн, совместное участие в них как на одной стороне, так и друг против друга, сблизило штатную организацию и тактику армий. Эпоха просвещения, войн и революций вела к ускорению перемещения из страны в страну образованных людей, информации, систем взглядов и образов мыслей.
  
   Вместе с тем, стратегия и тактика были всё ещё теоретически не проработаны и шаблонны. Эти шаблоны опирались скорее на прецеденты (ранее выигранных сражений, успешной командной деятельности отдельных полководцев), на зазубренные в ходе офицерской дворянской жизни 'от пеленок' правила и обычаи войны, чем на какое-то аналитическое осмысление, развиваясь медленно и постепенно.
  
   Жомини писал: 'Я имел от роду 23 года, когда в конце революционной войны (в 1802 году), нашел Европу наполненную ложными понятиями о сей науке, решающей судьбу государств; я чувствовал, что военное искусство имеет правила, и долженствовал убедить в том военных людей, отвергавших существование оных... ибо многие из них не верят даже тому, чтобы могли быть правила для управления войною, и, по мнению их, все дело состоит в том, чтобы смелее броситься на неприятеля' [1].
  
   Обобщение опыта прусских и наполеоновских войн К. фон Клаузевицем в его основополагающем труде 'О войне' (1832-1834), равно как и оказавшие огромное влияние на русскую военную мысль работы Жомини (с 1803 года), а также менее известные труды Ксиландера и эрцгерцога Карла Тешенского, были ещё впереди.
  
   В конце XVIII - начале XIX веков военное искусство европейских армий продолжало характеризоваться господством линейной тактики, которая появилась ещё на рубеже XVI и XVII веков как результат перевооружения сухопутных армий огнестрельным оружием и повышения роли огня в бою. В ходе тридцатилетней войны 1618-1648 гг. линейная тактика овладела Европой, а классические развитые формы получила в XVIII веке, ставшим временем её расцвета. Но стратегия даже к концу этого периода не вполне отделилась от политики, и полководцы, включая самого великого Наполеона, ею частенько пренебрегали, подвергая разгрому свои армии в кампаниях, мотивированных и рассчитанных политически, но не стратегически. Примеры тому - его египетский и русский походы.
  
   Войска для ведения боя располагались в линии, состоявшие из нескольких шеренг (их количество определялось в зависимости от скорострельности оружия), что позволяло вести одновременную стрельбу из наибольшего количества ружей. Как результат, тактические маневры войск сводились, в основном, к приходу пехоты во фронтальное столкновение и попыткам более маневренной кавалерии расстроить враждебные порядки, пользуясь приемом обхода линий, имевших на флангах наименьшую огневую мощь, длительностью перезарядки примитивных гладкоствольных ружей и невысокой меткостью их огня. Солдаты удерживались в сомкнутых пехотных линиях и шеренгах с помощью палочной дисциплины.
  
   Не была исключением из этого правила и Россия, хотя в развитии тактики и стратегии русской армии обнаруживались отклонения от общего направления, наиболее ярко проявившиеся в полководческой деятельности А.В. Суворова. В отличие от Фридриха II, который жесточайшей муштрой и некоторыми усовершенствованиями довёл боевую скорострельность прусских линий до 4,5 - 5 залпов в минуту, Суворов, опираясь на высокие качества русского солдата и особенности ведомых Россией на обширнейших театрах войн, в которой беспрерывные походы были правилом, развивал другие идеи. Он первым соединил элементы марша и тактического боевого маневра, требуя без промедления переходить в мощный натиск. Так он пришел к практике опрокидывания вражеских пехотных линий одной русской пехотой же, вводимой в бой прямо с марша, без задержки на заряжание ружей, - при помощи демонстративного и соединенного штыкового удара.
  
   Быстрое сближение с противником, использование неготовности его линий к обороне и открытию сосредоточенного огня, задействование высокого устрашающего потенциала штыков, одновременный натиск на разных участках поля боя, рассеивающий силы и огонь обороняющихся, - так воевал Суворов. Впрочем, он не пренебрегал ружейным и артиллерийским огнем, давая ему место там, где не предвиделось плотного сближения, и надо было другими мерами воздействовать на врага.
  
   Использованные в этой тактике особые качества русского солдата, не бывшего наемником, вместо своей сельской общины вступавшего в воинское братство, соединенные с маневренностью и неприхотливостью войска, выработанными в далеких польских, турецких, персидских походах, - дали русской армии столетний перевес над всеми противниками. Разумеется, это произошло на основе преодоления Петром I общей отсталости русской армии.
  
   'Ничего кроме наступательного. Быстрота в походах, натиск в нападениях, холодное ружье... Не нужна (заумная) методика; глазомер. Полная мочь главнокомандующему. Нападать и бить неприятеля в поле. Не терять времени на осадах... брать крепости приступом или штурмом, менее теряешь. Никогда не разделять сил, дабы стеречь разные пункты. Если неприятель их перейдет, тем лучше; он приблизится, чтобы его разбить' [2]. Таковы были правила Суворова в войне с французами, которые он высказал генерал-майору Прево де Лукиану 5 сентября 1798 года во время своей ссылки в селе Кончанском.
  
   Суворовские требования как нельзя лучше выражали суть 'русского' способа ведения боевых действий. На этой основе великий полководец первым в Европе пришел к такой высокой форме военного дела, как соединение разнонаправленных тактических маршей по одному месту и времени, где раздельно идущие части армии вступали в согласованный бой. Благодаря этому умению Суворов совершил знаменитый Альпийский поход, заслужив восторженные оценки современников, включая своего противника - маршала А. Массену, сказавшего: 'Я отдал бы все свои победы за один Швейцарский поход Суворова' [3].
  
   'Любимое дитя победы' - как почти восторженно называл Массену сам Наполеон Бонапарт [4], - сумел увидеть то, что совершил у него на глазах русский полководец, успешно применив новую форму тактики, как никогда раньше связанную со стратегией. Первоначально она была названа современниками 'порознь идти, вместе биться'. В наше время то, что совершил Суворов, называется образцом оперативного искусства.
  
   Пример А.В. Суворова, дальнейший рост производительных сил и развитие путей сообщения в XVIII веке, привнесли в европейское военное дело понимание важности способов разгрома врага не только на избранном месте сражения, но на марше, и методов маневренной борьбы за коммуникации. Лучше обмундированные, материально обеспеченные, снабжённые конно-колёсной тягой войска стало быстрее водить. Они меньше страдали от неустройства и болезней. Длинные марши, разнообразные тактические обходные маневры, целью которых было расстроить вражеские линейные построения, всё более опасные силой своего огня, а то и вовсе перерезать пути подвоза и пополнения противника, стали правилом. Наполеон и его маршалы применили эту маневренную тактику наиболее последовательно и решительно, что со всей очевидностью сказалось в погоне за Кутузовым от Браунау.
  
   Этим русских было не удивить, - даже с невыразительными командующими во главе, царские армии по-прежнему были сильны в марш-маневрах. Русские оставались сильнейшими стратегами уже по той простой причине, что их понимание стратегии с самого начало шло не от одной политики (как в Европе), а ещё от гораздо глубже проработанной логистики передвижения на огромные расстояния больших масс войск, к чему европейская военная мысль с началом масштабных наполеоновских войн только приступила. (Развал австрийской системы снабжения всего лишь за три месяца кампании 1805 года был более чем характерен, и внес немалый вклад в поражение союзников). Исторически и практически особое положение русских военных дел опережающими темпами привело русскую военную школу к признанию эффективности такой формы борьбы, как разорение тыла противника, какую в Европе того времени вообще отказывались понимать.
  
   Однако, сказанное не отменяет того гораздо менее приятного факта, что большинство современников и последователей Суворова, хорошо выученных по основам линейной тактики, не усвоили сути его 'науки побеждать' ни в частном, ни в главном. В частном они не понимали, что без учета меняющейся обстановки и характера противника, штыковой удар мертв. В главном - не удосуживались домыслить, что он является лишь одной из возможных форм острого и массированного боевого воздействия на врага, проглядели, как унификация огнестрельного оружия и увеличение мощи артиллерии дадут Наполеону альтернативу в таком инструменте, а революционный энтузиазм укрепит дух французской армии, нивелируя былое русское превосходство в солдатском материале.
  
   Практический суворовский принцип, гласящий, что эффективность применения любого ударного средства опирается не только на точный маневр, но и на массирование ударных сил (впрочем, он плохо и очень кратко был выражен Суворовым теоретически - одним словом 'натиск'), остался необобщенным и мало посещал головы генералов. Натиск они понимали неправильно, ровно в том дилетантском смысле, в каком его критиковал Жомини, - подменяя необходимое соединение и массирование решимостью и отвагой. Они видели, как Суворов разделял силы в бою, но не зрили, что ударную мощь своей армии он при этом держал соединенной, примиряя между собой разнонаправленные требования широкого маневра и максимального сосредоточения сил. Поэтому они не умели правильно распределять силы на поле боя и организовывать наиболее далеко выходящую за пределы классической линейной тактики высшую суворовскую форму боя 'порознь идти, - вместе биться'.
  
   Сознание благоговейного непонимания науки войны, уже уверенное, что есть какие-то правила, но не постигающее их научной системы, а потому продолжающее восславлять и перебирать личности полководцев, хорошо выражено С.Н. Глинкой: 'Но тактику Героев трудно проникнуть: они обличают зависть делами, и доказывают, что победа, слава и щастие зависят от правил. Не осмелясь описывать Суворова, я предложил только различные свойства, отличавшие героев в разные времена в различных странах. Их свойства, их правила свидетельствуют о том, что Суворов понимал их' [5]. И это было написано образованнейшим офицером после войны 1812 года!
  
   Ровно таков был и М.И. Кутузов, выражаясь в сходных же словах. В своем письме Е.И. Кутузовой, написанной по поводу известия о победе над Наполеоном под Прейсиш-Эйлау, он написал только: 'Дай бог! Я нынеча себя узнал, что независтлив' [6]. Никаких восклицаний типа 'Вот бы узнать, как это было! Что же нового сделал Беннигсен!'
  
   Как было показано выше, при освещении требований, которые М.И. Кутузов предъявлял своим войскам во время отступательного марш-маневра от Браунау, он вполне принадлежал к 'классикам линий' и тактическим 'механистам', склонным некритически переносить апробированное куда бы то ни было. В результате, его войскам не удались ни большинство штыковых ударов, ни согласованный проход через горно-речные дефиле у Кремса, где Милорадович и Дохтуров вступили в бой разновременно, да к тому же не снабженные необходимой ударной мощью. Аустерлиц выявил непонимание Кутузова, каким инструментом для нанесения ущерба и деморализации русско-австрийской армии воспользуется Наполеон. Если бы такое понимание было, то в соответствии с известными ему назубок принципами линейной тактики и образцами русского военного искусства, пришло бы и осознание того, что Бонапарт постарается держать свои силы соединенно, поливать и разделять союзников сильнейшим огнем, при этом не стоя на месте, а в движении.
  
   Модификация Наполеоном принципов линейной тактики принципиально не отличалась от той, которую ранее произвел Суворов, - в том смысле, что она тоже была чисто инструментальной. Русский гвардейский офицер Суворов сгруппировал сияющие на парадах и производящие сильное впечатление штыки, артиллерийский офицер Бонапарт - пушки. Если в вышеприведенных тезисах Суворова из разговора в Кончанском с Прево де Лукианом слова 'холодное ружьё' заменить на 'залпы и пушки', в остальном Бонапарт слово в слово мог повторить то же самое, и повторял за Суворовым неоднократно.
  
   Суворов требовал: 'Недовольно, чтобы одни главные начальники были извещены о плане действия. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его; по той же причине даже унтер офицеры и рядовые. Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог больше вредный, чем полезный. Болтун и без того будет наказан'. Так и Наполеон, - в приказе по армии на Аустерлицкий бой он посвятил в свой план всех своих офицеров и даже солдат [7, 8]. Но русский главнокомандующий соединенными русско-австрийскими силами Кутузов, имея в биографии личное общение и действия с великим Суворовым, ничего подобного перед сражением не предпринял и в приказе не огласил, ограничившись доведением диспозиции до 'колоножных начальников'.
  
   В этом смысле, скорее Наполеон, говоривший, что 'познание высшей стороны войны приобретается только опытом и изучением истории войн, веденных великими полководцами' [9], был учеником русского генералиссимуса, нежели Кутузов, который, будучи поражен эгоизмом и субъективизмом, даже не тщился на это. Русские и советские довоенные историки часто и прямо сопоставляли Наполеона с Суворовым, заявляя: 'Многое из того, что дал военному искусству Суворов, было воспринято Наполеоном и получило законченное развитие' [10], пока подобное сравнение не оказалось под прокрустовым идеологическим табу. Причинившая собственному народу гигантское горе и жертвы некомпетентная сталинская власть, долго ориентировавшаяся на полководцев из серии 'рогами вперед, а в остальном, - чего изволите', не могла допустить иллюстраций о том, как в XIX веке, в своем отчестве, отвернулись от наследия Суворова, и как оно было подхвачено соперниками России. Слишком уж прямо это вело к аналогии с веком XX, в котором И.В. Сталин искоренил все наследие революционных войн, начав строить РККА как гигантскую феодальную армию, и к чему это привело.
  
   'Титулом' ученика Суворова Михаил Илларионович был 'награжден' много потом, консервативными и восторженными, прежде всего советскими историками, а современники считали учениками покойного князя Италийского П.И. Багратиона и Н.М. Каменского. К примеру, А.С. Шишков, много и в целом очень благожелательно рассуждая о князе Смоленском, учеником Суворова называет не его, а Багратиона [11]. Сам же Суворов буквально называл своими учениками князя Алексея Горчакова (будущего венного министра России, сменившего на этом посту М.Б. Барклая де Толли в 1812 году) и австрийского принца Кобурга [12].
  
   В остальном Наполеон недалеко ушел от своих 'оппонентов'. По его собственному признанию (эта цитата вынесена в эпиграф В.В. Бешановым), 'Я провел шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую' [13]. Корсиканец не лукавил. Он был субъективен не меньше русских и австрийских командующих, и, разделяя всеобщую для того времени тягу к образцам военной истории, не на много более их теоретичен. Он действовал по наитию и вдохновению, но тщательно учитывая конкретные для каждого случая обстоятельства. Хороший организатор, чуткий наблюдатель, быстрый импровизатор, - этим он успешно дополнял практически единственный усвоенный им новый принцип массирования ударных сил, часто отступая от него в самые разные стороны.
  
   Так, учитывая характер своего русского противника, в своих приказах и предписаниях перед Аустерлицем, Наполеон в явное подражание Кутузову и русским наставлениям рекомендовал 'каждому солдату иметь при себе штык, оружие, всегда предпочитаемое французскою армией'. Какое же оно было предпочитаемое, если во многих французских корпусах штыки были брошены, как лишняя обуза? Но обстоятельства потребовали, и Бонапарт тут же отступает от своего принципа и шаблона. Более того, учитывая вероятность боя на близком расстоянии, он предписал Бертье Сульту установить 'боевой порядок, отвечающий как требованиям огнестрельного боя, так и в особенности боя холодным оружием' [14].
  
   Вот почему наполеоновская модификация военного искусства так много дала Бонапарту на поле боя (ружье и пушка есть более мощные средства, чем штык, особенно в соединении с подвижностью тактического мышления), и мало стратегически. Условия европейских театров оставались прежними, глубокую расчетливость долгих и протяженных походов негде было почерпнуть, и он над ней мало думал. Это дает основание определить тактику наполеоновской армии не как совершенно новую тактику 'буржуазного времени', а как самую позднюю, развитую и переходную форму линейной тактики перед началом буржуазной промышленной революции. Дальнейшее увеличение мощи средств поражения привело к невозможности построения и удержания линий, рассыпному строю и маневренной войне в полном смысле этого слова. Господство маневра, удлинение фронтов и увеличение масс войск окончательно вызвало к жизни и сформировало современную науку стратегии, в которой Наполеон был слаб, а первенство, на самом деле, принадлежит русским и немцам.
  
   Не было наполеоновское боевое мастерство таким уж неодолимо высоким, особенно в стратегически спланированной войне. На поверку оно оказывается в высокой степени подражательным. При этом Бонапарт лучше использовал любые, в том числе русские, передовые образцы, чем русские дворянские полководцы. Если бы у них, в том числе у М.И. Кутузова, достало наблюдательности и хватило подвижности ума преодолеть личную амбициозность и зашоренность своего дворянского военного сознания, и на деле, а не пустословно чтить методы Суворова, великая и ужасная война 1812 года на русской территории могла не состояться.
  
   Тактическое преимущество Наполеона не могло быть вечным. Торопливо реализуя его, Бонапарт считал важнейшей задачей ввести свои главные силы в контакт с основной группировкой противника, после чего надеялся на собственные таланты и... на авось, который его, в конце концов, погубил. Со всей встречной русской, австрийской и прусской непонятливостью, это кредо просуществовало всего десять лет, уже к 1807 году начав сопровождаться сражениями-мясорубками, в которых французские войска несли тяжелые потери. Если бы корсиканцу противостоял полководец масштаба Суворова - оно развеялось бы в течение одной кампании. Но Суворова уже не было, а тех генералов, кто мог заменить его, самодовольный царский бомонд либо отверг, либо не поддержал. Австрийцы же их вообще не имели. У них только-только подрастал Карл Тешенский.
  
   Поэтому в реальной истории произошло не так. Каким бы простым не было отличие тактики Наполеона от современной ему русской и австрийской тактики и маленьким шажок вперед, его противники в то время сделали шаг назад, слепо следуя другой, более классической разновидности линейной схемы. В ней действительно, на протяжении всего XVIII века, в некотором забвении был принцип сосредоточения сил. 'Может показаться невероятным, и все же это случалось сотни раз, что вооруженные силы дробились и разъединялись по одному лишь темному подражанию традиционной манере без ясного сознания, зачем собственно это делается'. - Так писал Клаузевиц, настаивая на том, что для каждого разделения сил, мешающего быть 'вообще возможно сильным, а затем - и на решающем пункте' [15], необходимы разумные основания.
  
   При том, что возможности для обходного манёвра всегда следовало тщательно взвешивать, он, постоянно применяемый для преодоления недостатков собственных и взлома вражеских линейных построений, безотказно работал против сравнительно отсталого турецкого противника, и стал своеобразной 'идеей фикс' австрийской и русской военной мысли. В первые годы XIX века он продолжал использоваться под Кремсом, Аустерлицем, Арпачаем (А.В. Гудовичем, закончившим ту же, что и М.И. Кутузов Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу), и много где ещё. Под Арпачаем манёвр тоже провалился, но из-за общего боевого превосходства русской армии, турки все равно проиграли сражение.
  
   При таком положении дел соблюдение высшей стратегической аксиомы сосредоточения сил всецело отдавалось на произвол военачальника, зависело от его личных качеств, в полной мере не сознаваясь ни им, ни подчиненными ему генералами. Обычно главнокомандующий единолично определял, какие силы нужно выделить для каждой колонны, линии, позиции, в каждый манёвр. На военных советах и подчиненными квартирмейстерами редко вносились какие-нибудь изменения. При встрече на поле брани двух полководцев, один из которых понимал важность принципа сосредоточения сил лучше другого, а обе их армии были одинаково хороши, это грозило 'непонятливому собрату' тем, что его маневр превратится во взмах плетью, которой обуха не перешибешь', и проигрышем сражения.
  
   У Кутузова из-за особенностей его характера и ограниченности подготовки (до Кремса и Аустерлица он не был главнокомандующим ни в одной битве, а последние 12 лет провел больше при дворе, чем при войсках), распределение сил вообще, а ударных сил в особенности, - выходило плохо. Силы выделялись неадекватные, взаимодействия не получалось, много ударной мощи бесполезно оставалось в резерве. Но из соображений престижа никто не стал бы выносить на военный совет серьезную критику. Коррекция была произведена заранее. Более понятна теперь и пассивность на военном совете со стороны подчинённых Кутузову русских генералов: действуя в рамках общепринятой тактики Ф. фон Вейротер у них на глазах исправлял 'кремскую' ошибку Михаила Илларионовича. Он массировал силы, отказавшись от создания слишком большого резерва, наряжая в бой не 40, а 90% армии, планируя задействовать в обходном манёвре не 30, а 50% войск. Других крупных ошибок, - лишнего растяжения сил в пространстве, и их по-прежнему распыленной ударной мощи перед сгруппированными стрелками и орудиями Наполеона они, недооценивая его как противника, просто не видели.
  
   Объективно высочайшая роль полководцев в те времена обосновывалась прямо и чувствовалась всеми интуитивно. Понимая это, командующие тщательно изучали личности 'оппонентов', оценивая их способности. Очень большое внимание уделялось разбору данных ими сражений, особенно последних (ещё одна причина, по которой следует уделять большое внимание Кремскому бою). Часто встречался элемент подражания успешным хитростям и приёмам. При многих равных условиях, тот, кто лучше применял общедоступный арсенал, - тот и побеждал. Отличным примером такого рода деятельности являлся Наполеон Бонапарт, оставивший массу характеристик своих противников, как верных, так и ложных. Хорошие навыки в психологии тоже были составной частью его мастерства.
  
   Выше уже упоминалось о том, как Наполеон 'окутузился', творчески применив против руководителей коалиции под Ольмюцем тот же приём, каким Кутузов провёл за нос Мюрата, убедив французского маршала в своей пассивности. Случилось это всего через месяц после Шенграбенских 'переговоров'. Самозваный император французов, хоть и не был династическим монархом, отлично сыграл спектакль для ура-патриотических, поддакивающих, льстиво-сплетенных, породисто-вырожденных императорских дворов, поневоле оказавшихся его главными пособниками.
  
   Как мог не рассмотреть очевидную аналогию только что применявший ту же самую хитрость Михаил Илларионович? Постановка элементарного вопроса 'для чего?' сразу подводила к правильной мысли о том, что французская армия будет действовать активно. А характер диспозиции (статичной из двух сосредоточившихся армий вместо прежних догонялок) легко вёл к следующему выводу, что Наполеон собрался нанести удар по типу распрямившейся пружины, в тот момент, когда противник сам подойдёт к нему. Видимо, о чём-то таком подумал А.Ф Ланжерон, задавая свой вопрос Ф. фон Вейротеру.
  
   В общем, умный и внимательный главком на военном совете, услышав ответ Вейротера на вопрос Ланжерона, должен был тактично сказать австрийцу, что тот - глупец. Суворов бы точно сказал что-то типа: 'О! Вейротера сам Бонапарт не обманет!' К сожалению, этого не позволили ни уровень полководческого мастерства Михаила Илларионовича, ни атмосфера совета, который Суворов никогда не повел бы в таком конторском ключе. И Кутузов ведь что-то подобное тоже подозревал, потому и медлил со сходом центральной колонны войск с Праценских высот. Но осознать в полном объёме не сумел. Не было у него отгадки, что же сделает Наполеон. Не на такие вещи его мозг последние двенадцать лет был направлен. Зато у Бонапарта отгадка, что сделают русские и австрийцы, была.
  
   От внимания Наполеона, конечно, не укрылся успех Багратиона в Шенграбенском бою, и корсиканец хорошо понимал, как трудно, даже превосходящими силами, нанести поражение спаянным, плотным потоком движущимся войскам. Даже судьба артиллерии Багратиона была показательной: князь не стал дробить свои 12 пушек, сумев хорошо пострелять по французам, и даже увезти 4 из них. Поэтому Бонапарт приготовился держать и вести свою армию сосредоточенно, за исключением заслонов при путях отступления (в отличие от Вейротера и Кутузова, Наполеон о нём думал) и небольших отрядов, изображающих контакт обходящей массы союзных войск с главными силами французской армии.
  
   Бонапарт знал подлинные результаты боя армии Кутузова и корпуса Мортье при Кремсе-Дюренштерне, где примерно 14000-16000 союзников на благоприятной для окружения местности не удалось взять верх над 8500-10000 французских войск и добиться плотной изоляции Мортье. А Вейротер - только победные сочинения, на которые был так горазд Михаил Илларионович. Простая экстраполяция, основанная на равной боеспособности обеих армий, вела к тому, что для надёжного охвата 75 тысяч французов (да ещё на открытой местности) по аналогичному плану Вейротера, союзникам потребуется не 85, а не менее 120 тысяч войск. Без сомнения, будучи в курсе истошных патриотических воплей и бурных радостей по случаю кремской 'победы', Наполеон предполагал, что союзники не отступят от своей типовой тактики разделения сил для совершения обходного манёвра, и в реалиях ему придется иметь дело с меньшими группировками, которые надо будет окончательно разобщить.
  
   В довершение всего, мнение Вейротера о том, что у французов есть единственный путь отступления с правого фланга на Вену, было неверным. Армия Наполеона могла отступить и с левого фланга, по пути через Брюнна на Иглау (Йиглаву). Остатки войск эрцгерцога Фердинанда не были серьезным препятствием. Вот почему Бонапарт нисколько не боялся союзного наступления. Более того, ему нужно было толкнуть противников на этот сценарий.
  
   На Аустерлицком поле не было таких естественных препятствий и географической разобщённости, как под Кремсом, поэтому, чтобы рассечь вражескую армию, император французов планировал мощный удар в центр. Он приготовился нанести его независимо от того, как бы Кутузов и Вейротер не игрались своими силами на флангах (например, вовремя сообразили, что французы готовятся к отступлению на Иглау и перегруппировали силы с левого на правое крыло).
  
   Вот почему Наполеон собирался дождаться своего полуохвата, а потом, двигая французскую армию сосредоточенной массой, разрубить полукольцо на две половинки, после чего последовательно покончить с каждой из них. Бояться ему в этой ситуации было нечего. У врага, вовлеченного в его план, не хватало ни сил, ни времени для какого-либо другого манёвра. Действуя на короткой руке, из центра сражения, Наполеон оперировал резервами быстрее. Он был грамотным артиллерийским офицером, и безошибочно направлял артиллерию, смело выдвигаемую в передовые порядки, ничего не боящуюся при больших плотностях собственных войск рядом с батареями.
  
   А что же Кутузов и Вейротер? Они, планируя бой строго по канонам поздней линейной тактики, не творчески опираясь на опыт тех же самых сражений и столкновений, переоценили опыт Кремса (первой и единственной 'победы' союзников над французскими войсками в этой кампании) и не воспользовались уроками Шенграбена. Заодно они недооценили противника (грозные французские пушки и дисциплинированные ружья спрятались за восхвалениями удалых русских штыков). В результате, наивно предполагалось, что Наполеон поведёт себя как турки или как 'разбитый' Мортье. Вейротера частично извиняет лишь то, что он не присутствовал при Дюренштерне. Но главнокомандующего не извиняет ничто.
  
   По древнему крылатому выражению арабского поэта XI века Ибрагима-Аль-Хусри, 'лжец - всё равно, что вор, только вор крадет твоё имущество, а лжец - твой ум'. Не кто иной, как М.И. Кутузов, действуя по придворным законам и выдав Кремс за полную победу, украл часть ума у Вейротера, не добавив к его рассуждениям ни капли собственного.
  
   Михаил Илларионович всё знал доподлинно! Мог догадаться, что для охвата чрезвычайно боеспособной армии Наполеона союзных сил недостаточно, как их не распределяй. Не было для него труда понять, что гвардейский резерв, поставленный за центральной четвёртой колонной, при той быстроте, какую демонстрировали французские маршалы в погоне за ним, ни на один из флангов боя не успеет, а в случае удара французов по слабому центру - ситуацию не спасёт. И он молчал! Конечно, сказать правду, после собственных приукрашенных реляций ему было трудно, но его армии, монарху, стране - очень нужно. Увы, главнокомандующий не нашёл для этого душевных сил. Он непрофессионально понадеялся на механическое массирование обходящих войск Вейротером и даже не попытался выпрыгнуть мыслью за пределы многократно приносившего успех с турками типового плана, подобно тому, как Гудович даже в 1807 году следовал строго по нему.
  
   В результате произошло то, что произошло. Внезапность оказалась на стороне наполеоновских войск. На поле Аустерлица не было географического разобщения, как под Кремсом-Дюренштерном, из-за чего Милорадович и Дохтуров могли действовать только раздельно, но Наполеон сам создал его, уже в начале сражения высадив всей силой союзный центр. Против него он задействовал до 49 тысяч своих войск [16]. Правый фланг Багратиона оказался таким же бессильным, как слишком слабый отряд Милорадовича перед дивизией Газана. А левый попал в такое же полуокружение, как Дохтуров, поскольку за ним оказалась неудобная к отступлению местность. В итоге тот же Дохтуров принял командование в момент фиаско, и те части, что кое-как отступили, обязаны этим ему. Общее соотношение сил на поле боя было несравненно более благоприятным для французов. Вслед за центром левый фланг ждал полный разгром. А потом он перешёл бы и на фланг правый, если бы Багратион вовремя не начал управляемое (по типу шенграбенского) отступление.
  
   И где же тут гениальность и 'революционность' Наполеона перед такими противниками? Он действовал всего лишь как умный, внимательный человек, на том же самом сравнительном материале, что и они, достаточно прямо, чтобы его замысел несложно было разгадать. Но разгадывать простенький наполеоновский ребус оказалось некому. В этом смысле, по справедливому замечанию Г.А. Леера, 'успех, одержанный Наполеоном под Аустерлицем, является не только блестящим по результатам, но и вполне заслуженным', а корни его гениальности находятся, как и у Суворова, в 'громадном труде' полководца, [17] которого со стороны его противников не наблюдалось. Они почти всецело уповали на свое великое прошлое и непобедимую шовинистическо-патриотическую надутость.
  
   Единственная 'революционность' Наполеона состояла в том, что он не сторонился людей ниже себя положением, постоянно и деятельно находился за пределами своего шатра среди войск и лично ездил на рекогносцировки, в то время как Вейротер, Кутузов и оба императора ограничивались парадными смотринами, получением докладов и отдачей распоряжений не сходя с места. Это ухудшало их знания о собственных и вражеских войсках, лишало возможности проверки и критического отношения к полученным докладам. Они были самым обветшалым звеном союзной армии, наиболее полно представляя в ней ущербные придворно-феодальные порядки, и, к сожалению, звеном командным. Общество, как и рыба, гниёт с головы.
  
   Ни Россия, ни даже Австрия в 1805 году не были близки к революции, а Франция глубоко скатилась в реакцию новой империи. Не было других факторов, существенно повышавших боеспособность наполеоновских войск над феодальной русской армией. Русские генералы поля боя были превосходны, в их среду ещё не успел спуститься голод на командные кадры, провоцируемый нелепыми установками Павловского и Александровского дворов. Семь лет спустя, в 1812 году, генералы это опять доказали. Офицеры и солдаты были выше похвал. Имперские и патриотические мотивы, двигавшие ими, были практически идентичны французским стремлениям. Будь эта армия под началом Суворова, олицетворявшего всё тот же единый военный прогресс, - история Европы и России пошла бы по-другому.
  
   Есть все резоны отойти от марксистского клише о неизбежности победы прогрессивной буржуазной армии над отсталой феодальной (не так прост путь истории, - скоро французская армия закончит иначе), и не согласиться с Энгельсом в том, что Аустерлиц представляет чудо стратегии. Не чудо. Не явил там Наполеон никакой новой стратегии, а лишь новую активную тактику, оказавшись на оперативной высоте.
  
   Вся последующая российская и советская историография, благоговея к Наполеону (по принципу: чем ужаснее представляется враг, тем ценнее конечная победа и меньше спросят за поражения и потери) пестрит ремарками о том, что план Вейротера был плохой, но при этом никто детально не объясняет, почему. Если объяснить, придётся до конца развенчать и Кутузова. Не нужен был Суворову такой ученик. Проще было подавать примеры деревянной колоде с резными эполетами. Не нужен был Александру I такой главком. Но царь сам, по сравнению со своей бабкой Екатериной Великой, был такой же колодой.
  
   Жестокий урок Аустерлица Кутузов, не будучи передовым военным мыслителем, запомнил не сразу. Не тщась взять верх над Наполеоном, но презирая турок, он умудрился потерпеть поражение под Браиловом в 1809 году, и чуть не оскандалиться под Слободзеей в 1811-м. Вся балканская кампания Кутузова 1811-1812 гг. в качестве главнокомандующего несёт на себе тот же отпечаток разобщения сил, причём сверх того, - ленивого пренебрежения к быстрым манёврам и маршам, к которым его систематически вынуждал в Австрии Наполеон. Лишь после повторного упражнения от слабого противника, вернувшись к противостоянию с Бонапартом при ведении Отечественной войны, он дорастёт до мысли о необходимости сосредоточения всех русских сил. Но, сводя их в кулак под Бородино и Тарутино, он всё равно будет ослаблять фронтальные линии отделением огромных резервов, и не найдёт ту нужную тактику противодействия, которую давно уже отыскал Суворов, успешно выковыривая 'пробки' французских войск из полевых дефиле и горных ущелий.
  
  
   1. Жомини Г.А. Аналитический обзор главных соображений военного искусства, и об отношениях оных с политикой государств. СПб.: Типография Временного департамента Военных Поселений, 1833. Предуведомление сочинителя, с. I, II.
   2. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 120-121.
   3. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Военное издательство министерства обороны Союза ССР, 1958. С. 629.
   4. Биографическая библиотека Ф. Павленкова: жизнь замечательных людей: В 3 т. Том 2: XVII- XVIII вв. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 428.
   5. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 312.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 443, с. 433.
   7. Головин Н.Н. Суворов и его 'Наука побеждать'. М.: 2000 (репринт издания 1931 г.), с. 94.
   8. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 24-25.
   9. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 7.
   10. Там же.
   11. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. Т.2, с. 154.
   12. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 3, док. N 351, с. 338; Том 4, док. N 501, с. 440.
   13. Бешанов В.В. Шестьдесят сражений Наполеона. М.: Изд-во Харвест, 2000. С.1.
   14. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 10-11.
   15. Клаузевиц К. О войне. М.: ЭКСМО, 2007. Часть 3. Глава 11. Сосредоточение сил в пространстве. С. 76.
   16. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 26.
   17. Там же, с. 65-67.
  
  
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.
  
   Аустерлицкий разгром обрушил союзные отношения России и Австрии, став концом 3-ей коалиции. Император Австрии Франц I уже через день после битвы малодушно явился к Наполеону с повинной. 14 декабря (26) декабря в Прессбурге между австрийским императором и французским правительством был подписан унизительный мир. Австрия вышла из войны. Прибывший к Бонапарту прусский посланник Х.-А. Гаугвиц запрятал подальше свой ультиматум и поздравил Наполеона с победой. Вся русская внешняя политика потерпела крах. Петровский и екатерининский, доселе самоуверенный русский мир стал перед опаснейшей угрозой.
  
   В России поражение воспринимали тем больнее, что за последние сто лет привыкли к непрерывным победам своего оружия. "Здесь действие Аустерлицкой баталии на общественное мнение подобно волшебству, - писал 4 января 1806 года в Лондон Ж. де Местр. - Все генералы просят об отставке и кажется, что поражение в одной битве парализовало целую империю" [1].
  
   Исключительно болезненный удар по репутации получил император Александр, который впервые после Петра I находился при действующей армии. Спасая престиж и торопясь пресечь воздействие наполеоновских прокламаций на русское общество, он сразу же повелел Кутузову составить и прислать две реляции о проигранном сражении: одну, содержащую "по чистой совести и совершенной справедливости" изложенные действия, а другую "для опубликования", с обстоятельствами, 'кои были нам препонами к удаче' [2].
  
   В последней (но первой по времени сочинения, 14 января 1806 года, реляции) говорилось, что урон русской армии "не доходит до 12000", а у французов "простирается до 18000". Вина за разгром осторожно, мелкими штрихами, и оттого убедительно, перекладывалась Кутузовым на австрийцев: 'Вообще всею кавалериею командовал австрийский генерал-фельд-лейтенант князь Лихтенштейн'; 'Неприятель, напав на австрийский фронт опрокинул его, отчего пришёл в замешательство и Новый Ингерманландский полк'; 'я дал повеление резерву из австрийских войск состоящему... Резерв сей действительно занял назначенную ему позицию; но при первых выстрелах отступил'; пушки были потеряны потому, что 'колонны сии были ведены австрийскими колонновожатыми ошибкою по такой дороге, по коей едва было возможно провести пушки' и т.д. [3].
  
   Сам Михаил Илларионович, разумеется, нисколько не верил наклепанное им против австрийцев, но знал, что оно упадет как бальзам на душу всем невежам и ура-патриотам. Яркий пример тому, - его собственный приказ по армии от 4 декабря 1805 года: 'Известно мне, что господа офицеры дозволяют себе в разговорах с местными жителями не только осуждать австрийцев за последнее сражение, но даже уверяют, что ими, конечно, проданы были. Столь неосновательное и безрассудное суждение не иное что про извести может, как худые последствия, и служит к стыду русского имени. Я, остерегая всех господ офицеров, рекомендую от подобных разговоров удержаться, как же скоро узнаю о ком либо, то наистрожайше ответствовать будет' [4]. Разумеется, советские 'историки' сразу бросились в защиту уязвленных шовинистических настроений, 'отлаживая' этот приказ своими комментариями: главнокомандующий эти невежественные настроения разделял, но, находясь в Австрии, считал себя обязанным.
  
   Общественное мнение обратилось против австрийцев, и с тех пор масса "патриотов" принялась рассуждать об Аустерлице по неправдивой кутузовской реляции, а если даже и признала правильные цифры, то всё равно расхваливая Михаила Илларионовича и снимая ответственность за поражение с него.
  
   Жестокая правда и современные знания о человеческих взаимоотношениях в пирамиде государства заставляет предположить, что, не смотря на просьбу царя 'чтобы в подобных случаях от меня ничего скрыто не было', неправдивы были обе полученные самодержцем реляции. Такого прекрасного шанса 'отмыться' М.И. Кутузов не мог упустить. Тем более интересно содержание реляции Михаила Илларионовича, написанной им 'по чистой совести и совершенной справедливости'.
  
   Удивительно, что до сих пор этот важнейший документ никто не искал или не замечал, не акцентировал на нём внимание, чтобы удостовериться, что же там такое сокровенное, какие думы, цифры и подкрепленные суровой правдой тактические выводы полководца написаны.
  
   А ведь, между прочим, в сборнике документов Кутузова есть эта реляция, написанная позже первой, - с умелой оттяжкой на формирование благоприятного общественного мнения по ней, - датированная 1 марта 1806 года. О том, что это именно она, говорит сопоставление её текста с рескриптом Александра I от 22 декабря 1805 года, повелевшего составить и прислать ему две упомянутые писульки.
  
   И тут глаза у читателя открываются как у сказочной собаки Ганса Христиана Андерсена: в реляцию Кутузова 'по чистой совести и совершенной справедливости', нет никаких цифр и схем, полностью отсутствует анализ хода сражения и причин поражения, которые она должна была в первую очередь содержать. В ней содержится только информация о русских батальонах, генералах и офицерах, которые, по мнению главкома, не исполнили свой долг на поле боя!
  
   Пользуясь глупостью молодого императора Александра, некорректно поставившего требование, обнаружившего самолюбование, будто он 'отчасти уже сведущ о том, что происходило' и болтливо приоткрывшего свои ожидания найти виновных, Михаил Илларионович прямо не солгал, но и своего долга полководца не выполнил. Он подсунул царёнку мелкую и лишённую военной мысли инфу, под стать мелкой самодержавной душе, тем отведя удар от себя и возведя на подчинённых напраслину, воспринятую ничтожным в военном деле самодержцем за правду просто потому, что она различалась с ранее переданной ему версией для общества.
  
   Вот что Кутузов написал: 'Ваше императорское величество были сами свидетелем, что 4-я колонна была наиболее причиною поверхности, которую имел неприятель в сей день; два баталиона мушкатерские Новогородского полка не держались нимало и, обратившись в бегство, привели колонну в робость и замешательство. За сею 3-я колонна наиболее виновна; начальник её вошел в деревню Кобельниц, не приняв никаких осторожностей, что и подало неприятелю средство обойтить оную колонну и взять большую часть людей в плен' [5]. К этому Кутузов предлагает меры наказания и присовокупляет списки лиц, его заслуживающих. Так ничтожный Александр I и поступил.
  
   Так Александр I и поступил. По возвращении из плена в Россию, командующий 3-ей колонной генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский был отдан под суд. Генерал-аудиторат оправдал его. Тогда дело было велено перенести в Государственный Совет, который приговорил его к разжалованию на месяц в рядовые и отставлению от службы. Царь утвердил приговор. Невиновный генерал, не выдающийся, но характеризовавшийся современниками как храбрый и честный, расплатился за ошибки и малодушие русского главнокомандующего. А.Ф. Ланжерону за яко бы неудачные манёвры под Аустерлицем сначала было предложено подать в отставку, а потом 'милостиво' произведено задержание в дальнейших чинах. Огульно пострадал указанный главкомом как 'нестойкий' Новгородский мушкетерский полк, были наказаны генерал-майор И.А. Лошаков и другие лица по кутузовским спискам.
  
   Ноль стратегии, ноль тактики. Документ настолько пуст, что никому в голову не пришло его секретить. И неудивительно, что с высоты лет это военно-интеллектуальное ничтожество, просто сломавшее много судеб, никто из историков не замечает. В. Безотосный, к примеру, думает, что эта реляция, - не реляция, а ответ Михаила Илларионовича на другое поручение царя.
  
   Но она, пустая бумажонка, уничтожившая Пржибышевского и причинившая неприятности Ланжерону, - та самая. Другого военного анализа, чем в реляции 'для опубликования', не было. Об этом свидетельствует письмо М.И. Кутузова А.А. Чарторижскому от 17 января 1806 года, также предназначенное для косвенного убеждения императора Александра через его фаворита: 'Не знаю, понравится ли императорскому величеству изложение реляции, но мне оно казалось наиболее отвечающим действительности' [6].
  
   Таким образом, куцый анализ хода и тактики сражения был дан Кутузовым только в реляции 'для опубликования', другого анализа не было, вместо этого он сыграл с царём в 'поддавки', а потому веских причин поражения, которые неминуемо указали бы на отвратительную работу главнокомандующего, не искали. Зато неудачливый главком спас себя от новой опалы. А затем наступил хорошо известный ныне эффект пропаганды: когда властные лукавцы добиваются и видят искреннее убеждение широкой аудитории, то вскоре сами начинают верить в ложь, какую поначалу от правды хорошо отличали. Как только это случилось, и прекратились наказания мелких 'стрелочников', Кутузову больше ничто не грозило.
  
   О причинах поражения и что можно было в той ситуации предпринять, думали кто угодно, но только не Кутузов, 'омывший себе руки'. К примеру, А.Ф. Ланжерон в своих записках пишет: 'В этот момент (получив сообщение о натиске французов на центр) я находился в деревне Сокольниц; я поручил генералу Олсуфьеву продолжать атаку, а сам поехал к бригаде Каменского. Это было ошибкою, может быть простительною в нашем положении, но все-таки ошибкою, которую я всегда буду ставить себе в упрек; я должен был тогда остановить голову своей колонны, сговориться с Пржибышевским, предупредить о случившемся Буксгевдена и Дохтурова и спешить на помощь Каменскому...'. Описывая неудачи четвертой колонны, Ланжерон говорит об ошибке генерала Милорадовича, подставившего Наполеону свою колонну, а с ней и всю армию, не ведая, что усугубивший положение приказ на сход колонны с Праценских высот был отдан слабовольным Кутузовым. После этого он суммирует, поднимаясь до стратегических выводов: 'никогда не давать бесцельного сражения, выигрыш которого не может окупить ужасных последствий в случае поражения... Мы должны быть битыми благодаря одной нашей диспозиции, которая была нелепой; мы были побиты скорее по непонятной недальновидности Милорадовича и затем из-за нерешительности Буксгевдена... Ни полки, ни начальники, ни генералы не имели необходимой опытности...' [7]. Жаль, что при Аустерлице командовал не Ланжерон. Он, безусловно, своим тактическим мышлением превосходил Кутузова, как и Багратион.
  
   Хотя царь пережил Аустерлиц как потрясение, и все свидетели его личного конфуза стали самодержцу неприятны, Кутузов опять в критический момент оказался поодаль от перетрусившего царя и не был свидетелем худших минут его плаксивого малодушия. И на этот раз Кутузов не допустил промаха, подобного тому, какой стоил ему губернаторства. Поэтому Александр не обидел Михаила Илларионовича своей немилостью. Он принял от него для награждения списки отличившихся при Аустерлице. 5 февраля 1806 года Кутузов был назначен командующим войсками трёх (5-й, 6-й и 7-й) территориальных дивизий (Суворов всегда командовал только одной!), которые готовились к новой войне с Францией [8]. 24 февраля года экс-главкому был пожалован орден Св. Владимира 1-й степени. В том же месяце дочь полководца Дарья Михайловна была назначена фрейлиной.
  
   Однако Кутузов продолжал проситься в Петербург, о чём подавал прошение Александру I, копию которого отослал Е.И. Кутузовой для повторной подачи через кого-нибудь в удобном случае, а также писал Х.А. Ливену [9]. И это сработало. В марте царь вызвал Михаила Илларионовича в столицу. В мае переписка М.И. Кутузова уже исходит из Санкт-Петербурга. До сентября он командовал приграничными дивизиями (уже 6-й, 7-й и 8-й) оттуда. Понятно, что при таком 'дистанционном' командовании полководцу вряд ли принадлежат существенные заслуги в подготовке новой армии против Наполеона, которые пытались ему приписать в советское время.
  
   В то же время М.И. Кутузов заседал как член военного совета при императоре вместе с двумя оставшимися престарелыми генерал-фельдмаршалами М.Ф. Каменским и Н.И. Салтыковым, генералами от инфантерии Б.П. Ласси, С.К. Вязмитиновым (адъютант П.А Румянцева, в дальнейшем сделал карьеру как полицейский офицер) и другими [10]. Это был большой личный успех Кутузова на фоне аустерлицкого разгрома.
  
   Лишь в начале осени 1806 года произошло что-то похожее на новую опалу. 3 сентября царь велит М.И. Кутузову готовить войска 'к выступлению в поход через 24 часа'. Дальнейшие документы бесстыдно говорят о том, что к походу вверенные Михаилу Илларионовичу дивизии, несмотря на его кипучую деятельность после возвращения к ним, не готовы. 19 сентября командующий рапортует императору 'о недостающих в полках вещах' и одержимости нижних чинов 'в немалом числе тяжкими болезньми'. В тот же день он обращается в Провиантскую экспедицию, к генерал-майору В.К. Безродному с письмом, из которого следует, что его войска не обеспечены продовольствием. В артиллерии также открылись неисправности: падеж коней, некомплект зарядов и 'худоба лафетов' [11].
  
   Как говорится, докомандовался. И проворовался. Последнее обвинение сомнению практически не подлежит, потому что в то же самое время денежные дела М.И. Кутузова становятся объектом пристального внимания Министерства финансов. В 'Записке о общих долгах генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова', поданной Александру I министром финансов А.И. Васильевым, специально ездившим 'на разведку' к Е.И. Кутузовой, значится, что общая сумма его долгов равна 243 тыс. 416 руб. [12]. Таким образом, мотив царем был установлен.
  
   После этого самодержец действует четко 'по понятиям' тогдашнего дворянского общества: 19 сентября 1806 года он жалует Кутузову 50000 рублей 'для оплаты долгов по службе нажитых', проследив за тем, чтобы ни копейки средств, предназначенных для частичной уплаты долгов, не попало в руки мотоватого семейства [13].
  
   Однако, ситуация, в которой полки дивизий могли выступить в поход только с большой задержкой, двумя батальонами каждый, голодные, без необходимого вещевого довольствия и артиллерии, была нетерпима и требовала отставки командующего, каковы бы ни были 'уважительные' (по нравам того времени) причины. 28 сентября Александр назначает Кутузова Киевским военным губернатором [14].
  
   Михаил Илларионович сдавать дела по дивизиям, отнекиваясь занятостью, не спешил. Видимо, надежда была, что государь ещё больше смилуется. Но ровно через месяц, 28 октября, царь специальным указом сужает его полномочия - освобождает от управления гражданскими делами в Киевской губернии с ехидной формулировкой: 'во уважение занятия... многими воинскими делами'. В ведении Киевского губернатора остались только военные и казенные вопросы. Видно, нехорошие воспоминания пробудились у самодержца об участии Михаила Илларионовича в гражданских делах Петербургской и Выборгской губерний. Дальнейшие возможности кутузовских махинаций он обрезал на корню [15].
  
   13 ноября 1806 года совсем не спешивший на новое место службы Кутузов прибыл в Киев и вступил в должность. Первое чем он озаботился, - это мерами против воровства и для укрепления городской полиции [16]. Видно, царь-батюшка ему хорошо за все грехи попенял.
  
   Куда смотрели российские и советские историки, пытающиеся объяснить отправление Михаила Илларионовича в Киев последствиями Аустерлица, - непонятно. Вот они, во всей красе, - совсем другие причины и последствия. Увы, царь принимал против казнокрадства такие же свойские и половинчатые меры, как против военной непригодности, позаботившись о семье 'полководца', а его самого определив на 'исправительные работы'.
  
   Неудивительно, что при таких отношениях и обстоятельствах, из аустерлицкого поражения российскими политическими и военными верхами были сделаны лишь самые ограниченные выводы. 'Второй Нарвы' (как известно, Петр I быстро извлек уроки из нарвского поражения) не получилось. Этот факт убедительно вскрывает начавшийся застой русских постекатерининских верхов, их возродившиеся местнические и 'боярские' повадки с борьбой за поддающегося влиянию царя, в ущерб важнейшим делам государства.
  
   Медленно шла унификация пехоты, которую реформы Павла I лишь отбросили от развивающихся прогрессивных егерских форм к принципам линейной тактики, да ещё внесли разнобой в её вооружение. Следование линейной тактике и пересортица ружей, затруднявшая обеспечение зарядами, во многом подпитывали идею бить преимущественно в штыки, чрезмерно кровозатратную против массовых, стойких и оснащённых современным оружием ведущих европейских армий. Медленно возрастала численность существенно сокращённой Павлом тяжелой конницы. При напряжении сил беспрерывно воюющего государства, конница наращивалась в основном за счёт казаков. Незначительные улучшения происходили в многочисленной и мощной артиллерии, но ни до кого не доходила необходимость учреждать батареи, равные по мощи бригадам и увеличить тактическую мобильность артиллерии вместо довольно жесткой привязки артбригад к пехотным и кавалерийским дивизиям. В результате русские артиллерийские роты почти всегда распылялись по фронту, работали по отдельности, а то и разделенными частями.
  
   Главная же и во многом осознаваемая ахиллесова пята, как упоминалось выше, крылась во вдруг открывшемся после смерти и старения нескольких военных светил первой величины отсутствии их преемников, тактической отсталости и неспособности новых главнокомандующих. К сожалению, с этим царь и его высшее окружение со своей старшинской дворянской ограниченностью так и не смогли ничего поделать. Вместо преемственности пошло прямо-таки болезненное набивание в ученики покойному Суворову претендентов, не могущих стоять с ним на одной ступени по военному таланту.
  
   Конечно, Михаил Илларионович после аустерлицкого фиаско не попал в главнокомандующие новой войны с Наполеоном, но он был слишком опытным придворным, чтобы продолжать цепляться за первые роли в обстановке, когда ему мог быть послан серьёзный упрёк и тем вызывать раздражение. Меньше всего Кутузов хотел проиграть Бонапарту второе сражение, и скатиться с военно-дворянского олимпа навсегда. Он снова, на этот раз совсем чуть-чуть, отступил. Трудно толковать признательные жесты царя, продолжавшиеся по август 1806 года включительно, как нерасположение к нему. Лишь истощением 6-й, 7-й и 8-й дивизий, направлявшихся на борьбу с Наполеоном, Кутузов вновь подпортил себе карьеру.
  
   Поставив его в 'обойму запасных', Александр I предпринял логичную попытку извлечь из прошлого М.Ф. Каменского, который обладал блестящими реляциями А.В. Суворова (и сыновья которого столь много пытались сделать на аустерлицком поле). Растерянность старого Каменского, также не оправдавшего царских надежд, естественно выдвинула вперёд инициативного и самоуверенного, не признававшего ничьего авторитета Л.Л. Бенигсена.
  
   Описание этой войны, которая в отсутствие Кутузова развивалась не победно, но и не столь скоротечно, в грохоте часто равных (Прейсиш Эйлау, Гейльберг, Пултуск) сражений, для сокращения объёма придется опустить.
  
  
   1. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995, с. 61.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 242, с. 234.
   3. Там же, док. N 247, с. 254-260.
   4. Там же, док. N 284, с. 294.
   5. Там же, док. N 252, с. 265-266.
   6. Там же, док. N 329, с. 323-324.
   7. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с. 44-46.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 366, с. 357-358.
   9. Там же, док. NN 373, 377, 387, с. 370, 378, 385-386.
   10. Там же, док. N 397, с. 396-397.
   11. Там же, док. NN 407, 411, 412, с. 404, 406-408.
   12. Там же, коммент. к док. N 415, с. 409.
   13. Там же, док. N 415, и коммент. к нему, с. 409-410.
   14. Там же, док. N 426, с. 423.
   15. Там же, док. N 428, с. 424-425.
   16. Там же, док. NN 430, 431, с. 426.
  
  
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  
  4.1. Браиловская трагедия.
  
   Война 4-й коалиции ясно дала понять Наполеону, что Россия - это не Пруссия, её ресурсы велики, армия способна на многое. Начало 1807 года ознаменовалось жесточайшей битвой при Прейсиш-Эйлау, ставшей первым крупным сражением, в котором наполеоновские войска не одержали верх, и даже понесли большие, чем их русский противник, потери. Победа под Фридландом была подпорчена неудачей сражения при Гейсбельрге, где французы потеряли в полтора раза больше людей. Фридланд загладил эту оплошность, но дальше опять могло не повезти.
  
   Этот факт вызвал политические маневры Бонапарта при заключении Тильзитского мира (июнь-июль 1807), подхваченные Александром I, для которого они стали хорошей миной при плохой игре. Дальнейшие переговоры завершились достижением Эрфуртского соглашения 30 сентября (12 октября) 1808 года. Русский царь скатился в русло безумной внешней политики своего отца Павла I, и две великие континентальные державы принялись делить Европу, наблюдая друг за другом для нанесения смертельного удара. Бонапарт открыто толкал русского царя к войне со Швецией по схеме размена Скандинавского полуострова на Пиренейский. Этим он отвлекал внимание Александра от более важных Балкан. 'Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами' - так писал он русскому императору ещё до Эрфурта, в феврале 1808 года [1].
  
   Хотя в Эрфурте Наполеон согласился на присоединение к России Дунайских княжеств, в действительности он допускал это только в обмен на полный отказ России поддерживать Пруссию и согласие на передел её границ по французскому усмотрению, предусматривавший возмещение территориальных потерь побежденного прусского государства в обмен на его антирусскую ориентацию [2, 3]. Александр, в свою очередь, не желал появления на своей границе враждебных Пруссии с Польшей и хотел без всяких уступок подмять оба 'куска пирога' - и на севере, и на юге.
  
   Ещё до Тильзита, осенью 1806 года начался русско-турецкий кризис, вызванный борьбой ведущих держав за влияние в Стамбуле, на Дунае и Балканах. Он был вызван стремлением России заставить Турцию прекратить сближение с наполеоновской Францией, после захвата Истрии и Далмации (по Пресбургскому миру с Австрией в декабре 1805 года), ставшей участником балканского передела. Дальнейшие военные успехи Наполеона сделали турок более внимательными к его политическим желаниям и породили у них желание укоротить с помощью Франции русские амбиции.
  
   В августе 1806 года султан Селим III сместил назначенных в 1802 году по согласованию с Россией господарей Валахии К. Ипсиланти и Молдовы А. Морузи. Тогда же в Стамбул прибыл французский генерал Г.Ф.-Б. Себастиани в качестве советника и координатора всех мер. принимаемых на востоке против России. Русские протесты не были приняты во внимание [4].
  
   Под тем предлогом, что турецкий Диван готовит вступление своих войск в Дунайские княжества, Александр I приказал русской Днестровской армии генерала от кавалерии И.И. Михельсона перейти через Днестр и занять Молдавию и Валахию.
  
   Война не объявлялась в связи с тем, что целью ставились не завоевания, а отвращение султана от французского влияния. В Петербурге, не желающем отвлекать много сил для борьбы с Турцией во время схватки с Наполеоном, возобладала точка зрения, ярким представителем которой был В.П. Кочубей, считавший, что поведение России 'не может быть иное, как или поступить к поделу Турции с Франциею и Австриею, или стараться отвратить столь вредное положение вещей. Сомнения нет, чтоб последнее не было предпочтительнее, ибо независимо, что Россия в пространстве своем не имеет уже нужды в расширении, нет соседей покойнее турков, и сохранение сих естественных неприятелей наших должно действительно впредь быть коренным правилом нашей политики' [5].
  
   11-13 ноября (по старому стилю) русская армия перешла границу. Главнокомандующий Михельсон в воззвании к населению придунайских районов обещал возвратить русские войска в пределы России после того, как султан уволит тех своих министров, что ориентируются на Францию и вступит в военный союз с Россией. Крепости Хотин и Бендеры сдались без боя. Мирно были заняты Яссы и Галац.
  
   Убедить Турцию в столь ограниченных целях России не удалось. В Стамбуле слишком хорошо знали, что в Петербурге существует и аннексионистская партия. К тому же, в Молдове и Валахии существовали сильные прорусские настроения. Вскоре после занятия Бухареста жители города самочинно приняли присягу Александру I, за что И.И. Михельсону было выражено неудовольствие со стороны министра иностранных дел России А.Я. Будберга [6].
  
   Первые стычки произошли под Бузео (Бузэу) и в Бухаресте. Первый бой состоялся 17 декабря под Измаилом. Лишь 18 декабря последовало объявление Турцией войны России, полученное в Петербурге 3 января 1807 года. С середины февраля война заполыхала [7].
  
   Тильзитский мир обозначил изменение целей России в Дунайских княжествах под влиянием соперничества с Наполеоном. Михельсон умер 5 (17) августа 1807 года, за пять недель до перемирия, заключенного в Слободзее. Это перемирие не устроило никого. Судьба Молдовы и Валахии все более зависела от отношений России и Франции, а не от русско-турецких переговоров. 22-я и 23-я статьи Тильзитского договора предусматривали посредничество Франции в заключении мира и указывали, что в противном случае 'Франция обязывается действовать заодно с Россией против Оттоманской Порты, и обе договаривающиеся стороны условятся, чтобы изъять из под турецкого ига и притеснения все провинции европейской Турции кроме Румелии и Константинополя' [8].
  
   Командующим армией 30 августа (10 сентября) был назначен произведенный царем в генерал-фельдмаршалы А.А. Прозоровский, которому с оглядкой на вышеуказанные статьи указано было всячески медлить с исполнением условий Слободзейского перемирия.
  
   Престарелый, 75-летний Князь Прозоровский олицетворял очередную (после Михельсона) попытку Александра I вернуть на службу 'екатерининских орлов'. Близко сойдясь с Кутузовым в Киеве и ссылаясь на свои слабые физические силы, он в декабре 1807 года попросил Александра I прислать Михаила Илларионовича 'который почти мой ученик и методу мою знает' себе в помощники [9].
  
   Эта характеристика Прозоровского, считающегося сторонником прусской системы, вызвала яростные возражения советских историков, на бездоказательных основаниях возражавших, что она 'является пустой хвастливой фразой... главным образом потому, что М.И. Кутузов учился воевать по методу П.А. Румянцева и А.В. Суворова' [10]. Однако же, первоисточники и анализ действий Кутузова в 1788-1791 и 1805 годах убеждают в ином: Румянцев не отличал Кутузова, удалив его из своей армии. Суворов тоже не делал акцента на дарованиях и достижениях Михаила Илларионовича, а при Павле I и вовсе начал сторониться его. Кутузов неплохо чувствовал себя при дворе, был награждаемым и шел в служебный рост при германофилах Петре III и Павле I. В то же время имеются свидетельства С.Н. Глинки о руководстве Кутузовым Петербургским кадетским корпусом скорее в прусском, чем русском стиле. Будущий 'спаситель отечества' был мастером военных парадов как заправский прусак. С 1805 и до самой своей смерти в 1813 году, он проявлял себя специалистом классической линейной тактики и наведения строгой, прусской палочной, а не русской осознанной дисциплины, чему есть масса свидетельств.
  
   Кстати, М.И. Богданович об истоках военного мастерства Кутузова написал следующее: 'Практическое военное образование получил Кутузов, служа, в 1770 году, обер-квартирмейстером при корпусе Баура, образованнейшего из тогдашних русских генералов, одного из питомцев великого Фридриха' [11].
  
   Поэтому к выбору Прозоровского надо относиться более вдумчиво. Конечно, Кутузов не был его учеником. Но подходы Михаила Илларионовича к военному делу и армии Прозоровским вполне разделялись, иначе речи не пошло бы о совместной службе и командной работе.
  
   4 марта 1808 года Кутузов с 8-й и 22-й дивизиями был направлен императором в Молдавскую армию и в начале апреля после хлопот по укомплектованию войск выехал в Яссы. На подъём ему были пожалованы очередные 10 тысяч рублей и удвоены столовые деньги c 6 до 12 тысяч рублей в год. В Молдавии полководец получил в командование главный армейский корпус [12].
  
   Третья русско-шведская война временно отвлекла внимание от балканского театра. Поэтому 1808 год на турецких театрах был пассивным, действовало ранее заключенное русско-турецкое перемирие, во исполнение которого колебались, не вывести ли временно русские войска из Молдавии и Валахии для вящего обмана Бонапарта. Армия бездействовала, что удовлетворяло политичного Михаила Илларионовича.
  
   Однако, назначение главнокомандующим 'старого екатерининского орла' А.А. Прозоровского и полученные им инструкции показывали, что Россия не согласна ни на уступки для Франции, ни на установление паритета на Балканах с ветшающей султанской Турцией. Новым командующим принимались меры к возобновлению военных действий. Одновременно, внутренние и европейские политические интриги склоняли Турцию к продолжению войны с Россией. В сентябре на театр стали прибывать новые турецкие войска. Осложнялись отношения с Австрией, недовольной, что по Эрфуртским соглашениям раздел Турции может состояться без ее участия [13].
  
   Внутренние беспорядки в некогда блистательной Оттоманской Порте и соперничество с Наполеоном подвигли Александра I как можно быстрее реализовать французские эрфуртские уступки. В декабре 1808 года, после успехов в боевых действиях против шведов и кровопролитного бунта янычар в Стамбуле, приведшего к гибели визиря Мустафы Байрактара (которого русские обхаживали для переговоров), и усилению профранцузской политической партии, он выдвинул султану Махмуду надменные (и одновременно раздражающие формально согласного с ними Бонапарта) условия. Они состояли в признании русско-турецкой границы по реке Дунай и независимости Сербии [14]. Это завело русско-турецкие переговоры в тупик. Весной 1809 года вновь разгорелась война, принявшая для России неожиданно малоуспешный характер. Турок, как и ранее шведов, субсидировали англичане, всеми силами стремившиеся расстроить континентальный Эрфуртский сговор.
  
   Царь ориентировал армию идти за Балканы, а она споткнулась уже в Молдавии. Ни старый Прозоровский, ни Кутузов, на которого он надеялся, не были способны к стремительным и слаженным действиям. Лишь пока события шли по неспешным, бюрократическим планам Михаила Илларионовича, всё по видимости оставалось хорошо, и он служил с Александром Александровичем 'душа в душу'. Но как только пришлось вести не марш "ать-два", а крупную боевую операцию, 'ученик' Суворова оконфузился с неудачным штурмом Брайлова на Дунае, который до него неоднократно брали русские войска.
  
   8 апреля 1809 года корпус Кутузова обложил турецкую крепость Браилов, начав окружать её редутами и форштадтами. 16 апреля провели бомбардировку, написали хорошие реляции об оной, и на 17 и 18 апреля успокоились [15]. Непосредственно перед штурмом, назначенным на 03.00 часов 20 апреля, в интервале от полуночи до трех часов ночи, была спланирована повторная короткая бомбардировка, должная завершиться холостыми залпами, когда под угрозой огня собственных батарей окажутся русские штурмующие колонны. Эта повторная бомбардировка была сорвана допущенными рассогласованиями. Сигналом к штурму был зачем-то двойной, с интервалом в 15 минут (в 02.45 и 03.00) пуск ракет [16]. При этом не была обеспечена дисциплина подачи сигналов. Думали запутать турок, а запутали сами себя.
  
   Штурм не преследовал необходимых для такого предприятия решительных целей. Хотели овладеть крепостным ретраншементом, после чего продолжить осаду в надежде, что турки сдадутся. Согласно диспозиции для штурма Браиловского ретраншемента и предписаниям М.И. Кутузова в адрес П.К. Эссена 3-го и командующего флотилией Д.С. Акимова, 'Штурм сей произведен будет только на левой фланг неприятельский противу правого нашего вверху Дуная по течению'. По остальным направлениям затевались ложные, так называемые фос-атаки [17]. Не было проведено должного учения войск. Диспозиция и сигналы не были доведены не то, что до солдат, но даже до многих офицеров (то же самое, что при Аустерлице, где общение Кутузова и Вейротера шло только с начальниками колонн).
  
   Такая постановка дела была совсем не суворовской. Составленная Кутузовым вместе с инженер-генерал-майором Гартингом диспозиция не имела ничего общего с диспозицией штурма Измаила в 1791 году. Тогда Суворов приказал пускать сигнальные ракеты не в разное время вечерне, а еженощно с интервалом в 24 часа, чтобы приучить к ним турок не допустив при этом путаницы у себя [18]. Он лично проследил за обучением солдат, твердо держал в своих руках управление войсками, обеспечив решительный и одновременный приступ. Суворов тоже не чаял, что все колонны взберутся на вал, но понимал, что если загодя отдать приказ о ложных атаках, - не удастся добиться должного усердия атакующих войск и надолго приковать силы обороняющихся к второстепенным направлениям.
  
   Существовала опасность, что русские войска бросятся на приступ и ложные демонстрации разновременно. Плохо было бы, составь рассогласование движения колонн пресловутые 15 минут. Но произошло вообще чудовищное и вопиющее: не смотря на то, что штурм был назначен на три часа ночи, из-за ложно поданного сигнала, одна из трёх наряженных к штурму колонн выступила на четыре часа раньше, по первой же ракете: 'В 11 часов вечера подан был сигнал к атаке' [19]. Колонна генерал-майора князя Вяземского бегом взобралась на вал. Быстрота приступа 'не дала неприятелю времени оправиться от замешательства' [20]. Если бы В.В. Вяземский был поддержан, штурм мог увенчаться успехом. Но в том-то и дело, что он выступил преждевременно. Взаимодействие оказалось нарушенным, и охотники колонны Вяземского были сбиты с крепостного вала.
  
   Внимательный взгляд на документы приоткрывает, как могло произойти такое безобразие. Как и перед Аустерлицем, вследствие слабой воли и колебаний военачальника, был запоздалым и нарушенным документооборот, в результате чего распоряжения поздно отдавались и ещё позднее поступали к исполнителям, или не доходили до них вовсе. Так, в диспозиции к штурму Браиловского ретраншемента (документ, который в первую очередь доводится до подчиненных), составлявшейся 18 апреля, ни время начала действий, ни вид и характер сигналов к ним указаны не были. Там сказано только: 'О часе атаки будет приказано отрядным начальникам' [21]. Время и сигналы были определены позже, в отдельных предписаниях Кутузова в адрес П.К. Эссена, С.М. Каменского 1-го, Е.И. Маркова, Д.С. Акимова, составленных 19 апреля в неизвестном часу [22], а в ночь с 19-го на 20-е уже надлежало быть штурму. Эти письма, вполне возможно, не были своевременно получены, и вниз не доведены (не того ранга документы).
  
   Суворов под Измаилом поступил рассудительнее, яснее, издав диспозицию заблаговременно, за несколько дней до штурма, и прямо в ней указав: 'За два часа перед рассветом по данному сигналу ракетою войска... идут к штурму на крепость' [23]. У Суворова тоже возникли дополнения к диспозиции штурма Измаила, но он, в отличие от Кутузова, дал их не отдельными краткими предписаниями, а назвал 'дополнение к диспозиции штурма' [24], как бы подчеркивая, что их надо состыковать с основной диспозицией и довести до всех исполнителей.
  
   Разница методик планирования объясняет, почему войска не поняли Кутузова. При первом же знаке, похожим на сигнал, преждевременно ударил Вяземский, не значащийся среди адресатов кутузовских писем о времени начала штурма и сигналах к нему. Он был поддержан проявившим инициативу П.К. Эссеном, располагавшим недостаточными и неподготовленными силами (отряду Эссена предписывалась фос-атака). Остальные две колонны генералов Репнинского и Хитрово задержались. Мнение А.Н. Петрова о том, что Вяземский должен был выполнять ложную атаку (и тем не только по времени, но и тактически нарушил план Кутузова), не состоятельно. По диспозиции к штурму он возглавлял 3-ю ударную колонну.
  
   Неразбериха нарастала. Фанагорийский полк был почти полностью перебит дружественным огнем 29-го егерского полка, принявшего в темноте фанагорийцев за турок. Засевшие во рвах и рытвинах дезорганизованные войска бессильной и панической пальбой поражали на валу своих же, с трудом забравшихся наверх героев-охотников.
  
   Вместо того, чтобы немедленно прекратить вышедший из под контроля бой, А.А. Прозоровский и М.И. Кутузов ввязались в мясорубку. План атаки был скомкан, задержавшиеся колонны стали поспешать за колонной Вяземского. Первыми по исполнению и нерешительными, естественно, оказались ложные атаки, которые остерегли врага, вместо того, чтобы его дезориентировать: 'едва... двинулись ко рву, то фальшивая атака начата' [25] (это замечание Прозоровского, превратно понятое Петровым, относится к действиям отрядов Эссена, пошедшим на помощь Вяземскому впереди колонн Репнинского и Хитрово). Так туркам, оправившимся от первоначального замешательства, было позволено стянуть свой гарнизон на угрожаемый фланг и последовательно громить разновременно идущие на штурм колонны, а затем и вводимые русским командованием в бой резервы.
  
   Всё закончилось сидением русских войск во рву против стрелявших в них и скидывавших на их головы всё, что ни попадя, турок. С рассветом открылась ужасающая картина побоища стоически гибнущих без приказа на отход полков. Для прикрытия отступления Прозоровский наконец-то приказал открыть огонь из всех батарей, чем спас многих и многих. Он рапортовал царю, что 'атака произведена дурно' [26]. Трудно не согласиться с Прозоровским, поплатившимся как за переоценку собственных способностей, так и за свое неограниченное доверие к Кутузову.
  
   Михаил Илларионович, как повелось у него от Аустерлица, попытался найти козла отпущения внизу. Он выдал генералу Маркову предписание о расследовании действий колонны под командованием генерал-майора В.В. Вяземского, о которой были слухи, что она 'не достигла назначенного ей пункта, когда уже стрелки её восходили на вал и лежали там целой час в напрасном ожидании колонны' [27]. Не вышло. Марков не поступился правдой и честью, отрапортовав о неосновательности слухов и невиновности Вяземского [28], а потому Кутузов, защищаясь от обвинений, рискнул возложить вину на Прозоровского, считая причиной неудачи неподачу подкреплений по вине главнокомандующего.
  
   До настоящего времени эта версия событий остается базовой в общепринятой консервативной историографии. Царские историки обвиняли также и ныне забытого всеми Гартинга (благо, иностранец).
  
   Логикой данная 'научно-историческая' позиция, как обычно, не отличается, - разве только желанием до блеска зализать своего идола. Начиная с А.И. Михайловского-Данилевского и А.Н. Петрова, апологетами используется один и тот же прием: скрыть некоторые важные факты и отношения, а потом на купюрах делать далеко идущие выводы. Без купюр суть такова:
  
   1. Диспозицию штурма по поручению Прозоровского составил Кутузов при помощи Гартинга, не указав в ней ни вида сигналов, ни часа их подачи. Диспозиция была составлена и разослана в войска слишком поздно. Он же должен был позаботиться о своевременной доставке и правильном понимании своих ещё более поздних предписаний (Гартинг не мог этого делать по определению). Следовательно, вина за задержку в составлении диспозиции, мудрствование с сигналами, низкую дисциплину их подачи и ошибку подчиненных, повлекшие за собой преждевременное начало штурма с развалом взаимодействия настоящих и ложных атак, лежит на Михаиле Илларионовиче, и более ни на ком.
  
   2. Вина за содержащиеся в диспозиции системные тактические, 'антисуворовские' пороки также разделяется её авторами, - Кутузовым и Гартингом, с Прозоровским, который её не исправил, а слепо утвердил. Кто, спрашивается, вместо необходимых положений, включил в диспозицию следующую ахинею: 'Действующим колоннам позволяется закричать ура!, но не более двух раз и непродолжительно, и то тогда, когда головы сих колонн придут ко рву, с каковым криком и спускаются в оный' [29]. Как это похоже на кутузовское 'наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов' (см. главу 3.1. настоящего исследования, ссылка 13).
  
   3. Вина за отсутствие осмысления изменившейся обстановки и неподачу приказа прекратить штурм, лежит, прежде всего, на Прозоровском как на присутствующем в бою главнокомандующем (судя по всему, он придавал лишнее значение штурму крепостей, ориентируясь на лавры Суворова и Потемкина), но частично и на Кутузове. Никто не лишал его возможности думать и принимать меры. По своему служебному положению и фактическому влиянию на командующего, он мог отдать такой приказ, но тоже его не отдал, принеся в жертву жизнь тысяч солдат своему 'принципу' никогда не перечить старшим.
  
   4. Как на главкоме Прозоровском, так и на комкоре Кутузове лежит вина за плохую подготовку, вылившуюся в неумение офицеров и солдат действовать в ретраншементе и банальную нехватку штурмовых лестниц [30]. Атаковать крепость с трехдневным перерывом в канонаде, давая врагу время на исправление повреждений, - тоже идея поразительная. Суворов два дня перед штурмом Измаила громил крепость артиллерией, как ядрами, так и просто не давая врагу спать (и экономя боеприпасы) 'пустыми зарядами до самого рассвета' [31].
  
   Утверждается, что в приказе на штурм Браилова Прозоровский самонадеянно посчитал, что крепостная артиллерия подавлена, а это оказалась не так, турецкие батареи 'действовали убийственно' [32]. Но кто внушил ему эту ложную уверенность? Опять Кутузов, рапортовавший о больших успехах обстрела. Эта радужная чепуха зафиксирована в журнале военных действий главного корпуса русской Молдавской армии, и каждый может прочесть ту информацию, которой Михаил Илларионович 'кормил' Прозоровского в сборнике документов М.И. Кутузова по вышеприведенным ссылкам. Перед Аустерлицем он убаюкивал всех своим 'победным' Кремским боем, перед Браиловым - 'результативным' обстрелом.
  
   В этой связи следует не отвергать, а прислушаться к мнению Прозоровского, писавшему 20 мая 1809 года русскому консулу в Бухаресте К.К. Родофиникину: 'Предпринятый мною на ретраншемент крепости штурм остался без успеха, поелику доходившие до меня сведения оказались несправедливыми' [33].
  
   Было убито 2229 человек и 2550 ранено из состава восьмитысячного русского корпуса. По другим сведениям 'потеря наша простиралась до 9000 человек' (видимо вместе с убылью в отрядах, не входящих в состав корпуса Кутузова и брошенных ему на помощь Прозоровским) [34]. М.И. Богданович указывает цифру убитых и раненых русских воинов 5000 [35]. Понести такие потери в активной операции с пассивным расположением обороняющегося противника можно было, только упорствуя в тактической глупости. Они составили от 21 до 42% от аустерлицких потерь.
  
   И в самом деле, что такое, как не линейную схоластику самого худшего образца представляли собой приказы, отдаваемые русскими генералами и офицерами, их наблюдение за порядком при отступлении: 'Получив приказание отступать, солдаты тихо вылезали из рва, и, можно сказать, перед дулами неприятельских ружей строили фронт и затем, расстреливаемые сзади, отступали тихим шагом, смыкая ряды, которые пустели с каждым шагом' [36].
  
   Разве так, методом прусских вымуштрованных построений, командиру корпуса М.И. Кутузову и командующему армией А.А. Прозоровскому следовало организовать отступление? В ходе отступления как нельзя лучше проявляются особенности выучки войск и приемы командования. В один день их не изменишь, а потому справедливо предположить, что безумная сцена отразила суть строевой и тактической подготовки, руководимой Кутузовым и одобряемой Прозоровским за весь свободный от сражений 1808 год. За такие вещи надо не храбрость русского солдата хвалить, но делать выводы о косности и непригодности командования.
  
   Это была работа на турок, - третья после Кремса и Аустерлица кутузовская мясорубка. Побоище произошло ровно в той же схеме командных отношений, что была при Аустерлице (пару Кутузов-Вейротер заменила пара Кутузов-Гартинг, а нависающего сверху царя - Прозоровский). Точно так же, как при Аустерлице, перед Браиловом Кутузов на всякий случай хныкал о преждевременности штурма [37], но ничего не сделал, чтобы настоять на своей точке зрения, а в противном случае решительно и профессионально выполнить приказ.
  
   В то же время, он не предвидел нового фиаско, что видно из его письма Е.И. Кутузовой накануне приступа (Михаил Илларионович систематически использовал свою супругу для 'отработки' восхитительного общественного мнения о себе). Кутузов пишет: 'надеемся скоро взять Браилов' [38].
  
   Такое же отношение проглядывает в переданной А.Н. Петровым и М.И. Богдановичем со ссылкой на современников сцене, содержащей невольное признание Кутузова: 'Старый фельдмаршал, видя бедствие своих войск, рыдал, падал на колени и рвал остатки своих седых волос. Стоявший возле него Кутузов молча смотрел на всё и только сказал: 'Не такие беды бывали со мною, я проиграл Аустерлицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал' [39, 40].
  
   Изложенное подтверждает правоту критиков Кутузова при Аустерлице и повторно показывает, что главными причинами очередной сокрушительной неудачи были не столько полководческая слабость и упрямство Прозоровского, сколько неизменные придворные и тактические пороки Михаила Илларионовича. Как то: тащить на себя полномочия и чины при неумении брать инициативу и поправлять вышестоящих; неодолимой склонности к приукрашенным донесениям и лести; линейной схоластики и плохого использования артиллерии; упования на ближний бой и голую храбрость русского солдата. А заодно пример бездарного, не усвоившего ничего из суворовских принципов, штурма крепости, - своеобразный 'антиизмаил'. Что главком, что его всесильный вне штурма помощник, оказались выкидышами со столбовой дороги военного дела.
  
   Это тяжелейшее поражение, случившееся вслед за частной неудачей Милорадовича при Журже, где атаковавшие аналогичную крепость русские войска потеряли 720 человек, взяли ретраншемент, захватили 13 пушек, уничтожили до 2000 турок, но отступили перед вражеским подкреплением, прибывшим из Рущука, произвело гнетущее впечатление на русскую Молдавскую армию, вызвав перерыв кампании 1809 года. Не случайно консервативная патриотическая историография о нём не вспоминает, а если приходится, - обвиняет одного Прозоровского, манипулируя фактами при помощи купюр и комментариев к тенденциозно подобранным документам.
  
   Главнокомандующий, бесспорно, виноват. Но кто мешал Кутузову, натолкнувшемуся, подобно Милорадовичу, на его упрямство, поступить точно так же, - хорошо спланировать приступ, и при течении событий не по плану, своевременно отступить? Кто мешает уразуметь 'кутузоманам', что нельзя в одном случае полностью спихивать ответственность за поражение с главнокомандующего на лицо, составившее диспозицию к бою (Аустерлиц), а в другом - полностью обелять его и возлагать всю ответственность на главнокомандующего (Браилов). Под Браиловом вина Кутузова выпирает рельефнее ещё и потому, что помимо написания им диспозиции, он оставался командиром своего корпуса, - главной массы штурмующих крепость войск, в то время как Вейротер, будучи генерал-квартирмейстером, прямой власти над союзными войсками, сражающимися под Аустерлицем, не имел.
  
   Прозоровский попробовал перейти к правильной осаде Браилова, но потери и уныние в армии были так велики, что он изменил свое решение и снял осаду. Ободрившиеся турки (неслыханное дело) выслали в преследование отступающих русских колонн свою конницу [41].
  
   Никаких тактических и практических выводов со стороны М.И. Кутузова опять не последовало. Их фрагменты, если где и содержатся, то не в его документах, но в реляциях С.М. Каменского 1-го и А.А. Прозоровского Александру I, согласно которым турки действовали 'жесточайшим огнём... осыпавшего наших картечами, так сказать, как градом', 'сильною ружейною пальбою... принуждены были ретироваться'. Это от Каменского, но не от Кутузова мы узнаем, что для штурма на каждую колонну было изготовлено всего по 7 лестниц, безо всякого запаса, от которых в бою осталось 'не более как три или две, да и из них у некоторых ступеньки переломались' [42]. Это из приводимого Петровым приказа Прозоровского армии читаем: 'Не могу надивиться, отчего теперь ввелось в войсках, что в поле, где надобно стрелять, там на штыки идут; тут, где штыки нужны, производят пальбу' [43]. Такова, в отличие от суворовской, была кутузовская 'наука побеждать'...
  
   Характерно, что, в отличие от А.А. Прозоровского, который себя не оправдывал и чья реляция царю похожа на повинную, М.И. Кутузов всячески старался преуменьшить масштабы поражения и потери. В журнале военных действий главного корпуса Молдавской армии было записано: 'После сильного бомбардирования накануне 20-го числа был некоторой опыт штурма на браиловские ретраншементы на левой неприятельский фланг' [44]. В письме Е.И. Кутузовой Михаил Илларионович сообщил: 'Чтобы ты, мой друг, не испугалась слухов на публике... Делали малою частию армии пробу на штурм города, который не удался, и мы потеряли несколько людей' [45]. То есть, кровавый штурм представляется полководцем как некая малозатратная разведка боем.
  
   Обращает на себя внимание и то, как путём мастерского владения письмом и языком маскируется серьезный промах в управлении артиллерией. Не было сильной бомбардировки перед штурмом, она имела место 16-го числа. Но написано так, что на лжи поймать трудно: из текста неясно, к какому из двух действий, - бомбардировке или 'пробе штурма' относится дата 20-го числа. Всё, написанное Кутузовым или по его указанию надо проверять фактами, и ничто нельзя принимать на веру. При таких разных подходах к описанию боевых действий и признанию вины командования, стычка между лицемерно-лживым Кутузовым и более прямым Прозоровским была неизбежна.
  
   Отношения Кутузова с главнокомандующим испортились настолько, что после отступления от Браилова, он написал 20 мая письмо А.А. Аракчееву с обвинениями М.И. Кутузова в интригах и просьбой уволить его из Молдавской армии. Он помянул Михаилу Илларионовичу и его недюжинную хитрость, способную ради личных интересов причинить армии вред, и попытки искать вместо себя козлов отпущения среди подчиненных. Аракчеев, убежденный, что 'интриги и здесь при дворе дурны, а в отдаленных армиях совсем терпимы быть не должны' [46], доложил императору. Удовлетворяя просьбу А.А. Прозоровского, 4 июня царь назначает бывшего 'лучшего генерала' Молдавской армии М.И. Кутузова командующим резервным корпусом Молдавской армии. Но Прозоровский, вообще не желая иметь Михаила Илларионовича под рукой, отсылает рескрипт обратно царю. И тогда Александр I назначает Кутузова литовским военным губернатором [47].
  
   16 июня 1809 года Кутузов сдал главный корпус генерал-лейтенанту П.К. Эссену и отбыл в Вильно, где с 1 августа вступил в должность литовского военного губернатора. Тут бы в его карьере в который раз начаться закату, если бы не дальнейшие, непредвиденные и благоприятные для Михаила Илларионовича обстоятельства.
  
   В июле войска Прозоровского, к тому времени смертельно больного, но всё равно пытающегося исполнить свой долг, перешли через Дунай, заняв Исакчу, Тулчу и Бабадаг. Лето выдалось неблагоприятное, сырое, в русских войсках началась эпидемия лихорадки. 9 (21) июля русский отряд генерала Исаева потерпел очередную неудачу со штурмом крепости Кладов, потеряв при этом около 1000 человек. Через месяц, 9 августа 1809 года растерянный и раздраженный отсутствием прежних екатерининских побед старый князь Прозоровский скончался почётной смертью военачальника в своём лагере.
  
   Разумеется, Кутузов, защищаясь, утверждал, что Прозоровский сам интригует и лжет на него [48], но с каких пор взаимных обвинений между двумя виноватыми было достаточно, чтобы одно из них отвергать, а второе полностью брать на веру? Если в советский сборник кутузовских документов попали защитительные письма Кутузова, то почему за его обрезом оказались обвиняющие письма Прозоровского, и их надо вычитывать по малодоступным дореволюционным источникам? Когда в качестве доказательств выступают категорические заявления против того, на что читатель даже не может кинуть взгляд, с призывами 'не порочить русских солдат' безо всякого указания на реальные ошибки командования, - такая позиция объективной признаваться не может. Давно пора вместо рвения строчить краткие комментарии и раздутые 'жития святых', обратиться к настоящим отношениям между людьми на войне и полным документам.
  
   Не иначе, в неудаче штурма Измаила в 1790 году (если бы таковая случилась), следовало всецело обвинить отдавшего категорический приказ Потёмкина? Да, в атаку Браилова (без учёта подоспевших потом резервов), было пущено 8 тысяч русских войск против 12 тысяч оборонявшихся турок. Но означает ли это, что Суворов не мог и не должен был брать Измаил при ровно таком же соотношении сил; что он должен был потребовать себе 57 тысяч солдат вместо имевшихся 31000 (из них 15000 нерегулярных)? При этом Суворов потерял убитыми и раненными 5350 человек (одну шестую своих войск), в то время как потери под Браиловом составили от 60 до 90% (!) атакующих. Как пишет А.Н. Петров, штурмующие были 'почти поголовно перебиты или переранены' [49]. Разве эти солдаты, угробленные М.И. Кутузовым и А.А. Прозоровским, не нужны были отечеству и некая 'высшая' патриотическая правда состоит в том, чтобы уклоняться от анализа причин поражения, всячески восславляя одного из виновников их гибели?
  
   Напомним, что в 1788 году Г.А. Потемкин разругался с А.В. Суворовым из-за 365 убитых и раненых под Очаковом солдат. Когда в 1770 году русская армия П.И. Панина штурмом взяла Бендеры, потеряв при этом более 2,5 тысяч человек (и ещё 3,5 тысяч в ходе осады), на сообщение о цене доставшейся победы императрица Екатерина II отреагировала словами: 'Чем столько терять и так мало получить, лучше было вовсе не брать Бендер' [50]. Панин был награжден за этот штурм, но на несколько лет был отставлен от дел, попав в немилость.
  
   Ничего подобного не произошло по итогам Браиловской трагедии. В рескрипте Александра I князю Прозоровскому от 10 мая 1809 года было сказано: 'разделяя с вами сожаление о неудаче, потерпенной при Браилове, я далек, однако же, от того, чтобы уменьшить сим происшествием степень доверенности моей к ревности, знаниям и опытности вашей' [51]. Как упоминалось выше, Кутузов также не понес никакого наказания, будучи перемещен на другую ответственную должность с величайшим тактом и осторожностью. Как говорится, почувствуйте разницу между временами. При таком либеральном к мясникам подходе царя возрастание народных жертв войнах Российской империи становилось неизбежным.
  
  
   1. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 155-156, 165.
   2. Там же, с. 167-169.
   3. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 96-98.
   4. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 30.
   5. Соловьев С.М. Сочинения. Книга 16. Работы разных лет. М.: 1995, с. 637.
   6. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 31.
   7. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Том 2. 1801-1825 гг. СПб.: Типография 'Бережливость', 1909, с. 70-72.
   8. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 34-35.
   9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 488, с. 464.
   10. Там же, коммент. к док. N 488, с. 464.
   11. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 515.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 531, с. 492-493. Том 3, док. NN 1, 2, с. 3-4.
   13. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 99.
   14. Там же, с. 108-112, 117, 124.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 216, 220, с. 167-168, 169-179.
   16. Там же, док. NN 223, 224, 225, с. 175.
   17. Там же, док. NN 222-224, с. 172-175.
   18. Том 2, док. N 621, с. 535.
   19. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 225, 230.
   20. Там же, с. 226.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 222, с. 174.
   22. Там же, док. NN 223, 224, 225, с. 175.
   23. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 620, с. 530.
   24. Там же, док. N 621, с. 533.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 234, с. 183.
   26. Там же, с. 184.
   27. Там же, док. N 233, с. 181.
   28. Там же, док. N 242, с. 190-191.
   29. Там же, док. N 222, с. 174.
   30. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 231.
   31. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 620, с. 529-530.
   32. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887, с. 230.
   33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, коммент. N 2 к док. N 222, с. 174.
   34. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   35. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 464.
   36. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, коммент. N 2 к док. N 222, с. 174.
   38. Там же, док. N 219, с. 169.
   39. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   40. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 463.
   41. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 232.
   42. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 231, 234, с. 178, 183.
   43. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 227.
   44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 238, с. 187.
   45. Там же, док. N 230, с. 177.
   46. Там же, док. N 278, с. 215.
   47. Там же, док. NN 271-273, с. 210-212.
   48. Там же, док. N 285, с. 219.
   49. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 229.
   50. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. СПБ.: Типография Э. Веймара, 1866. Том 3, с. 335.
   51. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 234.
  
  
  4.2. Завершение кампании 1809 года и неудача Багратиона. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  
   На Дунайском фронте продолжилась командная чехарда. К этому времени Александр I отчаялся получить толк от екатерининских старцев. Невзирая на ропот ревнителей системы старшинства, в рост пошли выдвинувшиеся в ходе последних войн с Наполеоном и шведами П.И. Багратион, Н.М. Каменский 2-й, М.Б. Барклай де Толли. Последнего в русских армейских кругах наиболее агрессивно обсуждали как выскочку, ибо при производстве в генералы от инфантерии он, волею царя, обошел 46 генерал-лейтенантов, ранее него получивших свой чин. Все они сочли себя незаслуженно обиженными.
  
   Новым главнокомандующим русской Молдавской армией стал свежеиспечённый генерал от инфантерии П.И. Багратион. Точно так же, как до него М.И. Кутузов, он прибыл к совсем ослабевшему А.А. Прозоровскому 25 июля 1809 года в качестве помощника, и был назначен командовать главным корпусом армии. В день смерти главнокомандующего, Петр Иванович объявил о высочайшем повелении 'принять главное над армией начальство' [1].
  
   Князю Багратиону досталось тяжелое наследство. Успехи армии были невелики, в полках свирепствовали болезни. Многие из них сократились по численности до 200 человек, имея по 800 и более больных [2]. Изучив документы армии, он не нашел никаких планов военных действий, Прозоровскому или Кутузову принадлежащих [3]. Однако, приведя в порядок тыл, усилив и обезопасив с помощью А.Ф. Ланжерона (одержавшего победу при Фрасине) угрожаемый из Сербии правый фланг, он с присущей ему энергией развернул активную боевую деятельность.
  
   Багратиону удалось было соединить основные силы своей армии за Дунаем, у Силистрии. Однако турецкий визирь Юсуф, продолжая пользоваться стратегией, предложенной ему французским советником генералом Себастиани, - избегать генеральных сражений, утомляя русских частыми передвижениями и заставляя их брать турецкие крепости (как видим, советники учли поражение Кутузова и Прозоровского под Браиловым), - с главными силами двинулся туда же. Багратион, успевший снова разобщить свои войска, не извлек их перед битвой из второстепенных пунктов. В результате, 10 октября под Татарицей он сумел лишь преградить турецкой армии путь к Силистрии, но не разбить её. Положение Багратиона осложнялось отсутствием продовольствия и наступлением холодов, вследствие чего он 15 октября снял осаду Силистрии, отступив за Дунай.
  
   Такой оборот дел вызвал большое разочарование в Петербурге. Если недальновидный Александр I более чем лояльно относился к задержкам и неудачам Прозоровского, то после скоротечной австро-французской войны 1809 года, закончившейся тяжелым поражением Австрии, ему 'загорелось' срочно решить свою мечту о дунайской границе. Австрийский соперник был временно устранен с Балкан, но в то же время становилось ясным: столкновение между случайными союзниками - Францией и Россией - приближается. По меткому выражению С.М. Соловьева, 'В войне 1809 года лежал зародыш войны 1812 года' [4].
  
   14 октября 1809 Австрия вынуждена была подписать Шёнбруннский мирный договор, а потому не было времени хуже для отступления за Дунай, чем то, когда его произвел Багратион. На одурманенного сладкими мечтами царенка словно вылился ушат холодной воды.
  
   Князь Багратион критиковался за распыление сил и за то, что упустил возможность разгромить главную турецкую армию, после чего, несомненно, пала бы и Силистрия. Петр Иванович, в отличие от излишне политичного Кутузова бывший явно неполитичным, сам обострил августейшее разочарование своей прямотой: 'Предвижу я весьма малую надежду, или лучше сказать почти никакой, чтобы Турция согласилась дать контрибуцию в 20 миллионов пиастров и уступить Молдавию, Валахию, Бессарабию, а также Сербию', - написал он Н.П. Румянцеву 1 октября 1809 года [5]. Для Александра I это означало одно: Багратион - не тот командующий, какого он хочет видеть на Дунае.
  
   Победы при Фрасине, Рассевате, капитуляция Измаила перед корпусом А.П. Засса и Брайлова перед П.К. Эссеном отнюдь не исправили создавшегося впечатления. Вскоре император сместил Петра Ивановича с должности главнокомандующего, будучи недоволен результатами кампании 1809 года. То, что русские слабость и растянутость сил на Дунае во многом были плодом провала кадровой политики (задействование негодной связки Прозоровский-Кутузов) и неуместных метаний самого Александра I, заключившего в 1807 года перемирие с Портой, которое турки использовали, чтобы жестоко подавить сербское восстание и угрожать оттуда Валахии, царю в голову не приходило.
  
   Лишь в середине декабря упрямый самодержец высочайше разрешил перевести армию на левый берег Дуная для расположения на зимние квартиры, санкционировав положение, давно сложившееся де-факто [6].
  
   Пока решалась его судьба, Багратион сложа рук не сидел, приводя в порядок армию и вырабатывая наступательный план действий на кампанию 1810 года, исходящий из раздробленности превосходящих сил противника и 'состоящий в том, чтобы вторгнуться в Болгарию не в одном каком-либо пункте, но, захватывая по возможности более обширную базу, наступать одновременно на верхнем, среднем и нижнем Дунае'. Исходя из этого, он разделил армию на три части. [7].
  
   Этому плану, направленному государю 12 марта 1810 года, не суждено было осуществиться, хотя, по суждению позднейших царских военных историков, он был весьма неплох и мог пригодиться в последующих русско-турецких войнах. Наоборот, воспринятый в свете Татарицы, он укрепил мнение царя и его военного окружения в том, что князь Багратион - плохой стратег. Мнение несправедливое, учитывая, что они сами были стратегами не ахти. Субъективные обстоятельства навредили военной карьере Багратиона и не позволили ему возглавить главную русскую армию в 1812 году, выдвинув вперед более осторожного и рассудительного М.Б. Барклая де Толли.
  
   15 (27) марта 1810 года в своем последнем приказе по армии князь П.И. Багратион попрощался с ней, выразив свою благодарность всем, от генералов до нижних чинов, указав: 'Служит мне утешением то, что все победы над неприятелем в поле, что все осады славных крепостей сопряжены были с весьма малозначущею потерею храбрых воинов российских' [8]. Стремление к войне малыми потерями, каковая никогда не удавалась М.И. Кутузову, неоднократные примеры успешного вывода Багратионом своих войск от уничтожающих ударов и Рассеват ставят его как полководца выше Михаила Илларионовича. Приходится сомневаться в укрепившемся позднее мнении об авантюризме Багратиона. И все же, при всех сравнениях в его пользу, он был отправлен командовать резервной Подольской армией.
  
   Скомпрометированным оказался и генерал от инфантерии М.А. Милорадович, получивший этот чин за победу при Рассевате. О нем Багратион (возможно, пытаясь отвести опалу от себя) писал Аракчееву как о главном поневоле неприятельском агенте в своей армии: 'не хочет расстаться с мамзель Филипеско, в которую по уши влюблен... Отец ея - наш первый враг и он играет первую роль во всей Валахии. Наш приятель за него уцепился крепко, и способу нет никакого отделить, ибо что бы я не затеял тотчас турки знают от Филипеско' [9]. В результате Милорадович на два года покинул военную службу.
  
   Там же, в горниле русско-турецкой войны 1806-1812 годов, по той же причине царской ограниченности, выразившейся на сей раз в инфантильном невнимании самодержца к человеку, на которого он возлагал большие надежды, Россия потеряла ещё более выдающегося полководца, по своему дару и таланту долженствовавшего опередить в противостоянии с Бонапартом как Багратиона, так и Барклая. Пока же он шел на смену Багратиону.
  
   Рескриптом от 4 февраля 1810 года Александр I поставил во главе русской Молдавской армии Н.М. Каменского 2-го (младшего сына генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского), строго наказав ему осуществить скорейший разгром Оттоманской Порты, добиться признания границ России по Дунаю и выполнения султаном ряда других тяжелых условий. Не могла быть уменьшена сумма контрибуции, поскольку финансы России сократились от её вынужденного участия в континентальной блокаде. Для ускорения желаемого, новому главнокомандующему были даны все права вести переговоры о мире [10]. Требовалось извлечь максимальную выгоду из временного бездействия Наполеона на Балканах, и как можно быстрее освободить силы для участия в приближающейся решительной схватке с ним.
  
   Молодой Каменский стал следующей, после Л.Л. Бенигсена и П.И. Багратиона (в котором он так скоропалительно разочаровался) и единственной крупнейшей находкой царя. Александр наконец-то нашёл полководца, способного перевести войну за Дунай и Балканы.
  
   Этот генерал был удивительным исключением из вереницы серостей, в его же время выпестованных новыми порядками дворянского роста в чинах. Родившись 27 декабря 1776 года, он был принят на службу по именному указу императрицы Екатерины II в двухлетнем возрасте, - 2 июня 1779 года, корнетом в Новотроицкий кирасирский полк. Уже 12 апреля 1797 года Н.М. Каменский был произведен в полковники, а 27 июня 1799 года - в генерал-майоры. Казалось, молодому человеку нечего было больше желать, но он, невзирая на не очень хорошие отношения между М.Ф. Каменским и А.В. Суворовым, добился разрешения поступить под начало последнего, прибыв к русской экспедиционной армии в Италию 20 августа 1799 года, незадолго до начала Швейцарского (Альпийского) похода.
  
   Каменский 2-й неожиданно для всех с блеском отличился во многих боях этого тяжелого похода, проявив как большую личную храбрость, так волю и рассудительность командира. Суворов писал его отцу-фельдмаршалу: 'юный сын ваш старый генерал' [11].
  
   Под Аустерлицем Н.М. Каменский во главе своего полка оказал наполеоновским войскам безуспешное, но упорное сопротивление, выиграв некоторое время для отступления Багратиона. Затем получил большой опыт в войнах 4-й антинаполеоновской коалиции. Участвовал в бою при Бергфриде и битвах при Прейсиш-Эйлау и Гейсбельрге, где русская армия под командованием Л.Л. Бенигсена отразила все попытки французов сбить её с занимаемых позиций.
  
   При Гейсбельрге Н.М. Каменский 2-й контратакой отбил захваченный французами редут и преследовал отступавших до столкновения со свежими наполеоновскими войсками, после чего отошёл обратно. Весной того же 1807 года, будучи зависимым от действий английского и шведского флота, Каменский не сумел деблокировать Данциг, потеряв в бою 1600 солдат и 46 офицеров.
  
   Прославился своими действиями во время войны со Швецией в 1808 году, одержав в Финляндии победы над шведскими войсками при Куортане (19-21 августа) и Оравайсе (2 сентября). В результате 12-ти тысячная северофинская шведская армия потеряла около 8000 человек (против 2000 с русской стороны) и рассеялась.
  
   То новое, что Н.М. Каменский 2-й пытался привнести в суворовскую науку, состояло в более широком использовании наскоков и отскоков. Молодой полководец не стеснялся отступать. При выявившемся превосходстве противника мог быстро снять ранее поставленную войскам задачу, что, в принципе, было логично в боях грозной французской армией. У врага же он почерпнул стремление к мощной пальбе артиллерией. В то же время из Швейцарского похода своего кумира Суворова молодой Каменский усвоил умение удовлетворительно согласовывать между собой действия нескольких идущих разными маршрутами отрядов или колонн. Так этот удивительно деятельный для своих изнеженных детства и юности человек неожиданно для всех оказался на передовицах современного ему военного искусства.французской армией.
  
   Всюду он поспевал наравне с нижними чинами, не страшась. Рассказы о его общении с солдатами являлись былью, в то время как аналогичные байки о Кутузове, - наблюдениями за хитрой игрой умеющего показать себя Михаила Илларионовича и анекдотами. Это давало Каменскому возможность оценивать боевые ситуации по точному знанию состояния войск. Его обожали подчиненные, но не терпели высокие чины, ибо он без обиняков высказывал им всё про их дурость, что толковалось как крайняя степень надменности. Этому его приучили постоянная оппозиция старшему брату - С.М. Каменскому 1-му и сознательное равнение на А.В. Суворова. По переданному С.Н. Глинкой свидетельству А.А. Тучкова 'У него всё кипело безостановочно: и продовольствие войск, и размещение их, и сражения' [12].
  
   Из-за ранней смерти, образ Н.М. Каменского в истории остался нелакированным. Мы знаем не только о его победах, но и поражениях (которые даже выпячиваются, чтобы он не составлял конкуренции идолам), где и как он проходил свою 'науку побеждать', о сильных и слабых сторонах его характера. Известно, что при суворовском отношении к исправным солдатам, Каменский был сторонником строжайшей дисциплины, и был чрезвычайно жесток к её нарушителям, а измену без сожаления карал смертной казнью. Сохранились его 'драконовские' приказы. Одно их чтение могло вызвать страх, зато они содержали положение о 'строжайшем взыскании' с офицеров и генералов, 'употребляющих во зло' свои дисциплинарные полномочия [13]. Молодого Каменского не коснулось верноподданническое усердие наших 'историков', умудрившихся зализать даже редкие неудачи Суворова (например, при штурмах укреплённых замков в Польше [14], где великий полководец учился брать Измаил). В самом деле, если подумать, нельзя с бухты-барахты, на одной суровой воле, без знаний и опыта, взять сильнейшую крепость с превосходящим гарнизоном.
  
   Отец, старый генерал-фельдмаршал давал младшему сыну скромное содержание, и Николай, 'вырвавшись на простор', по широте души, был склонен кутить, забравшись однажды в казну вверенной ему армии. Императору Павлу I донесли об этом. Но Каменского любили так, что 'офицеры успели покрыть растрату, солдаты не заявили никаких претензий и не принесли жалоб на своего шефа'. Не смея просить денег на покрытие образовавшегося долга чести у фельдмаршала-отца, после вступления на престол Александра I, сын признался царю в долгах, и получил высочайшее прощение [15].
  
   Вступление Н.М. Каменского 2-го в командование русской Молдавской армией было воспринято как достойная замена Багратиону, и он взялся за дело круто, по-суворовски, наводя дисциплину, поправляя снабжение продовольствием и боеприпасами, пересматривая военные планы. Укрепляя свой тыл, собрался он прижать к ногтю и местных, молдавских и валашских бояр. 'Здешний край, - писал Каменский, - угнетенный давно порочным образом правления прежних своих князей, доведен до того, что лихоимство бояр, угнетение народа и интриги между боярами, в которые нередко вмешивали и турецких пашей и иностранных консулов, - сделались укоренившимся обычаем' [16]. Ни Прозоровского до него, ни Кутузова, вступившего в командование армией после, такое положение вещей вовсе не волновало. Лишь Багратион начал принимать кое-какие меры по уменьшению произвола.
  
   Сделав тот же, что и князь Багратион, вывод о маловероятности активных действий противника, Каменский тоже решил воспользоваться его разобщённостью. Но при этом он изменил план кампании 1810 года таким образом, чтобы вместо рассредоточения русских сил по трем направлениям, сначала провести неожиданные, многочисленные и одновременные атаки на разные пункты против своего левого фланга. Это позволяло ему укоротить взаимодействия и быстро перебрасывать русские корпуса и отряды, соединяя их по необходимости в какой-то одной точке. Разгромив турок на нижнем Дунае, Каменский намеревался перенести свои усилия направо, и после краха всей турецкой оборонительной линии двигаться глубоко за Дунай.
  
   Действуя по опередившей своё время суворовской стратегии 'порознь идти, вместе биться' и развивая её в новом масштабе, в одни и те же дни конца мая 1810 года русская армия стремительно приступила к крепостям Туртукай, Базарджик, Силистрия. Поразительно, но на большом разлёте нижнего течения Дуная Н.М. Каменскому 2-му удалось обеспечить одновременность нападения и взаимодействие нескольких корпусов и отрядов в ходе этих атак.
  
   Величие замысла и его исполнение так и не было оценено военными историками. Между тем, Н.М. Каменский 2-й оказался в высоком смысле слова ВТОРЫМ, - после А.В. Суворова. История, конечно, сослагательного наклонения не имеет, - но это была та самая, альтернативная мыслям Барклая де Толли и практике Кутузова стратегия, которая могла не одними только арьергардными боями, но серией связанных по времени и задачам контрударов 'расклевать' великую армию Наполеона по дороге к Москве. Любое разделение Бонапартом своих корпусов, которое он неоднократно допускал, при таком подвижном и умелом противнике, как Каменский, могло стать для него губительным. В случае же генерального сражения всеми силами, Каменский все равно был намного интереснее, подвижнее Кутузова. Доведись ему быть главнокомандующим в 1812 году, современники могли стать свидетелями совсем иного хода событий.
  
   А на Дунае в 1810 году с турками всё именно так и произошло. Решительный генерал, покоритель Измаила, А.П. Засс, получив сведения о готовящейся переброске турецких подкреплений в Туртукай, начал действовать первым. 19 мая его войска удачно переправились через Дунай и крепость пала, двухтысячный турецкий гарнизон бежал под покровом ночи, потеряв 300 человек убитыми и 11 пушек. Потери русских составили 7 убитых и 5 раненных нижних чинов.
  
   Практически одновременно, корпус С.М. Каменского 1-го приступил к Базарджику. 23 мая старший брат командующего одержал крупную победу, взяв город стремительным дневным (опять новое слово!) штурмом. Турки, 'не ожидавшие нападения днем, были приведены в страшное удивление и нигде не были готовы к надлежащему отпору' [17]. Из десятитысячного турецкого гарнизона его командир Пегливан-паша и 2057 человек были взяты в плен. В самом городе было погребено до 3000 турок, ещё тысяча усеяла своими телами поля при попытке вырваться из Шумлинских ворот. Было захвачено 17 исправных орудий и 68 знамён. Русские потери составили 833 человека убитыми и раненными. При штурме Базарджика отличился генерал Е.И. Марков, тот самый, который в 1811 году сыграет решающую роль в победе под Слободзеей.
  
   В тот же день 23 мая главный корпус русских войск окружил Силистрию, выбив турок из предместий и заставив укрыться в крепости. Подъёму духа войск немало способствовало известие о взятии Туртукая. Турки оборонялись храбро, предприняв 24 мая вылазку, чтобы помешать стремительно развёрнутым русскими (А.Ф. Ланжерон) осадными работами.
  
   В ночь с 25 на 26 мая русские войска предприняли ложную атаку, а затем в 8.00 часов 26 мая начался артиллерийский обстрел крепости. Удача и здесь была на стороне Н.М. Каменского 2-го, не пожалевшего ядер и бомб. В крепости взорвался пороховой погреб, от чего обрушилась часть стены. Главнокомандующий, однако, не атаковал (кутузовские "лавры" могильщика ему были не нужны), а потребовал от турок сдачи и приготовился повторить артподготовку из всех пушек. Пользуясь недостатком у турок пороха и определив слабости обороны, русские батареи подступали всё ближе к крепости, вплоть до расстояния картечного огня. Утром 30 мая турки согласились на капитуляцию.
  
   Русской добычей стали 40 знамён, 190 орудий с припасами на день огневого боя. 5000 турок получили возможность идти, куда пожелают. Н.М. Каменский 2-й пожертвовал суровостью условий капитуляции в пользу её быстроте, и сразу же стал выдвигаться на Разград, спешно укрепляемый неприятелем под воздействием поступающих со всех сторон разгромных сообщений.
  
   В результате слабые русские авангардные отряды под командованием генерал-майора Сабанеева, развившего бешеный натиск и озвучившего ультимативное требование сдать город в течение получаса, легко овладели Разградом. Проиграв бой перед крепостью, трехтысячный гарнизон в ужасе разбежался, в плен было взято всего 300 человек вместе с трехбунчужным пашой. Добычей Сабанеева стали 12 знамён, 6 пушек, большое количество пороха и снарядов. Его потери составили 6 убитых и 66 раненных нижних чинов.
  
   Так, ведя войну по-суворовски, позаимствовав у Наполеона приёмы мощного использования артиллерии, применяя неожиданные тактические хитрости и решения, войска Н.М. Каменского 2-го за период времени с 19 мая по 1 июня взяли четыре крепости, потеряв во всех делах около 1000 человек.
  
   Русская армия готовилась приступить к Шумле и Рущуку, где оказались сосредоточенными лучшие силы оттоманов. И турки, и русский командующий собирали воедино полки. Одни - чтобы удержать Северную Болгарию, другой, - для прорыва на Балканы.
  
   11-12 июня под Шумлой между главными силами противоборствующих армий состоялся бой за командные высоты на подступах к крепости. Турки потеряли убитыми и раненными до 2000 человек, русские - 740. Тем не менее, обнаружив отсутствие надлежащего взаимодействия со стороны своего упрямого старшего брата и получив столь кровопролитный бой ещё на дальних подступах к крепости, имея 35000 штыков против 50000 турецких, Н.М. Каменский 2-й отказался от штурма, перейдя к блокаде Шумлы.
  
   В те же дни А.П. Засс подошёл к Рущуку, но имея недостаточно сил (не подошли подкрепления), не думал атаковать, сам вызывая на себя противника. 15 июня произошёл бой, заметный своими результатами: угодившие в засаду турки потеряли более 400 человек убитыми, сумев увести примерно столько же раненных. Потери русских составили 12 человек убитыми и 53 раненными. Воевать в меньшинстве Засс умел.
  
   В ночь на 26 июня Н.М. Каменский произвёл крупную провокацию, приказав установить 8-орудийную осадную батарею в полумиле от крепости Шумла, втайне прикрывая её целым 6-тысячным корпусом Уварова. На следующий день батарея была атакована турками со всей яростью. Разгорелся крупный бой, по результатам которого турки потеряли 2000 человек только убитыми, в то время как русские потери убитыми и раненными составили 270 человек [18]. Главнокомандующий был доволен. Батарея была срыта, русские войска отошли за пределы огня из крепости. Серьёзно потерпевшие от боя турки начали переговоры о перемирии. Зарядили дожди, и Каменский, лишённый возможности продолжать активные действия, согласился на переговоры. Боевые действия продолжались лишь на флангах, для истребления партий, высылаемых турками для фуражировок. Эти действия порой приносили ощутимый результат. Так, на Ямпольской дороге один раз единовременно было убито и пленено 420 фуражиров.
  
   Между тем, общее положение сторон изменилось, но не в пользу русских. Пополнения армии были маленькие, списочный состав был 44360 человек, из них около 5000 больных (против 40000 окружённых в Шумле и 20000 в Рущуке). Турки же, открыто спонсируемые англичанами и тайно французами, направили к Шумле большие подкрепления, в том числе, при бездействии русского Черноморского флота, 15000 корпус морем, через Варну. (Флотоводцев Александр I не умел подбирать вовсе). Блокировавший Варну русский отряд отступил. На западе Балкан возникла сильная вторая турецкая армия Исмаил-бея.
  
   Промедление грозило потерей инициативы, и Н.М. Каменский 2-й отказался от блокады и взятия Шумлы. Оставив сильные отряды для контроля над дорогами и наблюдения за крепостью, он двинулся к Рущуку, где враг был слабее.
  
   11 июля началась бомбардировка Рущука, продолжавшаяся несколько дней. Дожди вынудили перенести штурм, который возобновился 22 июля и, несмотря на восхождение войск на крепостные валы, провалился. Неудача во многом была обусловлена новой, загодя подготовленной тактикой турок: 'Под валом было устроено множество галерей, выходящих в ров, по которым и двинулись массы янычар, отчаянно ударив на скопившиеся во рву наши войска. В то же время другая масса войск атаковала редкую цепь стрелков, стоящих уже на валу, и сбросила в ров немногих из них, оставшихся живыми' [19]. Потери обеих сторон были огромными: около 3000 убитых и 4000 раненых русских солдат по А.Н. Петрову, а по сведениям М.И. Богдановича даже 8475 убитых и раненых [20]. Сравнимое количество полегло оборонявшихся турок.
  
   Каменский сам усугубил ситуацию, не веря донесениям о больших потерях и не желая давать приказ на отход атакующих. Однако, наступив на те же грабли, что Кутузов и Прозоровский под Браиловым, он после двух-трех дней заносчивого смятения сделал выводы и не отступил от Рущука. Отдав распоряжения о восстановлении боеспособности войск, Каменский 26 июля начал новую бомбардировку крепости, вызвав для подкрепления корпус своего старшего брата. Естественно, к Рущуку от Шумлы вслед за С.М. Каменским 1-м двинулся и визирь.
  
   На это и был расчёт. Гарнизон Рущука был обескровлен, его активность исключалась. 26 августа 1810 года братья Каменские отыгрались на турках за неудачный штурм Рущука, одержав блистательную победу в сражении при Батине, разыграв примерно ту же маневренную карту, что и Наполеон, потерпевший кровавую неудачу при Гейсбельрге, но вскоре разбивший русские войска под Фридландом.
  
   Поражение турок было катастрофическое. 40-тысячная армия была уничтожена полностью. Турки потеряли убитыми и потопленными в Дунае 15000 человек. 5000 попало в плен, остальные разбежались. Из них впоследствии султану удалось собрать около 6000 человек. Были захвачены все пять турецких лагерей. Было взято 178 знамён, но только 14 пушек (турки не успели перебросить к Рущуку свою артиллерию). Зато действия русской артиллерии особо отмечались как ужасные. В донесении императору от 28 августа главнокомандующий говорил: 'Я не могу при сем случае умолчать, сколь много я был доволен вообще всеми войсками... в особенности же действиями артиллерии, которая наносила неприятелю неимоверный вред' [21].
  
   Русские потери были в десятки раз ниже турецких и составили 15 офицеров и 380 нижних чинов убитыми, 1147 раненых. Развивая успех, войска Н.М. Каменского 2-го (генерал С. При) взяли крепость Систово, захватив находившуюся там турецкую флотилию, 50 пушек и 8 знамён с припасами. 6 сентября без боя была захвачена турецкая крепость Орсово. 15 сентября сдались Рущук и Журжа. В этих крепостях турками было сдано 247 пушек и припасы к ним.
  
  Кампания 1810 года заканчивалась ужасным для турок разгромом. Русский главнокомандующий получил возможность перенести усилия на "сербский" фланг. Несмотря на изнуряющую войска дождливую непогоду, 10 октября капитулировала крепость Турно, в которой русским достались запасы продовольствия и 39 пушек, тут же направленных на обстрел Никополя. 15 октября крепость Никополь капитулировала. 17 октября русские войска вошли в Плевну, а 18 октября - в крепость Ловчу (Ловеч). В тот же день пала крепость Сельви. Неприятель бежал за Балканские горы.
  
   На зимний период балканская война затихла. Русский главнокомандующий отвёл из опасных мест свои авангарды и приступил к планированию наступления 1811 года, которое ему уже не суждено было осуществить. Падение всей дунайской оборонительной линии подвигло султана на уступки. В военно-дипломатической переписке турки согласились на границу по реке Серет, что оставляло за Россией не одну только Бессарабию, а большую часть Молдовы. На это императору Александру I, возможно, следовало согласиться. На границу по Дунаю султан был категорически не согласен. Чтобы подвинуть его к этому нужно было новое крупное поражение Порты, какое не состоялось.
  
   Планируя использовать время недолгих морозов и минимальных осадков, чтобы занять пункты, необходимые для организации весенне-летнего наступления, 14 января 1811 года Н.М. Каменский отдал приказ о приготовлениях. Но в тот же день им был получен высочайший рескрипт от 5 января, которым предписывалось отказаться от активных действий за Дунаем и ограничиться обороной левого берега его. Такая позиция была вызвана убеждением, что в 1811 году Наполеон откроет военные действия против России. Пять из девяти дивизий Дунайской армии царь приказывал отправить к Днестру, разворачивая их на прикрытие западных границ империи. При этом заносчиво декларировалось неизменное требование установления русско-турецкой границы по Дунаю: 'довольствуясь иною границею, нежели Дунай, я не нахожу ни нужды, ни приличия' [22].
  
   Это была глупость упрямого царя и окружавших его петербургских прожектёров, - вместо получения границы по Серету, ослаблять войска на Дунае, оставляя в силе прежние, оцененные Багратионом и Каменским как нереальные, требования. Чем меньше было русских войск, тем больше турки волокитили переговоры. Н.М. Каменский попытался объяснить это царю: 'На сих кондициях мира мы никогда не достигнем. Когда не могли мы онаго достигнуть силой оружия, то какую надежду можем мы питать, чтобы турки могли согласиться на таковую нам уступку тогда, когда увидят, что мы принуждены вести войну оборонительную?' Он предложил встречный план активной обороны с наступлением за Плевну. Не получив возражений императора, он предельно ослабил большинство гарнизонов, и собрав силы, пошёл к Ловче [23].
  
   31 января Ловча была неожиданно взята войсками Каменского с малыми потерями (106 убитых, 374 раненых). Турки потеряли 4000 убитыми и 1400 пленными. Османами была брошена артиллерия. Ловчинская 15-тысячная группировка противника перестала существовать. Но здесь же Н.М. Каменского 2-го настигло обострение тяжёлой лихорадки, которой он уже давно страдал хронически. Она вынудила его отказаться от активных действий и начать исполнение оборонительного плана императора. Состояние здоровья командующего продолжало ухудшаться, с 7 марта он не подписывал бумаг, и 12 марта к исполнению обязанностей главнокомандующего временно приступил А.Ф. Ланжерон. В Петербурге обеспокоились поисками нового командующего.
  
   Так недалекий самодержец, вместо того, чтобы беречь своего лучшего полководца, сжег его морально и вынудил перенапрячь силы физические. С Каменским он поступил точно так же, как и его отец, Павел I, с Суворовым, бессмысленно надорвавшим здоровье пожилого уже Александра Васильевича в ненужном России заграничном походе. Оба царственных ничтожества были далеки от постоянной заботы, которую проявляла о своих перспективных выдвиженцах великая Екатерина.
  
   Екатерина подарила А.В. Суворову аптечку 'в доказательство как дорожила она здоровьем своих героев'. Сейчас подобный жест внимания, может быть, смотрится как несущественный, но 200-250 лет назад он был важным. В 1800 году заболевший в заграничном походе Суворов писал из Кобрина, 'чтобы отыскали аптечку блаженной памяти Екатерины' [24]. Выше упоминалось, как она часто справлялась о здоровье М.И. Кутузова, и строго предписывала ему не ездить на слишком горячих лошадях. Очень беспокоилась императрица о здоровье Г.А. Потемкина во время руководства им русско-турецкой войной. Подобного отношения к полководцам, доставлявшим ему удовлетворение амбиций и славу, а государству - приращение территории, бюджета и политических возможностей, Александр I был глубоко чужд, пальцем не пошевелив, пока угасал Каменский, ограничившись ободрительными письмами и размышлениями, как бы ещё больше в свою пользу 'выжать' его. Между тем, посылка к Каменскому врачей и лекарств, своевременная эвакуация больного из нездорового климата, могли бы исправить дело.
  
   Дальнейшая царская и советская военно-историческая традиция, избравшая М.И. Кутузова идеалом для подражания, стала всячески принижать заслуги и способности Н.М. Каменского 2-го. Вместо разбора его тактики и стратегии, их оценку заменили огульным выражением 'бешеный напор', противопоставляя кутузовской 'рассудительности и осторожности'. Каменскому поставили в упрёк неудачный штурм Рущука, при этом уходя от сопоставления с Браиловской конфузией 'спасителя'. Ему приписали несуществующее поражение под Шумлой, где он сознательно отказался от штурма и осады, не проиграв ни одного боя, совершив оттуда маневр на Рущук и Батин. Каменского упрекают даже за разгром турецкой дунайской крепостной линии, не давая себе и читателям труда рассудить, мог ли он действовать глубоко на Балканах, имея эту линию и нескольких пашей у себя за спиной. При этом мало кто слышал про Базарджик, Силистрию, Разград, Ловеч, Никополь и т.д., про готовность Турции уступить России значительно более протяженную территорию, чем та, которую она в итоге получила. Разве что блистательный Батин не удалось замолчать.
  
  "Кутузоборцы" умудрились быстренько договориться до того, что выздоровей Каменский, и командуй вместо Кутузова отражением Наполеона, он, конечно бы, проиграл всё в первом же бою.
  
   Вопреки этому бездоказательному и политически ангажированному взгляду, при предметном рассмотрении тактики и стратегии Николая Каменского, становится вполне очевидно, что они были богаче, успешнее кутузовских. Отчетливо виден целеустремленный, мобильный, изобретательный командующий, наиболее близко подступающий среди всех русских генералов к способностям Наполеона. Каменский маршировал войсками и наводил дисциплину не хуже Кутузова, но, в отличие от последнего, - лучше бил артиллерией, надёжнее добивался взаимодействия, успешно штурмовал крепости и выигрывал крупные сражения. Он разумно уклонялся от превосходящих сил и сильных позиций врага, быстро приводя свои планы в соответствие с обстановкой. Даже потерпев неожиданную неудачу под Рущуком, он, подобно Наполеону, тут же изменил движение своих войск и 'пригласил' визиря на Батин ровно как Наполеон 'пригласил' на Фридланд Бенигсена. В обоих случаях результат был ужасен для понадеявшегося на свою победу и менее изобретательного противника. Все это позволяет утверждать, что именно Н.М. Каменский 2-й был настоящим и выдающимся, а не записным учеником А.В. Суворова.
  
   Дунайская кампания 1811-1812 годов, руководимая М.И. Кутузовым, равно как и суровый 1812 год являются бледной тенью изобретательной феерии Н.М. Каменского 2-го, за шесть месяцев перемоловшего 150-тысячную турецкую армию со всей её линией обороны, потерявшего в этих боях 27 тысяч человек, и перенесшего войну к Балканским горам. Ещё 9 тысяч составили в 1810 году санитарные потери. Всего 36 тысяч, что для армии было, конечно, чувствительно [25]. Но когда Кутузова возвышают против Каменского в том, что он-де воевал малой кровью, забывают, что в кампании 1811 года санитарные потери были не меньшими, а к боевым потерям при Рущуке не плюсуют жертвы в других, гораздо более кровопролитных и ныне забытых боях. В результате, при существенно сниженной интенсивности боевых действий русская армия все равно потеряла 15 тысяч человек, а потери в расчете на одно боестолкновение оказались не ниже, чем в 1810 году. И это при том, что ни одной крепости Кутузов не брал.
  
   Теперь Александру I предстояло увидеть результаты своей 'стратегии' войны с малыми силами и непомерными требованиями, приличными в случае перенесения боевых действий за Балканы, но никак не для топтания на Дунае. Ему было суждено постыдно согласиться на умеренную территориальную сатисфакцию, полученную от турок по результатам чисто оборонительной, затянутой кампании М.И. Кутузова, и проститься с надеждой своевременно направить Дунайскую армию для борьбы с Наполеоном. События повернутся так, что даже утрату Кутузовым позиций и достижений Каменского, самодержец, как не сумевший разыграть сильную карту игрок и сдавший свои козыря по частям, будет радоваться хоть какому-то выигрышу.
  
  
   1. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 323-324.
   2. Там же, с. 318.
   3. Там же, с. 331-332.
   4. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 199.
   5. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 369.
   6. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Том 2. 1801-1825 гг. СПб.: Типография 'Бережливость', 1909, с. 84.
   7. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 423.
   8. Генерал Багратион. Русские полководцы. Документы и материалы. М.: Государственное издательство политической литературы, 1945. Док. N 38, с. 116-117.
   9. Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (с 1808 по 1829 год). СПб.: Типография Императорской академии Наук. 1883, с. 13-14.
   10. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 9-12.
   11. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 8 (1897), с. 424.
   12. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 253.
   13. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 13-15.
   14. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. NN 2, 397, с. 40, 531-532.
   15. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 8 (1897), с. 425.
   16. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 19.
   17. Там же, с. 47.
   18. Там же, с. 79-82.
   19. Там же, с. 105-106.
   20. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.505-506.
   21. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887, с. 140.
   22. Там же, с. 239.
   23. Там же, с. 239-243.
   24. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 302-303.
   25. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.511.
  
  
  4.3. Рущукская несуразица.
  
   Отправляя должность литовского военного губернатора, значение которой выросло по мере приближения с запада новой наполеоновской угрозы, Кутузов реабилитировался в глазах царя умелым администрированием. Михаил Илларионович хорошо помогал в решении тыловых военных вопросов, часто ходатайствовал о разборе выявленных им злоупотреблений, и даже вновь вмешался в хлебную торговлю, оказывая протекцию отечественным торговцам. На сей раз хлеб был в избытке, губернатор заслужил положительную репутацию в крае и одобрение императора Александра [1].
  
   В конце февраля 1811 года Михаил Илларионович получил письмо от военного министра М.Б. Барклая де Толли о возможности вручения ему 'главного начальства над Молдавскою армиею' в связи с болезнью Н.М. Каменского 2-го. Сам Кутузов таким желанием не горел, но и отказываться не смел, о чём писал своей дочери Е.М. Тизенгаузен: 'если же, к счастью, всё отменится' и 'этот отъезд, о котором мне объявили, меня сильно беспокоит' [2].
  
   Беспокоиться, зная собственные не особо выдающиеся генеральские способности, было от чего. В 'наследство' от Н.М. Каменского Михаилу Илларионовичу оставалось жесткое требование царя установить границу Российской империи по Дунаю и память о многих победах, подталкивающая петербургский двор к завышенным ожиданиям. А войск на Дунайском театре было мало. Следовало ждать, что царь будет противиться подкреплению Молдавской армии, собирая силы на Украине и в Литве против Наполеона. Вместо того, чтобы стать перед лицом таких вызовов, на старости лет лучше было губернаторствовать в Литве с её обширной торговлей.
  
   7 марта последовал рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим русской Молдавской армией. Царь, как обычно, пожаловал ему 10 тысяч рублей подъёмных. 1 апреля 1811 года, освежившийся во время очередного двухлетнего отдыха от своих проигранных сражений генерал от инфантерии Кутузов прибыл в Бухарест, где застал прежнего главкома совершенно больным, и вступил в командование.
  
   Отбывший из армии Н.М. Каменский 2-й, которому в дороге стало хуже, 4 мая скончался в Одессе. 'Светлая надежда' России угасла. Это значило, что Кутузов опять выдвигается на первые военные роли. Так неудача Багратиона, к которому царь никогда не благоволил, вкупе со скоропостижной смертью двух предшественников и отставкой генералов от инфантерии М.А. Милорадовича и Б.Ф. Кнорринга (который разочаровал царя в русско-шведской войне), стали событиями, закрепившими его новый, но не такой уж и желанный, успех.
  
   Зная об ограниченности сил своей армии (46 тысяч человек, 190 полевых и 38 осадных орудий) [3], Кутузов, по всем признакам, с самого начала не верил и не допускал для себя возможность глубоких операций в Болгарии, рассчитывая маневрировать в северном Подунавье. Первое, чем он озаботился, была постройка рокадных мостов через реки Арджеш и Олт, которую новый главком был вынужден частично возложить на валашские власти (из армии продолжали отбирать на запад подразделения, в том числе понтонные и артиллерийские роты). Следующим вызревшим его решением было оставление и разрушение задунайских крепостей Силистрия и Никополь, к чему уже с 5 апреля стали предприниматься шаги.
  
   Оправдывая разоружение и оставление Никополя и Силистрии, Кутузов сообщает Барклаю де Толли о сообразности числа подчинённых ему войск 'к войне оборонительной и к действию наступательному от Рущука', которого, как потом выяснилось, он вообще не собирался производить. Михаил Илларионович также просит 'никуда далее не трогать без крайней нужды, которая ещё и не предвидится' отобранную у Каменского 9-ю дивизию, расположенную в Яссах. Он одобрительно отзывается об отмене экспедиции к Плевне, назначенной было в соответствии с планами прежнего главкома Каменского, но хитро делает инициатором этой отмены А.Ф. Ланжерона [4].
  
   Ещё через две недели, в конце апреля, в адрес военного министра поступает донесение, озаглавленное 'Мысли генерала Кутузова, замеченные в разговоре с ним'. Согласно этим мыслям, Кутузов рассуждает уже не о наступательном действии, а 'больших поисках' от Рущука. Там же Кутузов излагает основы своей стратегии. Наступательную войну он считает возможным вести только с прошлогодними силами, 'ежели пять дивизий, отделенные на Днестр, оставаться будут в бездействии и политические обстоятельства позволят'. По его мнению, 'против турок не должно действовать как против европейских войск, всей массою сил совокупно'. Кутузов предлагает разделить армию на 2-3 части, и с сильными корпусами (по 25 тысяч человек каждый) 'вдаваться в отважные предприятия, не имея между собою никакого сообщения'. Один из этих корпусов решает оборонительные задачи против Шумлы, другой направляется за Балканы к Адрианополю. Третий действует от Никополя через Софию. Для продовольствия далеко ушедших вперед корпусов, Михаил Илларионович предлагает иметь с собой большой запас сухарей и питаться 'всеми выгодами от земли' [5].
  
   В общем и целом, эти рассуждения походят на план Багратиона, с теми поправками, что Кутузов хочет иметь под рукой столько русских войск, сколько их на Дунае с начала войны ни разу не было, и что, в отличие от него, князь Багратион, все-таки просчитывал взаимодействие отдельных корпусов. Огромное внимание Петр Иванович отводил не просто сухарям, а тщательно рассчитанной материальной и пространственной базе наступательных операций. И все же остерегался при этом заглядывать до самых ворот Царьграда. Одним словом, кутузовский наступательный план являлся не более чем басней, в случае реализации сулящей не больше успеха в поражении турок, чем марш-маневр с лихим выдвижением к Браунау и трудным отходом назад в 1805 году причинил вреда Наполеону.
  
   Глядя на все вышеизложенные распоряжения и соображения, напрашивается вывод, что Кутузов (за вычетом похвальбы и саморекламы) говорит о наступлении лишь в угоду Петербургу, склонившись к чисто оборонительному образу действий, притом не исключая возможности кризиса и отступления под турецкими ударами. Эти установки разительно отличались от тактики и стратегии покойного Каменского, и были совершенно не в ожиданиях царя и его военного министра. Однако, из-за умелого лицемерия Михаила Илларионовича в своих речениях и переписке, они пребывали в неведении об этой опасности.
  
   Свою пассивность Кутузов как раз и прикрывал наступательной риторикой в смеси со странными уничижительными рассуждениями про турок типа: 'Всякое неожиданное или новое действие всегда приводит их в такое смятение, что не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех' [6]. Если эта софистика была в чём-то правильной, то лишь от противного: границу по Серету турки больше ни кунктатору Кутузову, ни его суверену Александру I не предложат. В эту ошибку, оправившись от смятения перед Каменским, они больше не вдались.
  
   Характерно, что один из выраженных апологетов Кутузова, - А.Н. Петров, подробно останавливаясь на одобрительном анализе плана Багратиона и критике ещё более основательного плана Каменского, хвалебно описывая следом план Кутузова, всего лишь повторяет изложенное в упомянутом донесении 'Мысли генерала...'. К этому Петров присовокупляет, что план действий Михаила Илларионовича за Балканами был 'составленный им ещё в 1793 году' и ссылается на аналогию с ещё более древней кампанией 1771 года. Учитывая тут же делаемое Петровым признание о том, что 'многолетние войны с русскими и советы иностранцев, во многом улучшили тактику турок и научили их военному делу', [7] и тот хорошо известный факт, что кутузовский план не был реализован даже в стадии приготовлений, хвалебная шарманка получается прямо-таки удивительная.
  
   На самом-то деле, Кутузову, если бы он действительно хотел отстоять максимум требований к Порте со стороны русского монарха, следовало действовать по плану Каменского, компенсируя недостаток сил активностью и опорой на захваченные им дунайские крепости, для чего не срывать их, а использовать как пункты, между которыми осуществляется взаимопомощь и маневр силами. Дунай при этом становился хорошей рокадой. Ему надо было заставить турок брать эти крепости, рискуя малыми гарнизонами в обмен на большие вражеские потери, и под той из них, где турки собрали бы свою армию, стремительно сосредоточиваться самому для генерального боя на выгодных условиях. Но именно к таким действиям медлительный и нерешительный Кутузов был менее всего способен.
  
   Конечно, Александр I своими грубыми стратегическими просчетами крепко осложнил эту задачу, приведя дело к тому, что русская армия после ухода пяти дивизий могла позволить себе только один ударный корпус численностью не свыше 10-15 тысяч человек. Но сил ровно так же не хватало и для обороны за Дунаем. Чтобы осуществить её и добиться мира с истощенной Турцией, Кутузов в ходе последующей кампании. Был вынужден и сумел выпросить обратно две с половиной дивизии. Поэтому, со стратегической точки зрения, лучше бы он выпросил их для задунайских операций, нежели для 'поддержки штанов' на северном берегу реки после утраты почти всех достижений кампании Каменского.
  
   По стечению обстоятельств, в апреле того же 1811 года, визирем Оттоманской империи стал хорошо знакомый Кутузову Ахмед Решид паша (Ахмед-бей), с которым Михаил Илларионович был близко знаком и даже дружен во времена российского посольства 1793-1794 гг. в Константинополе. Главнокомандующий, удачливый не в баталиях, но в дипломатии, увидел в этом себе подпорку. Действуя политически весьма дальновидно, М.И. Кутузов, 5 апреля испросил у канцлера Н.П. Румянцева полномочия для ведения мирных переговоров с Турцией, и получил их.
  
   20 апреля 1811 года русский главнокомандующий сердечно поздравил Ахмеда-пашу с высоким назначением [8], что стало предвестником превращения военной кампании в дипломатические вальсы и перехода инициативы к туркам. Действительно, впоследствии переписка и обмен подарками между русским и турецким главнокомандующими не прекращались, став темой для армейских анекдотов (даже накануне Рущукского боя Ахмед-паша получил от Кутузова шесть фунтов чаю, и получил от визиря посылку с апельсинами). Дипломатическая медлительность противоречила потребности как можно быстрее закончить войну с Турцией, но имея сил и способностей меньше, чем покойный Каменский, Кутузов иного способа 'дать результат' не видел.
  
   Вскоре начало происходить то, что и должно было при таком ходе поступков и мыслей русского главкома произойти. С начала мая, получая известия о подготовке турок к наступлению, Михаил Илларионович продолжает держаться пассивно. 5 мая к нему прибыл представитель визиря с предложением начать мирные переговоры. Так турки маскировали свою подготовку к активизации военных действий. Ахмед Паша пытался водить Кутузова за нос теми же средствами, которые тот использовал против него, выражая в своем личном письме надежду, что друзьям 'суждено... сделаться орудиями мира'. В Петербурге, желая скорейшего мира, клюнули на это, надеясь, что Кутузов даст результат. Он сам разразился новым письмом к 'благороднейшему, прославленнейшему и высокопросвещенному другу', повышая статус переговоров их переводом в Бухарест [9].
  
   Однако, дела пошли ровно наоборот. Отвод дивизий, о чём Каменский предупреждал царя, утаить было нельзя. На этом фоне длительное бездействие Кутузова убедило турецкого визиря Ахмед-бея (Ахмед-Пашу) в слабости русской армии. Посланник Михаила Илларионовича П.А. Фонтон отписал главкому, что турецкое правительство менее чем когда-либо склонно к удовлетворению требований России. Турция считает, что её политическое и военное положение, по сравнению с прошлым годом, улучшилось, а Россия, напротив, вошла в затруднительное положение. Поэтому визирь решился начать наступление к Рущуку, овладеть им и перейти Дунай. В то же время вторая турецкая армия, собранная у Софии, должна была переправиться через Дунай у Видина и вторгнуться в Валахию. Соединившись, турки предполагали наступать на Бухарест и далее на Фокшаны.
  
   В ожидании наступления турок, Кутузов ободрял М.Б. Барклая де Толли своими планами дождаться выхода знатного корпуса визиря к Рущуку, 'и если такое событие мне пощастливится... разобью я его и преследовать могу... за Разград верст до 25-ти без всякого риску" [10]. Событие, как известно, посчастливилось, и даже врага от Рущука отразил, но разбить и преследовать визиря не пытался, кинувшись от него в противоположную сторону, за Дунай.
  
   Параллельно Кутузов продолжал заниматься давно знакомым ему торговым протекционизмом, 1 июня отписав Н.П. Румянцеву пространное послание о необходимости взыскания налогов и ограничения привилегий иностранных купцов, проживающих в Дунайских княжествах. Михаил Илларионович опять добился своего. Тем временем Турецкая армия выступила из Шумлы по направлению на Разград. Столкновение приближалось.
  
   Сообразно этому, наступательный порыв Кутузова под Рущуком вновь истощился от 'больших поисков' до 'демонстраций на Рущук' (как будто он был уже оставлен), а основная роль в грядущих боях стала подпихиваться генералу А.П. Зассу, чтобы 'в то же время вторгнуться в Малую Валахию' [11].
  
   18 июня Михаил Илларионович отписывает канцлеру Н.П. Румянцеву письмо о необходимости смягчить позицию России в вопросе о Дунайских княжествах и мире с Портой. Только в отличие от безупречных доводов покойного Н.М. Каменского, опирающихся на взятые крепости и выигранные сражения, выглядело это предложение, сделанное не после победных битв, а перед какими-либо боями, как-то малодушно.
  
   В тот же день он пишет М.Б. Барклаю де Толли о своем намерении атаковать форпост турецкого наступления против Рущука, - селение Кадыкей, чего, разумеется, не исполнил. Русские корпуса Эссена и Ланжерона всего лишь выступили 20-го числа из Рущука, построившись в каре недалеко от крепости, на выгодной местности исключавшей обход правого фланга. В тот же день произошёл кавалерийский бой за форпосты, выявивший превосходство русской конницы, а потому она была построена за левым флангом пехоты. Попытка обхода русских пехотных корпусов слева выводила турок прямо на неё.
  
   22 июня 1811 года визирь атаковал Кутузова у Рущука, но потерпел неудачу и отступил к заранее укрепленной позиции у с. Кадыкёй. Считается, что турки потеряли убитыми и раненными до четырех тысяч человек, русские - до пятисот. Точные цифры, однако, неизвестны. В реляции Кутузова о сражении указано: 'По сущей справедливости неприятеля убитыми на месте не осталось более, как несколько за полторы тысячи человек' и потери его определительно сказать неможно по привычке их увозить с собою тела' [12].
  
   Несмотря на успех, Кутузов ограничил преследование противника десятью (а не 25-ю, как Барклаю писал) верстами, не осадил и не атаковал Кадыкей, для чего имел благоприятную возможность, и как того ждали подчинённые ему командиры корпусов А.Ф. Ланжерон и П.К. Эссен. Ведь после утраты турками инициативы можно было использовать перевес русской артиллерии (имелось 114 орудий против 78 у Ахмед-бея). К сожалению, из-за короткого и нерешительного преследования перевес увеличить не удалось, - снявшаяся с позиций турецкая артиллерия ушла без вреда. Турки даже увели с собой одну русскую пушку, захваченную ими во время кавалерийской атаки.
  
   Необходимо напомнить, что по своему, ранее доложенному военному министру плану кампании, Кутузов полагал русские корпуса такой численности войск, какую он имел под Рущуком, способными оперировать самостоятельно, без связи с друг с другом и крепостями, совершая, как он говорил, 'отважные предприятия'. Где же отвага, где план?
  
   Риск непредвиденных обстоятельств для наступательных действий не был велик. Ведь за спиной нового главнокомандующего был взятый его предшественником, графом Н.М. Каменским 2-м, и твердо удерживавшийся русскими Рущук. Но вместо этого Кутузов простоял три дня в бездействии, после чего вернулся в крепость, разрушил укрепления Рущука, и в ночь с 27 на 28 июня переправил свои войска на северный берег Дуная. Согласно журналу военных действий Молдавской армии 'неприятель во время отступления не преследовал'. Поутру враг появился в Рущуке и начал производить 'пальбу по нашей флотилии с берегу и принудил оную войти в пролив близ Журжи' [13].
  
   Тут надо напомнить: по доложенному военному министру плану кампании, Кутузов полагал русские корпуса той численности войск, каковую он имел в бою под Рущуком (15-18 тысяч и оставленный им в крепости резерв [14]), способными действовать без связи с друг с другом, совершая 'отважные предприятия'. Где же отвага, где первоначальный план? Как можно было добиться выполнения требований государя о почетном мире и присоединения к России земель вплоть до Дуная, или хотя бы до Серета (которые турки были готовы уступить по результатам кампании 1810 года), имея военный план, предназначенный больше для обмана собственного государя, нежели для поражения неприятеля? Да ещё болтаясь на поводу у турецкой вспомогательной дипломатии?
  
   В документах М.И. Кутузова есть довольно откровенное письмо, адресат которого, 'старый товарищ и дорогой друг', не указан. В нём говорится, что противник 'делал всё возможное, чтобы вырвать у нас победу' и отступил 'в большом порядке'. Отмечен 'жестокий артиллерийский огонь' и 'ярость' многочисленной турецкой кавалерии. По всему видно, что туркам удалось произвести на главнокомандующего впечатление выше ожидавшегося по памяти старых кампаний. Закончив описание сражения, Михаил Илларионович, обнажая своё длительное и неоднократное лицемерие в официальной переписке с Петербургом пишет: 'С момента моего прибытия в армию я рассматривал Рущук как нечто, стесняющее меня, чрезвычайно ослабляющее мои силы... Местоположение этого проклятого укрепления таково, что. Несмотря на сильный гарнизон, его нельзя предоставить его собственным силам... Победа над визирем, дающая перелом в событиях, мне показалась благоприятным моментом для оставления Рущука' [15].
  
   Тут хорошо видно, что военная мысль Кутузова не шла дальше пассивной обороны, в которой он считал за полноценную победу всего лишь отражение вражеских ударов без расстройства и ликвидации противника, видел отовсюду массу угроз, не смея восполнять недостаток сил активностью, и желая укрыться за Дунаем. Порочность такой тактики и стратегии сегодня не нужно доказывать никому. Они были порочны и в начале XIX века, иначе полководец с гордостью выложил бы свои замыслы перед императором Александром и военным министром Барклаем де Толли открыто.
  
   Как обычно для кутузовских баталий, которые Михаил Илларионович из-за тревожной нерешительности, впервые проявившейся под Измаилом, не умел доводить до победы, зато письменно убеждал в достижении таковой царя и петербургский двор, - оба главнокомандующих заявили своим государям о виктории, собирая награды. Видимо, чтобы не оказаться без них, об оставлении Рущука М.И. Кутузов доложил М.Б. Барклаю де Толли только 2 июля, повторив часть доводов процитированного выше откровенного письма. Не срослось. За Рущукский бой главком был награжден уже после ретирады, лишь формально, - царским портретом. После отступления русских на северный берег Дуная Наполеон также послал султану поздравление с победой. Турки приободрились.
  
   Император Александр I, хоть и не равнялся в военных науках с Бонапартом, тоже оценил 'маневр' Михаила Илларионовича правильно, разгневавшись после донесения о нём так же сильно, как недавно радовался бравурному докладу. Царь отписал главнокомандующему письмо с упреками. Однако М.И. Кутузов и на этот раз сохранил свою должность и монаршее расположение. Другого полководца в резерве у царя всё равно не было, а потому всё закончилось нудной перепиской с поиском виновных в ненадлежащих действиях русской конницы и потере пушки под Рущуком.
  
   До сих пор ура-патриотические российские историки видят в рущукском маневре Кутузова мудрое стремление обмануть и заманить Ахмед-бея за Дунай, с тем, чтобы полностью окружить и уничтожить его войско на северном берегу реки. Однако, ничем кроме запоздалых высказываний самого виновника отступления и его адептов, эта точка зрения не подтверждается. Непонятно, зачем было утрачивать один шанс для разгрома турок, чтобы получить другой, при этом теряя драгоценное время, начавшее работать против России, давая возможность визирю получить подкрепления и довести численность своей армии до 70000 человек. Меньшая армия, находящаяся к тому же под угрозой вступления в войну третьей державы, должна искать возможности громить врага быстро и по частям, как это делали Наполеон и Каменский, а не отдавать инициативу противнику и позволять ему сосредоточиться.
  
   На самом деле всё было проще, - Михаил Илларионович опасался оставаться на южном берегу Дуная под угрозой захода на северный берег войск прибывшей к Видину второй турецкой армии, тем более, что турки уже разыгрывали такую стратегию против Багратиона в 1809 году. Главнокомандующий с беспокойством докладывает в Петербург о переправе Исмаил-бея через Дунай 22 июля 1811 года и о невозможности выделить подкрепления А.П. Зассу. С точки зрения Кутузова, отдельный корпус русской армии под командованием Засса мог только отступить перед многократно превосходящей его силы второй турецкой армией. Но этого как раз и не произошло. Выполняя прежние указания Каменского, Засс в серии упорных боёв не пропустил врага. А кутузовские опасения оказались неадекватными страхами, приведшими к отступлению и длительной утрате инициативы.
  
   В пользу данного предположения говорит сопоставление промежутков затишья под Рущуком с боями под Видином, исхода которых ждал не только Кутузов, но и Ахмед-бей. Он не дождался Исмаил-бея, но получив подкрепления, всё же отдал своим янычарам приказ о переправе через Дунай. Переправа турок в районе Слободзеи началась в ночь с 27 на 28 августа, через два месяца после Рущукского боя и продолжалась до 2 сентября.
  
   О неуверенности главнокомандующего говорит его письменная просьба от 16 июля 1811 года в адрес М.Б. Барклая де Толли о переброске в Валахию уже не только 9-й, но и 15-й дивизий. По сути, в этом письме без стеснения признаётся провал полученного главнокомандующим задания царя: 'Турки, удостоверясь в том, что план войны нашей оборонительный и что мы не сильны, могут и вовсе не заботиться ныне о мире. Визирь деятельностию своею собрал знатные силы, и одно, что только может возродить в них желание к миру, есть то, чтобы дать движение 9-й и 15-й дивизиям в Валахию'. В начале августа Кутузов очень беспокоится о выпрошенном им у царя переводе дивизий поближе, в район Бырлад-Васлуй в Молдове, а ещё через две недели возжелал видеть у себя обе эти дивизии, шесть казачьих полков и роту конной артиллерии, требуемую из 12-й дивизии [16]. Почти до самого конца боевых действий на Дунае он противился передавать эти части в армию Багратиона.
  
   Закономерный вопрос, кто дал туркам возможность удостовериться в слабости и пассивности русских, пустив прахом достижения Н.М. Каменского 2-го, который с теми же самыми, и даже меньшими русскими силами советовал и собирался воевать иначе? Почему этот 'хитрец', должный, по уверениям нашей историографии, гордиться тем, что завлекает всё дальше неосторожного визиря, открыто признаёт свой дипломатический (и косвенно - военный провал), выпрашивая крупные подкрепления?
  
   Очень интересно, какой к тому времени была кутузовская диспозиция, о которой советские и российские источники предпочитают молчать, лишь вынужденно проговариваясь. Русская армия (как следовало бы предположить из тактики заманивания), визиря у Слободзеи почему-то не ждала. К этому времени Кутузов успел распылить силы в попытке обезопасить себя по всему нижнему течению реки. Так один из двух крупных корпусов русской армии - корпус П.К. Эссена 3-го оказался далеко от событий, прикрывая обширный участок от впадающей с севера в Дунай большой реки Олт до Обилешти. В результате, к отражению турецкой переправы у Слободзеи, где турки сосредоточили на южном берегу Дуная 66 тысяч человек, Кутузов мог привлечь не более 10 тысяч своих войск.
  
   Михаил Илларионович будто не вёл войну, а осуществлял прикрытие дунайской границы, - действия, знакомые ему по командованию пограничным Бугским корпусом. При этом его главные силы были разделены и растащены от Никополя до Силистрии, включая непосредственную защиту Бухареста и важных мостов через Олт, расположенных довольно далеко от Дуная. Резервов же за спиной русского главкома не было. Он упорно просил дать ему право использовать дивизии, приготовленные для действий на Западе, в чём к концу лета (для Наполеона окно возможностей на 1811 год закрывалось) достиг успеха.
  
   В собрании сохранившихся документов Кутузова, как нарочно, нет ни единого прямого слова о таком его управлении собственными войсками. Лишь сопоставляя отданные приказания, можно угадать странное расположение корпуса П.К. Эссена, ещё в начале августа выступившего от Рущука к Журже [17], и подтверждаемое в исторических исследованиях. Это были те же аустерлицкие (клаузевицевы) грабли, разложенные на более обширной дунайской грядке. Генерального сражения в этой диспозиции, Кутузов, как видно, не ждал, надеясь на свою дипломатию против 'знакомца' Ахмед-бея и опасаясь настойчивого, неизвестного ему Исмаила. Будь на месте турецких беев Наполеон или пара его маршалов, - при такой диспозиции с тактикой сразу последовала бы крышка.
  
   Тут можно было бы поставить в исследовании тактики и стратегии М.И. Кутузова на Дунае точку. Кутузовское 'заманивание' турок оказывается, на поверку, обманом, прикрывающим ставшее обычным для Михаила Илларионовича бегство от генеральных сражений ввиду неумения их давать. На собственное счастье, он эту свою слабость вполне осознавал. На беду России - скрывал от окружающих, царя и двора, преувеличивая свои таланты, любя понежиться в ореоле славы мудрого полководца. И не единожды, благодаря своим придворным навыкам, военному и дворянскому старшинству, получал командование над армиями, берясь за дело, к которому не имел должного таланта.
  
   В 1812 году аналогичная ситуация повторилась: корпус П.Х. Витгенштейна в упорных боях не только не пропустил наполеоновские войска Макдональда и Удино на Петербург, но отбил захваченный ими Полоцк, в то время как обороняемой главными силами армии Москве оказалась уготована печальная участь Рущука, оправдываемая очередными 'высшими' соображениями. При подготовке знаменитой Бородинской битвы М.И. Кутузов продемонстрировал аналогичное, 'охранительной' направленности мышление, расположив русские войска так, чтобы по возможности плотнее перекрыть все направления и ходы Наполеону, ослабив тем решающий фланг. Наполеон был не Ахмед Решид Паша, и сумел попить много русской крови.
  
   А под Слободзеей Кутузова спасло лишь то, что визирь тоже действовал медленно и нерешительно. В ночь с 27 на 28 августа, под прикрытием сильных батарей с высокого южного берега, первые три тысячи янычар переправились через Дунай. Попытка сбросить их в реку силами генерал-майора Булатова не увенчалась успехом. Потери русских войск в упорном бою составили 200 человек убитыми и 800 ранеными по Петрову, и 1275 по Богдановичу. Это было в 2 - 2,5 раза больше, чем по реляции Кутузова о бое под Рущуком, - очевидное доказательство тому, что турок всеми силами пытались уничтожить, а не 'заманить' к себе на бережок. В своем рапорте от 4 сентября генерал Булатов прямо ссылается на повеление Кутузова 'отразить неприятеля на левой берег Дуная в окрестности Слободзеи в ночи переправившегося' [18]. Сверх человеческих жертв Старооскольский пехотный полк потерял одно орудие, турками было захвачено знамя батальона Староингерманландского пехотного полка, что стало причиной нового разбирательства.
  
   Убедившись в прочности захваченного плацдарма, Ахмед-Паша начал наращивать свои силы. Однако он остановился, не сошёл с берега и не атаковал своими 36 тысячами янычар (30 тысяч осталось на правом берегу Дуная в главном лагере) 10-тысячный отряд Михаила Илларионовича, пока русские не успели подтянуть резервы. У Кутузова появилась новая полководческая цель: 'Бог мне поможет, не дам ни шагу вперёд сделать' [19], о чём он 7 сентября отписал домой. О поражении визиря, о каком-то плане его разгрома пока нет и речи.
  
   И всё же, турки, обманув русского полководца с местом и временем своего главного удара (как и Наполеон под Аустерлицем), в отличие от французов, потеряли победу.
  
   Сознавая близость катастрофы, в которую он практически вверг свою армию, что его надежды на пассивность "друга" не оправдались и царь на этот раз не помилует, М.И. Кутузов превышает данные ему императором полномочия. Без уведомления Петербурга он подписывает приказы о выдвижении на помощь к Дунаю 9-й и 15-й дивизий, (ранее отобранных Александром I у прежнего главкома - Н.М. Каменского, и путём долгих просьб Михаила Илларионовича разрешенных к приближению обратно в районы Ясс и Бухареста), собственной волей распоряжаясь ими. К месту переправы спешно притягиваются корпус генерал-лейтенанта П.К. Эссена, отряд генерал-майора Е.Е. Гампера от Калараша, казачий полк из отдельного корпуса генерал-лейтенанта А.П. Засса и другие отряды.
  
   С прибытием 9-й дивизии силы русской армии возросли до 25 тысяч, и теперь русский главнокомандующий сам обложил укрепленный турецкий лагерь, устроив линию редутов, примыкавшую флангами к Дунаю. После чего он рапортует военному министру: 'спокойно буду ждать атаки неприятельской... надеюсь... с помощию божиею, хотя с ослабевшими моими от сильных болезней полками, разбить его' [20], и опять ничего не делает целый месяц! Кутузов выжидает результатов боев, которые вновь развязал Исмаил-бей, атакующий войска генерала А.П. Засса, пытаясь открыть себе путь к Журже - на соединение с Ахмед-Пашой.
  
   9 сентября, получив донесение о тяжелом бое отдельного русского корпуса за Калафат, упавший духом Михаил Илларионович даже предложил А.П. Зассу отходить на Крайову для защиты Валахии, чтобы препятствовать попыткам Исмаил-бея выйти в тыл кутузовской армии. Храброму Зассу отходить не пришлось. Поразительно, но по 'объективной' версии наших 'историков' виноватым в очередном сомнительном распоряжении Кутузова оказался тот же Засс. Он-де в ложном свете представил главнокомандующему положение своих войск (!)
  
   В этой шаткой ситуации, император Александр I соглашается на крупные уступки для Турции. М.Б. Барклай де Толли пишет М.И. Кутузову письмо, что 'его величество ожидает токмо возобновления переговоров о мире с турецким правительством или верховным визирем, и тогда... даны вам будут высочайшие решительные наставления, сообразные обстоятельствам'. Речь идёт уже не о границе по Дунаю, а о мире 'с честию для государства'. [21]. Помимо 9-й и 15-й дивизий, с использованием которых Кутузовым уже все согласны и отдельных частей, которые он 'прихватизировал' у Багратиона, Военная коллегия ускоренным порядком отправляет в Дунайскую армию для подкрепления 15726 человек рекрут.
  
   Исмаил-бей не пробился, но и не бездействовал. В результате очередной неподвижности русских к 27 сентября армия Исмаил-Бея подготовилась к переправе через Дунай у Лом-Паланки, где собрано было много судов. Новую трудность бездеятельного главнокомандующего героически преодолел полковник Г.Г. Энгельгардт, в ночь на 27 сентября уничтоживший турецкие суда. В этой патовой для себя ситуации, Кутузов, наконец-то, оказывается вынужденным прислушиваться к мнению блестящих генералов и офицеров Дунайской армии, одобрять их инициативы, которые ранее раздражённо обрывал.
  
   Наконец, 20 сентября, М.И. Кутузов в письме М.Б. Барклаю де Толли высказывает идею перебросить на южный берег Дуная резервный корпус генерал-лейтенанта Е.И. Маркова, разгромить, если получится, лагерь визиря и вредить с высокого берега переправившимся турецким войскам. По дальнейшим документам видно, что к этому ещё ничего не готово. Главнокомандующий будто только-только схватился за идею, и сразу пишет о ней наверх, так как в его неприятном положении надо что-то сообщать. Чей план - не ясно. Но в любом случае, командующему, распознавшему дельную мысль, принадлежит значительная часть заслуги. В это же время по инициативе турок завязались новые переговоры, что было удобно для отвода глаз от готовящегося удара.
  
   Насколько важную роль в новом плане играл Е.И. Марков, видно из приказа М.И. Кутузова от 29 сентября: 'Все распоряжения, нужные к этой экспедиции, попечением вашим готовы' [22]. Собственно говоря, генерала Маркова в первую очередь надо подозревать в авторстве блестящего плана, в то время как Михаил Илларионович до самого последнего момента подобных идей не обнаруживал.
  
   1 октября отряд генерал-лейтенанта Е.И. Маркова (5 тыс. пехоты, 2,5 тыс. конницы и 38 орудий), переправился на правый берег Дуная и 2 октября, на рассвете, внезапно атаковал остававшиеся там турецкие войска, которые, поддавшись паническому страху, бежали частью в Рущук, частью к Разграду. Вслед за тем Марков, выставив на правом берегу, значительно возвышающимся над левым, свои батареи, усиленные 8-ю захваченными турецкими пушками, стал громить лагерь визиря. В тот же день русская дунайская флотилия полностью прервала сообщения окруженных турок. Им осталось думать только о сдаче.
  
   Кутузов поспешил распространить преувеличенные сведения об этом долгожданном успехе, указывая число убитых турок в 3500 (по донесению Маркова - 1500 и 300 пленных), живописуя захват всего лагеря и богатой добычи. Войска генерала Маркова, ошеломив врага своим напором, потеряли всего 50 человек, из них убитыми - 9.
  
   К этому моменту почти три с половиной месяца прошло со дня Рущукского дела, а на три с половиной месяца на войне вперед не видно. Не мог Кутузов предвидеть того, что он сам себе и ему впоследствии приписали. Он на Аустерлицком поле на час вперед ничего не видел, а тут вдруг, при той же бездеятельной стратегии с опасным разделением плохо взаимодействующих сил, - орлиный взор на три с половиной месяца вперед. Не было этого взора. Вместо него были постоянные пассивность и оглядки, создавшие неприятное положение, с трудом исправленное Е.И. Марковым, А.П. Зассом, П.К. Эссеном, Г.Г. Энгельгардтом и другими.
  
   Чего у М.И. Кутузова нельзя отнять, - он не пропустил возникший из турецкой ошибки счастливый поворот и попытался извлечь из него максимум выгод, как для себя, так и для России. Действовал он при этом другими путями, нежели нам в советское время, а по инерции, - даже до сих пор пытаются преподавать.
  
   В разоблачение бытующей ныне выдумки о том, что Кутузов специально выпустил из Слободзейского котла визиря Ахмед-Пашу, чтобы ему было с кем вести дальнейшие переговоры о мире, приведем слова его собственного донесения в Петербург от 3 октября: 'Легко может статься, что визирь ночью, несмотря на бдительность наших судов, и ускользнет своей персоною в Рущук, но препятствовать сему будем сколько возможно' [23]. Вот тут-то Михаил Илларионович хорошо знал, что писал, и своему другу - визирю не подыгрывал. На Дунае был вооруженный турецкими пушками островок, создававший последнюю возможность переправы, который Кутузов распорядился как можно быстрее занять. Этот остров был взят войсками Маркова в ночь с 4 на 5 число в жестоком бою. Визирь же успел 4 октября объявиться в Рущуке, так что никакой специальной и гениальной интриги не было, она полностью выдумана восторженными почитателями своего кумира.
  
   Конечно, апологеты выдающихся талантов и достижений Михаила Илларионовича могут возразить, что в этом случае он так же лгал военному министру, как много раз до того, но это будет неосновательное возражение. На таких доводах строить логические конструкции нельзя. На букве и смысле документов, непосредственно относящихся к М.И. Кутузову, выводы получаются совсем другие.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 323, 325, с. 251-253.
   2. Там же, док. NN 368, 369, с. 291-292.
   3. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.518.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 388, 389, с. 306, 311-313.
   5. Там же, док. N 432, с. 350-353.
   6. Там же, с. 352.
   7. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 253-256.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, приложение к док. N 418, с. 336-337.
   9. Там же, коммент. 4 к док. N 451, с. 368, док. N 452, с. 369-370.
   10. Там же, док. N 469, с. 386.
   11. Там же, док. N 513, с. 439.
   12. Там же, док. N 543, с. 467-468.
   13. Там же, док. N 540, с. 463-464.
   14. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.519.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 554, с. 477-478.
   16. Там же, док. N 576, с. 498-499, и далее: NN 595, 606, 632, 639, 675 и пр.
   17. Там же, док. N 603, с. 525.
   18. Там же, док. N 674, с. 579-582.
   19. Там же, док. N 681, с. 586.
   20. Там же, док. N 667, с. 574-575.
   21. Там же, док. N 673, с. 578-579.
   22. Там же, док. N 725, с. 627-628.
   23. Там же, док. N 737, с. 643.
  
  
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  
   Ещё до окончания военных действий, М.И. Кутузов, имея заблаговременно испрошенные им полномочия и общеизвестный дипломатический опыт, оказался в роли главного уполномоченного от России для обсуждения и предварительного подписания мирного соглашения. Однако и здесь он своей медлительностью довел петербургские верхи до крайней степени раздражения. Злые языки утверждали, что Кутузов специально тянет переговоры, не желая оказаться в армии, действующей против Наполеона.
  
   Задача у Михаила Илларионовича была, конечно, не простая. Помимо "деревянной" и ошибочной военно-политической позиции царя, не умевшего подкреплять свои 'хочу' целенаправленными, стратегически правильными действиями, зато застревающего в завышенных ожиданиях, полководец сам осложнил её до крайности пассивным образом действий и отступлением на левый берег Дуная. Отступление, из каких бы соображений оно не проводилось, всегда вредило дипломатической силе. Даже долгожданная победа под Слободзеей не искупала этого отступления вполне, и не была равна такой же победе на Балканах.
  
   Ахмед-Паша очень желал прежде мира заключить частное перемирие и вызволить свою попавшую в капкан армию. Но предложил России уступку одного лишь Хотина. Этого было явно недостаточно, было очевидно, что турки пойдут на дальнейшие уступки. Кутузов не ослаблял хватку, одновременно зондируя как визиря, так и Петербург о подвижках, возможных навстречу Стамбулу.
  
   Переписка позволяет говорить о том, что Михаил Илларионович очень быстро определился с линией границы по реке Прут, как наиболее достижимой в переговорах и приемлемой для обоих государств, начав протежировать этот вариант. 7 октября он отписывает Ахмед-Паше: 'Я не дам никакого хода вашему предложению и считаю его как бы не существующим. Очень было бы желательно и даже необходимо, чтобы это предложение вы заменили другим... Если ваша светлость предложите удобную в военном смысле границу и при том положенную самой природою, как например, течение реки, то я представлю моему государю как такое условие, которое можно принять, и буду ходатайствовать о заключении перемирия' [1].
  
   Через три дня он пишет военному министру М.Б. Барклаю де Толли: 'Вчерась предлагали мне турецкие чиновники уже по Прут. Сия граница кажется и хороша, но я на сие не разрешен...' В следующих строках Кутузов осторожно излагает свое мнение о препонах, которые возникнут при продолжении требований присоединения к России всей Молдовы или большей её части: 'а может быть уступка Молдавии или по Серет и прервет вовсе негоциации... При требовании нами Ясс восстали все греки при визире находящиеся' [2].
  
   Здесь и в дальнейших документах не видно никакого учета М.И. Кутузовым негативных социально-политических и демографических факторов, должных возникнуть при разделе средневекового княжества Молдова, что вполне характерно для той эпохи с не так уж давно произведенным разделом Польши. Стремление наций к объединению и народно-демократические движения первым начал использовать в своих целях Наполеон, а для русских дворянских верхов учет долговременных 'народных' факторов вплоть до середины XIX века был не характерен. В том числе и Кутузов не поднялся над своим временем, что нельзя ставить ему в вину, но никак не отменяет его негативной роли как фактического инициатора раздела Молдовы.
  
   Кроме того, заметно, что на самом-то деле Михаил Илларионович не тянул, а старался как можно быстрее прийти к соглашению и заключить мир. Дальнейшие задержки в его достижении нельзя списывать лишь на его леность и эгоистичность, как полагали современники. Причины этих задержек кроются, прежде всего, в несоответствии друг другу царских претензий и султанских уступок, и лишь во вторую очередь в склонности Кутузова к волоките в тех случаях, когда он оказывался в тупике положения.
  
   10 октября визирь, обыграв в свою пользу 'речные' предложения Кутузова, предложил провести русско-турецкую границу по рекам Кундук и Бык, разделив Бессарабию пополам и отдавая её северную и восточную части России. В ответ на это Кутузов дает посланцу Мустафе-аге решительную отповедь: 'Единственная граница, о коей я могу взять на себя представить государю императору, есть разделяющая Молдавию от Валахии', прозрачно намекая: не те реки предлагаете [3]. В то же время главком ещё более отчетливо, чем в адрес М.Б. Барклая де Толли, докладывает Н.П. Румянцеву об уже чувствуемой им границе турецких уступок, - линии границы по реке Прут, так как он ждет 'великие затруднения от упорства фанариотских греков, имеющих большое влияние на Порту. Они не захотят выпустить из рук своих большую часть княжества Молдавского, ибо надежда и цель каждого из них есть достижение звания господарского в одном из двух княжеств'. [4].
  
   Турки взяли паузу. М.И. Кутузов, понимая, насколько важен в переговорах дальнейший военный нажим и желая толкнуть их к дальнейшим уступкам, приказал стремительными набегами взять ранее оставленные русскими Туртукай и Силистрию, которые вновь приводились султанскими войсками в оборонительное состояние. Оба нападения удались, крепости были взяты с ничтожными потерями 8-го и 12-го октября соответственно, причём в Силистрии были взяты большие трофеи: 8 новых медных пушек, арсенал, пришвартованные перевозные суда и многое другое. Все турецкие восстановления было велено истребить.
  
   В это же время продолжалась боевая активность у Видина, где А.П. Засс 9 октября разбил значительные силы турок, и двумя отрядами генералов М.С. Воронцова и С.Я. Репнинского 1-го утвердился на правом берегу Дуная, препятствуя перемещению второй турецкой армии к Рущуку.
  
   Новые неудачи подтолкнули визиря, который 13 октября предложил назначить границей реку Серет, после чего умолил Михаила Илларионовича о временном перемирии на пять дней. По условиям перемирия пропитание для окруженной армии визиря шло через русские руки. Кутузов контролировал, чтобы турки не снеслись письмами и не сделали запасов. Не спеша брать в плен турецкую армию, Кутузов рассчитывал использовать её как рычаг для ускорения мирных действий султана и визиря. Всё-таки не сдаться в плен и получить возможность отвести спасенные войска, было для них спасением престижа, и эту карту главнокомандующий хотел разменять на лучшие условия мира.
  
   В этот момент торжествующий Кутузов (граница по реке Серет действительно была бы его крупной дипломатической победой) отписывает о своём триумфе цветастые письма друзьям (как-то неизвестному адресату-генералу с постскриптумом о доведении содержания письма князю Зубову) [5]. 18 октября прибыли турецкие уполномоченные и начались предварительные мирные переговоры. 29 октября довольный Александр I возводит М.И. Кутузова в графское достоинство.
  
   Казалось, всё идет прекрасно, но уже в ноябре успешно начавшиеся переговоры заколодило. Виной к тому был не столько М.И. Кутузов (возможно, демонстрирующий несколько лишнюю любезность и уступчивость визирю ради беспрепятственного хода переговоров), сколько упрямство в Петербурге и Стамбуле в Сербских и Закавказских вопросах, которые Михаил Илларионович полагал второстепенными и не должными отдалять перспективы заключения мира. Однако туда переместилось застревающее мышление Александра I, все ещё желающего получить сатисфакцию за отказ от своей провалившейся мечты увидеть границу России на Дунае.
  
   Очередная победа сербских и русских войск под Нишем, свершившаяся 8 ноября, делу заключения мира не помогла. Скоро стало известно об отказе султана санкционировать уступки Ахмеда-Паши. В Стамбуле были не согласны ни с установлением границы по реке Серет, ни переходом к России всей Бессарабии. Её южную часть, - днестровско-дунайское междуречье с речными и морскими портами, султан хотел сохранить за собой.
  
   Не смотря на предчувствие заминки, Михаил Илларионович, желая преодолеть её, продолжал уступки. 10 ноября он предписывает А.П. Зассу прекратить военные действия против Исмаил-бея, войска которого были в ужасном состоянии. Им было позволено не потерпеть поражение, а разойтись [6]. 23 ноября было достигнуто соглашение о разоружении блокированной турецкой армии при сохранении видимости, 'что они отнюдь у нас не в полону, а что они живут у нас в гостях сами по своей воле' [7]. Таким образом, поредевшая турецкая армия в числе около 12 тысяч человек, в отсутствие визиря возглавляемая Чапан-оглу-Пашой, была как бы не пленена, а 'сдана на сохранение' - отдельно турки, отдельно их оружие [8]. Около двух тысяч больных турок по милости Михаила Илларионовича (боявшегося возникновения эпидемии) были сразу отправлены в Рущук. Теперь корпуса генерал-лейтенантов Е.И. Маркова и А.П. Засса должны были вернуться на левый берег Дуная и готовиться к расположению на зимние квартиры. В конце ноября Кутузов соглашается на охотно подписанное визирем бессрочное перемирие, и приступает к отправке во 2-ю западную армию давно требуемых царем войск [9].
  
   Какова бы ни была кутузовская дипломатическая изобретательность, и как бы он ни гордился придуманной им хитрой формулой, это означало, что его удача кончилась. Как только для турок минуло худшее, и они сумели сохранить часть лица, с их стороны начались волокита и отход от ранее данных предложений на том основании, что они были сделаны без надлежащих полномочий от султана. Кутузов, конечно, оказал определенную услугу Ахмед-Паше (на которого очень надеялся в переговорах и даже писал про это Барклаю), но совсем не факт, что стоило церемониться с остатками турецких армий, да полностью отводить с южного берега русские корпуса. Противника следовало додавливать, а не полагаться на запущенный мирный процесс. Впрочем, ошибка эта принадлежала не одному только главкому, но провоцировалась царём из Петербурга. Александр по-прежнему требовал непомерного и одновременно желал как можно быстрее забрать войска из Дунайской армии. Эта нетерпеливость императора вышла боком в начале 1811 года, из-за неё же военно-дипломатические дела на Дунае пошли вкривь и вкось под его конец.
  
   Стратегом Александр I был не то что плохим, а безобразным. Даже в большей степени, чем у Кутузова, его государственная стратегия шла вразрез с набором средств, применяемых не с запаздыванием, как у Михаила Илларионовича, а преждевременно, по наущению разных близких советников и личному хотению. Александр вечно горел, и потому бесполезно сжигал в своей руке тот факел, который должен был придержать и ткнуть в лицо врагу. Не уведи он на год раньше настоящей нужды из Дунайской армии пять дивизий, так и не потребовавшихся ему в 1811-м году на западе, Кутузов действовал бы решительнее. Не заяви самодержец снова те же требования об отправке войск в октябре-ноябре, считая достаточным подкрепление Дунайской армии одними только рекрутами, повремени он до февраля, Кутузов настаивал бы на русских условиях тверже, а переговоры закончились бы быстрее.
  
   По своим качествам связка Александр I - Кутузов была малопродуктивной. Они не понимали друг друга, и часто действовали в разных направлениях во вроде бы детально оговоренных вопросах. Это нередко ставило опытного военного администратора и дипломата, каким, без сомнения, был Михаил Илларионович, в тупик, замораживало его и без того робкую инициативу, грозя крупным эксцессом, каким и стала в 1812 году сдача Москвы. Всю историю их общения царь не избавлялся от своих недостатков, а у набирающегося опыта Кутузова пороки прогрессировали. Понемногу изучив Александра и определив его слабины, он позволял себе все более крупную самодеятельность, все успешнее водил не очень-то умного царя за нос.
  
   В мирных переговорах на Дунае и в Бухаресте Кутузов снова начал терять почву под ногами и проваливаться между завышенными ожиданиями императора (которые отчасти собственным податливым лицемерием подпитывал) и неподатливостью турок. По своему характеру он пошел на лишние уступки, и после деликатных намеков от министра иностранных дел, получил прямой царский упрек.
  
   12 декабря грянул царский гром: 'Не могу я скрыть от вас неприятное впечатление, которое произвели надо мною последние депеши ваши... Вам следовало при столь явном нарушении доброй веры со стороны турецких чиновников решительно им объявить, что прекращение военных действий последовало единственно по соглашению визиря на известные кондиции, но что, если оные отвергаются, то вы немедленно разорвете перемирие и начнете тем, чтобы принудить к сдаче корпус, окруженный на левой стороне Дуная... Сами вы в своем письме военному министру уведомляете, что султан стал податливее. Прибавя твердости с нашей стороны, сия податливость должна ещё увеличиться. Но сей твердости никак я не нахожу в ответах наших полномочных' [10].
  
   В императорском рескрипте чувствуется рука опытного Н.П. Румянцева, которому Кутузов, пытаясь сохранить уговоренное им перемирие, начал слать всё более противоречивые сообщения.
  
   Под влиянием грозного рескрипта, в канун нового 1812 года в перемирие с турками было разорвано и бывшая армия Ахмеда-Паши признана военнопленной. Однако война толком не возобновилась. 4 января Кутузов пишет Барклаю де Толли о трудностях возобновления военных действий, обещая принять 'такие меры, чтобы, не делая генеральных движений, не дать, однако же, неприятелю, зимовать спокойно' [11].
  
   В ответ турки предложили установить границу по реке Прут, и опять началась волокита. После ледостава Кутузов отдает своим генералам ряд приказов о совершении экспедиций (набегов) через Дунай. Эти операции имели ограниченный успех из-за трудностей передвижения по снегу, а частью были вовсе отменены из-за плохого состояния речного льда. Наиболее дерзкой была экспедиция генерал-майора С.А. Тучкова 2-го к Мангалии, которая не столько турок истребила, сколько показала, что на южном берегу Дуная вполне можно было оставаться и вести набеги вглубь Болгарии, как то предполагал Каменский (если только не сидеть, сложа руки, пассивно ожидая сбора вражеских сил и удара).
  
   В феврале Александр I, чтобы прервать новый пат и добиться своего, даже начал обдумывать поход черноморской эскадры и десант под стены Константинополя, для чего повелел Кутузову немедленно отправить 9-ю и 15-ю дивизии к Одессе [12], чему тот по-прежнему противился. Кутузову же, по его характеру, действительно не оставалось ничего другого, кроме как впасть в потерю интереса к переговорам и волокиту. Об этом все громче злословил глупый царский двор.
  
   С амбициозной идеей десанта под стены Царьграда, разумеется, ничего не вышло, от неё самодержца отговорили. Наконец, 22 марта 1812 года император Александр I требует от Кутузова немедленного заключения мира и соглашается установить границу с Турцией по реке Прут, что открыло путь к подписанию предварительного мирного договора. К этому времени государь растерял последние остатки терпения, и всего через пару недель подыскал Михаилу Илларионовичу замену в лице П.В. Чичагова. Последнему, при отправке в Бухарест, были вручены кнут и пряник, - два рескрипта, совершенно по разному воздающие заслуги главному уполномоченному за дела его, в зависимости от того, будет ли на момент прибытия Чичагова подписано мирное соглашение с Турцией, или нет.
  
   Открывшаяся возможность к достижению соглашения, и подступающая в лице Чичагова угроза заставили Кутузова напрячься. Пользуясь тем, что после разрыва перемирия он не удалил из Бухареста турецких уполномоченных, Михаил Илларионович договорился возобновить обсуждение. 19 апреля, после долгого перерыва, состоялось очередное заседание делегаций. Пытаясь наилучшим образом соблюсти интересы России, Кутузов до последнего момента выдвигал требование уступки турками территории вплоть до реки Серет. Лишь при приближении Чичагова, к заседанию 3 мая, он снимает это требование [13].
  
   После этого дела пошли с молниеносной быстротой. Турки, тоже встревоженные тяжелым положением Порты, и не желавшие остаться один на один с Наполеоном, пошли на встречные уступки касательно Измаила и Килии. 5 мая были подписаны 'прелиминарные статьи мирного с Портой трактата' [14], о чём Михаил Илларионович отрапортовал царю. Опоздав буквально на день, 6 мая в Бухарест прибыл Чичагов, оказавшийся вынужденным вручить ему 'пряничный' рескрипт.
  
   11 мая 1812 года предварительный договор был одобрен турецким визирем, а 16 мая все технические процедуры завершились, мирный русско-турецкий договор был отправлен на ратификацию обеим государям
  
   Как странно эти события выглядели со стороны, оставил яркое воспоминание А.Ф. Ланжерон, принимавший участие в мирных переговорах: "Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему. Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой" [15].
  
   Справедливости ради, следует ещё раз указать, что М.И. Кутузов как дипломат и главный уполномоченный со стороны России, много сделал для её выгод и прочности заключаемого мира, но последствия собственной полководческой слабости, а тем более военно-политических ошибок Александра I он преодолеть не мог. Его важнейшим достижением стало отвращение Турции от союза с Францией, мало видимое сторонними наблюдателями, зачарованными передвижением границ и дележом клочков полученной земли. Михаилу Илларионовичу ещё повезло, что после нападения Наполеона царь получил возможность быстро и по достоинству оценить прочность его дипломатии, опирающейся на обширные знания, полученные как личным пребыванием в Турции, так и через полуторалетнюю интеллектуальную переписку с Ахмедом-Пашой.
  
   Результаты долгожданного мира оказались гораздо скромнее, чем 'наследнику Екатерины' мечталось. Конечно, к России были присоединены Бессарабия и Мингрелия. Но, фактически, в результате нетерпеливой и ошибочной политики Александра I, вследствие смерти Н.М. Каменского 2-го и робких действий М.И. Кутузова на Дунае, под Рущуком и Слободзеей, Россия утратила крупную, стратегическую победу. Это был момент глубочайшей слабости Оттоманской Порты и благоприятное окно в европейской политике, использовать которые не удалось.
  
   На Дунайско-балканском театре 'игры с Наполеоном' были вчистую проиграны, чем сам Бонапарт не преминул уколоть своих оппонентов. В декабре 1809 года, продолжая втягивать Россию в операции, ведущиеся далеко от судеб переустраиваемой им Европы, он посылал Александру I сигнал о вседозволенности на юге: 'союзник и друг мой, Российский император, присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию, Валахию и участок Галиции. Я не соперничаю ни в чем, могущем служить к благу сей империи' [16]. Полутора годами позже, в августе 1811-го, ища предлоги к расторжению исчерпавших себя франко-русских договоренностей, Бонапарт обратился к русскому посланнику князю Куракину с большой речью, в которой, упрекая русскую сторону в чрезмерном вмешательстве в дела Центральной Европы вопреки достигнутым ранее договоренностям, сказал: 'Вы повредили себе сами, уменьшив действующую армию в Турции, и отняв через то у себя возможность заключить выгодный мир с турками. Ослабив свою армию пятью дивизиями, выведенными из Валахии, вы не могли не только действовать наступательно, но оборонять даже с успехом длинную линию по Дунаю от Видина до Черного моря. Зачем вы очистили Рущук, занятие которого в виде мостового укрепления, и маневрирование на обеих сторонах реки были единственными средствами к обороне Валахии? Истинное искусство обороны состоит в умении переходить к наступлению' [17].
  
   Справедливо не доверявший Наполеону, всегда и везде стремившийся противостоять его международным провокациям Александр I оказался в роли Буриданова осла. В результате Россия подобрала на всех направлениях геополитические крошки, но не сумела использовать наиболее крупную французскую уступку, не получила балканский стратегический пирог. Накануне войны 1812 года Бонапарт мог быть вполне доволен собой, а ещё через сто лет вся Европа стала крупно обязанной этой крайне рискованной, но выигранной игре Наполеона.
  
   Граница по Дунаю не была достигнута, реальные возможности присоединить Молдову или хотя-бы выйти на рубеж реки Серет и стать ногой в Фокшанских воротах, - тоже утрачены. Невыход на эту стратегическую позицию означал невозможность крепко грозить Турции потерей Балкан и захватом Черноморских проливов. Это был провал надменной александровской и вековой русской полурелигиозной мечты стать великой средиземноморской империей, - третьим Римом, кстати, мечты не такой уж неосуществимой. Вместо этого Бухарестский мир предрешил крах судеб христианских народов Балкан. Обширный, благословенный природой полуостров, что мог стать новым очагом мирового развития и русским рычагом, способным раз и навсегда перевернуть враждебную Европу, остался яблоком раздора нескольких крупных держав, балканские границы надолго сохранили режущий судьбы народов произвольный характер, обусловленный внешними воздействиями, а не этнической картой и древней историей региона.
  
   С тяжелым чувством восприняли славяне Балкан результаты Бухарестского мира и уход русских войск, едва прикрытый пустыми обещаниями русского самодержца, о которых в Сербии говорили: 'Только жаль, что все вдаль, да все вдаль! А там гроб, и в нем лоб, славянского духа и сербского слуха' [18].
  
   Турки избавили от непосредственной угрозы свои Балканы, и в этом смысле, невзирая на прочие уступки, торжествовали победу. Следующим шагом султана должно было стать укрепление своего пошатнувшегося владычества в 'автономных и привилегированных' дунайских княжествах. Поэтому все условия Бухарестского мирного договора так и не были выполнены, что вызвало Аккерманский кризис 1826 года, а затем новую кровопролитную русско-турецкую войну 1828-1829 гг. Все захваченные русскими войсками пункты на Кавказе (Анапу, Поти, Ахалкалаки), пришлось вернуть Турции.
  
   Средневековое, угнетенное турками княжество Молдова было в очередной раз расколото. О преодолении более длительного раскола Молдовы и Валахии теперь говорить и вовсе не приходилось, что вело к уменьшению симпатий их населения к России по мере того, как идея национального объединения все больше проникала в зарождающийся слой романской национальной интеллигенции и ведомые ею народные массы. Между тем, именно молдавский и румынский народы были тогда главными сторонниками России, в то время как история войны 1806-1812 гг. пестрит упоминаниями о болгарских шайках, нападающих на тылы русских войск и 'вооруженных жителях' южно-дунайских турецких крепостей.
  
   Первый негатив начал проявляться уже с мая 1812 по май 1813 года. В этот период действовала так называемая протемизия, согласно которой, в течение одного года после установления новой границы молдавские землевладельцы и крестьяне могли продавать и обменивать дома и участки земли, для того чтобы соединить имущество и семьи на том берегу Прута, какой каждый себе выберет для жительства. Однако многие молдавские и валашские бояре, продолжавшие ориентироваться на Оттоманскую Порту, считали заключенный в Бухаресте мир непрочным, таким правом не воспользовались и препятствовали в этом крестьянам. Поэтому последний день протемизии превратился в день плача молдавского народа, прощания с родственниками и друзьями.
  
   Навсегда обиженными остались и бояре. В дни Отечественной войны 1812 года они подали турецкому султану множество жалоб на русские притеснения, надеясь склонить его на новую войну с ослабленной Наполеоновским вторжением Россией, чтобы вернуть свои былые вотчины. Так, 26 октября 1812 года, после получения известий о вступлении Наполеона в Москву, группа молдавских бояр, поддерживаемая господарем Скарлатом Каллимахи, составила протест против присоединения Бессарабии к России и потребовала прежних границ [19].
  
   Создались условия для возвышения Валахии (будущей Румынии) и превращения её в геополитическую пробку, препятствующую дальнейшему движению России на Балканы. Для этого Турции всего лишь надо было продолжить старую политику валашских привилегий, а европейским политикам эту линию поддержать. Преемник Александра I, царь Николай I оказался столь же слеп, и создание коалиции западных держав и Турции в Крымской войне против России в 1853-1856 гг., завершившейся поражением последней и переустройством отношений и границ в Юго-восточной Европе, обозначило торжество этого политического вектора. В XX веке это горько аукнется. Возникнут румынские территориальные претензии к России и СССР, антирусские настроения в прикарпатском регионе будут постепенно возрастать.
  
   Такова негативная роль, сыгранная М.И. Кутузовым и его сувереном Александром I в обустройстве юго-западных границ Российской империи, своими несогласованными действиями заложивших геополитическую мину замедленного действия в молдавском Прикарпатье. Не допусти они своих встречных ошибок, Молдова, возможно, давно была бы единой, а новейшая история северо-западного Причерноморья лишилась ряда ненужных коллизий. Этот момент почему-то доныне находится вне поля зрения историков.
  
   Хотя Наполеон, узнав о Бухарестском договоре, подписанном 16 мая (по старому стилю), страшно негодовал на турок, он уже заканчивал подготовку к войне с Россией. До момента французского вторжения осталось менее месяца, - вечером 11 июня прогремели первые выстрелы, а на следующее утро началась переправа французских войск через Неман. Дунайская армия численностью 57 тысяч человек, вверенная после отъезда М.И. Кутузова адмиралу П.В. Чичагову, к новым боям никак не успевала. Ей не суждено было сыграть роли даже в прикрытии флангов отступающих русских армий.
  
   Кутузов к тому времени приехал из Бухареста на отдых в своё имение Горошки на Волыни. Узнав там о начавшемся вторжении, он срочно выехал в Петербург, чудесным образом прибыв в столицу 26 июня. По пути он лишь на несколько дней опередил наполеоновские войска, так как Барклай де Толли 15 июня начал отступление и 27 июня прибыл в Дрисский лагерь, а маршал Даву 8 июля занял Минск.
  
   Понятно, почему Михаил Илларионович так спешил. Если бы турки решились на союз с Наполеоном и не ратифицировали Бухарестский мирный договор, милость царя к нему оказалась бы под большой угрозой. П.В. Чичагов уже бил панику, носясь с мыслью в отместку бросить Дунайскую армию на Константинополь.
  
   Вышло, однако, как нельзя лучше для Кутузова. В самом начале июля договор был ратифицирован султаном. Царь узнал об этом уже на подъезде к Москве. 'Понятна общая радость, охватившая всех, от монарха до последнего подданного, по поводу этого события. На помощь везде отступавшим нашим войскам, являлась возможность привлечь целую Дунайскую армию, закаленную в шестилетних боях, и направленную в тыл, на сообщения Наполеона'. Торжественно объявляя в Москве 18 июля о заключении мира с Турцией, император Александр I 'повелел назвать его миром Богоданным' [20].
  
   Прибыв из Москвы в Петербург, обрадованный самодержец увидел там счастливого помощника самого Господа Бога, - М.И. Кутузова. Недолго думая, 29 июля 1812 года он возвёл его в княжеское достоинство. Вскоре разочарованием императора в М.Б. Барклае де Толли и дворянским общественным сознанием, с которым бесталанный Александр I был принужден считаться, на Михаила Илларионовича, на старости его лет, были возложены надежды разгромить Наполеона.
  
   К сожалению, большой опыт генералов Дунайской армии, которым наравне с М.И. Кутузовым, принадлежит победа в русско-турецкой войне 1806-1812 гг., был мало использован в Отечественной войне. Михаил Илларионович не вызвал к себе, не использовал против Наполеона таких первостатейных командиров, как А.В. Сабанеев, Е.И. Марков и А.П. Засс. После всего изложенного можно догадаться, почему. Что могли они сказать о своём главнокомандующем в дополнение к скепсису генералитета западных русских армий? Неумение ставить свои интересы ниже интересов государства в случаях, когда требовалось маскировать промахи, нетерпимость к конкуренции были характерны для подлинного, живого, а не 'канонизированного' Кутузова. Покойный Каменский 2-й поступал совсем иначе, смело рокируя генералов и войска, чем иногда вызывал недовольство, но в атаку у него шли лучшие люди, которых он быстро извлекал с второстепенных направлений.
  
   Между тем, А.В. Сабанеев был не только лихим генералом, но и военным теоретиком. Внимательно наблюдая за приёмами французской армии (он попал в плен при Альтдорфе, во время Швейцарского похода Суворова), он изучил, обобщил и предложил для введения в России тактику рассыпного строя. Кутузов оценил его поздно, лишь 19 апреля 1812 года сделав начальником главного штаба Дунайской армии. Хороший опыт борьбы с наполеоновскими войсками во время войн 4-й коалиции имели А.П. Засс и Е.И. Марков, способности которых к ярким самостоятельным действиям Кутузов тоже не ожидал, а увидев, - никогда не рекомендовал этих талантливых и отважных генералов царю. Храбро сражался в последующих боях Г.Г. Энгельгардт, достойный производства в генералы, но и об этом речь у Кутузова не пошла. Иначе как разбазариванием дефицитных командных кадров такой зажимный и 'крепостнический' подход, - самому снимать сливки дворянского и царского обожания, а перспективных генералов и офицеров оставлять без роста при своих дивизиях и корпусах, назвать трудно. Это было характерно для XVIII века, но в новых условиях ставших более глубокими и маневренными войн XIX века - вредно. Следование такой кадровой политике ставит М.И. Кутузова ниже А.В. Суворова, Н.М. Каменского, М.Б. Барклая де Толли в деле воспитания и подбора командных кадров, и даже ниже самого Александра I, который решительно ни в чем не блистал.
  
   Справедливую оценку места и роли М.И. Кутузова в русско-турецких войнах с чисто военной точки зрения, совершенно неожиданно, как бы по умолчанию, дает его апологет, военный историк А.Н. Петров, бывший, как известно, не просто историком, а генерал-майором генерального штаба Российской империи. Состоит она в том, что завершая свой трехтомный труд о русско-турецкой войне 1806-1812 гг. общим обзором турецких войн 1769-1812 гг., разбирая русскую тактику и стратегию, он нашел там место для критики Г.И. Потемкина, И.И. Михельсона, А.А. Прозоровского и Н.М. Каменского, для сдержанной похвалы П.И. Багратиону. Об одном только М.И. Кутузове не сказано ничего. По смыслу и содержанию этого обзора, Михаил Илларионович находится среди генералов, которые не только ничего не прибавили к искусству Румянцева и Суворова, пришедших к 'сознанию необходимости вести всегда наступление против турецких позиций', но отступили назад от него [21]. И тут с военной точки зрения ничего не прибавить, не убавить. Приемлемого военного результата Кутузов добился, стоя на плечах своих предшественников, вконец измотавших османского противника, без искры таланта и с большим трудом, будучи скорее руководителем типа генерал-губернатора с подчиненной ему армией, нежели полководцем, но реализовал его как даровитый дипломат. Это, однако, не тактика и не стратегия, а совершенно другое.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, приложение 2 к док. N 747, с. 653.
   2. Там же, док. N 749, с. 654-655.
   3. Там же, док. N 750, с. 655.
   4. Там же, коммент. к док. N 750, с. 655-656
   5. Там же, док. N 781, с. 680-684.
   6. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887, с. 319.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 804, с. 707.
   8. Там же, док. N 805, с. 707-708.
   9. Там же, док. NN 812, 813, с. 712, 713-715.
   10. Там же, док. N 828, с. 730-731.
   11. Там же, док. N 859 с. 767-768.
   12. Там же, док. N 904 с. 805.
   13. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 47.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 982 с. 896-897.
   15. Шишов А.В. Кутузов. Фельдмаршал Великой империи. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2006, с. 387.
   16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 16.
   17. Там же, с. 47.
   18. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 407.
   19. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 51.
   20. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 395-396.
   21. Там же, с. 421-432.
  
  
  
   Конец первой части./b>
  

Оценка: 3.26*14  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017