ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Спаситель Отечества? Войны генерал-фельдмаршала М.И.Голенищева-Кутузова без прикрас

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 3.31*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Автор ответственно заявляет, что те читатели, кто думают, будто в данной работе только пересказывается уже известное и написанное, или содержатся лишь субъективные авторские бла-бла, - ошибается. Перед Вами черновик монографии, вводящей в оборот множество давно никем не анализировавшихся первоисточников, цитаты из которых даны по тексту курсивом (сноски будут оформлены позднее), проливающих новый свет на вроде-бы известные факты, а равно содержащие не публиковавшиеся для любителей истории данные. Автор просит учесть, что текст постоянно дорабатывается и будет рад любым дельным замечаниям, особенно на первоисточниках основанным.

  
   []
  
  ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  Предисловие.
  ВВЕДЕНИЕ. Отечественные войны и современное сознание.
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ.
  ГЛАВА 1. Становление и надлом.
  1.1. Начальное противоречие и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  1.2. От инженера-прапорщика до генерала.
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  ГЛАВА 2. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  2.1. Первый дипломатический опыт.
  2.2. При екатерининском дворе.
  2.3. При павловском дворе.
  2.4. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию.
  ГЛАВА 3. Война 1805 года.
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  3.2. Аустерлиц.
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов органично оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома.
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  4.1. Браиловская трагедия.
  4.2. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  4.3. Рущукская несуразица.
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  ЧАСТЬ II. НАШЕСТВИЕ
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  5.2. Отступление.
  5.3. Призвание Кутузова.
  5.4. Дорогой Барклая.
  ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  6.1. Подготовка к сражению.
  6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  6.4. Оставление Москвы.
  ГЛАВА 7. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им плана Толя, устранение конкурентов.
  7.1 Тарутинский маневр.
  7.2 Тарутинские дела. Общее положение, интриги.
  7.3 Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  7.4 Тарутинский бой.
  ЧАСТЬ III. Поражение и уход Наполеона.
  ГЛАВА 8. Московское сидение.
  8.1 Провал авантюрной стратегии Бонапарта в России и всех его попыток договориться о мире.
  
  ...
  
  
  "Всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей и таить в себе повторение ошибок".
  
  Н.Г. Кузнецов.
  
  
  
  
  Предисловие
  
   В далёких уже 1982-1984 годах в средней школе N 235 имени космонавта В.М. Комарова г. Москвы историю преподавала Т.Г. Бубнова, - светленькая, сухонькая, опрятная старая женщина с хорошо поставленным громким, чуть резковатым голосом. Свой предмет она подавала академически. Пройдя высшую школу и оглянувшись в прошлое, легко можно представить её начитывающей лекцию в аудитории какого-нибудь престижного ВУЗа.
  
   Она не растекалась "мыслию по древу", как в более поздние, "перестроечные" времена модно стало начитывать общественные науки: "может быть, правильно так, а, может быть, и не так, есть такая точка зрения, - есть и другая". Она строго преподавала основы и требовала знания этих основ, обращая внимание учеников на источники, настаивая на соответствии хода наших незрелых рассуждений методам исторического познания.
  
   Много позднее мне стало понятно, что это и есть лучшая категория учителей, потому что начитывать науки по схеме "может быть так, а, может, не так" молодым людям, незрелым в принципах, юношески-самомнительным, но ещё не понимающим системы предмета и его методологии, - просто нельзя. Так получаются "специалисты", на извержение умственной энергии которых хочется отвечать словами К. Пруткова: "Если у тебя есть фонтан, - заткни его!": юристы вроде Горбачёва, экономисты типа Гайдара, историки наподобие... Ну, в общем, не будем в преддверии данного исследования нагнетать. Они сами распознают удар по своим тезисам.
  
   Спустя треть века думается, что перестройка была намеренно уведена в безбрежную говорильню столпившимися у парткомов лжедемократами, этими своеобразными "коммунистическо-феодальными придворными", вознамерившимися ради своего блага в очередной раз саботировать развитие страны, обмануть и обокрасть народ. Ничто не было так губительно для их эгоистичных целей, как твердое следование системе и методам познания, вскрывающее ошибки, укрепляющее основы. Никто не был им так полезен, как встревоженные этой говорильней советские консерваторы и ортодоксальные коммунисты-мракобесы. Между этими двумя полюсами общественного давления было расплющено, угнетено всё разумное и живое.
  
   Только тогда, когда учениками освоены достаточные знания о предмете, ухвачены принципы и приёмы работы с источниками, фактами и связями, - тогда только возможно начало их самостоятельного творчества. Зачинается оно всегда в форме перепроверки усвоенного. Конечно, по общему правилу человеческой лени, перепроверять начнёт меньшинство, а большинство останется в пределах некритически выученных ими строк и фраз. Но и это будет благом, потому что они усвоят хоть какую-то систему, а не байду "может быть так, а, может, не так".
  
   Поэтому не вина, но прямая заслуга Т.Г. Бубновой в том, что ученик начал ревизовать начитанные ею основы. Авантюрная жилка, впоследствии вызвавшая добровольный уход в армию (не смотря на бронь), а затем перемену ВУЗа, места жительства, поступление в ряды милиции ПМР и участие в Приднестровском вооруженном конфликте, сидела во мне уже тогда. Недоумевать, благодаря заидеологизированности официальной истории, было от чего.
  
   Ума и осторожности промолчать в юные годы не имелось. Я поставил учителя в трудное положение, публично заявив, что не считаю М.И. Кутузова великим полководцем, и в его деятельности главнокомандующего ничего, кроме народного смертоубийства и вреда для России, не вижу.
  
   Второе высказывание было ещё опрометчивее: "В России 1917 года не было двух революций, - февральской и октябрьской. На самом деле произошла одна революция, которая окончилась вовсе не в 1917, а в 1922 году, с образованием Союза ССР, - Великая русская революция 1917-1922 годов".
  
   Оба тезиса я пытался обосновать. Ну как же, вот мы изучали великую французскую революцию 1789-1794 годов, считаем, что она длилась целых пять лет (сейчас полагают, что десять). Учебный курс расписывает, как в ходе этой революции действовали одни и те же люди, последовательно сменяли друг друга политические силы. Почему же тогда для России 1917 года мы меняем подход, утверждая, что в одном этом году с участием одних и тех же закономерно развивающихся сил, произошли сразу две революции? Ведь октябрь стоит на плечах февраля! В момент октябрьского штурма движение к социализму было только провозглашено. Никуда не делись монархисты, ещё не были отстранены от власти эсеры, большинство преобразований было впереди!
  
   В общем, пришлось Т.Г. Бубновой из соображений политической безопасности поставить мне в аттестат четвёрку по истории. За что я на неё не в обиде. Она дала мне больше.
  
  Много позднее, в 1989 году, университетского преподавателя зримо напугало, когда в ответ на реплику о том, что за кремлевскими стенами находится сердце страны (расхожая фраза советских времён), я ляпнул, что у нашей страны "стенокардит". Был в замешательстве поправлен: "правильно - стенокардия". И добавил: "да, но сказал так потому, что кордитом скоро будут вонять все союзные республики".
  
  Это было на семинаре по иностранному языку. Примитивную идеологию, которая в итоге СССР ничем не помогла, густо вкрапляли во все учебные тексты. По истории спорить было не с кем, потому что преподаватель истории КПСС в КГУ, один доцент с отнюдь не элитарной фамилией, был не понимающим никаких отступлений от "генеральной линии" ретроградом. При этом он был так увлечен своим предметом, будто преподавал некую истину в последней инстанции, любые возражения воспринимал как личные оскорбления. После первой же стычки я это сообразил и тактически уступил, щадя как свои оценки, так и нетронутую целину коммунистического сознания. Имени-отчества этого "учителя" я не запомнил, и подобных ему педагогов не уважаю. Ибо ретрограды ничего не сделали для оздоровления и спасения страны, а живых ростков не пустили в рост и задавили много.
  
  В последующие годы читались книги, понемногу собирался материал, оформлялись мысли. Благодаря электронным копиям в Интернете доступными оказались источники, за которыми раньше надо было выбираться в столицы. Многое из ниженаписанного будет изложением известных фактов, фигур, высказываний, событий. Это увеличивает объём, но от исторической основы никуда не деться. В то же время восполняются купюры, указываются связи, даются опровержения риторических, никогда и никем не доказанных (по идеологическим мотивам оставшихся аксиоматическими) положений. Устанавливается новый, внутренне связный подход к событиям поворотного периода (1796-1825) российской истории.
  
  Думается, читателям будет интересно узнать подлинные причины поражений русских войск под Аустерлицем и Бородино (купюры на месте этих фактов, едва прикрытые латками типа "план Вейротера был плохой" и "позиция при Бородино была хорошей" продолжают кочевать по публикациям и монографиям). Полезно будет расстаться с представлениями об особом и непостижимом военном гении Наполеона. Надо упорядочить имена русских генералов и военных теоретиков, на плечах которых стоит изрядно раздутая фигура Кутузова как "спасителя отечества", приклеенная к постаменту славы причитаниями типа "только он мог...". Их надо вернуть на принадлежащие им места в истории. Это будет ответом плачу, вою и нападкам "кутузоборцев", толкующих о некоем "предательстве" прогрессистов и ниспровержении "идеалов патриотизма". Конечно, это всё пустая и удобная ложь, - утверждать, что любые оппозиционные взгляды менее патриотичны, чем верноподданнические. На месте одного, по-слоновьи громадного, точимого трещинами пьедестала окажется целый пантеон, - не один, а множество примеров для подражания.
  
  Нет хуже "идеалов" и скрытого предательства, чем умалчивать дела множества сынов Отечества в угоду одной единственной, вздымаемой вверх канонизированной фигуре. Подобно поднятому знамени, за которым марширует храбрый полк, за идолом обычно прячутся и плетутся толпы мародёров. На то он идол, а не знамя. Пятна на знамени являются отметинами крови, пуль и осколков. Они увеличивают его славу. Блеск на идоле - следами постоянного "пластического" подмазывания, исправления недостатков, для того чтобы подольше удержать и повыше поднять градус восторга непосвящённых. Так легче похитить их разум, жизнь и обчистить карманы.
  
  Нет горше исторической судьбы, - быть поднятым на щит мародёрами истории. Период индуцируемой ими благоговейной, недоступной известности рано или поздно сменяется насмешками, недоверием, оскоминой. Такая судьба на наших глазах, неотвратимо и жестоко настигает одного из первых русских царедворцев, дипломатов и генералов (и не его одного). Ничего тут не поделаешь. Тернии, возникшие из логически ущербной, неправдивой писанины консерваторов, пересоливших своими слезами и окропивших сладкими слюнями всё что можно, и что нельзя, "втюханный" ими народу облизанный образ Кутузова обязан пройти.
  
  
  ВВЕДЕНИЕ
  Отечественные войны и современное сознание.
  
   Сегодня снова наметился уход от факта, что наши "общепринятая" история и массовое политическое сознание в существенной степени сформированы идеологическими концепциями и пропагандой, вмонтированными в подлинную историю России, особенно в историю двух наиболее тяжелых и кровопролитных, поставивших под угрозу само существование государства, Отечественных войн 1812 и 1941-1945 годов.
  
   Как одна, так и другая, они были страшными потрясениями для народа. Эти грандиозные войны, без преувеличения, создали современную русскую нацию, подняли чувство её достоинства и общественные запросы, основанные на выстраданном героизме и чувстве элементарной справедливости. Поэтому обе войны мощно сотрясли современное им здание российской власти, надолго направив её историко-идеологические изыскания к прикрытию собственных промахов и неудач, на создание той модели народного поведения, которая подкрепила бы её победные амбиции на международной арене, а заодно обеспечила мир и отсутствие социальной борьбы внутри державы.
  
   Служившие этой цели консервативные концепции в царской и советской историографии несложны, и очевидно связаны между собой как надстройка с цоколем первоначального здания. Их основа - воспевание народного подвига с позиций внеклассовой, общественной солидарности царя, дворян и народа (того же народа, вождя и советского правительства), как примера для подражания. Центральной фигурой-связкой в них является близкий царю (вождю) полководец, одновременно элитарный и народный. Он (как и власть) не ошибается, а только последовательно преодолевает невесть откуда возникшие трудности, для чего понимающий, терпеливый народ даёт ему время и силу.
  
   Что народ получает за свои великие жертвы, кроме пустых моральных поглаживаний и абстрактных славословий, в обоих случаях остаётся за обрезом "полотна". Прочие заметные фигуры и персонажи, сыгравшие роль в разгроме нашествия - одобряются, но оттесняются из царско-полководческой ложи в партер, а коллаборационисты и предатели, - картинно бичуются и порицаются (а заодно с ними - любые сомневающиеся в правдивости и пользе помпезного лицедейства).
  
   Чтобы быть "своим" на этих парадах и праздниках победы, надо, упаси Господи, не перечить, не думать, а восторженно поддерживать заявленную линию и льстить, показывая свою нужность.
  
   Минимальное изучение и сопоставление истории Отечественных войн открывает, что наиболее талантливыми объявляются придворные полководцы, в чьём облике мало сходства с насмешливым Суворовым, самостоятельными Меншиковым и Потёмкиным, или с переполненным военно-техническими идеями Тухачевским, умевшим прямо в глаза сказать ближайшему руководителю, что тот некомпетентен. Если такие генералы имеются, - им отводят вторые роли. Не о них напоминают бубны и тамтамы пропаганды, неустанно грохочущие по связкам: царь Александр I - Кутузов, и Сталин - Жуков. В результате роль обоих "культовых" полководцев оказывается преувеличенной, их подлинные качества, не всегда хорошие, елейно сглаженными.
  
   И тот, и другой, прежде всего, были люди. Если бы их не затащили на слишком высокий пьедестал, отказав при этом в соразмерных почестях другим заслуженным современникам, не поднималась бы волна возмущения историческим подлогом среди самостоятельно думающих людей, никому не пришло бы в голову скидывать их с этого пьедестала. Они всё равно принадлежат истории. Если бы этим "перекосом" все "неправильности" заканчивались, ситуация с исторической правдой была бы легко поправима.
  
   Более глубокое погружение в историю Отечественных войн потрясает картиной военно-политической некомпетентности александровского и сталинского правительств, их неготовности к набиравшей силу европейской войне, в которой они, тем не менее, искали удовлетворения своих великодержавных амбиций. Ужасает наплевательство на гибель масс населения (ну и что, зато молодцы, режим спасли), в общем-то, понятное для начала XIX века, но дикое и омерзительное для середины народно-социалистического XX.
  
  Вот тут-то, чтобы никто не прозрел, под покровом лучей блеска от позолоченных исторических фигур, начинается ложь концептуальная и крупная. Перевираются не только история в её связи с политикой, но даже стратегия, базовые представления о врагах России, важнейшие вопросы подготовки и управления вооруженными силами! Этому начинают учить будущую элиту страны и офицеров в военных училищах! А это уже явная "медвежья услуга" и опасность для дальнейшего существования государства.
  
   На деле консервативные, прилизанные, "наркотическо-патриотические" концепции Отечественной войны оказываются выгодны только охамевшим и бесталанным придворным кликам, натягивающим на себя дела великих предшественников, - но не народу и государству российскому.
  
  Во времена подлинно великих правлений, какими были царствования Петра I и Екатерины II, на повестке дня стояла беспрерывная модернизация, а не консервация России с фиксацией на каком-то прошлом "великом примере". Этому направлению были присущи прогрессизм, отсутствие боязни к заимствованиям и сравнительно высокий (для той эпохи) уровень терпимости высшей власти к нестандартному поведению и критике (в пределах дворянского класса). То же самое явление характерно для первой генерации руководителей нового Советского государства, всерьёз рассуждавших о классовой пролетарской демократии, не стеснявшихся подбирать таланты и специалистов где бы то ни было, хоть в имперском Генеральном штабе.
  
  Но правления императора Александра I и нового самозваного вождя русской и мировой революции Сталина были временами отката от высшей точки народной и державной активности (что роднит их между собой). Процессы, запущенные их предшественниками, привели к возрастанию потенциала государства и обусловили его продолжающееся движение вперёд, но, к сожалению, с постепенным замедлением и всё возрастающей ценой, платимой за низкие качества наследников и формирование вокруг них беспринципных придворных клик, стремящихся окончательно перехватить управление на себя.
  
  Не случайно, один обещал "жить по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой", а закончилось его правление за полный упокой екатерининской эпохи под гром пушек на Сенатской площади. Ещё через 30 лет Россия впервые проиграла войну. Другой объявил себя верным наследником и продолжателем дела Ленина, после чего сдал в утиль все социальные ориентиры революции, которые двигали его предшественником. Спустя 38 лет после кончины "хозяина" второсортные члены "очищенной" и выдрессированной им партийной клики наконец-то добились своего: вырвались к непосредственной власти, приговорив к распаду созданный Лениным СССР (проиграли холодную войну). Оба допустили в глубину своей страны орды иноземного нашествия, едва сладив с ними.
  
   С тех пор, как отгремела вторая, Великая Отечественная война, прошло более семидесяти лет. Мир за это время изменился, продвинувшись в качественно новую эпоху. В России и на всём постсоветском пространстве будто бы произошёл отказ от идеологического наследия сталинизма. Однако, глядя на прежнее баханье в литавры Отечественных войн, упрямые попытки "крестных ходов" с теми же "святыми" ликами, примерку старых схем на современные, совсем другой природы конфликты, хочется спросить: ой ли?
  
  Новой правящей группой устаревшие, неадекватные, тянущие народный разум назад, ущербно-цезаристские представления о защите отечества взяты на вооружение практически без изменений. Российские необуржуазные власти, кучкуясь вокруг очередного "непогрешимого", украли их у коммунистических предшественников ровно так же, как те стащили это "богатство" у монархистов, профукавших империю. Вновь и вновь реакция происходит на фоне потери ожиданий от социальных перемен и сопровождается стагнацией развития России.
  
  Несоответствие этого идеологического шлака задачам современного государственного и военного строительства, духу времени, внутренней и международной обстановке нарастает. Зато позволяет держать людей во тьме, подхлестывая узколобый, черносотенный "патриотизм" в ущерб патриотизму рассудочному и созидательному.
  
   Чем заканчиваются обман народного сознания, попытки отделаться от народа моральными поощрениями свысока и науськиванием на действительных и мнимых врагов, - истории хорошо известно. В долгосрочной перспективе так можно лишь дискредитировать высокий подвиг сынов народа в Отечественных войнах, что, кстати говоря, и происходит. Пожалуй, только попытки возвеличить Мазепу и воспеть худшие времена гетманщины в Украине, выглядят хуже.
  
   Справедливо порицая и смеясь над мазеповщиной и бандеровщиной, не следует, однако, упускать из виду, что скроены эти украинские историко-идеологические кампании по тем же российским лекалам (недалеко мы друг от друга ушли). От привычных русскому уху славословий они отличаются лишь мещанским малороссийским гротеском, так умело подмеченным и бичёванным Н.В. Гоголем, да ещё невозможностью приписать дутым "национальным героям" хоть какую-нибудь победу. Как и в России, подлинные герои Украины оттесняются на второй план и замалчиваются.
  
   Лицемерная игра самодержавия с народностью при неспособности возглавить модернизацию страны, не спасла его от краха в 1917 году. Экспедиция 1848 года в революционную Венгрию не принесла консерватору Николаю I ни международных выгод, ни благодарности Габсбургов и венгерского народа. Упивание прежними победами окончилось поражениями в Крымской войне 1853-1856, русско-японской 1904-1905 и Первой мировой, в которой Россия потерпела серию неудач, оказавшихся последними гвоздями в крышку гроба династии Романовых.
  
   Равным образом, жертвенная победа народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов не хранила Советский Союз. Подобно царской подачке 1861 года (отмена крепостного права, давшая крестьянам вместо благополучия фиктивную свободу), роспуск Союза СССР с призывом "брать независимости столько, сколько можете", не осчастливил никого, кроме нуворишей.
  
   Мало кто задумывается, но политически и ментально - это равные жесты, ставшие проявлениями одной и той же, неизменной (и негодной) психологии российской власти. Кто был главной внутренней угрозой на рубеже 60-х годов XIX века? - крестьянство. Его "освободили". Эйфория была недолгой. Социальные бунты приняли новые формы и усилились. Кто стал основной внутренней угрозой в начале 90-х годов XX века? - раскормленные в союзных республиках партийно-советские национальные клики, начавшие толкать перед собой националистов, как когда-то более рассудительные крестьяне подталкивали к выступлениям сельских смутьянов. Союз распустили, партийно-советские клики освободили. И начались истощающие периферийные конфликты. Оба широких политических жеста не помогли стабилизации России. Для улучшения обстановки нужно было совсем другое.
  
  Мы стали свидетелями украинской авантюры, повторяющей ошибку 1848 года и могущей быть прологом лишь к новой Крымской войне. Российская власть снова не решила важных внутренних задач, под гипнозом представлений о былом советском величии забрела в международную изоляцию, и отводит глаза от очевидных ошибок, "подбадривая" народ Отечественной войной и давая ему бесплатное "счастье" улюлюкать по "франшистам/фашистам/бандеровцам".
  
  Украинские власти занимаются ровно тем же, отвлекая народ от внутренних проблем науськиванием его на "рашистских оккупантов", изыскивая "героев" не по принципу, сколько блага они принесли Украине, а сколько навредили восточному соседу. Историко-идеологическое бескультурье, никуда не девшееся после распада СССР и доставшееся всем поровну, препятствует налаживанию цивилизованных отношений на постсоветском пространстве. Тяжёлое, опасное прошлое продолжает цепко держать в лапах настоящее, заставляет расставаться с иллюзиями о светлом и развитом будущем.
  
  Нельзя позволять народному сознанию быть порабощенным не выдерживающими критики взглядами 70-200 летней давности. Враги были и будут всегда. Но жизнь народа и государства редко зависит от них. Больше - от КПД собственного правительства, а этот последний - от адекватности политико-исторических концепций, владеющих умами. В конце концов, при каждой смене общественной власти, новые правители рекрутируются из народной среды.
  
  За последние четверть века историческая наука сделала шаг вперед в деле деидеологизации. Однако на Отечественной войне 1812 года до сих пор остаются громадные пятна не снятой царской и советской ретуши, а новые, серьёзно аргументированные работы вроде монографии Н.А. Троицкого "Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты", изданной в 2002 году, пока не проникли в массовое сознание. В сравнении с Великой Отечественной войной 1941-1945, где ретрограды предпринимают последние попытки отстоять свои лженаучные и антинародные позиции, она остаётся не освобождённой из плена "идеологических прилипал" Отечественной войной.
  
  Прежде всего, требует независимого освещения и разъяснения фигура М.И. Кутузова как центральная идеологическая фигура данного пласта истории.
  
  Пусть не во всём можно согласиться с Н.А. Троицким, и ещё меньше с резко морализаторствующим Е.Н. Понасенковым, но подлинное место М.И. Кутузова в российской военной истории на самом деле ближе к А.Н. Куропаткину, чем к А.В. Суворову. Генерал Куропаткин, - храбрый офицер, неплохой придворный и военный министр, но слабый полководец, - стал бы ровно таким же героем, если бы японцы позволили ему это, совершив грубейший стратегический промах.
  
  "Куропаткин, не обладая талантом крупного военачальника, проявил нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отд. соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали стратегию Куропаткина, что было одной из гл. причин поражения в рус.-япон. войне 1904-05". - Эта характеристика из Советской исторической энциклопедии будто пропечатана про Кутузова, только в конце фразы надо писать: "что было одной из гл. причин поражения при Бородино, сдачи Москвы, Березинской неудачи, затягивания победоносной кампании, несоразмерных потерь русских войск и жертв среди мирного населения".
  
  Тем не менее, победу в войне 1812 года нельзя умалить. Значит, были люди, живые и мёртвые, приведшие русскую армию к этой великой победе, не обязательно присутствовавшие на Бородинском поле и в ставке русского главнокомандующего, но чья деятельность существенно сказалась на ходе войны. Это на их забвении возданы М.И. Кутузову почести сверх дел его.
  
  
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ
  
  ГЛАВА I. Становление и надлом.
  
  1.1. Начальное противоречие и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  
   Михаил Илларионович Кутузов, 5 сентября 1745 года рождения, был отпрыском одного из древнейших русских дворянских родов, сыном заслуженного генерала-поручика Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова (1717-1784). В 1777 году И.М. Кутузов был избран первым предводителем дворянства Псковской губернии, являлся довольно состоятельным помещиком и одним из образованнейших людей своего времени. В 1759 году, после прекрасного домашнего обучения, Михаил был отдан отцом в Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу в Петербурге, на артиллерийское отделение.
  
   Во время учёбы М.И. Кутузов отмечался 'за его особую прилежность и в языках и математике знание, а паче что принадлежит до инженера имеет склонность', и был оставлен при школе 'к вспоможению офицерам для обучения прочих'[1]. Школу он окончил с отличным аттестатом.
  
   Этот аттестат - первое свидетельство противоречия (почему-то не подмечаемого историками), связанного с тем, что М.И. Кутузов, как и Наполеон Бонапарт, был сведущим артиллерийским офицером. Но, в отличие от Бонапарта, это не помогло ему артиллерию применять. Ряд сражений, данных М.И. Кутузовым, показывают его заботу о сохранении материальной части артиллерии, но не о том, чтобы она в достаточном количестве появилась на поле боя в нужном месте и в нужный момент. Заодно будущий генерал-фельдмаршал не имел искры творчества к усвоенному им инженерному, сапёрному делу, не распространяя своего интереса дальше полевой фортификации, что было шагом назад по сравнению с наметившимся развитием этого дела в России. Указанные моменты, наряду с особенностями личности, усилившимися после двух тяжелейших ранений, внесли, по меткому определению П.И. Багратиона, определяющий вклад в внесли определяющий вклад в "особенный дар Кутузова драться неудачно"[2], самым негативным образом проявившись под Бородино.
  
   Возникло такое противоречие, разумеется, не просто так, а по причине совершенно разной эволюции двух полководцев, чем дальше, тем больше направлявшей их интересы в разные стороны приложения. Перед тем, как их столкнула судьба, у Бонапарта не было в биографии двенадцати лет придворной карьеры, в которую Кутузов в 1790-х ушёл из действующей армии осознанно, почитая её более лёгким и вознаграждаемым делом, нежели суровую службу по-суворовски.
  
   В итоге человек, могущий быть выше Наполеона (в стратегических дарованиях методичный, расчётливый и владевший своими порывами Кутузов (и не он один!) превосходил корсиканца), оказался не ровней своему сопернику, которому значительно уступал в практическом применении артиллерии, инициативно и тактически, да ещё не умел настаивать на вопросах первостепенной важности перед царём.
  
   Подобное положение дел в те времена было изъяном не одного М.И. Кутузова, но всей русской "постекатерининской и послесуворовской" императорской армии, многочисленной, достойно вооруженной, крепкой духом, но уже растерявшей своих легендарных полководцев и возглавляемой всего лишь удовлетворительными тактиками с интригами и вспышками соперничества между ними. До проклятия Аустерлица, где впервые со всей силой этот изъян сказался, русская армия сто лет не проигрывала сражений. У такой армии, сохраняющей хорошую материальную базу мощного российского государства и крепкую солдатскую выучку, по-прежнему трудно было выиграть войну, но нанести ей поражение в ряде боёв, добившись психологического надлома царя и его правительства, и, тем самым, победы над Россией, - стало возможно.
  
   Император Павел I погромил и перетасовал екатерининские военные кадры, а Александр I, прекратив чехарду, не сумел избавиться от её последствий, не справился с задачей постоянного поиска и выдвижения в командующие лучших офицеров и генералов, которую незаметно и успешно решала его великая бабка Екатерина. Поэтому, после смерти А.В. Суворова и подававшего большие надежды своими военными дарованиями Н.М. Каменского 2-го, ход русских антинаполеоновских экспедиций и Отечественной войны 1812 года был в высокой степени заданным. Не один только Кутузов видел положение дел в обезглавленной армии, делая из него выводы о пределах её возможностей. Не он, а М.Б. Барклай де Толли первым сформулировал и применил стратегическую концепцию глубокого отступления вглубь России с целью истощения наполеоновских резервов и напряжения коммуникаций [3]. Аналогичные идеи высказывал и русский посол в Париже князь А.Б. Куракин [4]. Затем непоследовательный царь лишил своего покровительства и главную свою кадровую находку - Барклая.
  
   Первоначально мысль об отступлении вглубь страны казалась царю и дворянско-помещичьей верхушке, зациклившейся на екатерининских подвигах, неприемлемой, как малодушная и ставящая под угрозу основы государства - помещичьи доходы, крепостное право и землевладение. Было бы удивительным, если бы такой взгляд, вопреки всему русскому обществу, обосновал Кутузов - к тому времени состоявшийся придворный интриган, приучившийся не противопоставлять себя верхам, и крупный помещик, имения которого были сосредоточены в западной части страны. Однако он сам высказывал подобные взгляды перед Аустерлицем (предлагая отказаться от сражения и заманить Бонапарта в Галицию), ничего другого не мог предложить, а потому продолжил действовать по ходу событий, заданному военно-политическими ошибками Александра I и трезвым, оценивающим умом Барклая. Наполеон Бонапарт о предложениях Барклая де Толли тоже знал, но оказался стратегически недалёк. Надеясь морально раздавить молодого царя, он их проигнорировал, умудрившись, к тому же, недооценить особенности русского театра военных действий.
  
  В отсутствие полководцев первой величины, в распоряжении Александра I осталась всего одна комбинация (связка) военачальников: М.Б. Барклай де Толли (стратег) и Л.Л. Бенигсен (выше среднего тактик, довольно умело возмещавший свои огрехи напором, чего не хватало Барклаю). Но оба были соперниками - иностранцами. Стратегию Барклая окружение царя не воспринимало. Ему завидовали, как стремительно поднявшемуся перед войной в обход старшинства. Горячность Бенигсена под угрозой проиграть последнее сражение, начинала пугать. Царь попытался было задействовать эту связку, но быстро понял: для преодоления непопулярности иностранцев, которых тёмный люд, и не блещущее науками мелкопоместное дворянство, как обычно, считали виновниками неудач, ему придётся лично возглавить армию. Александр I был к этому не готов. Поэтому понадобилось сделать политическую уступку начавшему воспаляться национальному чувству и чванству, определив командующим третье (если не четвёртое-пятое, зато русское) в негласной табели о полководческих рангах и подходящее по старшинству лицо, - М.И. Кутузова.
  
  При этом царь обрёк себя на сидение в Петербурге, поскольку в своих военных дарованиях Александр уже не заблуждался, а неспособность Кутузова командовать при наличии в армии особ властью выше него, - воочию наблюдал в 1805 году.
  
  Имеются признаки, что после пожара и оставления Москвы самодержец пожалел о своём решении, догадавшись, что лучшим преемником М.Б. Барклаю де Толли был вовсе не М.И. Кутузов, но А.П. Тормасов. Увы, было уже поздно.
  
  Первое, что сделал Михаил Илларионович - отдалил от себя Барклая и Бенигсена, опасного уже тем, что именно Л.Л. Бенигсен единственный мог не проиграть Бонапарту крупного сражения, "сыграв вничью" в битвах при Прейсиш-Эйлау Гудштадте и Гейсбельрге. Он, конечно, отстоял своё единоличное командование, но заодно саботировал кое-что из того, что "конкуренты" могли ему предложить. Между тем Бенигсен под Прейсиш-Эйлау, Гейсбельргом и Пултуском активнее использовал артиллерию, чем Кутузов при Бородино, что привело к более благоприятному раскладу потерь, - французы потеряли больше людей, чем русские (а под Бородино, как известно, наоборот). Тот же Бенигсен представил отклонённый главнокомандующим план обороны Москвы, спланировал и провёл Тарутинский бой, после которого в сердцах обвинил Кутузова в пассивности и утрате полной победы. Вскоре он был удалён из армии. Это были на редкость негодные, конкурентно-политические отношения между командующим и начальником его штаба, способные осветить часть причин кровавой Бородинской драмы.
  
  Подобные отношения пронизывают последний, самый масштабный этап полководческой деятельности Михаила Илларионовича, будучи привнесёнными им в своё военное окружение из дворцового соперничества, в котором он оказался весьма успешен в период 1793-1804 годов. Неудивительны поэтому негативные отзывы о нём целого ряда русских генералов, как можно дальше убранные с глаз советскими историками. Эти "дворцовые" навыки и отношения по самой своей природе не мешали, даже скорее помогали главнокомандующему следовать к стратегическим ориентирам, но они же - очевидно негативны, враждебны задачам тактического взаимодействия и тактической изобретательности.
  
  Отсюда и ниоткуда больше, берут своё начало как геркулесово достоинство, так и ахиллесова пята Кутузова: стратегическая прозорливость при низком и однобоком оперативном искусстве, которое по самой природе такого дефекта (нарушение органичной связи стратегии с тактикой), не могло быть у такого человека высоким.
  
  Благодаря редкому жизненному пути, сделавшему из неплохого генерала отличного дипломата и лакея, а затем бросившему его в главнокомандующие, в личных качествах Михаила Илларионовича была обострена главная беда русской армии начала XIX века, - стагнация высшего уровня профессионального военного сознания, повлёкшая его несоответствие увеличившей свой размах и мобильность войне. И в них же был доведен до совершенства единственный видимый способ её устранения, - своеобразный компенсаторный механизм, - более прочно подчинить повседневное ведение войны требованиям стратегии, тесно связанной с задачами и приёмами большой политики. Там, казалось, имелось ясное видение, и падения компетентности не замечалось.
  
  Увы, как и 130 лет спустя, когда тот же механизм был использован вновь и в ещё больших масштабах, это оказалось не так. Политический талант не является заменой военному. Паллиативы и политические сдержки на войне всегда ведут к затягиванию кампаний, большому числу проигранных боёв и огромным, истощающим жертвам. Никакой альтернативы чуткому отношению к армии, генералам-правдорубам, терпеливому ращению офицерства и поддержке военной науки (без грубого вмешательства в неё), никогда не было. Однако совершенствовать, поддерживать и контролировать множество непростых отношений всегда сложнее, чем через манипуляцию наличными кадрами приводить к руководству лиц, пусть не талантливых, зато способных задействовать паллиативы.
  
  Если после такого эрзац-руководства вооруженными силами случается победа, дальнейшие выводы обычно не делаются (или производятся не в полном объёме). Не были они сделаны и после победоносного завершения наполеоновских войн. Никакого военно-теоретического и практического наследия М.И. Кутузова не оказалось. Вместо этого русскую армию постигла носковыпрямительная аракчеевщина. Кстати, не осталось теоретического наследия и у Г.К. Жукова. Вместо проработки на богатейшем материале Второй мировой войны ряда "неброских" оперативных вопросов, он изрекал "глобальные" афоризмы и носился с милой Хрущёву атомной бомбой. Советскую, а затем новую российскую армию тихо поразил затяжной кризис, опаснейшим проявлением которого стало отсутствие обратной связи генералитета с политическим руководством. Чего их, военных, слушать-то, когда у них самих единых взглядов на нужный случай нет?
  
  Такие соображения не оставляют места некому особому гению Кутузова, на самом деле шедшему в хвосте событий, да ещё не особенно удачно шедшему. С ним остаются лишь лавры главнокомандующего победоносной армией. Спасителями Отечества следует назвать М.Б. Барклая де Толли, ценой своего престижа выправившего начальный просчёт распыления сил, А.П. Тормасова и П.Х Витгенштейна, командовавших фланговыми армиями и своими победами не давших нашествию разлиться на север к Петербургу и по Украине, П.И. Багратиона и павших с ним под Бородино. Это они своими жизнями и упорством не дали Наполеону реализовать его деятельное преимущество и вволю "погулять" по России.
  
  Спаситель оказывается коллективным, и пантеон его ликов на порядок ценнее художественной Бородинской панорамы и двухвековой литературной трескотни вокруг одного идола. Развенчанный от "пророческой непогрешимости" М.И. Кутузов остаётся в нём интереснейшей, ценнейшей для военной психологии и науки фигурой, из изучения достоинств и недостатков которой можно извлечь массу пользы с предостережениями на будущее. Ибо в современном мире вести войны так, как их вёл Михаил Илларионович, категорически нельзя.
  
  Да и двести лет тому назад слишком уж затягивать марш-манёвры и лагерные сидения, рассчитывая на плохие коммуникации, зиму, голод, и другие естественные трудности нашествия (до чего мог довести дело Кутузов, не противодействуй ему солдатский, народный дух и вспыльчивые иностранцы), конечно, было неправильно. На самом деле не было необходимости сдавать Москву, а под Бородино было сделано далеко не всё возможное, к чему русского командующего призывали воинский, патриотический долг и осознание мук народа. Впрочем, по массе исторических свидетельств, последний был ему глубоко безразличен.
  
  
  1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 2, с.6.
  2. Троицкий А.Н. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 159 со ссылкой на ВУА, Т.5, с. 74.
  3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. - Том 1, с. 104.
  4. Там же, с. 79.
  
  
  1.2. От инженера-прапорщика до генерала.
  
   Начало военной карьеры М.И. Кутузова было вполне достойным. Он был разумен, исполнителен, храбр, усердно служил и успешно дрался под более опытной и твёрдой рукой (как и А.Н. Куропаткин). В 1762-1763 годах, будучи молодым капитаном, командиром роты Астраханского полка, семь месяцев прослужил под командованием А.В. Суворова. Тот успел дать свою первую, полковую служебную характеристику на Кутузова, вписанную в формулярный список офицера: "По усердной его службе к повышению чина быть достоин"[1].
  
   Последующие 24 года, пока шло окончательное становление военных знаний, карьеры и характера Михаила Илларионовича, полководцы не пересекались, что сразу же ставит под сомнение официозную версию о М.И. Кутузове как непосредственном и лучшем ученике А.В. Суворова.
  
   Первый опыт в действующей армии Кутузов получил в Польше, куда в течение года с весны 1764 до 1 марта 1765 года откомандировывался волонтёром для участия в борьбе против мятежников, действовавших против польского короля Станислава Понятовского, поддержанного Россией [2].
  
   Имея скромный боевой опыт (участвовал лишь в паре стычек с поляками в составе отряда под командованием подполковника Бока), но будучи хорошо образованным, к наукам способным и исполнительным, в августе 1767 года он был вторично откомандирован из полка. На этот раз - для участия в работе Уложенной комиссии, созванной по указу императрицы Екатерины II для подготовки нового свода законов [3].
  
   По данным первого биографа Михаила Илларионовича, - Ф.М. Синельникова, - он был обязан этим случаю с будущей императрицей, заметившей красивого и способного офицера во время смотра столичных полков в 1761 году. Тогда же Екатерина рекомендовала молодого прапорщика своему супругу Петру III, и так Кутузов оказался в адъютантах у близкого родственника царя, принца Гольштейн-Бекского, благодаря чему весной 1762 года получил капитанский чин. Затем, во время путешествия императрицы в остзейские провинции в 1764-м произошла повторная оказия, в ходе которой Екатерина имела с Кутузовым разговор [4]. Он вернулся в полк в январе 1769 года.
  
   Уже в феврале того же 1769 года Кутузов вновь оказывается в мятежной Польше. Это могло быть как его собственной инициативой, так и требованием отца, считавшего, что без боевых заслуг сыну не сделать карьеры. На этот раз, будучи прикомандированным к корпусу генерала И.И. Веймарна, капитан Кутузов заметно для командования проявляет себя в стычках с отрядами Барской конфедерации, в боях при Орыне и Овручи. Последний был первым для Кутузова большим делом 'с пушечною пальбою'. В дальнейшем ему доверяют командование самостоятельным отрядом [5].
  
   С хорошей боевой аттестацией, И.М. Кутузов считает возможным хлопотать о назначении сына в действующую русскую армию П.А. Румянцева, ведущую русско-турецкую войну 1768-1774 гг. К знаменитому полководцу Кутузов прибыл в начале 1770 года в качестве третьего по старшинству офицера Смоленского пехотного полка.
  
   Рядом с отцом, будучи офицером квартирмейстерской части, Михаил Илларионович хорошо проявляет себя в деле при Рябой Могиле (где Кутузов, судя по реляции П.А. Румянцева, находился при строительстве и в охранении понтонной переправы)[6], сражениях при Ларге и Кагуле. У Ларги его действия были названы подвигом, и капитан Кутузов награжден производством в 'обер-квартермистры премьер-майорского ранга' [7].
  
   Затем, в октябре 1770 года, 'обер-квартермистр Михайла Голенищев-Кутузов, за неимением в генеральном штабе того чина порозжей ваканции, и по собственной его просьбе переименован в премьер-майоры и определен в Смоленский пехотный полк' [8]. С этим, или же со Старооскольским полком, в котором Кутузов, по имеющимся сведениям, служил в 1771 году [9], он участвует в штурме Бендер, произведенном второй русской армией П.И. Панина.
  
   В кампании 1771 года Михаил Илларионович отлично зарекомендовал себя при Попештах (близ Бухареста), где, по реляции командования, он "напрашивался на все опасные случаи", после чего произведён в подполковники [10].
  
   По-видимому, мы наблюдаем безупречно храброго офицера, что было в духе военного воспитания и обычаев военной среды времён наивысшего прогресса в дворянском классе России. Массово призванное на службу Петром I для решения исполинских, по сравнению с "тишайшим" XVII веком, задач государства, не стесняемое косной боярской олигархией, пополняемое за заслуги из солдат "крестьянского" состава гвардейских полков и разночинцев, оно выдвинуло плеяду поистине выдающихся деятелей омолодившейся страны.
  
   Однако, во второй половине XVIII столетия в верхах русского общества вновь начинают проявляться псевдоэлитарные, боярские и примитивно-европейские замашки, подпитываемые из куцых приближённых клик второсортных немецких принцев, заложниками которых, из-за отсутствия мужских наследников у Петра Великого, в известной степени стала Россия.
  
   Трудно представить себе, что случилось бы, не найди прогрессивная русская дворянская партия себе новую опору в умнейшей немецкой бабе, какой оказалась принцесса София Августа Федерика фон Ангальт-Цербстская, - она же Екатерина II. Тем не менее, новый царский двор и царские фавориты, пока ещё заслуженные, обрастали олигархической спесью. Офицеру 1770-х, рассчитывающему на продвижение, следовало бы это учитывать.
  
   В 1772 году Кутузов опять у Панина, но на этот раз, по свидетельству Михайловского-Данилевского и Гейсмана, изгнан Румянцевым за оплошность: передразнивание командующего на дружеской пирушке. Кто-то из присутствующих донёс об этом, и Румянцев нелепо разгневался. Отмечают, что с этого времени Кутузов стал очень сдержанным, в его характере развились скрытность и недоверчивость [11].
  
   Вообще-то А.В. Суворов терпел подобные превратности неоднократно, оставаясь самим собой. Если опала Румянцева сыграла видную роль в М.И. Кутузове, это ведёт к мнению, что гладкая карьера для Михаила Илларионовича значила больше, чем для Александра Васильевича. Мог тут сыграть свою роль и жестокий выговор от Иллариона Матвеевича, который наверняка последовал за неудачной выходкой.
  
   Будучи во 2-й армии, с Кутузовым происходит интересный биографический эпизод его личной причастности к украинскому казачеству: Михаил Илларионович зачисляется в состав Запорожского казачьего войска: 'В товарищи в курень Ирклеевский, - его высокоблагородие г. подполковник Михаил Кутузов' [12].
  
   24 июля 1774 года, командуя гренадерским батальоном при отражении турецкого десанта близ Алушты, М.И. Кутузов по своей безрассудной храбрости, получил первую из двух своих страшных ран в голову, смертельных по медицинским канонам того времени. Год он лечился от ранения, а затем испросил ещё годичный отпуск для завершения лечения за границей. Милостью императрицы ему был пожалован орден Св. Георгия 4 класса и дан отпуск без вычета жалованья.
  
   По возвращению из-за границы М.И. Кутузов, в ряду других офицеров был переведен на службу в гусарские и пикинерные полки, а вскоре произведён в полковники. 10 июля 1777 года он становится командиром Луганского пикинерного полка [13]. Командуя полком, Михаил Илларионович не забывал обновлять своё присутствие в Петербурге. В 1778 году он пробыл в командировке в столицу почти полгода, - с 10 марта по 1 сентября [14].
  
   В мирное же время, между двумя войнами Кутузов получил следующие чины бригадира (июнь 1782) и генерал-майора (ноябрь 1784) В тот год, испросив в сентябре двухмесячный отпуск по смерти отца, он, вероятно, не упустил в его память похлопотать в Петербурге [15]. В 1785 году Кутузов становится командиром Бугского егерского корпуса, формирующегося из разнородных выделенных для егерской службы частей, предназначенных усилить бугский участок границы России, защищаемый Бугским казачьим войском. Михаил Илларионович уже опережает в чинах своих одногодков, с которыми участвовал в русско-турецкой войне.
  
   Важной вехой для него стали апрельский 1787 года смотр войск перед императрицей Екатериной II в Кременчуге, где части нового корпуса показали похвальную выучку, и июльские манёвры под Полтавой, воссоздававшие ход знаменитой Полтавской баталии. После манёвров императрица милостиво сообщила Кутузову, что "отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов" [16].
  
   Впоследствии Михаил Илларионович многократно подтвердил своё умение "ставить манёвры" и делать карьеру в мирное время. Умение полезное, чтобы не терпеть "раны при дворе", о каких сетовал Суворов. Но это означает также, что в бригадирском и генерал-майорском чинах он не получил такого же обширного, как Суворов, боевого опыта. Пока это была не вина, а судьба, поскольку своего боевого задора после страшнейшей раны Кутузов не утратил, хотя у него остались косоглазие и постоянные боли.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, док. N 8, с. 597.
   2. Там же. Том 1, док. 1, с. 3.
   3. Там же. Том 5, док. 9, с. 598; док. 10, с. 598-599.
   4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 27-28.
   5. Там же, с. 30-32.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 3, с. 10.
   7. Там же, док. N 4, с. 11.
   8. Там же, док. N 5, с. 11.
   9. Там же, док. N 6, с. 12.
   10. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 39.
   11. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб, 1846. Т.3. Вып. 53. Тетр. 1, с.4.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, док. N 12, с. 601.
   13. Там же. - Том 1, док. NN 10-13, с. 18-20.
   14. Там же, док. N 14, с. 20-21.
   15. Там же, док. NN 23, 24, с. 25-26.
   16. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 66.
  
  
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  
   В сентябре 1787 года началась очередная война с Турцией. Генерал-аншеф Ю.В. Долгоруков по приказанию главнокомандующего русскими войсками генерал-фельдмаршала Г.А. Потёмкина отправил для усиления обороны устья Буга и приморского Очаково-Кинбурнского района отряд из трёх егерских батальонов и двух легкоконных полков во главе с генерал-майором М.И. Кутузовым [1].
  
   Вопреки распространённому мнению, Кутузов не участвовал в знаменитом Кинбурнском сражении А.В. Суворова, произошедшем 1 (12) октября 1787 года южнее, на Кинбурнской косе. Об этом совершенно определенно, не допуская никаких кривотолков о том, будто бы он 'случайно' не упомянут в реляции Суворова о сражении, свидетельствуют донесения Михаила Илларионовича Суворову, которые тот переправлял Потёмкину [2]. Полководцы снова встретились позднее, при осаде Очакова, и опять ненадолго. Там, 27 июля (7 августа) 1788 года с участием бугских казаков произошёл неприятный тактический эпизод, стоивший А.В. Суворову размолвки с Г.А. Потёмкиным.
  
   В тот день турки произвели вылазку из крепости сильным отрядом из 500 пехотинцев и 50 всадников, атаковавших пикет бугских казаков, с которыми должны были взаимодействовать егеря Кутузова. Казачий отряд П.М. Скаржинского отошёл. Где в это время находился Михаил Илларионович, неясно. Вмешался Суворов, стороны наращивали силы, контратаку возглавил генерал-майор И.А. Загряжский. Разгорелся крупный бой, в котором русские потеряли 154 человека убитыми и 211 раненными. Хотя турки потеряли вдвое больше людей, Потёмкин счёл случившееся излишним кровопролитием [3].
  
   Суворов, в свою очередь, под предлогом лечения полученных ран, уехал обратно в Кинбурн и сообщил Потёмкину: "Здесь меня не почитают, невинность не терпит оправданиев... Всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно" [4].
  
   По трагическому стечению обстоятельств, 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович во время опасной рекогносцировки (возможно, он оправдывал своё отсутствие) вновь был тяжело ранен пулей в голову. Ожидали, что он умрёт, но молодой генерал поправился быстрее, чем после первого ранения. Главный хирург русской армии Ж. Массо был поражён. "Должно полагать, - заявил он, - что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки". Конечно, Массо не предполагал, что зачинает вековую легенду [5].
  
   Это была неожиданная и широкая известность. Императрица Екатерина II, уже благоволившая Кутузову, неоднократно справлялась о нём [6, 7]. За участие в боях под Очаковом Кутузов получил сразу две монарших награды: орден Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, хотя, как видим, обстоятельства и тяжёлая рана вынудили его не участвовать ни в крупных боях, ни в успешном штурме Очакова, который состоялся 6 (17) декабря.
  
   Историческая наука почему-то до сих пор недооценивает индивидуально-психологические аспекты, проистёкшие из славных и ужасных ранений М.И. Кутузова. Между тем, по современным представлениям, для последнего это наверняка была большая психологическая травма, рубеж и грозный знак: пора перестать испытывать судьбу, направив свои усилия по своим лучшим способностям и монаршему благоволению. По медицинским канонам, ранение лобных долей мозга также могло привести к некоторым особенностям поведения и мышления, - раскрепощению в житейских деталях при затруднениях в обосновании, принятии крупных решений, сопровождающимся чувством обостренной самозащиты и конкуренции. Отсюда и последовавшая трансформация по типу велеречивого сибарита-ловеласа-интригана-кунктатора.
  
   По-видимому, это был переломный момент, когда М.И. Кутузов, продолжая военную службу, начал охладевать к ней, полагая менее опасным и более полезным занятием для себя дворцовую карьеру и дипломатию. Ума, образования и обходительности для успехов на этих поприщах ему хватало с лихвой. Не настолько велики, как впоследствии умножилось старостью, были причиненные ему ранениями лицевые изъяны. Михаил Илларионович начинает неодобрительно относиться ко всякому риску, а его стратегические расчёты всё более начинают сводиться к уклонению от боя и решению вопроса достижения превосходства над противником с привлечением политических, дипломатических и всех прочих сколько-нибудь значимых факторов.
  
   21 января 1789 года Кутузов, излечившись, получает от Г.А. Потёмкина предписание вновь принять командование Бугским егерским корпусом (он возглавлял его с 1785 года) [8]. Во главе этого немногочисленного корпуса из отдельных батальонов, выполнявшего функции пограничной стражи и не очень активно действовавшего после Кинбурна и Очакова, осенью следующего 1790 года, Кутузов присоединяется к русским войскам, осадившим турецкую крепость Измаил. В начале декабря, с поставленной Потёмкиным задачей взять эту первоклассную крепость, туда прибыл Суворов.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 40-44, с. 42-44.
   2. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. NN 313, 314, 342, с. 336-337, 364
   3. Там же, док. NN 468, 469, с. 434-435.
   4. Там же, док. N 474, с. 438.
   5. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 67.
   6. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 884, 885, 890, 891, 901, с. 310-311, 314-316, 325-326.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 107, с. 75.
   8. Там же, док. NN 108, 109, с. 76.
  
  
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  
   Под Измаилом у Кутузова больше нет того дерзания, с которым он когда-то шёл на штурм Бендер и на турецкие укрепления под Алуштой, нет и равнодушного отношения к опасности, как под Очаковом. До прибытия будущего генералиссимуса главную роль в боевых операциях против турок в Измаиле играла флотилия генерал-майора О.М. Де Рибаса, сухопутные же войска 'находились в полном бездействии'. Михаил Илларионович успевает высказаться на военном совете 26 ноября за снятие осады [1]. Граф Г.И. Чернышев так описал ситуацию в русском лагере под Измаилом: 'Несчастье наше в том, что все три генерала, Потёмкин (Павел Сергеевич), Кутузов и Рибас не только не зависят друг от друга, но действуют вовсе не дружно и не хотят даже помогать друг другу' [2].
  
   Незадолго до сих событий главнокомандующий Г.А. Потемкин, считающий необходимым взятие Измаила для лучшей перспективы завершения войны, писал Суворову, назначенному им для этого дела: 'Моя надежда на Бога и на вашу храбрость... Рибас будет Вам во всём на пользу по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым' [3]. Всего несколько дней спустя, разъяренный Потёмкин шлет Суворову новый секретный приказ: 'Прежде, нежели достигли мои ордера к господину генерал-аншефу Гудовичу, генерал-поручику Потемкину и генерал-маиору Де Рибасу о препоручении Вам команды над всеми войсками, у Дуная находящимися, и о произведении штурма на Измаил, они решились отступить. Я, получа сей час о том рапорт, предоставляю Вашему Сиятельству поступить тут по лучшему вашему усмотрению: продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением онаго' [4]. Кутузов не упомянут здесь потому, что был лишь четвертым по старшинству, после Де Рибаса, который по определению не мог штурмовать Измаил одной своей флотилией и был вынужден согласиться с общим мнением 'сухопутных' генералов.
  
   Вечером 1 декабря к Измаилу прибыл А.В. Суворов, оказавшийся вынужденным прямо с дороги возвращать уже начавшие отход от крепости русские войска. На новом военном совете 9 декабря, Михаил Илларионович вновь пытается дипломатично отговорить Александра Васильевича от штурма крепости. Этот эпизод, на основании первоисточников, описан в истории следующим образом:
  
   "Суворов поставил вопрос "Что делать?" Младший из командиров, М.И. Платов, высказался первым: "Штурмовать!" Вновь воспаривший духом Де Рибас заявил, что главную роль при этом должна сыграть его морская артиллерия. "Если вы согласитесь с Рибасом, - подал реплику Кутузов, - вся слава взятия Измаила будет принадлежать ему".
  
   Далее, Суворов, будто бы оценив столь изощрённую мысль, заметил: "Кутузова и Рибас не обманет!"[5] Это замечание Суворова стало историческим, и его при случае цитировали расширительно - обобщающе: "Кутузова никто не обманет!"
  
   Понятно, почему апологеты консервативной и неправдивой истории Отечественных войн сделали и растиражировали в своих интересах такой вывод, но совсем непонятно, почему его до сих пор некритически повторяют, в том числе А.Н. Троицкий. Зная военную психологию и историю, смысл высказывания Михаила Илларионовича и последовавшей реплики Суворова следует понимать иначе.
  
   Вряд ли генерал-майор Де Рибас хотел, мог и рассчитывал "подсидеть" генерал-аншефа Суворова. Каковы бы ни были интриги в тогдашней военной и дворянской среде, это - полная чушь. Так что же было?
  
   Существует аналогичная байка, по которой, прибыв к армии в 1812 году, Кутузов первым делом приказал сняться с выгодной позиции у Царева-Займища, которую выбрал Барклай. Эту мысль ему подали два офицера, интриговавшие против Барклая: "Оба условились заметить Князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царевом-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был Князь, чтобы снять армию с сильной позиции" [6].
  
   Вот она, психология подобной риторики того времени. Кутузов явно пытался сыграть на самолюбии и тщеславии А.В. Суворова, предполагая, что тот не захочет делиться даже толикой победы, чтобы, прямо не возражая, отговорить его от штурма крепости. Ведь можно было и проиграть. Смысл: либо проиграешь, либо разделишь лавры с Рибасом!
  
   Командующий понял это, но, совершенно чуждый подобным соображениям, принимая во внимание заслуги и раны Михаила Илларионовича, а также благожелательное отношение к нему Потёмкина и царицы, ответил шуткой. Вот-де какой проницательный Кутузов, - вскрыл планы тайного карьериста и славолюбца Де Рибаса! Тем самым он уколол обоих своих главных помощников, которых ему с надеждой определил Г.А. Потёмкин, что, без сомнения, понравилось остальным присутствующим.
  
   Как и Потёмкин, Суворов был уже недоволен. Ему создавали препоны в успехе дела. Не мог же он всюду поспеть на пару с Де Рибасом. А потому разработал такой план штурма Измаила, по какому на приступ шли сразу девять колонн, что позволяло ему назначить командирами многих из них младших по старшинству, но более решительных офицеров. Кутузов получил под своё начало 6-ю. Произведённые Суворовым учения по преодолению крепостных рвов и стен укрепили дух русских солдат.
  
   Ночной штурм 11 (22) декабря 1790 года был дружным. Прежде других взобралась на крепостной вал 2-я колонна генерал-майора Б.П. Ласси. Войска 1-й колонны генерал-майора С. Л. Львова (герой штурма Очакова) также опрокинули неприятеля и, овладев Хотинскими воротами, соединились с войсками Ласси. Хотинские ворота были открыты для кавалерии. Одновременно на противоположном конце крепости у Килийских ворот забралась на вал 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова.
  
   Над левым флангом, стало быть, над Кутузовым, при штурме непосредственно начальствовал не Суворов, а генерал-поручик А.Н. Самойлов, который до того командовал одной из русских колонн при штурме Очакова, но из последующей нашей 'распропагандированной' истории он просто как-то выпал [7]. Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск. Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск.
  
   Турки контратаковали, Кутузов отправил Суворову просьбу об отступлении (через Самойлова?) Никто не просил о таком, даже попавший в наиболее трудное положение Ф.И. Мекноб. Знаменитый ответ Суворова, уже знавшего об успехе Ласси, вероятно, предназначенный и Кутузову, и Самойлову, гласил: 'Я донёс уже в Петербург о покорении Измаила, а Кутузова назначаю измаильским комендантом' [8].
  
   Этим Суворов ободрял и подталкивал, тонко играя характером подчинённого, блестяще вернув тому собственную "подачу" с военного совета. (Хочешь больше славы чем Де Рибас, - иди вперёд!) В самом деле, как было объяснить Потёмкину и императрице сдачу города, в котором уже был назначен русский комендант? Отступление погубило бы так благоприятно поднявшуюся репутацию Михаила Илларионовича, и он был вынужден употребить все свои силы на развитие приступа.
  
   По русским военным традициям Суворов обошел Ласси, который первым вошёл в крепость и прорвался к центру города. Обошёл Суворов и Де Рибаса, принявшего капитуляцию всего города от губернатора Мехмеда-паши. Но с точки зрения военной необходимости Александр Васильевич был прав: лучше поощрить Кутузова, чем угробить Ласси и Рибаса, позволив первому проявить нерешительность, а туркам - сосредоточить резервы против вторых.
  
   Штурм и сражение были небывалые. Г.А. Потемкин писал императрице Екатерине II: 'Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Обрадованы Вы взятьем Измаила и, правду сказать, есть чем. В большом числе отборная армия наголову истреблена, чего никогда не случалось. В Кагульскую баталию не убито ни трех сот турков' [9].
  
   Наградами за успех Суворов и Потёмкин распорядились мудро. Комендант Измаила М.И. Кутузов был представлен к чину генерала-поручика и ордену Святого Георгия 3-го класса, не получив материальных наград. Кое-что он мог возместить за счёт должности коменданта, но при Суворове было не разгуляться. А.Н. Самойлов был награжден орденом Св. Владимира 1-го класса.
  
   Де Рибасу были пожалованы золотая шпага с бриллиантами, а также (что важнее) имение с 800 крестьянами в Полоцкой (Могилёвской) губернии потомственно.
  
   Б.П. Ласси, как и М.И. Кутузов, был награжден орденом Святого Георгия 3-го класса, ему также было пожаловано имение с крестьянами под Гродно.
  
   Кого же из трех-четырёх "именинников" наиболее отличал Суворов, на самом деле вопрос трудный. Более-менее уверенно можно утверждать о не благоволении Суворова к Львову, в то время более Кутузова отличавшегося (наряду с храбростью) придворными качествами. История донесла до нас дрязги о не вполне достойном поведении Львова при штурме (удалился от своей колонны после легкой раны), что тогдашними понятиями осуждалось (остальные христиане продолжали отдавать живот свой).
  
   Возможно, в пику А.Н. Самойлову и С.Л. Львову, в списке представляемых к наградам за взятие Измаила А.В. Суворов собственноручно приписал против имени другого потёмкинского фаворита: 'Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле, но был правою моей рукою' [10], из чего впоследствии делался вывод об особой близости Кутузова к Суворову, его ученичестве у великого полководца. Но того же Де Рибаса Суворов называл не иначе как 'Дунайским Героем' и своим 'истинным другом', говоря, что для них двоих нет ничего невозможного [11, 12]. Пожалуй, о Кутузове по итогам штурма он не мог такого сказать. 'Правая рука' тоже звучало весомо, заодно как бы уменьшая роль А.Н. Самойлова (по диспозиции к штурму - настоящей 'руки' Суворова), согласившегося было с отступлением 6-й колонны. 'Шпилька' понятна: командующий надеялся на его распорядительность, но в итоге был вынужден вмешаться сам.
  
   Показательно, каковы были переживания самого Михаила Илларионовича. После штурма Измаила он написал своей жене письмо, в котором говорилось: 'Я не ранен и бог знает как. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашней день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой как в пустыню... Кого в лагере не спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами' [13]. Ничего подобного тому, что он чувствовал при других кровавых штурмах Бендер и Очакова! Теперь мучения и смерть товарищей пропущены им глубоко в душу, через себя самого.
  
   Между тем, потери были не так уж и велики. Но колонна Кутузова, замешкавшись на валу, пострадала больше других, почти наравне с колонной Мекноба.
  
   В дальнейшем Кутузов, по возросшему чину, командовал крупными корпусами русской армии. Он мог не присутствовать на поле боя, не водить своих офицеров и солдат в жестокие мясорубки, как то перепадало на долю офицеров полкового, бригадного и генерал-майорского рангов. Его слёзы по поводу потерь прекращаются. Вместе с тем, его уникальный (смертельные ранения!), и не столь большой военный опыт в этих чинах (прошёл их большей частью в мирное время), сформировал в нём меньше деятельной и требовательной жёсткости, чем у А.В. Суворова или П.И. Багратиона. Кутузов не стал генералом поля боя в полном смысле этого слова. Стремительное продвижение по службе скрыло этот недостаток и смягчило серьёзный психологический надлом от ран.
  
   1791 год принёс М.И. Кутузову лавры ещё двух побед - при Бабадаге и Мачине, где корпус Кутузова весьма способствовал разгрому 80-тысячной турецкой армии. Командующий армией Репнин докладывал Екатерине II: "Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу" [14]. Кутузов был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Георгия 2-го класса.
  
   При Мачине и Бабадаге отличился также генерал-майор А.П. Тормасов, которому, как командиру конницы, принадлежали (по признанию и рапортам самого Михаила Илларионовича) значительная часть "расторопности и сообразительности" [15], а потом, в 1812 году - заслуга в блокаде наполеоновских войск с юга. Вскоре закончилась и русско-турецкая война.
  
   Успешным и отдалённым от крови стало для Кутузова и третье направление в Польшу. Там Михаил Илларионович командовал корпусом оккупационных русских войск, подавляя сопротивление сторонников польской конституции, заслужив своей деятельностью одобрение главнокомандующего оккупационными войсками генерал-аншефа М.В. Каховского. Казалось, и дальше будет продолжаться его удачная командная стезя.
  
  
   1. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 171.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, прим. к док. N 168, с. 113.
   3. Там же.
   4. Лопатин В.С. Светлейший князь Потёмкин. М.: 'Олма-Пресс', 2005, с.182.
   5. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 633.
   6. Н.А. Гастфрейнд. Изображение военных действий 1812 года. Сочинение Барклая де Толли. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912, с.22.
   7. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N, 637, с. 544.
   8. Петров А.Н. К биографии Светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского // Военный сборник. 1900. N 4, с. 233.
   9. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 1102, с.447.
   10. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. Ч.3, с. 34.
   11. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Императорской Академии Наук. Том 16 (1913), с. 170.
   12. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N, 269, с. 239-240.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 169, с. 114.
   14. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 637.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 205, 208, 209, с. 146, 148-149, 152.
  
  
   ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  
   2.1. Первый дипломатический опыт.
  
   Тем большей неожиданностью для всех, кроме самого М.И. Кутузова и императрицы Екатерины II стало его назначение чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь.
  
   Будучи в Польше, Кутузов не забывал напоминать о себе в Петербурге, где он уже был известен императрице. Чтобы выкроить время на эти дела, 12 мая 1792 года он учреждает при войсковом лагере (при себе было невместно) должность дежурного генерала, которому препоручает 'всё то, что в рассуждении военных обстоятельств требует осторожности и скорого распоряжения' [1]. (Впоследствии он вернется к этому приёму саморазгрузки в 1812 году, в Тарутинском лагере).
  
   Как хлопотал генерал-поручик при дворе, остаётся тайной, но 25 октября 1792 года Екатерина II, действуя через голову Каховского, предписывает лично Кутузову: 'Михайло Ларионович! Вознамеревая отправить Вас чрезвычайным и полномочным послом к Порте Оттоманской, повелеваем для получения надлежащих наставлений поспешить Вашим сюда приездом' [2]. Не дожидаясь оного, на следующий день указом государыни императрицы Михаил Илларионович назначается послом в Турцию вместо А.Н. Самойлова [3].
  
   Как только в армию дошли царское письмо и указ, генерал-поручик Кутузов получил увольнительную в Санкт-Петербург с самой положительной реляцией М. В. Каховского, осмелившегося 'повергнуть его обще с собою к освященным вашего императорского величества стопам' [4]. В ноябре царица дала ему несколько аудиенций с наставлениями. Перед отправлением дипломатической миссии, 21 февраля 1793 года, Кутузову даны были письменные указания о его предстоящей деятельности в Турции [5].
  
   Одновременно Михаил Илларионович получил секретную политическую инструкцию: 'сохранить мир и доброе согласие с Портою, нужные для отдохновения по толиких трудах и беспокойствах'; добиться со стороны турок 'точного исполнения постановленных между нами соседственных и торговых условий'; не оставлять без внимания 'исправления мореходных и сухопутных сил' Турции; противостоять влиянию на султана 'со стороны извергов, во Франции правление похитивших'; обеспечить невмешательство Порты в польские дела; осторожно поддерживать христиан, и многое другое [6].
  
   Речь шла об обмене торжественными посольствами, предусмотренном статьей 10 Ясского мирного договора. Для выполнения своих задач, русское посольстве везло огромные подарки султану, визирю и прочим высшим чинам Оттоманской империи. Сверх того, на чрезвычайные расходы послу было определено тридцать тысяч рублей.
  
   Весной 1793 года, во главе многолюдного посольства Михаил Илларионович отбыл в Константинополь. Был в его составе и С.Л. Львов. Императрица желала как можно полнее использовать то гнетущее впечатление, которое возымел на турецкие верхи штурм русскими неприступного Измаила.
  
   Кутузов блестяще справился с возложенными на него поручениями, предотвратив вмешательство Турции в польские дела и нейтрализовав европейское влияние на Турцию, тем самым подготовив неожиданный союз Турции с Россией против наполеоновской Франции. Между делом посол предотвратил невыгодную для России смену господарей Молдовы и Валахии. Он продемонстрировал всё своё личное обаяние, сумев очаровать султана Селима III и его высших чинов. Султан и его двор удивлялись тому, как человек, "столь ужасный в баталиях мог быть столь любезен в обществе" [7]. Сераскер Ахмед-паша (будущий противник Кутузова в 1811 году), стал его добрым приятелем.
  
   Михаил Илларионович и сам получал удовольствие от своего дебюта в качестве дипломата. В письмах жене из Константинополя он живописует красоты города, роскошную азиатскую и посольскую жизнь, подносимые ему турецкими официальными лицами подарки, особо отмечая выделенное ему султаном содержание в 600 пиастров в день. (Сверх денег, определенных русской императрицей!) [8] "Всё не так мудрено, как я думал... Дипломатическая карьера, - делится он своими впечатлениями, - сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели её делать как надобно..." [9]. В другом письме Кутузов признаётся своей супруге: кругом все плуты 'и надобно не только стеречься и их, но и их обманывать' [10], что, видимо, ему удавалось.
  
   Армейская жизнь по сравнению с посольством выглядела серой и нищей. Это определило дальнейшие кутузовские жизненные ориентиры. При умении составить себе блестящее реноме часто находились возможности вытянуть дополнительные деньги из казны. 30 тысяч рублей на чрезвычайные расходы посол истратил полностью, и нашел способ получить ещё [11].
  
   В это время Кутузов вводит в практику напоминания о собственных заслугах с вежливыми просьбами материального вознаграждения. 'С должным высокопочитанием и неограниченною преданностию', 9 августа 1793 года он обращается к фавориту императрицы П.А. Зубову (с которым состоял в переписке по военно-дипломатическим вопросам), прося исхлопотать ему за заслуги материальное поощрение [12]. Михаил Илларионович правильно рассудил. Лучше было получить двойное покровительство, зайдя со стороны. Зубов понял. Просимое не заставило себя ждать. 2 сентября 1793 года государыня пожаловала Кутузову "за службу его, в вечное и потомственное владение 2000 душ" [13].
  
   Это было весомее всех ранее полученных орденов. С тех пор Кутузов стал высказывать Зубову всяческую преданность и признательность. И вскоре это сработало вторично.
  
   Можно лишь улыбнуться над суждением, что Екатерина II будто бы разглядела в Кутузове способности не только дипломата, но педагога. Зато Платон Зубов разглядел в нём верного, играющего на его авторитет перед царицей члена собственной свиты. Он находит ему место в столице.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 239, с. 172.
   2. Там же, док. N 276, с. 189.
   3. Там же, док. N 277, с. 189-190.
   4. Там же, док. N 274, с. 185-186.
   5. Там же, док. N 279, с. 190-195.
   6. Там же, док. N 280, с. 195-203.
   7. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 71.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 328, с. 231-232.
   9. Там же, док. N 375, с. 274.
   10. Там же, док. N 413, с. 305.
   11. Там же, док. N 433, с. 321.
   12. Там же, док. N 310, с. 221.
   13. Там же, док. N 321, с. 227.
  
  
   2.2. При екатерининском дворе.
  
   В конце мая 1794 года Кутузов возвращается в Россию, и в июне прибывает в Санкт-Петербург. 15 сентября того же года Михаил Илларионович назначается главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса и получает возможность регулярно бывать при дворе, находя там новых заступников. В недалёком будущем они ему пригодились.
  
   Финансовые дела корпуса новый директор застал в запущенном состоянии, денег не было, на учреждении висели долги, в связи с чем обратился к императрице за позволением продать принадлежащие кадетскому корпусу земли на Васильевском острове. Продажа была произведена, и в последующем, при Павле I, граф И.Е. Ферзен, открытый недоброжелатель Михаила Илларионовича и его преемник в должности директора корпуса, выдвинул обвинения 'по бывшим будто бы злоупотреблениям, генералом Кутузовым допущенным'. За Кутузова вступился генерал-адъютант граф Е.Ф. Комаровский, в благовидном для него свете изложивший конфликтный вопрос великому князю Константину Павловичу, и тот приказал Ферзену 'впредь на генерала Кутузова никаких представлений более не делать'. В декабре 1798 года Ферзен вышел в отставку и конфликтный вопрос окончательно закрылся.
  
   Вероятно, не было дыма без огня, потому что Е.Ф. Комаровский в своих 'Записках' пишет: 'Я знал строгость императора, и еслиб сии бумаги доведены были до сведения его величества, то генерал Кутузов непременно бы пострадал'. За организованную протекцию Кутузов 'чрезвычайно благодарил' Комаровского.
  
   На должности директора кадетского корпуса, наряду с широчайшим образованием, дипломатическим и организаторским даром, в Кутузове всё больше стали проявляться осуждаемые современниками черты: угодливость перед императрицей и её фаворитами, перераставшая в раболепие, сопровождавшаяся ростом вспыльчивости по отношению к подчинённым (оно и понятно: подавляешь себя вверху, срываешься внизу). Кутузов каждые утро и вечер ездил на поклон к Платону Зубову. Многие знали, что заслуженный 50-летний генерал собственноручно готовил по константинопольскому рецепту и подавал по утрам в постель 27-летнему фавориту горячий кофе.
  
   Вероятно, по протекции П.А. Зубова, Кутузов вошёл в круг ближайших к государыне лиц. Екатерина II стала ежедневно приглашать его в своё общество. Ужинал он с императрицей и перед роковой ноябрьской ночью 1796 года, когда её хватил удар.
  
   В марте 1795 года, без освобождения от должности директора шляхетского кадетского корпуса, Михаил Илларионович получает должность командующего сухопутными войсками в Финляндии, которую отправлял до начала декабря 1796 года. На этой должности он отвечал за строительство оборонительных сооружений, деньги на которое выделял П.А. Зубов. В мае Зубов известил Кутузова о выделении на эти цели 176688 рублей, которые 'доставлены будут в канцелярию Главной артиллерии и фортификации, которой дано от меня надлежащее предписание, чтобы сии деньги употребляемы были в расход не иначе, как по Вашим требованиям и назначениям'. Кутузов снова, как в Константинопольском посольстве, стал распоряжаться крупными суммами.
  
   В последние годы правления Екатерина II всё более благосклонно принимала лесть. Кутузов мастерски использовал это. В августе 1795 года к его благосостоянию прибавились секвестрированные у польских мятежников 9 фольварков (имений) и местечко Райгородок с 2667 ревизских, то есть мужских, крестьянских душ. (Всего, надо полагать, там было около 6000 крепостных). Михаил Илларионович стал богаче многих других видных русских генералов и полководцев.
  
   Во время своих частых и порой длительных отлучек в Финляндию и на 'придворные маневры' М.И. Кутузов все обязанности директора шляхетского кадетского корпуса возлагал на генерал-майора К.П. Ридингера, к которому по этой причине был весьма благосклонен, часто поощряя материально и морально благодарностями. 'Его превосходительству генерал-майору и кавалеру Карле Петровичу Ридингеру, имевшему на себе общее обо всем учреждение и попечение во время частых моих по другим обязанностям отлучек, чрез сие поспешаю отдать должную справедливость'. (Из приказа по Корпусу от 29 ноября 1796 года). Как и Кутузов, Ридингер был масоном.
  
   Усердные "упражнения" Кутузова в угодничестве быстро стали достоянием гласности. Наряду с гипертрофированным женолюбием, на которое раньше закрывали глаза, они стали портить ему репутацию. Однажды, когда Кутузов садился в карету, наблюдавшие за ним кадеты закричали вслед своему директору: "Подлец, хвост Зубова!" Разумеется, такое поведение было антипедагогично. Нет никаких оснований объявлять Кутузова хорошим педагогом, вырастившим ряд военных кадров, только на том основании, что они обучались в корпусе во время директорства Михаила Илларионовича. Гораздо больше прав на высокую педагогическую оценку имеет тот же Ридингер, неотлучно занимавшийся делами кадетского корпуса и кадетами.
  
   А.С. Пушкин в своих "Заметках по русской истории XVIII века" называл "кофейник Кутузова" в ряду самых показательных символов унижения дворянского духа".
  
   Прямолинейный А.В. Суворов тоже изменил отношение к "ученику": "Я не кланяюсь Кутузову: он поклонится раз, а обманет десять раз", - говорил он. Вскоре к этой оценке моральных качеств будущего "великого полководца и спасителя" прибавится масса негативных свидетельств авторитетных современников, в том числе ряда генералов русской армии: П.И. Багратиона, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, М.А. Милорадовича, Н.Н. Раевского и других. Порядка двадцати таких ссылок собрал тот же А.Н. Троицкий.
  
   В задачу данной работы не входит изложение всех негативных отзывов о нраве М.И. Кутузова. Многие из сомнительных его качеств были имманентны крепостническому и придворному обществу в целом. Но от указания на такие развившиеся при дворе свойства будущего главнокомандующего как угодничество, лень, самолюбование своей хитростью и умением вползать в души, а порой изощренная лживость, неумение возразить властным, лишние интриги против равных и грубый зажим подчинённых, - остановившие развитие его военных способностей, - анализ полководческих качеств Кутузова обойтись не может.
  
   Плохие человеческие качества мешали реализоваться военному дару не одного только Михаила Илларионовича. Другой яркий пример тому - С.М. Каменский 1-й, жестокий крепостник, склочный и надменный, не уживавшийся ни со своим братом, Н.М. Каменским 2-м, ни с А.П. Тормасовым, под началом которых ему довелось воевать с турками и Наполеоном. Свой большой потенциал он доказал при Аустерлице, Брайлове, Батине, Городечно, но, мотаясь на поводу у себя, закончил тем, что бросил армию во время самых тяжких невзгод, и с 19 октября 1812 года получил бессрочный отпуск "для излечения болезни".
  
   В большую государственную политику Екатерина II льстивого и услужливого краснобая Кутузова всё же не допускала. Это не позволило ему вмешаться на стороне Зубовых в крупную государственную интригу после её смерти. Возможно и другое: Михаил Илларионович не хотел ввязываться в серьёзную политическую драку, в которой многое можно было потерять, надеялся вернуть свои позиции постепенно, лояльностью, лестью и хитростью. Так оно, в итоге, и произошло.
  
  2.3. При павловском дворе.
  
   На престоле, вопреки готовой объявиться воле Екатерины II, оказался Павел I, не унаследовавший образа мыслей своей матери, имеющий совершенно другие ориентиры, в том числе по отношению к русской армии. Если Екатерина покровительствовала русской школе военного искусства, корифеями которой считались Румянцев и Суворов, то Павел пытался реформировать успешную армию на прусский лад, по модели Фридриха Великого, не удосуживаясь помыслить о том, что она должна соответствовать русскому а не прусскому обществу. Его он тоже хотел европеизировать и пруссизировать.
  
  Недовольных своими импульсивными реформами Павел изгонял, не взирая ни на какие чины и заслуги. Он уволил 7 генерал-фельдмаршалов, включая Румянцева и Суворова, 333 генерала и 2260 офицеров, иных - в оскорбительной форме. Император ни во что не ставил русское дворянство, заявив: "Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю".
  
  Перемена была так велика, что сравнивалась современниками с результатами вражеского нашествия на Петербург.
  
   Михаил Илларионович никого не защищал. В отличие от Суворова, он никак, даже приватно и словесно не протестовал. Наоборот, он ведёт себя тише воды, ниже травы, не будучи замеченным среди враждующих партий. Он продолжал исполнять обязанности директора шляхетского кадетского корпуса. Его не коснулась волна царских репрессий против военных. Что именно он предпринимал, осталось неясным. Но Павел I убедился в его верноподданническом прилежании. Всего через год новый царь уже благоволит Кутузову.
  
   14 декабря 1797 года император доверяет ему ответственную миссию в Берлин с поздравлениями королю Пруссии Фридриху-Вильгельму III по случаю его восшествия на престол. В ходе этого визита требовалось склонить нового монарха и Пруссию к союзу с Россией и участию в предполагаемой антифранцузской коалиции. Практически одновременно, 24 декабря, Кутузов назначается инспектором Финляндской дивизии и шефом Рязанского мушкетерского полка взамен уволенного Павлом генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского. Это тоже была важная победа Михаила Илларионовича, - чтобы по следам его с Зубовым финляндских дел и распоряжений не 'топтались' недруги вроде И.Е. Ферзена.
  
   Кутузов решил как личные, защитив свои 'тылы' так и новую государственную, дипломатическую задачу. Он очаровал прусского короля не меньше, чем турецкого султана, не забыв про благорасположение генерал-фельдмаршала Меллендорфа. Важно также, что Михаил Илларионович получил полное благорасположение графа Н.П. Панина, пользовавшегося большим доверием Павла I. Берлинская миссия сразу поставила Кутузова в ряд доверенных советников русского императора.
  
   Ещё до прибытия посланца в Берлин, ему был пожалован (4 января 1798 года) чин генерала от инфантерии. Задержаться в Берлине Павел Кутузову не дал, что было связано с подготовкой к войне со Швецией и желанием царя, чтобы его протеже как можно быстрее возглавил финляндскую инспекцию. М.И. Кутузову немалым трудом удалось и тут ублажить вздорного монарха, поручения и переписка с которым часто носили противоречивый и мелочный характер, вплоть до разбора царём проступков унтер-офицеров и рядовых. Современники восхищались оборотистостью Михаила Илларионовича, одновременно всё более опасаясь её направления в свой адрес. Интриган, лгун, 'хитрейший из людей', величайший и неодолимый царедворец, - такие характеристики в его адрес встречаются всё чаще.
  
   Между тем, Кутузов продолжает выполнять поручения Павла I, одно важнее другого. 27 сентября 1799 года царь назначает его командующим русским экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии Германа фон Ферзена, разбитого и взятого в плен французами при Бергене. Обстановка в Голландии вскоре изменилась, Кутузов успел доехать только до Гамбурга, но орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым "напутствовал" его царь, он уже получил.
  
   В Гамбурге Кутузов неожиданно для себя узнаёт о своем назначении литовским военным губернатором и инспектором инфантерии литовской инспекции вместо вышедшего в отставку Б.П. Ласси. К этому времени сумбурный царь Кутузову донельзя надоел, он даже начинает надеяться на службу в хорошем месте поодаль от Петербурга. 'Очень не хочется жить в Гродне, где, думаю так же скучно, как в Выбурхе. А хорошо бы в Вильне' - пишет он Е.И. Кутузовой.
  
   В дополнение к литовским и прусским пограничным заботам, в августе 1800 года, Михаил Илларионович становится командующим одной из резервных армий, которые Павел предполагал отправить в поддержку А.В. Суворову, если французы 'будут угрожать низвержением римского императора'. На летних войсковых маневрах в Гатчине, куда Кутузов вызывается Павлом, активность императора бьёт ключом, и его приказом от 2 сентября армия М.И. Кутузова готовится в поход. Он сам задерживается при свите самодержца.
  
   Военные манёвры в сентябре 1800 года прошли блестяще. Император был так доволен, что собственноручно вручил Кутузову высший орден Российской империи - Святого Андрея Первозванного. Это награждение, вообще-то, было верхом царского произвола и безобразия. Оно наглядно показывает, что тогда, как и ныне, нельзя было судить о подлинных заслугах человека по его орденам. В том числе из восьми орденов М.И. Кутузова, украшавших к тому времени его грудь, три не имели отношения к реальным заслугам, равно как и досрочно полученный от Павла чин генерала от инфантерии, давший ему преимущество в старшинстве при позднейших, Александровских перестановках.
  
   Вскоре Павел I, кинувшись в другую крайность, покатился к искреннему союзу с Наполеоном. В ноябре 1800 года приказом царя Кутузову подчиняются все западные пограничные инспекции. Действуя по поручению царя, Михаил Илларионович встретил у границы и проводил в Петербург шведского короля Густава I V Адольфа, который подписал с Павлом I договор о совместных действиях против Англии в защиту свободной морской торговли.
  
   К концу 1800 года вполне назрел странный союз между Францией и Россией. 14 декабря самодержец приказал сформировать три армии под командованием П.А. Палена под Брест-Литовском, М.И. Кутузова на Волыни и И.П. Салтыкова при Витебске. Атаману Войска Донского В.П. Орлову 12 января было предписано идти завоёвывать Индию, а Наполеона царь подталкивал 'предпринять что-нибудь на берегах Англии'. Эти грандиозные полудетские планы безумного царя были разрушены переворотом и цареубийством 11 марта 1801 года.
  
   Накануне переворота Кутузов, как один из доверенных полководцев государя, был целиком поглощён подготовкой русских войск к войне с главным врагом Наполеона Бонапарта - Англией, командуя своей армией из Петербурга.
  
   Из-за близости Кутузова к Павлу и такого поведения, что никто не мог его раскусить, Михаила Илларионовича сторонились дворянские верхи. Он, по-видимому, ничего не знал о заговоре, который возглавил его соперник по милостям императора - граф Пален. Будучи одним из немногих, кто был в фаворе как у покойной великой императрицы, так и её взбалмошного сына, единственным царедворцем, который провёл последние вечери в обществе Екатерины II и Павла I (!), в первые месяцы правления Александра I Кутузов снова остаётся не у дел. Материальной устойчивости выжидать ему хватало. Покойный Павел успел пожаловать фавориту очередную тысячу ревизских душ, так что по сравнению с 600 душами своего отца, у Кутузова стало больше 10000 крепостных.
  
  2.4. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию.
  
   Едва заняв престол, Александр I, ко всеобщему удовольствию дворянства принялся исправлять вред от деяний Павла I, объявив, что "будет править по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой". Он уволил отовсюду самых одиозных приближенных своего отца, и торжественно подтвердил екатерининскую Жалованную грамоту дворянству. Характера новый царь был несравненно более мягкого. Самые открытые заговорщики были лишь удалены из Петербурга, но не понесли наказания.
  
   Царю всё же не подобало назначать на вакантные должности ни лиц, причастных к цареубийству, ни скомпрометировавших себя во время правления Павла I, и он понимал это. В то же время Александр был скован в своём выборе строгими отношениями старшинства среди военных и гражданских чинов. Слишком высоко отличив младших, дав кому-то чин впереди ожидавшей повышения очереди "старших", он мог вызвать недовольство и даже отставки. Поэтому молодой император ещё быстрее своего отца извлекает из небытия Кутузова. 18 июня 1801 года Михаил Илларионович назначается на пост Петербургского военного губернатора. Указом Сената от 30 июня, ему поручается управление и гражданской частью Санкт-Петербургской губернии.
  
   24 июня Михаил Илларионович вводится царём в состав Воинской комиссии для пересчета и проверки государственных расходов на армию, а 10 июля возобновляется в должности инспектора финляндской инспекции. 22 июля ему поручается управление гражданской частью Выборгской губернии. Таким образом, в его руках сосредоточивается внушительная власть.
  
   Как повелось ещё с назначения Кутузова директором шляхетского кадетского корпуса, при вступлении в должности, он поспешил инициировать несколько благодеяний для укрепления собственного реноме. Он вносит Александру представление о предании суду помещицы Гдовского уезда Славищевой за жестокое обращение с крестьянами и просит об отпуске больницам денег, какие им задолжало государство в правление Павла I.
  
   Но, вскоре М.И. Кутузов неожиданно отправляется в отставку. 20 августа 1802 года он освобожден от должности петербургского военного губернатора и автоматически - от других должностей (хотя дела инспектора финляндской инспекции он сдал позже), а ещё через неделю увольняется в отпуск по болезни на год. Это увольнение стало ответом разгневанного государя на прошение М.И. Кутузова о разрешении вопроса о его дальнейшей службе от 24 августа. Вдали от двора, в своём волынском родовом имении Горошки, Кутузов пробыл не один, а два года. Все его хлопоты занять новую должность (инспектора инфантерии Днепровской инспекции в 1803 году) были неудачны.
  
   Причины отставки доподлинно неизвестны, но, видимо, М.И. Кутузов не устроил Александра I в роли "хозяина столицы", не сумев на этот раз замаскировать промахи угодливостью. Раздражение своей непотопляемостью и удачливостью в делах он накопил немалое. Недоброжелателей, помнивших "кофейник Кутузова" и "павловские" эпизоды, хватало. То, что они могли рассказать царю, совпадало с детскими и юношескими впечатлениями самодержца.
  
   В первые годы своего правления молодой Александр I гипертрофированной угодливости с лестью не жаловал. До аракчеевщины было ещё далеко. Царь ждал от приближённых работоспособности, мудрости, тактичных советов, а Кутузов их не давал, будучи готовым согласиться со всем подряд. За годы придворной карьеры он был поражён ленью и стяжательством в большей степени, чем это пристало губернатору. О сформировавшемся отношении царя к генералу красноречиво говорит данное им Кутузову прозвище: "одноглазый сатир".
  
   Изучение документов позволяет выявить ещё один возможный и серьёзный конфликт, связанный с протекционизмом Кутузова в отношении хлебной торговли и вывоза хлеба из России. Так, 6 мая 1802 года Кутузов написал письмо генерал-прокурору Сената А.А. Беклешову с просьбой содействовать беспрепятственному вывозу 13 тысяч кулей ржи и муки в Швецию через балтийские порты, сославшись при этом на наличие 'высочайшей апробации'. Однако в 1802-й и предыдущие годы был неурожай, хлеба не хватало, выросли цены.
  
   Положение было настолько серьёзным, что 27 июня император выдал Кутузову свой указ о принятии мер по снабжению столицы продовольствием. В нём царь категорически запретил вывоз ржи за границу 'во всё продолжение настоящей навигации' и предписал в Финляндии 'сделать точнейшее распоряжение, чтобы отпускаемая туда в помощь продовольствия рожь и мука никак не были обращаемы на заграничную торговлю'. Следующим пунктом Александр сделал Михаилу Илларионовичу выговор за недостаточные запасы хлеба в столичных магазинах.
  
   Как видно, устремления Александра и губернатора Кутузова по хлебному предмету не совпадали, и если последний где-то слукавил, то известие от 'доброжелателей' о вывозе из России хлеба (13 тысяч кулей - ровно столько же, сколько оставалось в Петербурге), из портов, находящихся при местностях, куда император направлял продовольственную помощь, могло вызвать серьёзный гнев. Менее чем через месяц после Михаила Илларионовича получил отставку и А.А. Беклешов. В октябре в Лифляндии грянуло Каугурское крестьянское восстание, получившее большой резонанс.
  
   Тут бы карьере Кутузова и конец, но в 1804 году в полную силу задули ветры близких Наполеоновских войн, а у Александра не было полководцев. В 1796 году умер П.А. Румянцев, в 1801 году - А.В. Суворов и Н.В. Репнин. Генерал-фельдмаршал М.Ф. Каменский был стар и не очень-то "в себе". В преклонном возрасте находился уволенный со службы генерал-аншеф А.В. Гудович (В 1806 году, после Аустерлица, царь попытается вновь поставить на службу обоих). Из фельдмаршальских детей явными военными талантами обладал только Н.М. Каменский 2-й, но к этому времени они ещё не раскрылись. Уволенный со службы в 1799 году генерал-лейтенант А.П. Тормасов получил в 1801 году (позже Кутузова) чин генерала от кавалерии, но, обладая тяжелым характером, продолжал сторониться двора. М.Б. Барклай де Толли, П.И. Багратион, П.Х. Витгенштейн, Н.Н. Раевский в 1804 году были всего лишь генерал-майорами (последний ушёл со службы), и т.д. и т.п.
  
   Всё это заставляло Александра I держать при себе Л.Л. Бенигсена, прямо причастного к убийству его отца, ценя в нём опытного генерала, имевшего заслуги в боях в Польше и войне с Персией. В августе 1804 года царь вызывает обратно в Петербург Кутузова, приглядываясь к нему и поручая командование корпусом на манёврах.
  
   Вскоре после этих манёвров государь окончательно вызвал М.И. Кутузова из Горошек и назначил командующим 1-й (Подольской) армией. Под начало нового-старого командующего были отданы 49357 человек при 327 орудиях. Командующим 2-й (Волынской) армией был назначен генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден, подчинённый Кутузову как главнокомандующему.
  
  
  ГЛАВА III. Война 1805 года.
  
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  
   Начиная в союзе с Австрией войну 1805 года, - первую из шести русских войн с Наполеоном, Александр I призвал русские войска "потщиться возвысить ещё более приобретенную и поддержанную ими славу". Впервые после Петра I, царь отбыл с войсками на войну. Несмотря на шапкозакидательские патриотические настроения, расцветшие в армии, он продолжал искать новых, достойных опасности сразиться с Бонапартом полководцев, сделав предложение известному французскому генералу Ж.-В. Моро, изгнанному из Франции за заговор против Наполеона, но в этом не преуспел.
  
   Получив рескрипт Александра I о ведении войны с Францией, М.И. Кутузов догнал свои выступившие в поход войска 9 (21) сентября в местечке Мысленице. Приняв армию, Кутузов повёл её дальше на запад, - к Браунау, на соединение с австрийской армией фельдмаршала Карла Мака фон Лейбериха. 10 (22) сентября Михаил Илларионович назначил генерал-майора И.Н. Инзова дежурным генералом, дав ему право отдавать повеления начальникам колонн именем главнокомандующего.
  
   Не смотря на форсированность марша, о чём очень просили австрийцы, предоставляя конные подводы для русской пехоты, по достижении русскими 3 (15) октября Браунау-на-Инне, избранному местом сосредоточения армии, выяснилось, что австрийские войска, будучи неожиданно атакованными стремительно выдвинувшимся вперёд Наполеоном, капитулировали в Ульме.
  
   К сожалению, этому известию предшествовало сообщение о победе австрийцев над дивизией французского генерала Дюпона под Ульмом, о чём Кутузов объявил в приказе по своей армии от 5 (17) октября. Когда через два дня, 7 (19) октября пришло сообщение о поражении австрийцев под Ульмом, в их полный разгром русский главнокомандующий, обнадеженный неточными известиями, не поверил. Он даже высказал в письме А.А. Чарторижскому (Чарторыйскому) - фавориту Александра I, опасение, 'чтоб известие о поражении, которое понёс под Ульмом эрцгерцог Фердинанд, не достигло до нашего августейшего двора в преувеличенном виде'. Поэтому вместо принятия решения об отступлении, Кутузов предположил закончить сосредоточение русской армии в Браунау.
  
   К 9 (21) октября М.И. Кутузов, наконец-то правильно оценил обстановку. Но опасаясь принять решение вразрез с ранее полученными инструкциями, он пишет письмо послу России в Вене А.К. Разумовскому с просьбой сообщить предложения австрийского правительства в данной ситуации, одновременно высказывая свои соображения о целесообразности отступления на Дунай. Русская армия завершала сосредоточение, ожидая отставшие колонны своей артиллерии.
  
   10 (22) октября Кутузов рапортует Александру I о необходимости отхода к Вене. На следующий день 11 октября пишет австрийскому императору и А.К. Разумовскому о необходимости отступления к Линцу (чтобы слово Вена не звучало). В город Линц отправляются частные обозы и лазареты, дается распоряжение о приостановлении движения к Браунау отставших колонн. Увы, он и теперь не принимает решения, к которому начал готовиться, и о необходимости какового всех уведомил.
  
   12 (24) октября Михаил Илларионович отписывает Чарторижскому и Разумовскому о сведениях, полученных им от проезжавшего через Браунау австрийского фельдмаршала Карла Мака (фактического главнокомандующего разгромленной австрийской армией эрцгерцога Фердинанда), оценившего французские силы в Баварии в 140 тысяч человек и советовавшего не продолжать наступление. В письме Чарторижскому, предназначенном для сведения императора Александра I, бегающий ответственности придворный хитрец Кутузов (слишком свежа была его память о недавней опале) изображает свое давно назревшее (и уже кричащее!) решение как коллективное: 'Поэтому мы, генерал Макк, генерал граф Мерфельд и я, с общего согласия решили, что я постепенно буду оттягивать свои силы к Линцу, откуда буду отступать по мере того, как противник будет нажимать с флангов'. Свое предположение отступить дальше от Линца не к австрийской столице, где не было подкреплений, а к Ольмюцу на соединение с другими русскими и австрийскими войсками, Кутузов ещё более осторожно вкладывает в чужие уста: 'Мысль об удобстве движения в Богемию принадлежала генералу графу Мерфельду, но я не мог к ней присоединиться ввиду того, что она может обескуражить венский двор'.
  
   Наконец, утром 13 (25) октября Кутузов начал отступление от Браунау к Линцу и мимо него к Ольмюцу (Оломоуцу), куда направлялась 2-я русская армия Буксгевдена. Там же находились сохранившиеся части австрийских войск. Воспользовавшись промедлением русского главкома, Наполеон успел отрезать ему кратчайшие пути на Линц и Ольмюц. Располагая более чем двукратным превосходством (100 тысяч человек против 45 тысяч у Кутузова), он мог маневрировать отдельными корпусами, пуская их по разным дорогам, чтобы быстрее догнать и разбить русских.
  
   Так из-за опасной 'политической' нерешительности, впервые и сразу со всей отчетливостью проявившейся в его главнокомандовании (не командовал Кутузов самостоятельными войсками и операциями до того), 1-я Подольская русская армия оказалась перед лицом превосходящего противника, только и ждавшего возможности продолжить громить союзные русско-австрийские силы по частям. В нашей типовой историографии 'поденной раскадровки' событий, подобной той, что приведена нами за период с 3 по 12 октября 1805 года, не даётся. Отступательный марш-маневр от Браунау подается как блестящий успех, после которого неожиданно наступает катастрофа Аустерлица, для объяснения которой применяется простенький тезис: 'виноваты другие'. Но, как видим, проблемы с принятием решения у Михаила Илларионовича возникли уже в Браунау. Не допусти Кутузов промедления как минимум на 48 часов, а как максимум - на четверо суток, он оторвался бы от наполеоновских войск, и привел к Ольмюцу менее измотанную и не понёсшую потерь армию. В реалиях произошло иначе. Кутузову сели на пятки корпуса Мюрата и Мортье.
  
   Австрийские власти, весьма глупо рассчитывавшие на то, что русская армия, не смотря ни на что, будет сражаться с французами на Инне, сразу потеряли к ней интерес, начав уклоняться от своих и раньше нехорошо выполнявшихся обязательств по обеспечению войск продовольствием, чиня мелкие препятствия в предоставлении помещений для обозных команд и лазаретов. Как результат, русские солдаты начали шастать 'в погребах... и по огородам'. 16 октября были уменьшены нормы выдачи продовольствия офицерам. Не хватало изорванного в долгих маршах обмундирования.
  
   31 октября у Ламбаха и 6 ноября под Амштеттеном произошли арьергардные бои. Рапортуя о бое при Ламбахе, главнокомандующий докладывает царю об изнурении войск и плохом положении с продовольствием: 'От самого Браунау стоят в лагере без палаток, пропитание только от одного дня к другому'. Что сказать? Тем более не стоило лишние дни стоять в Браунау.
  
   Проявились в Ламбахском бою и недостатки русской тактики, ориентировавшейся на ближний, штыковой бой. На такой образ действий, знакомый ему по боям с турками в 70-х - 80-х годах XVIII века, главнокомандующий Кутузов ещё 6 октября ориентировал русские войска своим приказом по армии о тактике в предстоящих сражениях с французскими войсками: 'Свойственное храбрости российское действие вперёд в штыки употребляться будет часто'. Но облесенная и пересеченная местность штыковому бою не благоприятствовала. Французы уже тогда ориентировались на ружейный и пушечный огонь. В результате, ударивший в штыки 8-й егерский полк (егеря, предназначенные действовать по-иному, вообще не должны были такого делать!) потерял около 100 человек убитыми и пропавшими без вести, и ещё 40 ранеными, в том числе был смертельно ранен полковник граф Головкин. Была подбита и брошена одна русская 6-фунтовая пушка.
  
   После Ламбахского боя Кутузов предписывает создавать команды для очищения дорог перед отступающей армией от обозов, чтобы ускорить движение. Несмотря на принятые меры, 25 октября (6 ноября) при Амштеттене русский арьергард под командованием князя П.И. Багратиона был атакован корпусом маршала Мюрата. 'Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича'. Рапортуя о битве русскому императору, Кутузов опять отмечает похвалою стремление своих войск ударить в штыки, но характерно умалчивает о потерях. Они же были весьма значительными, по некоторым данным, вдвое больше французских. Половина, правда, пришлась на деморализованных и сдававшихся в плен австрийцев.
  
   Благодаря ожесточенному Амштеттенскому сражению, русская армия временно оторвалась от преследовавших её французских войск и продолжила отход на восток, к мостам через Дунай у Кремса и Маутерна.
  
   Наполеон разделил войска, переправив по восстановленному мосту у Линца на левый берег Дуная корпус Мортье, который должен был двигаться ускоренным маршем и занять переправы, а на правом берегу приказал преследовать русских Мюрату. Из-за ошибки Мюрата, упустившего русских у Сент-Пельтена, и принявшего решение искать их на дороге в Вену, французские корпуса потеряли взаимодействие. "Порознь идти, вместе биться" у французов не вышло. Мюрат не поспел за Кутузовым, и тот переправился через Дунай у Кремса, оказавшись один на один с Мортье, не знавшим обстановки и не успевшим занять позицию перед мостами.
  
   Зато русским удалось вечером 10 ноября взять в плен несколько французских мародеров и наблюдателей из авангарда генерала Грендоржа, указавших, что Мортье с передовой дивизией генерала О. Газана находится у Дюренштерна, а следующая дивизия французского корпуса отстала на 12 верст. Тем же вечером на окраине городка Штайн между авангардами Грендоржа и Милорадовича произошло небольшое столкновение, подтвердившее показания пленных.
  
   Французам можно было противопоставить 24000 русских и 2500 австрийских войск. Используя опасное, изолированное положение Мортье между горами и Дунаем, Кутузов решил дать бой с целью уничтожения дивизии Газана, известный как сражение при Кремсе, а также - как битва при Дюренштерне.
  
   Такая малая численность союзных русско-австрийских войск объясняется тем, что прошедшая 300 верст от Браунау до Кремса, в некстати случившуюся плохую погоду, Подольская армия находилась в изрядном расстройстве от усталости, холода и недостатка всех видов довольствия. По словам Ф. Глинки 'шли мы день и ночь и во всё время становились лагерем всегда на голом поле, без палаток и всякого прикрытия, кроме самых худых шалашей из соломы или тростника... Надобно испытать такую нужду, чтобы о ней иметь понятие'. Подполковник А.П. Ермолов описывает: 'От полков множество было отсталых людей, и мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствование нами от французов. Они собирались толпами и в некотором виде устройства, ибо посланный один раз эскадрон гусар для воспрепятствования грабежа видел в них готовность без страха принять атаку'. С. Боуден писал о том, что 'Целых 20 эскадронов бежали через мост без приказа и офицеры ускользнули прочь с полками, сославшись на больное здоровье. Егерские батальоны имели огромную убыль; даже бдительные усилия князя Багратиона не могли остановить дезертирство'.
  
   Армия дополнительно ослабилась тем, что при переходе через Дунай, когда выявилось намерение Кутузова отступить в Богемию и Моравию, австрийские войска фельдмаршала-лейтенанта Мейферльда ушли, повернув на Вену, оставив Кутузову отряд генерал-майора Ностица.
  
   К началу боя неприятные обстоятельства в значительной степени были преодолены суровым приказом главнокомандующего об усилении дисциплины от 28 октября (9 ноября).
  
   Кутузов мог уничтожить дивизию Газана и с малыми собственными потерями обескровить корпус Мортье, но упустил эту возможность, не желая связывать боем всю армию и выделив для решения задачи недостаточные силы. Головная французская дивизия генерала Газана (6000 чел.) вступила в сражение наобум, надеясь отбросить русских и австрийцев обратно к переправам, Ей противостоял отряд Милорадовича (2500 чел. при четырех шестифунтовых пушках). Более крупный отряд Дохтурова (8000 человек, из них 2000 австрийцы Штрика) совершил обходной маневр и окружил французов со стороны гор, замкнув кольцо у деревни Дюренштерн. Войска Багратиона (6000) и генерал-лейтенанта А.А. Эссена 2-го (3500) были в резерве. Подавляющее количество русской артиллерии - 162 орудия с более чем 3000 человек их прислуги, были расположены вдоль берега Дуная между Штайном и Кремсом для борьбы с французской флотилией. Её массы на узкой местности в бой вступить не могли, однако Милорадовичу можно было выделить хотя бы дюжину пушек, о чём по увлечении штыками, не подумали. Хорошо, что у Газана оказалось при себе только три из восьми штатных орудий!
  
   В довершение изначальной малочисленности своих войск, Милорадович, вместо обороны, был отправлен вести наступательные действия за деревню Унтер-Лойбен между Штайном и Дюренштерном (имел место встречный бой с сильнейшим врагом). В результате его потери составили более 900 человек убитыми и ранеными, более 600 солдат и офицеров попали в плен, в конце концов, французами были захвачены все четыре русских пушки. Газан продвинулся до Штайна. И только в этот момент в бой вступила часть войск Эссена. Французы остановились.
  
   Судя по рапорту Эссена, тот держался пассивно, не выходя за пределы поставленной ему Кутузовым задачи оборонять Штайн и берег Дуная. Его артиллерия продолжала действовать по реке. А по рапорту Милорадовича из его четырёх орудий 'два после к нам прибыли' (!)
  
   Тем не менее, генерал Газан и прибывший к нему командир корпуса маршал Мортье попали в тяжёлое положение, как только в тылу у них появился задержавшийся на несколько часов во время трудного обходного марша Дохтуров, и в горах - австрийский генерал-майор Штрик с русским Бутырским мушкетерским полком. Однако в критический момент неожиданно подошла и с ходу двинулась в бой дивизия Дюпона, что изменило ситуацию. Теперь уже попал в переделку Дохтуров, который такого поворота событий не ждал, да ещё из-за труднопроходимой местности не сумел привести к Дюренштерну артиллерию и кавалерию. Первым ударом Дюпона был разгромлен батальон Вятского мушкетерского полка и потеряно его знамя. Дохтуров выдерживал яростные атаки Дюпона и Газана, а потрепанный к тому времени Милорадович, которому изначально было выделено мало войск, не мог обеспечить нажима на Газана с тыла.
  
   Жаркий бой за Дюренштерн продолжался в темноте. Когда стало невозможно управлять войсками, русские уступили, и французы во главе с Газаном и Мортье прорвались. При этом прорвавшийся 100-й полк дивизии Газана сумел вывести трофейную русскую пушку и какое-то количество военнопленных. Резня в Дюренштерне и на Дунайском берегу была необычайная Русская артиллерия до поздней ночи и временами не без успеха вела огонь по силуэтам французских лодок, перевозивших раненых и оставшиеся на берегу группы французских солдат. Окончательно дело завершилось отходом войск Дюпона к Спицу, а Кутузова к Кремсу, в ходе которого по плохой погоде и крайней усталости войск было брошено всё, что можно бросить.
  
   Это был первый эпизод 'прекрасных маршей и плохих баталий', которые начали преследовать Кутузова. Силы оказались распределены русским командующим так, что сначала Газан превосходящими силами атаковал Милорадовича. Затем, вследствие появления Дюпона, численное превосходство утратил Дохтуров, подвергнувшись атакам с двух сторон. Зато 'сохраняемый' от ввода в бой резерв оказался непомерно велик. Таким образом, вопреки общему русскому перевесу, войска Кутузова в течение всей битвы оказывались на решающих участках в меньшинстве, что свело на нет его первоначальный план и позиционное преимущество, приведя к большим потерям. Частые удары обеих равно ожесточенных сторон в штыки, отмеченные Дюпоном, тоже приводили к большим и примерно равным потерям, что в условиях общего превосходства преследующих Кутузова французских корпусов тоже было нехорошо. Везде, где боевые задачи пытались решить штыком, а не меткой ружейной стрельбой и пушками, рекой лилась русская кровь.
  
   Чтобы добиться лучших результатов сражения, Кутузову следовало выделить больше сил Милорадовичу (что ему изначально предлагали), с тем, чтобы тот мог решительно контратаковать Газана и рассеять его между собой и Дохтуровым, а не "зализывать раны" после кровопролитного боя в меньшинстве. Тогда можно было полностью уничтожить головную французскую дивизию, начавшую помышлять лишь о прорыве назад. Возможность уйти была ей дарована слабостью и пассивностью русских "клещей".
  
   Тактическая целесообразность была истощена и принесена Кутузовым в жертву его опасливому желанию не связываться боем слишком сильно, чтобы "не мешать" избранной стратегии - сохранить армию. Итог - плохое исполнение хорошего замысла и лишние, равные с угодившими в западню французами, потери.
  
   После боя у Кремса оба полководца, - и генерал Кутузов, и маршал Мортье, рапортовали о своей победе (впредь Михаил Илларионович не забывал делать это при каждом сомнительном сражении). Русский главком донёс царю, что 'неприятель разбит совершенно, целая дивизия истреблена' (с оговоркой - 'часть спаслась за Дунай на лодках'), а также о взятии 1500 пленных, включая генерала Грендоржа, 5 пушек, 'из которых 2 мог взять с собою' (неудивительно, поскольку Газан имел всего 3 пушки, значит, в трофеи были записаны отбитые обратно шестифунтовки Милорадовича). А знамён не взяли, потому что 'знамёна, коих нашли древки, неприятелем истреблены'.
  
   От этого бравурного донесения с уходом от вопроса о собственных потерях, и постскриптумом о том, что Мортье и Газана едва не взяли в плен, но 'они спаслись на лодке за Дунай', ведет начало наша совершенно неосновательная историческая традиция, объявлять разбитым весь корпус Мортье, чего не могло быть по обстоятельствам боя.
  
   В отечественных и европейских источниках результаты битвы оцениваются противоположно. Будучи беспристрастным, понятно, что о победе наполеоновских войск не может идти речи, - французы только деблокировали свою дивизию и сняли с берега Дуная раненых и отставших, дальнейшей активности не проявляли. Но и замысел Кутузова провалился. Неблагоприятное соотношение сил, которое русские пытались улучшить, уничтожив Газана и обескровив Мортье, - не изменилось. Важная моральная и психологическая победа над врагом была упущена, как то всегда бывает при прорыве окружения и спасении противником своих войск. Бумажная реляция с хвалебными литературными экзерсисами компенсировать этого факта никак не могла.
  
   Для окончательного вердикта очень важно знать соотношение потерь, вдвойне болезненных для голодной и отступающей армии. По данным на 15 ноября, в рядах дивизии Газана было собрано 3848 человек (возможно, назад убежала часть французских пленных, равно как в Кремсе были оставлены Кутузовым свои и французские раненые). Это говорит о том, что его потери вместе с Дюпоном составили около трех тысяч. Общие русские потери (Милорадовича, Дохтурова и Штрика) составили примерно три с половиной - четыре тысячи человек. Французы заявили о взятии 1300 пленных (вероятно, переловив многих отставших от армии русских солдат). Действительно, многие сотни отставших на обходном маневре солдат так и не вышли из придунайских гор, Подольская армия их не дождалась. Были потеряны две пушки (равно как и захвачены две). То есть, русские потери даже превысили французские, что свидетельствует о провале замысла русского главнокомандующего.
  
   Остановившись для уничтожения зарвавшейся части врага мощным ударом всей армии, получили почти тот же результат, что дал бы арьергардный бой, - ценой больших потерь оторвались от неприятеля. Кутузов день простоял у Кремса, где к нему присоединилась 6-я колонна войск русской Подольской армии (8 тысяч человек, отделенная вскоре после перехода русской границы и теперь нагнавшая его), и продолжил беспрепятственное движение к Ольмюцу. Вот единственная причина считать Кремс русской (или союзной) победой. Но, в отличие от обычного арьергардного боя, сражение всё-таки задержало русскую армию, а Мортье был не один. Задержка позволила подтянуться Мюрату, что позволяет "евроскептикам" говорить о том, что Мортье свою задачу тоже выполнил.
  
   Император Александр I, получив рапорт Кутузова о победе, поспешил возложить на него 'венец славы для российского воинства и для того, кто оным предводительствовал'. Австрийский император наградил Кутузова орденом Марии-Терезии 1-й степени, чего за военные заслуги был ранее удостоен лишь А.В. Суворов. Наполеон был гораздо адекватнее, признав в 22-м бюллетене Великой армии: 'Этот день был днём резни'.
  
   Действительно, перевести удачный замысел, опережение во времени и превосходство своих сил в резню, в которой русская армия, и без того истощенная, потеряла больше неприятеля, - не есть пример безупречного военного искусства, каким битву между Кремсом и Дюренштерном нам уже двести лет пытаются подать. Это сражение заслуживает подробного описания как раз потому, что в нём проявились все кутузовские тактические пороки, впоследствии так и не изжитые, как то: недодача артиллерии решающим главную задачу войскам; отделение слишком больших резервов ценой ослабления собственных группировок; плохая синхронизация действий отдельных отрядов и колонн; малоподвижность командующего после начала боя с запаздыванием его реакции на изменения обстановки. Эти пороки так и не были исправлены вплоть до 1812 года, 'ассиметрично' компенсируясь лишь всё более придирчивым выбором мест для сражений и умением писать рапорты и реляции.
  
   Правда о Кремсе показывает, что к близкому уже Аустерлицу военные дела главнокомандующего М.И. Кутузова обстояли совсем не блестяще, вынуждая приукрашивать их и сторониться инициативы в генеральном сражении с Бонапартом.
  
   Следующий арьергардный бой произошёл у деревни Шенграбен, где Кутузов оставил семитысячный заслон во главе с П.А. Багратионом.
  
   Поскольку Мюрат поначалу настиг Кутузова с одной усталой конницей, он решил пойти на хитрость и вступить с русскими в переговоры, чтобы иметь возможность подтянуть силы своего корпуса. С таким искусным дипломатом и обманщиком как Кутузов, - это была заведомо проигрышная затея. Михаил Илларионович для виду согласился и послал к Мюрату генерал-адъютанта Ф.Ф. Винценгероде, который согласовал и подписал с маршалом предварительный текст договора. Пока длились проволочки, Кутузов продолжал отступать, прикрывшись отрядом Багратиона. В итоге Мюрат потерял драгоценные сутки, начав действовать лишь после письменного выговора от Наполеона.
  
   Получив это категорическое приказание, маршал, собрав к этому моменту до 25 тысяч войск, несмотря на приближение ночи (4 ноября), немедленно атаковал русских, расположившихся за деревнями Шенграбен и Грунд и поставившими на дороге позади дефиле свою 12-орудийную батарею. Сражение развернулось посреди наступившей ночной темноты, освещаемое пожаром деревень, сослужившим дурную службу французам, поскольку отходящие русские могли лучше целиться на свет и ближе подходить к врагу из тьмы для броска в штыковой бой. Собственно говоря, это было единственное сражение 1805 года, по специфическим условиям которого установка Кутузова на штыковые атаки оправдала себя.
  
   В свою очередь, князь Багратион в своём рапорте о сражении отметил мощное действие французской артиллерии: 'неприятель открыл со многих батарей сильную канонаду', 'сильное его стремление на правой фланг при сильном ружейном и пушечном огне'.
  
   Характерно, что в последовавшем через два дня рапорте Кутузова на имя императора Александра I все оценки Багратиона о действии французских ружейного огня и артиллерии пропали, заменившись 'штыкоманией' пополам с небылицами: 'солдаты пробивались повсюду на штыках, коими опрокинули неоднократно и самую кавалерию неприятельскую'.
  
   В неразберихе дивизии Леграна всё же удалось обойти Багратиона, но тот сосредоточенным ударом в штыки прорвался и начал быстро отступать под покровом ночи. Французы организовали его преследование кавалерией, но не сумели рассеять. Багратион потерял 2400 человек против 1200 у Мюрата и и 8 из 12 пушек, разбитых французским батарейным огнём, но остальных своих солдат организованно увёл.
  
   Таким образом, потери отряда П.А. Багратиона в этом невероятном бою (где он действовал самостоятельно) были меньше, чем у Дохтурова и Милорадовича под руководством Кутузова под Кремсом. Он заслужил высокую репутацию у Наполеона и был высоко отмечен Александром I, наградившим Петра Ивановича орденом Святого Георгия 2-го класса и производством в генерал-лейтенанты. М.И. Кутузов же не чаял свидеться, предполагая, что он оставил Багратиона на неминуемую гибель.
  
   7 (19) ноября 1805 года армия Кутузова встретила авангард Буксгевдена. 22 ноября все русские силы соединились в Ольмюце. Кутузовская 'ретирада 1805 года', во время которой русская армия с боями прошла около 450 километров (до Вишау, а до Ольмюца - 500), стала одним из образцов успешного стратегического марш-маневра. Спорная битва под Кремсом не сыграла заметной роли в этом результате. Первым Михаила Илларионовича искренне поздравил командующий 2-й русской армией генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден.
  
   8 ноября произошёл последний кавалерийский бой при Раусснице, в котором русские потеряли до 100 человек убитых и раненых, истребив несколько десятков французов и захватив 90 пленных.
  
   Император Александр I, конечно же, ожидал большего. Поэтому Кутузов не получил от него ничего. Лишь в феврале 1806 года, прислушавшись к мнению военных, царь наградил его за успешное отступление от Браунау орденом Святого Владимира 1-й степени. К сожалению, к этому времени многие солдаты и офицеры, выведенные из неблагоприятного положения Кутузовым, погибли или были пленены под Аустерлицем, вследствие специфических черт характера того же Кутузова как человека и главнокомандующего. Его приукрашенная реляция о "победе" под Кремсом тоже сыграла в этом свою роль.
  
  3.2. Аустерлиц.
  
   Наполеон Бонапарт остановил свою армию у Брюнна (ныне - Брно). Туда он привёл примерно 75 тысяч французских войск при 250 орудиях. Противостоящие ему в районе Ольмюца (Оломоуца) русско-австрийские силы насчитывали около 85 тысяч человек при 330 пушках. Между ними, в 25 километрах от Брюнна и 70 километрах от Ольмюца находилась деревня Аустерлиц (ныне чешский городок Славков-у-Брна).
  
   Наполеон не сомневался в своей победе. Но время работало против него. Из России шли резервные корпуса под командованием Л.Л. Бенигсена и И.Н. Эссена. Заканчивались близкие к провалу франко-прусские переговоры, после чего Пруссия могла ударить ему в тыл. Бонапарту надо было навязать союзникам битву и выиграть её.
  
   Император французов, однако, не позволил себе впасть в спешку. Тщательно готовя к бою армию, он, подобно Кутузову, начал разыгрывать готовность к переговорам. Бонапарт прислал к Александру I в Оломоуц своего генерал-адъютанта Р. Савари "поздравить Его Величество с прибытием в армию" и просить его о перемирии и свидании". Царь встречаться с Наполеоном не захотел, прислав к нему с требованиями своего генерал-адъютанта князя П.П. Долгорукова, перед которым был разыгран очередной нерешительный спектакль. Молодой князь вернулся из стана врага в приподнятом настроении, утверждая, что "наш успех несомненен". Союзная армия выступила к Аустерлицу, избавив Бонапарта от лишних трудов.
  
   Генерал-майор, князь П.П. Долгоруков, очень удобно для ответственных виновников аустерлицкого разгрома, скончался от тифозной горячки в декабре 1806 года в Петербурге. Значительную часть вины за поражение в русских военных и дворянских кругах стали приписывать ему. Кстати, Ф. фон Вейротер умер в том же году, став ещё одним "стрелочником".
  
   Только один человек, - главнокомандующий Кутузов, - высказался против генерального сражения с Наполеоном. Он предложил начать отступление к Карпатам на соединение с корпусами Бенигсена и Эссена, выждав заодно вступления в войну Пруссии. "Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов", - говорил Михаил Илларионович.
  
   За это мнение, поддержанное в свите царя лишь молодыми Н.Н. Новосильцевым и А.А. Чарторыйским, М.И. Кутузова впоследствии объявили провидцем, снимая с него всю вину за аустерлицкий разгром. Сам полководец положил начало этой выгодной для него военно-исторической оценке, в 1812 году заявив при виде захваченного французского знамени с надписью "За Аустерлиц" буквально следующее: "После всего, что совершается теперь перед нашими глазами, одной победой или одной неудачей больше или меньше, всё равно для моей славы, но запомните: я не виноват в Аустерлицком сражении!" Что-что, а красноречиво говорить и использовать в свою пользу события и повороты судьбы, Михаил Илларионович умел.
  
   Впоследствии А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, высказал ничем не обоснованное мнение о том, что Александр I якобы "отстранил" колеблющегося Кутузова и сам "руководил" битвой при Аустерлице. В советское время эта позиция стала расхожей, будучи с радостью подхвачена историками, традиционно бичевавшими царизм, но строившими на его наработках историко-идеологическую подпорку для советского вождизма. Даже в 2000 году сию неправду дословно повторяет В.В. Бешанов в своём компилятивном труде "Шестьдесят сражений Наполеона". Примечательно, что А.И. Михайловский-Данилевский пришёл к описанию войны 1805 года и данному своему мнению в 1843 году, а события Отечественной войны 1812 года систематически описал раньше, - в 1839-м. Принимая это во внимание, становится понятным, зачем ему потребовалась коррекция фактов, и как её пропустили. Лучше было приписать поражение покойному царю (потом победителю, как и Петр I после Нарвы), чем поставить под сомнение и отправить в утиль всю консервативную концепцию.
  
   Продолжает бытовать и другая, столь же неаргументированная точка зрения, будто под Аустерлицем главнокомандование принадлежало австрийскому императору Францу I.
  
   Конечно, никто М.И. Кутузова от командования не отстранял. Даже самая консервативная подборка документов свидетельствует против такого предположения. После того, как 'вопреки мнению' Кутузова было принято решение о выступлении к Аустерлицу, он продолжал отдавать (как лично, так и через своего дежурного генерала Инзова) приказы по войскам соединённой армии о движении войск и подготовке к сражению. В этом движении ему рапортовал командир авангарда генерал-лейтенант князь Багратион, обращаясь при этом за приказаниями: 'покорнейше прошу ваше превосходительство снабдить меня своим повелением, как мне поступить завтре, в случае что неприятель не совсем отступит'. Если катастрофическую диспозицию союзной армии на 20 ноября (2 декабря) 1805 года всецело приписывать австриякам и опрометчиво одобрившему её Александру I, то диспозиция на 19 ноября - явно русского происхождения и подписана дежурным генералом князем П.М. Волконским, сменившим на этой должности генерал-майора Инзова. Кутузову же отдавали свои рапорта русские генералы о сражении при Аустерлице. По результатам битвы Михаил Илларионович хлопотал о наградах для гвардии, для солдат и офицеров, спасших знамёна и пушки, рапортовал царю об увольнении от службы с лишением чинов проявивших трусость офицеров, а также готовил общие реляции о сражении. Всё это пристало лишь действующему главнокомандующему.
  
   Поэтому хорошо знакомые историкам документы составителям многотомного сборника документов М.И. Кутузова пришлось 'исправлять' при помощи вольных примечаний, не допуская к ним других многочисленных свидетельств очевидцев и современников 'предаустерлицкой замятни'.
  
   Серьёзное рассмотрение роли Михаила Илларионовича под Ольмюцем и Аустерлицем показывает обратное, - он виноват в разгроме, причём прямой военной, а не только гражданской виной, которую дипломатично возложили на него авторитетные историки Г.А. Леер и П.А. Гейсман, указывая на "недостаток гражданского мужества высказать всю правду юному императору". По их мнению, не сделав этого, Кутузов "допустил исполнение плана, приведшего к погибели армии".
  
   Действительно, главнокомандующий Кутузов, уловив негативное отношение к своему предложению отступить среди ура-патриотической царской свиты, не стал настаивать, конфликтовать, не подал в отставку, не написал какой-либо докладной записки, а просто самоустранился от событий. Вместо проявления гражданского долга, он, чтобы "не подставляться", попытался вторично воздействовать на царя через обер-гофмаршала графа Н.А. Толстого: "Уговорите государя не давать сражения, мы его проиграем", - попросил он. На это Толстой вполне резонно возразил: "Моё дело - соусы да жаркое. Война - Ваше дело". И Кутузов замолчал.
  
   Было бы полбеды, если бы он молчал, но продолжил работу полководца, - рассматривал планы ставшей неизбежной баталии, давал советы и выдвигал возражения, отдал распоряжения для облегчения отступления в предвидении возможного неуспеха, - одним словом, готовил армию к испытанию. У него было под рукой достаточно генералов, которые приняли бы к вниманию дельные соображения и даже высказались за них на военном совете. Но в присутствии двух императоров и их фаворитов, Кутузов стушевался и перестал делать что бы то ни было! Подобное поведение совсем не пристало главнокомандующему.
  
   При его бездействии (но вряд ли без ведома главкома), план битвы при Аустерлице со стороны союзных сил подготовил генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер, в своё время, в 1799 году, состоявший при штабе у генералиссимуса А.В. Суворова. Смысл плана состоял в том, чтобы усиленным левым крылом из трёх русских колонн обойти правое крыло Наполеона и разбить его ударом во фланг и тыл. Правое крыло не должно было выпустить разгромленного противника, вместе с войсками, оставшимися на центральной позиции, обеспечивая его окружение и преследование.
  
   К моменту вынесения на военный совет, план был в принципе одобрен двумя императорами, что при "избытке придворной выправки" у М.И. Кутузова, парализовало последнего и заставило думать о чём угодно, только не о возражениях. Главнокомандующий, открыв заседание совета, вскоре заснул! Вейротера это не смутило, он был готов настаивать на своём. Видя такое, собравшиеся русские генералы отмалчивались. Только А.Ф. Ланжерон полюбопытствовал, что Вейротер намерен делать, если Наполеон атакует союзников первыми. Автор плана такую возможность исключил. В этот момент Кутузов (было уже три часа ночи) проснулся и отпустил генералов, сказав: "в семь часов утра атакуем неприятеля в занимаемой им позиции". Тем самым, австрийский план был принят без изменений.
  
   Помимо общей военной глупости, которая скоро станет предметом дальнейшего разбора, диспозиция этого плана вполне закономерно заставляла русских таскать каштаны из огня для австрийцев. Ударные колонны были составлены из русских войск, австрийцы же сосредоточивались на второстепенных направлениях: во вспомогательном отряде Кинкмайера, в центре и на правом фланге.
  
   Русский император, не имея никакого военного опыта, по характеру слабый и не наблюдательный, не только не встревожился, но продолжал надеяться на главнокомандующего. Между тем, трудно себе даже представить, какое количество ударов сапога получил бы такой генерал от Петра Великого, и насколько обеспокоилась бы поведением полководца-избранника Екатерина II. Отстранение М.И. Кутузова от обязанностей главкома и неразрывно связанный с этим шагом отказ царя действовать в фарватере австрийского плана вполне назрели, но не были осуществлены.
  
   С рассветом 2 декабря 1805 года союзные войска изготовились к бою. Первая, вторая и третья русские колонны под командованием генерал-лейтенантов Д.С. Дохтурова, А.Ф. Ланжерона и П.Ф. Пржибышевского (половина всех союзных войск) составили ударное левое крыло армии под общим командованием генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. Четвёртая русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов И.К. Коловрата и А.М. Милорадовича (17000 человек) занимала положение в центре, подчиняясь непосредственно М.И. Кутузову. За ней размещался гвардейский резерв численностью 8500 человек под командованием великого князя Константина Павловича. При этой колонне находились оба императора. Пятая колонна генерал-лейтенанта П.И. Багратиона и австрийского князя И. Лихтенштейна (13000 русских и 4600 австрийцев) составили правое крыло, которым командовал Багратион.
  
   Армия оказалась развёрнута на широком фронте до 12 верст, при этом левое крыло должно было исполнить весьма глубокий, до 10 верст, охватывающий манёвр. Её группы оказались разделены значительными промежутками, что затрудняло взаимодействие. Главное, - это позволяло Наполеону скрытно сосредоточить большую часть французских войск в плотных боевых порядках в центре позиции для нанесения оттуда сокрушительного удара. О такой возможности не думал никто.
  
   Александр I появился перед войском под гром приветствий, и спросил Кутузова: "Ну что, Михайло Ларионович, как вы полагаете, дело пойдёт хорошо?" На это Кутузов, не повторяя ранее высказанных и отставленных сомнений, с улыбкой ответил пустой лестью: "Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!" И нарвался. "Нет, нет! Командуете Вы! Я только зритель" - простодушно ответил царь. По свидетельству Шильдера, Кутузов вновь поклонился, но уже без улыбки.
  
   Это не помогло бесхребетному царедворцу не совершить хотя бы последней из ошибок, превративших начинающееся сражение в катастрофу. Колонны левого крыла шли в наступление, а Кутузов интуитивно задерживал четвёртую колонну на Праценских высотах. Александр I осведомился у него, почему главнокомандующий не даёт команду двигаться вперёд? Кутузов ответствовал неправдиво: "Я поджидаю, чтобы все войска колонны подсобрались". Теперь снова улыбнулся император, которому из-за этой лжи совершенно не передалась тревога опытного генерала: "Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки". "Государь, - округло возразил Кутузов, - потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете..."
  
   Налицо разговор восторженного правящего дилетанта и не смеющего возражать, расчётливо-робкого придворного, совершенно не считающего ни жизни солдат, ни чей либо престиж (России, царя, армии), кроме собственных выгод, - но никак не генерала и главнокомандующего, коими Михаил Илларионович являлся.
  
   Распоряжение было отдано. Центральная колонна союзников с обоими императорами пошла вперёд, не понимая, что этого момента очень ждал Наполеон, чтобы нанести по ней сокрушительный удар, настолько быстрый, чтобы не дать среагировать русско-австрийским войскам левого и правого крыльев, разобщить их, и превратить собственное "окружение" в уничтожение по частям разделенного противника.
  
  Удар главных сил французов по четвёртой колонне был такой мощи, что она была опрокинута и рассеяна всего в полчаса. Кутузов сразу потерял управление боем. Всё что он успел - передать приказ об отступлении, не доставленный и не исполненный вовремя войсками. Другой картина событий быть и не могла, поскольку пятьдесят тысяч наполеоновских войск наступали в узкой полосе шириной три версты.
  
  Первым удрал австрийский император. Александр I пытался призывать к спокойствию своих солдат, даже послал к Кутузову врача, получив известие о его ране. Его не слушали. Царю тоже пришлось бежать. Сам Кутузов едва не попал в плен. Его любимый зять, флигель-адъютант Тизенгаузен, был убит у него на глазах. Растянутые войска под безынициативным началом Буксгевдена, на которые обрушился следующий удар, были разобщены и бежали. Командование принял на себя Дохтуров. Наполеон "подбадривал" их отступление артиллерией, которой он управлял великолепно, поливая русских картечью и разбивая ядрами естественные ледовые переправы на преграждавших отступающим дорогу полузамёрзших прудах. Это говорит о том, насколько близко к передовой была французская артиллерия, усиливая своим огнём и без того мощный удар французских войск. Только на противоположном фланге, Багратион и Лихтенштейн, убедившись в недостатке своих сил, чтобы повлиять на исход сражения, отступили без паники.
  
  В тяжелейших условиях, вопреки диктовавшей воле противника, впервые отчётливо проявился военный талант братьев Каменских 1-го и 2-го. С.М. Каменский 1-й сумел перебросить свою бригаду, находившуюся в составе 2-й колонны, к Праценским высотам. Туда же пробился с остатками Курского полка А.Ф. Ланжерон. Но эти скудные подкрепления лишь несколько замедлили ход событий. Н.М. Каменский 2-й упорным сопротивлением своего Архангелогородского полка перед превосходящими силами Ланна помог отступить Багратиону. С разгромом центра союзников и потерей Праценских высот исход сражения предрешался не в их пользу.
  
  Архив Военного министерства Франции хранит сведения о потерях сторон при Аустерлице: союзники - 15000 убитых и раненных, 20000 пленных (из них 8 генералов - все русские), 180 орудий, 45 знамён. Французские потери составили 1290 убитых и 6943 раненных. Союзные ведомости дают цифры 27000 убитых, раненных и пленных, 158 потерянных орудий, но по сравнению с восемью тысячами французских потерь и рассеянием союзной армии, они ничего не меняют.
  
   Если бы Кутузов не был главнокомандующим; не возглавлял военный совет; не имел прямого указания императора о том, что командует безраздельно он; если бы он, вместо использования своих полномочий не продолжал волочиться на поводу у любых желаний Александра I и заправил двора, к которому он был извлечен из опалы незадолго до роковых событий, можно было бы рассуждать об отсутствии за ним военной вины и наличии только вины гражданской. Но, как видим, всё было не так.
  
  Это потом всё списали с главнокомандующего, пользуясь поспешным покаянием слабохарактерного императора Александра и смертью Долгорукова с Вейротером, - как с гуся воду слили, - а конечный успех далёкого пока 1812 года, наоборот, приписали одному только главнокомандующему. Очевидно, что неверно ни то ни другое. Ни тезис об отсутствии военной вины Кутузова за Аустерлиц, делаемый как уступка уже сформированному общественному мнению, ни его "военный гений" не выдерживают критики.
  
  При Аустерлице Кутузов оказался равен нулю. Всё, что он сумел, - не погубить страшным поражением свою последующую карьеру, что следует приписать его сильным качествам придворного. Его верные стратегические взгляды никакой роли не сыграли. Одним из основополагающих положений военной науки является связь тактики и стратегии, в своей совокупности создающая оперативное искусство. Если есть стратегия, но нет понимания и умения провести в жизнь адекватную тактику, - нет и оперативного искусства.
  
  Применительно к единичному сражению это положение верно вдвойне. Аустерлицкий позор был результатом тактики и диспозиции Вейротера, которые Кутузов принял, ничего к ним не добавив, хотя австрийский план состоял в вопиющем противоречии с его стратегией. План даже не предусматривал отступления союзной армии с поля боя, на случай, если что-то пойдёт не так! Не возразить, допустить исполнение этого плана вопреки верно понимаемым стратегическим аспектам, могли только сложившийся придворный лицемер и не завершивший своё боевое "образование" военный специалист, - слабый тактик. К сожалению, эти два негатива сошлись в одном лице. Обидно, даже трагично говорить такое применительно к заслуженному екатерининскому генералу, которого Михаил Илларионович в себе изжил, перейдя на "плутоватую" придворную стезю.
  
  За короткое время, которое прошло со дня возобновления Кутузова на полевой военной службе, профессионального восстановления не произошло, да и не могло произойти. Михаил Илларионович продолжал равняться на свои дипломатические и придворные успехи, к тому же переоценивая собственные знания в отставленном им в сторону на целых 12 лет военном деле. Учиться у подчинённых - не придворная традиция. По ряду свидетельств, главнокомандующий не интересовался жизнью армии, из-за чего обычно не знал толком обстановки в собственном лагере (а это немаловажная часть работы и уверенности настоящего полководца). Его редкие появления перед войсками были посвящены, как на привычных парадах, лицедейским спектаклям, в которых командующий напускал на себя ореол мудреца и отца родного.
  
   Вот факты, на которые из-за засилья консервативных историко-патриотических мало кто указывает. Между тем, именно по этой причине Кутузов возражал против битвы под Аустерлицем не только слабо, что объясняется его "дворцовой выправкой", но ещё не аргументированно и абстрактно. Он не привёл никаких военных выкладок и резонов, которые могли существенно смягчить неприятие его "пораженческих" взглядов, впечатлить царя и закрыть рот насмешникам, хихикавшим за спиной, утверждая, что старик "помешался на ретирадах". Вползать в душу царям он умел, но в данном случае не с чем было ползти, не было арсенала доводов, с помощью которых раскрывались угрозы и преодолевались очевидные для всех негативные политические последствия отступления.
  
   Доверяться интуиции, но не думать предметно, не анализировать и перепроверять (а зачем, когда полагаешь, что постиг пружины отношений между людьми) - это ещё одна придворная традиция, действие которой армейские наблюдатели подмечали за характером своего командующего и называли просто - лень.
  
   К плану Франца фон Вейротера "военный гений" М.И. Кутузова образца 1805 года ничего добавить не мог. Равным образом он не мог чётко обосновать необходимость и тактику отступления (как не быть разбитым по дороге). Никто из военных кроме него это не проговаривал, а значит, воровать идеи было негде. Более того, Кутузов не понимал связи форм тактики и стратегии, считая возможным её игнорировать. Иначе (повторимся, потому что это архи важно) как он не противостоял схеме предстоящего боя, не допускающей даже возможности организованного отхода?
  
  Как видно, сам Михаил Илларионович выработал бы точно такой же план (кстати, подозрительно напоминающий бой с Мортье при Кремсе), но тогда пришлось бы брать на себя ответственность за ожидаемое с высокой интуитивной вероятностью поражение. Поэтому он на военном совете и спал, заняв идеальную для себя как придворного (но не главнокомандующего!) позицию. Удостоверился, что с военной точки зрения сделано всё, по его мнению, возможное, но в результате не уверен, а потому, пользуясь слабостями молодого царя и зная законы дворцовых "шу-шу", снял не снимаемую ответственность с себя.
  
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов органично оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  
   Начало XIX века было временем, когда боевые возможности французской, австрийской и русской армий были наиболее близки друг к другу. Технический прогресс не успел ещё создать разнообразия и дисбаланса в вооружениях. Обилие прошедших во второй половине XVIII века войн, совместное участие в них как на одной стороне, так и друг против друга, сблизило штатную организацию и тактику армий. Эпоха просвещения, войн и революций вела к ускорению перемещения из страны в страну образованных людей, информации, систем взглядов и образов мыслей.
  
   Вместе с тем, стратегия и тактика были всё ещё шаблонны (эти шаблоны опирались на успешные прецеденты) и теоретически не проработаны, развиваясь медленно и постепенно. Обобщение опыта прусских и наполеоновских войн К. фон Клаузевицем в его замечательном труде "О войне" (1832-1834), было ещё впереди. Пока же, на основе роста производительных сил и развития путей сообщения в XVIII веке, увеличилась мобильность армий. Лучше обмундированные, материально обеспеченные, снабжённые конно-колёсной тягой войска стало быстрее водить. Они меньше страдали от неустройства и болезней. Длинные марши, отказ от предварительного построения и ввод армии в бой колоннами, обходные манёвры, при которых походные колонны, выйдя на позицию, одним поворотом создавали огневой фронт, или же (при активности врага) образовывали неприступные каре, стали правилом для передовых командующих. Суворовские "глазомер, быстрота, натиск!" как нельзя лучше выражали суть такого способа ведения боевых действий.
  
   В то же самое время, в некотором забвении оказался принцип сосредоточения сил. "Может показаться невероятным, и все же это случалось сотни раз, что вооруженные силы дробились и разъединялись по одному лишь темному подражанию традиционной манере без ясного сознания, зачем собственно это делается". - Так писал Клаузевиц, настаивая на том, что для каждого разделения сил, мешающего быть "вообще возможно сильным, а затем - и на решающем пункте", необходимы разумные основания.
  
   Действительно, при том, что возможности и препятствия проведению обходного манёвра всегда следовало тщательно взвешивать, на рубеже XVIII и XIX веков он стал своеобразной "идеей фикс" австрийской и русской военной мысли, безотказно работавшей против сравнительно слабого и отсталого турецкого противника. Он использовался под Кремсом, Аустерлицем, Арпачаем (А.В. Гудовичем, кстати, закончившим ту же самую что и М.И. Кутузов Артиллерийско-инженерную школу), и много где ещё. Под Арпачаем манёвр тоже провалился, но из-за общего боевого превосходства русской армии, турки все равно проиграли сражение.
  
   При таком положении дел соблюдение высшей стратегической аксиомы сосредоточения сил всецело отдавалось на произвол военачальника, зависело от его личных качеств и не в полной мере осознавалось подчинённым ему штабом. Главнокомандующий единолично определял, какие силы нужно выделить для каждой позиции, каждого манёвра. От его таланта и способностей зависело, как твёрдо он будет управлять этими силами, т.е. их взаимодействие в бою.
  
   Как мы уже видели выше, у М.И. Кутузова из-за слабостей его характера и подготовки (до Кремса и Аустерлица он не был в качестве главнокомандующего ни в одной битве), распределение выходило плохо. Силы выделялись неадекватные, взаимодействия не получалось. Более понятна теперь и пассивность подчинённых ему генералов: Ф. фон Вейротер у них на глазах исправлял "кремсскую" ошибку Михаила Илларионовича, массируя силы и наряжая в бой не 40, а 90% армии, планируя задействовать в обходном манёвре не 30, а 50% сил. Ещё более крупной ошибки, переоценивая возможности своих войск и недооценивая наполеоновского противника, они просто не видели.
  
   А.В. Суворов для своей современности был явлением поистине исключительным, на 40 лет не то, что опередив, а "перепрыгнув" Клаузевица. Он тонко чувствовал, насколько можно отступить от принципа сосредоточения сил в пользу манёвра, и, основываясь на русском опыте, создал и успешно применил ещё более высокую форму оперативного искусства, описываемую фразой "порознь идти, - вместе драться". Штурм Измаила и бои Альпийского похода - яркие и незабвенные тому примеры.
  
   Объективно высочайшая роль полководцев в общепринятом маневренном бою в те времена обосновывалась прямо и чувствовалась всеми интуитивно. Понимая это, командующие тщательно изучали личности "оппонентов", оценивая их способности. Очень большое внимание уделялось разбору данных ими сражений, особенно последних (ещё одна причина, по которой мы уделяем большое внимание Кремскому бою). Часто встречался элемент подражания успешным хитростям и тактическим приёмам. Тот, кто лучше применял общедоступный арсенал, - тот и побеждал.
  
   Отличным примером такого рода деятельности являлся Наполеон Бонапарт, оставивший массу характеристик своих противников, как верных, так и ложных. Хороший навык предугадать поведение войск врага на поле боя, сопровождавшийся к тому же практичным пониманием того, что компактная масса войск несравненно легче в управлении, обладает огромной ударной силой, более чем достаточной для разбития "классически" действующего врага по частям, стало nec plus ultra его мастерства. На самом деле - не очень-то высокого, а стратегически - откровенно близорукого, потому что важнейшей задачей Наполеона стало ввести свои главные силы в контакт с основными силами противника, а там он надеялся на свои тактические и артиллерийские таланты и... на авось, который его, в конце концов, погубил.
  
  Это кредо просуществовало десять лет и скончалось. Если бы корсиканцу противостоял Суворов - оно развеялось бы в течение одной кампании. На сложных театрах типа альпийского или кавказского, отчасти балканского - Бонапарт вообще не готов был воевать, ввиду крайней ограниченности мест и путей, по которым можно компактно выстраивать и перемещать большую армию. Но Суворова уже не было. А тех генералов, кто мог заменить его по качествам, самодовольный и непроницательный царский бомонд либо отверг, либо не поддержал.
  
   Выше уже упоминалось о том, как Наполеон "окутузился", творчески применив против руководителей коалиции под Ольмюцем тот же самый приём, каким Кутузов провёл за нос Мюрата, убедив французского маршала в своей иллюзорной пассивности. Так и Бонапарт внушил русско-австрийскому противнику ложную мысль о своей пассивности и колебаниях. Случилось это всего через месяц после Шенграбенских "переговоров". Самозваный император французов, хоть и не был династическим монархом, отлично сыграл спектакль для ура-патриотических, поддакивающих, льстиво-сплетенных императорских дворов, поневоле оказавшихся его главными пособниками.
  
  Но как мог не рассмотреть очевидную аналогию, применявший ту же самую хитрость Кутузов? Постановка элементарного вопроса "для чего?" сразу подводила к правильной мысли о том, что французская армия будет действовать активно. А характер диспозиции (статичной из двух сосредоточившихся армий вместо прежних догонялок) легко вёл к следующему выводу, что Наполеон собрался нанести удар по типу распрямившейся пружины, в тот момент, когда противник сам подойдёт к нему. Видимо, о чём-то таком подумал А.Ф Ланжерон, задавая свой вопрос Ф. фон Вейротеру.
  
   В общем, умный и внимательный главком на военном совете, услышав ответ Вейротера на вопрос Ланжерона, должен был сказать австрийцу, что он глупец. Суворов бы точно сказал что-то типа: "О! Вейротера сам Бонапарт не обманет!" И Кутузов ведь что-то подобное тоже подозревал, потому и медлил со сходом центральной колонны войск с Праценских высот. Но осознать в полном объёме не сумел. Не было у него отгадки, что же сделает Наполеон. Не на такие вещи его мозг последние двенадцать лет был направлен. Зато у Бонапарта отгадка, что сделают русские и австрийцы, была.
  
   Без сомнения, будучи в курсе истошных патриотических воплей и бурных радостей по случаю кремской "победы", владея по докладам своих генералов и маршала Мортье подлинными результатами этого сражения, он предполагал, что союзники не отступят от своей типовой тактики разделения сил для совершения обходного манёвра.
  
  От внимания Наполеона, конечно, не укрылся успех Багратиона в Шенграбенском бою, и корсиканец хорошо понимал, как трудно, даже превосходящими силами, нанести поражение спаянным, плотным потоком движущимся войскам. Поэтому он приготовился держать и вести свою армию сосредоточенно, за исключением заслонов при путях отступления (в отличие от Вейротера и Кутузова, Наполеон об этом думал) и небольших отрядов, изображающих контакт обходящей массы союзных войск с главными силами французской армии.
  
   К тому же, Бонапарт знал подлинные результаты боя армии Кутузова и корпуса Мортье при Кремсе-Дюренштерне, где примерно 14000-16000 союзников на благоприятной для окружения местности не удалось взять верх над 8500-10000 французских войск и добиться плотного окружения Мортье. А Вейротер - только победные бла-бла-бла, на которые был так горазд Михаил Илларионович, мастерски владея, 'летая' своим языком по отзывом знавших его современников. Простая экстраполяция, основанная на равной боеспособности обеих армий, вела к тому, что для надёжного охвата 75 тысяч французов (да ещё на открытой местности) по аналогичному плану Вейротера, союзникам потребуется не 85, а не менее 120 тысяч войск.
  
  В довершение всего, мнение Вейротера о том, что у французов есть единственный путь отступления с правого фланга на Вену, было неверным. Армия Наполеона могла отступить и с левого фланга, по пути через Брюнна на Иглау (Йиглаву). Вот почему он нисколько не боялся союзного наступления. Более того, ему нужно было толкнуть противников на этот сценарий.
  
  На Аустерлицком поле не было таких естественных препятствий и географической разобщённости, как под Кремсом, поэтому, чтобы рассечь вражескую армию, император французов планировал мощный удар в центр. Он приготовился нанести его независимо от того, как бы Кутузов и Вейротер не игрались своими силами на флангах (например, вовремя сообразили, что французы готовятся к отступлению на Иглау и перегруппировали силы с левого на правое крыло).
  
   Вот почему Наполеон собирался дождаться своего полуохвата, а потом, двигая французскую армию сосредоточенной массой, разрубить полукольцо на две половинки, после чего последовательно покончить с каждой из них. Бояться ему в этой ситуации было нечего. У врага, вовлеченного в его план, не хватало ни сил, ни времени для какого-либо другого манёвра. Действуя на короткой руке, из центра сражения, Наполеон оперировал резервами быстрее. Он был грамотным артиллерийским офицером, и безошибочно направлял артиллерию, смело выдвигаемую в передовые порядки, ничего не боящуюся при больших плотностях собственных войск рядом с батареями.
  
   Пока союзники передвигались, чтобы занять позицию перед боем, он по вереницам огней заблаговременно увидел, что его надежды сбываются, и даже в приказе по армии, отданным наутро перед сражением, счёл возможным посвятить в основы своего плана все свои войска. Это укрепило моральный дух. Там, где французы были поставлены в меньшинстве против большинства, они знали, ради чего это сделано, и что продержаться им надо недолго.
  
   А что же Кутузов и Вейротер? Они, не творчески опираясь на опыт тех же самых сражений и столкновений, переоценили опыт Кремса (первой и единственной "победы" союзников над французскими войсками в этой кампании) и не воспользовались уроками Шенграбена, недооценив заодно и противника (грозные французские пушки спрятались за восхвалениями удалых русских штыков). В результате, наивно предполагалось, что Наполеон поведёт себя как турки или как "разбитый" Мортье. Вейротера частично извиняет лишь то, что он не присутствовал при Дюренштерне, судя об этом бое по радужному отчёту Кутузова.
  
  По древнему крылатому выражению арабского поэта XI века Ибрагима-Аль-Хусри, "лжец - всё равно, что вор, только вор крадет твоё имущество, а лжец - твой ум". Не кто иной, как М.И. Кутузов, действуя по придворным законам и выдав Кремс за полную победу, украл часть ума у Вейротера, не добавив к его рассуждениям ни капли собственного.
  
  Михаил Илларионович всё знал доподлинно! Мог догадаться, что для охвата чрезвычайно боеспособной армии Наполеона союзных сил недостаточно, как их не распределяй. Не было для него труда понять, что гвардейский резерв, поставленный за центральной четвёртой колонной, при той быстроте, какую демонстрировали французские маршалы в погоне за ним, ни на один из флангов боя не успеет, а в случае удара французов по слабому центру - ситуацию не спасёт. И он молчал! Конечно, сказать правду, после собственных приукрашенных реляций ему было трудно, но его армии, монарху, стране - очень нужно. Увы, главнокомандующий не нашёл для этого душевных сил.
  
  Хуже того, он непрофессионально понадеялся на массирование сил Вейротером и даже не попытался выпрыгнуть мыслью за пределы многократно приносившего успех с турками типового плана, подобно тому, как Гудович даже в 1807 году следовал строго по нему.
  
   В результате произошло то, что произошло. Внезапность оказалась на стороне наполеоновских войск. На поле Аустерлица не было географического разобщения, как под Кремсом-Дюренштерном, из-за чего Милорадович и Дохтуров могли действовать только раздельно, но Наполеон сам создал его, уже в начале сражения высадив всей силой союзный центр. Правый фланг Багратиона оказался таким же бессильным, как слишком слабый отряд Милорадовича перед дивизией Газана. А левый попал в такое же полуокружение, как Дохтуров, поскольку за ним оказалась неудобная к отступлению местность. В итоге тот же Дохтуров принял командование в момент фиаско, и те части, что кое-как отступили, обязаны этим ему. Общее соотношение сил на поле боя было несравненно более благоприятным для французов. Вслед за центром левый фланг ждал разгром. А потом разгром перешёл бы и на фланг правый, если бы Багратион вовремя не начал управляемое (по типу шенграбенского) отступление.
  
   Некомпетентность, шаблонность, элементарная лень Кутузова и Вейротера невероятны. Не видно и никакой особой гениальности Наполеона перед такими противниками. Он действовал всего лишь как умный, внимательный человек, на том же самом сравнительном материале, что и они, достаточно прямо, чтобы его замысел несложно было разгадать. Хороший организатор, наблюдатель, импровизатор. Наполеон и сам позднее говорил: "Я провел шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую". Корсиканец не лукавил. Он всегда действовал по наитию, по немногим уловленным им принципам, но тщательно учитывая конкретные для каждого случая обстоятельства. Ни под Аустерлицем, ни до конца своей карьеры полководца он не выдумал ничего нового, просто придавая уже известным приёмам большую чёткость и более крупный масштаб. Но разгадывать простенький наполеоновский ребус оказалось некому.
  
   Единственная "революционность" Наполеона состояла в том, что он не сторонился людей ниже себя положением, постоянно и деятельно находился за пределами своего шатра среди войск и лично ездил на рекогносцировки, в то время как Вейротер, Кутузов и оба императора ограничивались парадными смотринами, получением докладов и отдачей распоряжений не сходя с места. Это ухудшало их знания о собственных и вражеских войсках, лишало возможности проверки и критического отношения к полученным докладам. Они были самым обветшалым звеном союзной армии, наиболее полно представляя в ней ущербные придворно-феодальные порядки, и, к сожалению, звеном командным. Общество, как и рыба, гниёт с головы.
  
   Ни Россия, ни даже Австрия в 1805 году не были близки к революции, а Франция глубоко скатилась в реакцию новой империи. Не было других факторов, существенно повышавших боеспособность наполеоновских войск над феодальной русской армией. Русские генералы поля боя были превосходны, в их среду ещё не успел спуститься голод на командные кадры, провоцируемый нелепыми установками Павловского и Александровского дворов. Семь лет спустя, в 1812 году, они это опять доказали. Офицеры и солдаты были выше похвал. Имперские и патриотические мотивы, двигавшие ими, были практически идентичны французским стремлениям. Будь эта армия под началом Суворова, олицетворявшего всё тот же единый военный прогресс, - история Европы и России пошла бы по-другому.
  
  Есть все резоны отойти от марксистского клише о неизбежности победы прогрессивной буржуазной армии над отсталой феодальной (не так прост путь истории, - скоро французская армия закончит иначе), и не согласиться с Энгельсом в том, что "Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны". Не чудо. Не явил там Наполеон никакой новой стратегии, а лишь новую активную тактику, оказавшись на оперативной высоте. Но и не будет забыт, как выдающийся позор.
  
   Вся последующая советская историография, опираясь на Энгельса и благоговея к Наполеону (по принципу: чем ужаснее представляется враг, тем ценнее победа и меньше спросят за потери) пестрит ремарками о том, что план Вейротера был плохой, но при этом никто детально не объясняет, почему. Если объяснить, придётся до конца развенчать и Кутузова. Разговор об отсутствии его "военной" вины в разгроме под Аустерлицем просто наивен. Не нужен был Суворову такой ученик. Проще было читать нотации деревянной колоде с резными эполетами. Не нужен был царю такой главком. Но царь сам был такой же нелепой колодой.
  
   Жестокий урок Аустерлица Кутузов, не будучи передовым военным мыслителем, запомнил не сразу. Не тщась взять верх над Наполеоном, но презирая турок, он умудрился потерпеть поражение под Браиловом в 1809, и чуть не проиграть сражение под Слободзеей в 1811 году. Вся балканская кампания Кутузова 1811-1812 гг. в качестве главнокомандующего несёт на себе тот же отпечаток разобщения сил, причём сверх того, - ленивого пренебрежения к быстрым манёврам и маршам, к которым его систематически вынуждал в Австрии страшный Наполеон. Лишь после повторного упражнения от слабого противника, вернувшись к противостоянию с Бонапартом при ведении Отечественной войны, он дорастёт до мысли о необходимости сосредоточения всех русских сил. Но, сводя их в кулак под Бородино и Тарутино, он всё равно будет ослаблять фронт отделением огромных резервов, и не найдёт ту нужную тактику противодействия, которую давно уже отыскал Суворов, успешно выковыривая 'пробки' французских войск из полевых дефиле и горных ущелий.
  
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома.
  
   Аустерлицкий разгром обрушил союзные отношения России и Австрии, став концом 3-ей коалиции. Император Австрии Франц I уже через день после битвы малодушно явился к Наполеону с повинной. 14 декабря (26) декабря в Прессбурге между австрийским императором и французским правительством был подписан унизительный мир. Австрия вышла из войны. Прибывший к Бонапарту прусский посланник Х.-А. Гаугвиц запрятал подальше свой ультиматум и поздравил Наполеона с победой. Вся русская внешняя политика потерпела крах. Петровский и екатерининский, доселе самоуверенный русский мир стал перед опаснейшей угрозой.
  
   В России поражение воспринимали тем больнее, что за последние сто лет привыкли к непрерывным победам своего оружия. "Здесь действие Аустерлицкой баталии на общественное мнение подобно волшебству, - писал 4 января 1806 года в Лондон Ж. де Местр. - Все генералы просят об отставке и кажется, что поражение в одной битве парализовало целую империю".
  
   Исключительно болезненный удар по репутации получил император Александр, который впервые после Петра I находился при действующей армии. Спасая престиж и торопясь пресечь воздействие наполеоновских прокламаций на русское общество, он сразу же повелел Кутузову составить и прислать две реляции о проигранном сражении: одну, содержащую "по чистой совести и совершенной справедливости" изложенные действия, а другую "для опубликования", с обстоятельствами, 'кои были нам препонами к удаче'.
  
   В последней (но первой по времени сочинения, 14 января 1806 года, реляции) говорилось, что урон русской армии "не доходит до 12000", а у французов "простирается до 18000". Вина за разгром осторожно, мелкими штрихами, и оттого убедительно, перекладывалась Кутузовым на австрийцев: 'Вообще всею кавалериею командовал австрийский генерал-фельд-лейтенант князь Лихтенштейн'; 'Неприятель, напав на австрийский фронт опрокинул его, отчего пришёл в замешательство и Новый Ингерманландский полк'; 'я дал повеление резерву из австрийских войск состоящему... Резерв сей действительно занял назначенную ему позицию; но при первых выстрелах отступил'; пушки были потеряны потому, что 'колонны сии были ведены австрийскими колонновожатыми ошибкою по такой дороге, по коей едва было возможно провести пушки' и т.д.
  
   Сам Михаил Илларионович, разумеется, нисколько не верил наклепанное им против австрийцев, но знал, что оно упадет как бальзам на душу всем невежам и ура-патриотам. Яркий пример тому, - его собственный приказ по армии от 4 декабря 1805 года: 'Известно мне, что господа офицеры дозволяют себе в разговорах с местными жителями не только осуждать австрийцев за последнее сражение, но даже уверяют, что ими, конечно, проданы были. Столь неосновательное и безрассудное суждение не иное что про извести может, как худые последствия, и служит к стыду русского имени. Я, остерегая всех господ офицеров, рекомендую от подобных разговоров удержаться, как же скоро узнаю о ком либо, то наистрожайше ответствовать будет'. Разумеется, советские 'историки' сразу бросились в защиту уязвленных шовинистических настроений, 'отлаживая' этот приказ своими комментариями: главнокомандующий эти невежественные настроения разделял, но, находясь в Австрии, считал себя обязанным.
  
   Общественное мнение обратилось против австрийцев, и с тех пор масса "патриотов" принялась рассуждать об Аустерлице по неправдивой кутузовской реляции, а если даже и признала правильные цифры, то всё равно расхваливая Михаила Илларионовича и снимая ответственность за поражение с него.
  
   Жестокая правда и современные знания о человеческих взаимоотношениях в пирамиде государства заставляет предположить, что, не смотря на просьбу царя 'чтобы в подобных случаях от меня ничего скрыто не было', неправдивы были обе полученные самодержцем реляции. Такого прекрасного шанса 'отмыться' М.И. Кутузов не мог упустить. Тем более интересно содержание реляции Михаила Илларионовича, написанной им 'по чистой совести и совершенной справедливости'.
  
   Удивительно, что до сих пор этот важнейший документ никто не искал или не замечал, не акцентировал на нём внимание, чтобы удостовериться, что же там такое сокровенное, какие думы, цифры и подкрепленные суровой правдой тактические выводы полководца написаны.
  
   А ведь, между прочим, в сборнике документов Кутузова есть эта реляция, написанная позже первой, - с умелой оттяжкой на формирование благоприятного общественного мнения по ней, - датированная 1 марта 1806 года. О том, что это именно она, говорит сопоставление её текста с рескриптом Александра I от 22 декабря 1805 года, повелевшего составить и прислать ему две упомянутые писульки.
  
   И тут глаза у читателя открываются как у сказочной собаки Ганса Христиана Андерсена: в реляцию Кутузова 'по чистой совести и совершенной справедливости', нет никаких цифр и схем, полностью отсутствует анализ хода сражения и причин поражения, которые она должна была в первую очередь содержать. В ней содержится только информация о русских батальонах, генералах и офицерах, которые, по мнению главкома, не исполнили свой долг на поле боя!
  
   Пользуясь глупостью молодого императора Александра, некорректно поставившего требование, обнаружившего самолюбование, будто он 'отчасти уже сведущ о том, что происходило' и болтливо приоткрывшего свои ожидания найти виновных, Михаил Илларионович прямо не солгал, но и своего долга полководца не выполнил. Он подсунул царёнку мелкую и лишённую военной мысли инфу, под стать мелкой самодержавной душе, тем отведя удар от себя и возведя на подчинённых напраслину, воспринятую ничтожным в военном деле самодержцем за правду просто потому, что она различалась с ранее переданной ему версией для общества.
  
   Вот что Кутузов написал: 'Ваше императорское величество были сами свидетелем, что 4-я колонна была наиболее причиною поверхности, которую имел неприятель в сей день; два баталиона мушкатерские Новогородского полка не держались нимало и, обратившись в бегство, привели колонну в робость и замешательство. За сею 3-я колонна наиболее виновна; начальник её вошел в деревню Кобельниц, не приняв никаких осторожностей, что и подало неприятелю средство обойтить оную колонну и взять большую часть людей в плен'. К этому Кутузов предлагает меры наказания и присовокупляет списки лиц, его заслуживающих. Так ничтожный Александр I и поступил.
  
   Так Александр I и поступил. По возвращении из плена в Россию, командующий 3-ей колонной генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский был отдан под суд. Генерал-аудиторат оправдал его. Тогда дело было велено перенести в Государственный Совет, который приговорил его к разжалованию на месяц в рядовые и отставлению от службы. Царь утвердил приговор. Невиновный генерал, не выдающийся, но характеризовавшийся современниками как храбрый и честный, расплатился за ошибки и малодушие русского главнокомандующего. Огульно пострадал указанный главкомом как 'нестойкий' Новгородский мушкетерский полк, были наказаны генерал-майор И.А. Лошаков и другие лица по кутузовским спискам.
  
   Ноль стратегии, ноль тактики. Документ настолько пуст, что никому в голову не пришло его секретить. И неудивительно, что с высоты лет это военно-интеллектуальное ничтожество, просто сломавшее много судеб, никто из историков не замечает. В. Безотосный, к примеру, думает, что эта реляция, - не реляция, а ответ Михаила Илларионовича на другое поручение царя.
  
   Но она, пустая бумажонка, уничтожившая Пржибышевского, - та самая. Другого военного анализа, чем в реляции 'для опубликования', не было. Об этом свидетельствует письмо М.И. Кутузова А.А. Чарторижскому от 17 января 1806 года, также предназначенное для косвенного убеждения императора Александра через его фаворита: 'Не знаю, понравится ли императорскому величеству изложение реляции, но мне оно казалось наиболее отвечающим действительности'.
  
   Таким образом, куцый анализ хода и тактики сражения был дан Кутузовым только в реляции 'для опубликования', другого анализа не было, вместо этого он сыграл с царём в 'поддавки', а потому веских причин поражения, которые неминуемо указали бы на отвратительную работу главнокомандующего, не искали. Зато неудачливый главком спас себя от новой опалы. А затем наступил хорошо известный ныне эффект пропаганды: когда властные лукавцы добиваются и видят искреннее убеждение широкой аудитории, то вскоре сами начинают верить в ложь, какую поначалу от правды хорошо отличали. Как только это случилось, и прекратились наказания мелких 'стрелочников', Кутузову больше ничто не грозило.
  
   Хотя царь пережил Аустерлиц как потрясение, и все свидетели его личного конфуза стали самодержцу неприятны, Кутузов опять в критический момент оказался поодаль от перетрусившего царя и не был свидетелем худших минут его плаксивого малодушия. И на этот раз Кутузов не допустил промаха, подобного тому, какой стоил ему губернаторства. Поэтому Александр не обидел Михаила Илларионовича своей немилостью. Он принял от него для награждения списки отличившихся при Аустерлице. 5 февраля 1806 года Кутузов был назначен командующим войсками трёх (5-й, 6-й и 7-й) территориальных дивизий (Суворов всегда командовал только одной!), которые готовились к новой войне с Францией. 24 февраля года экс-главкому был пожалован орден Св. Владимира 1-й степени. В том же месяце дочь полководца Дарья Михайловна была назначена фрейлиной.
  
   Однако Кутузов продолжал проситься в Петербург, о чём подавал прошение Александру I, копию которого отослал Е.И. Кутузовой для повторной подачи через кого-нибудь в удобном случае, а также писал Х.А. Ливену. И это сработало. В марте царь вызвал Михаила Илларионовича в столицу. В мае переписка М.И. Кутузова уже исходит из Санкт-Петербурга. До сентября он командовал приграничными дивизиями (уже 6-й, 7-й и 8-й) оттуда.
  
   Понятно, что при таком 'дистанционном' командовании полководцу вряд ли принадлежат существенные заслуги в подготовке новой армии против Наполеона, которые пытались ему приписать в советское время. Зато 19 сентября 1806 года Александр I пожаловал Кутузову 50000 рублей "для оплаты долгов по службе нажитых" (что, судя по семейной переписке, было для Михаила Илларионовича очень важно).
  
   В то же время М.И. Кутузов заседал как член военного совета при императоре вместе с двумя оставшимися престарелыми генерал-фельдмаршалами М.Ф. Каменским и Н.И. Салтыковым, генералами от инфантерии Б.П. Ласси, С.К. Вязмитиновым (адъютант П.А Румянцева, в дальнейшем сделал карьеру как полицейский офицер) и другими. Это был большой личный успех Кутузова на фоне аустерлицкого разгрома.
  
   28 сентября царь назначил М.И. Кутузова Киевским военным губернатором. Правда, ровно через месяц он специальным указом освободил его от управления гражданскими делами. В ведении Киевского губернатора остались только военные и казенные вопросы. Видно, нехорошие воспоминания были у самодержца об участии Михаила Илларионовича в гражданских делах Петербургской и Выборгской губерний.
  
   Неудивительно, что из аустерлицкого поражения российскими политическими и военными верхами были сделаны лишь самые ограниченные выводы. 'Второй Нарвы' (как известно, Петр I быстро извлек уроки из нарвского поражения) не получилось. Этот факт убедительно вскрывает начавшийся застой русских постекатерининских верхов, их возродившиеся местнические и 'боярские' ориентации с борьбой за поддающегося влиянию царя, в ущерб важнейшим делам государства.
  
   Медленно шла унификация пехоты, которую реформы Павла I лишь отбросили от развивающихся прогрессивных егерских форм к принципам линейной тактики, да ещё внесли разнобой в её вооружение. Следование линейной тактике и пересортица ружей, затруднявшая обеспечение зарядами, во многом подпитывали идею бить преимущественно в штыки, чрезмерно кровозатратную против массовых, стойких и оснащённых современным оружием ведущих европейских армий. Медленно возрастала численность существенно сокращённой Павлом тяжелой конницы. При напряжении сил беспрерывно воюющего государства, конница наращивалась в основном за счёт казаков. Незначительные улучшения происходили в многочисленной и мощной артиллерии, но ни до кого не доходила необходимость учреждать батареи, равные по мощи бригадам и увеличить тактическую мобильность артиллерии вместо довольно жесткой привязки артбригад к пехотным и кавалерийским дивизиям. В результате русские артиллерийские роты почти всегда распылялись по фронту, работали по отдельности, а то и разделенными частями.
  
   Главная же и во многом осознаваемая ахиллесова пята, как упоминалось выше, крылась во вдруг открывшемся после смерти и старения нескольких военных светил первой величины отсутствии их преемников, тактической отсталости и неспособности новых главнокомандующих. К сожалению, с этим царь и его высшее окружение со своей старшинской дворянской ограниченностью так и не смогли ничего поделать. Вместо преемственности пошло прямо-таки болезненное набивание в ученики покойному Суворову претендентов, не могущих стоять с ним на одной ступени по военному таланту.
  
   Конечно, Михаил Илларионович после аустерлицкого фиаско не попал в главнокомандующие новой войны с Наполеоном, но он был слишком опытным придворным, чтобы продолжать цепляться за первые роли в обстановке, когда ему мог быть послан серьёзный упрёк и тем вызывать раздражение. Кутузов снова, и на этот раз совсем чуть-чуть, отступил. Трудно толковать изложенные выше признательные жесты и решения царя как нерасположение и опалу. Временно поставив Кутузова в "обойму запасных", Александр I предпринял логичную попытку извлечь из прошлого М.Ф. Каменского, который обладал блестящими реляциями А.В. Суворова (и сыновья которого столь много пытались сделать на аустерлицком поле). Растерянность старого Каменского, не оправдавшего царских надежд, естественно выдвинула вперёд инициативного и самоуверенного, не признававшего ничьего авторитета Л.Л. Бенигсена.
  
   Описание этой войны, которая в отсутствие Кутузова развивалась не победно, но и не столь скоротечно, в грохоте часто равных (Прейсиш Эйлау, Гейльберг, Пултуск) сражений, придётся опустить для сокращения объёма, следя за перипетиями с участием главного героя повествования.
  
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  
  4.1. Браиловская трагедия.
  
   Командующий Молдавской армией генерал-фельдмаршал князь А.А. Прозоровский (олицетворявший очередную попытку Александра I вернуть на службу 'екатерининских орлов'), близко сойдясь с М.И. Кутузовым в Киеве, ещё в декабре 1807 года просил Александра I назначить Михаила Илларионовича ему в помощники.
  
   4 марта 1808 года Кутузов с 8-й и 22-й дивизиями был направлен императором в Молдавскую армию и в начале апреля после хлопот по укомплектованию войск выехал в Яссы. На подъём ему были пожалованы очередные 10 тысяч рублей. В Молдавии полководец получил в командование главный армейский корпус.
  
  Предыдущий 1807 год ясно дал понять Наполеону, что Россия - это не Пруссия, её ресурсы велики и армия способна на многое. Этот факт обусловил компромиссное Эрфуртское соглашение. Две оставшиеся великие державы принялись делить Европу, наблюдая друг за другом для нанесения смертельного удара. Третья Русско-шведская война дополнительно отвлекла внимание от балканского театра.
  
   Поэтому 1808 год на турецких театрах был пассивным, действовало заключенное к концу 1807 года русско-турецкое перемирие, во исполнение которого колебались, не вывести ли вообще русские войска из Молдавии и Валахии. Армия бездействовала, что удовлетворяло политичного Михаила Илларионовича.
  
   Однако, назначение главнокомандующим 'старого екатерининского орла' А.А. Прозоровского показывало, что Россия не согласна на паритет с ветшающей Оттоманской Портой. Новым командующим принимались меры готовности к возобновлению военных действий. Одновременно, внутренние и европейские политические интриги склоняли Турцию к продолжению войны с Россией. В сентябре на театр стали прибывать новые турецкие войска. Осложнялись отношения с Австрией.
  
   Слабость некогда блистательной Оттоманской Порты, испытывавшей серьёзные внутренние неурядицы, в декабре 1808 года подвигла Александра I выдвинуть султану надменные условия о признании русско-турецкой границы по реке Дунай (царь торопился извлечь максимальные выгоды из соглашения с Наполеоном). Это завело переговоры в тупик. Весной 1809 года вновь разгорелась война, принявшая для России неожиданно малоуспешный характер.
  
   Царь ориентировал армию идти за Балканы, а она споткнулась уже в Молдавии. Ни старый Прозоровский, ни Кутузов, на которого он надеялся, не были способны к стремительным и слаженным действиям. Лишь пока события шли по неспешным, бюрократическим планам Михаила Илларионовича, всё по видимости оставалось хорошо.
  
   8 апреля 1809 года войска Кутузова обложили турецкую крепость Браилов, начали окружать её редутами и форштадтами, 16 апреля провели бомбардировку, написали хорошие реляции об оной, и на 17 и 18 апреля успокоились. Непосредственно перед штурмом, от полуночи до трёх часов ночи, была спланирована повторная короткая бомбардировка, должная завершиться холостыми залпами, когда под угрозой огня собственных батарей окажутся русские штурмующие колонны.
  
   Эта повторная бомбардировка была запутана допущенными рассогласованиями, и таким образом, русская артиллерия практически не сказала своего слова в начале штурма крепости. Сигналом к штурму был зачем-то двойной, с интервалом в 15 минут пуск ракет. Думали запутать турок, а запутали сами себя.
  
   Хуже того, судя по диспозиции для штурма Браиловского ретраншемента и предписаниям М.И. Кутузова в адрес П.К. Эссена 3-го и Д.С. Акимова о содействии флотилии в штурме крепости, атака производилась только на левый фланг турецких укреплений: 'Штурм сей произведен будет только на левой фланг неприятельский противу правого нашего вверху Дуная по течению'. По остальным направлениям затевались ложные атаки. Они произошли преждевременно и остерегли врага, вместо того, чтобы его дезориентировать. Поэтому турки имели возможность стянуть все свои силы на фланг, где атаковали три русские колонны. На суворовскую диспозицию успешного штурма Измаила это было совсем не похоже.
  
   В ночь с 19 на 20 апреля 1809 года 'ученик' Суворова основательно оконфузился с неудачным штурмом Брайлова на Дунае, который ранее неоднократно брали русские войска. Прозоровский рапортовал, что 'атака произведена дурно'. Трудно не согласиться с Прозоровским, поплатившимся как за переоценку собственных способностей, так и за за свое неограниченное доверие к Кутузову. Известный царский военный историк А.Н. Петров в своём трехтомном труде 'Война России с Турцией 1806-1812 гг.' пишет, что из-за ложно поданного сигнала, одна из трёх наряженных к штурму колонн выступила на четыре часа (!) раньше других. Тем не менее, М.И. Кутузов ввязался в мясорубку, позволив обороняющимся туркам стянуть весь гарнизон на один фланг и последовательно громить разновременно идущие на штурм колонны.
  
   Михаил Илларионович пытался найти козла отпущения внизу: генерал Марков получил его предписание о расследовании действий колонны под командованием генерал-майора В.В. Вяземского, о которой были слухи, что она 'не достигла назначенного ей пункта, когда уже стрелки её восходили на вал и лежали там целой час в напрасном ожидании колонны'. Не вышло. Марков рапортовал о неосновательности слухов и невиновности Вяземского, а потому Кутузов, защищаясь от обвинений, рискнул возложить вину на Прозоровского, считая причиной неудачи неподачу подкреплений по вине главнокомандующего.
  
   Кутузовская версия событий чрезвычайно сомнительна. Диспозицию штурма по поручению Прозоровского составил он вместе с инженер-генерал-майором Гартингом. Одновременности атаки трех колонн и своевременности ложных атак не сумел добиться он. Цель штурма была не решительная, - только закрепиться в ретраншементах, в надежде, что дальше турки сами сдадутся (чего трудно было ждать после неудачи Милорадовича). Атаковать крепость без серьезной канонады и только с одного фланга, - тоже идея поразительная. Высланный Прозоровским резерв по причине пассивности осмысления ситуации Кутузовым (он всегда по придворному медленно и осторожно докладывал о плохом), запоздал. Всё закончилось сидением русских войск во рву против стрелявших в них и скидывавших на их головы всё, что ни попадя, турок. С рассветом открылась ужасающая картина побоища стоически гибнущих без приказа на отход полков. Для прикрытия отступления Прозоровский приказал открыть огонь из всех батарей, чем спас многих и многих.
  
   И, конечно же, по защитительному стону российских и советских историков, Кутузову опять 'не было дано распоряжаться операцией вполне самостоятельно', он 'указывал на несвоевременность этой операции, так как орудия противника не были подбиты и вообще штурм не был подготовлен'. Позвольте, а что Михаил Илларионович, пользовавшийся доверием Прозоровского, сделал, чтобы подавить перед штурмом крепостную артиллерию? Посылал наверх благостные реляции, по которым турецкие пушки были напрочь разбиты? Увы, Прозоровский им поверил. Кто мешал ему за 11 дней подготовить штурм? Кто ударил по рукам, чтобы он выпустил из них руководство боем? Впрочем, Прозоровскому тоже нет оправдания, и, в отличие от Кутузова, он себя не оправдывал.
  
   Было убито 2229 человек и 2550 ранено из состава восьмитысячного русского корпуса. Это была третья после Кремса и Аустерлица кутузовская мясорубка, произошедшая по причине все тех же придворных и тактических пороков Михаила Илларионовича: неумения брать инициативу на себя и поправлять вышестоящих, вместо чего он убаюкивал их бравыми донесениями и лестью; плохого использования артиллерии; упования на ближний бой и голую храбрость русского солдата. А заодно пример бездарного, не усвоившего ничего из суворовских принципов, штурма крепости, - своеобразный 'антиизмаил', - удручающий шаг назад по сравнению с 1790 годом.
  
   Турки же, судя по реляции А.А. Прозоровского Александру I, действовали сильнейшим ружейным огнём. Что после этого надо пояснять?
  
   Это тяжелейшее поражение, случившееся вслед за частной неудачей Милорадовича при Журже (там атаковавшие аналогичную крепость русские войска потеряли 700 человек, взяли ретраншемент, захватили 13 пушек, уничтожили до 2000 турок, но отступили перед вражеским подкреплением, прибывшим из Рущука), произвело гнетущее впечатление на русскую Молдавскую армию, вызвав перерыв кампании 1809 года. Не случайно консервативная патриотическая историография о нём не вспоминает, а если приходится, - по-кутузовски хулит одного А.А. Прозоровского.
  
   К моменту издания в 1887 году фундаментального труда А.Н. Петрова о русско-турецкой войне 1806-1812 гг., подобное препарирование истории давно было в моде. Со ссылкой на современников Петров приводит такое: "Старый фельдмаршал, видя бедствие своих войск, рыдал, падал на колени и рвал остатки своих седых волос. Стоявший возле него Кутузов молча смотрел на всё и только сказал: "Не такие беды бывали со мною, я проиграл Аустерилицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал". Значит он-таки, а не Александр I, и не Франц I злосчастный Аустерлицкий бой проиграл!
  
   Потом идут уже знакомые нам защитительные стоны и негодования: "Непонятно, каким образом князь Прозоровский, всегда честный, всегда любивший русского солдата, мог решиться оклеветать его перед государем и отечеством, оправдываясь в неудаче, которая произошла лишь по его вине". Дальше следуют перечисления подвигов русских солдат и офицеров без всякого указания на несостоятельные замыслы и ошибки командования, повлекшие огромные потери и неудачу. Даже недостаток штурмовых лестниц Петров умудрился возложить на главнокомандующего, выступая с ещё более ортодоксальных позиций, чем Михайловский-Данилевский.
  
   Не иначе, в неудаче штурма Измаила в 1790 году (если бы таковая случилась), следовало обвинить Потёмкина? Да, в атаку Браилова (без учёта подоспевших потом резервов), было пущено 8000 войск против 12000 оборонявшихся, но означает ли это, что Суворов при штурме Измаила должен был иметь 57000 отборных солдат вместо 31000, из которых 15000 нерегулярных? При этом Суворов потерял убитыми и раненными 5350 человек (одну шестую своих войск), против 4780 (60 процентов атакующих войск), коих угробил под Браиловом Михаил Илларионович.
  
   Понести такие потери можно было, только упорствуя в тактической глупости. Они составляли, ни много, ни мало, пятую часть от аустерлицких потерь, и это была работа на турок. Кутузов показал значительно худшие результаты, чем Милорадович, не обвинявший, однако, в своей неудаче Прозоровского!
  
   Характерно, что, в отличие от А.А. Прозоровского, реляция которого похожа на повинную, М.И. Кутузов всячески старался преуменьшить масштабы поражения и потери. В журнале военных действий главного корпуса Молдавской армии было записано: 'После сильного бомбардирования накануне 20-го числа был некоторой опыт штурма на браиловские ретраншементы на левой неприятельский фланг'. В письме Е.И. Кутузовой Михаил Илларионович сообщил: 'Чтобы ты, мой друг, не испугалась слухов на публике... Делали малою частию армии пробу на штурм города, который не удался, и мы потеряли несколько людей'. То есть, кровавый штурм представляется полководцем как некая малозатратная разведка боем.
  
   Обращает на себя внимание и то, как путём мастерского владения языком маскируется серьезный промах в управлении артиллерией. Не было сильной бомбардировки перед штурмом, она имела место 16-го числа. Но написано так, что на лжи поймать трудно: из текста неясно, к какому из двух действий, - бомбардировке или 'пробе штурма' относится дата 20-го числа. Всё, написанное Кутузовым или по его указанию надо проверять фактами, и ничто нельзя принимать на веру.
  
   При таких разных подходах к описанию боевых действий и признанию вины командования, стычка между Кутузовым и Прозоровским была неизбежна. Отметим, - тому, кто прав, нечего скрывать. А тот, кто скрывает, - поощряет стагнацию тактики и повторение другими командирами его ошибок.
  
   Отношения Кутузова с главнокомандующим испортились настолько, что мешали осаде крепости, не позволяя надеяться на новый успешный штурм. В начале мая фельдмаршал отступил от Браилова. 20 мая он написал письмо А.А. Аракчееву с обвинениями М.И. Кутузова в интригах и просьбой уволить его из Молдавской армии. Аракчеев, убежденный, что 'интриги и здесь при дворе дурны, а в отдаленных армиях совсем терпимы быть не должны', доложил императору. Удовлетворяя просьбу А.А. Прозоровского, 4 июня царь назначает бывшего 'лучшего генерала' Молдавской армии М.И. Кутузова командующим резервным корпусом Молдавской армии. Но Прозоровский, вообще не желая иметь Михаила Илларионовича под рукой, отсылает рескрипт обратно царю. И тогда Александр I назначает Кутузова литовским военным губернатором.
  
   16 июня 1809 года Кутузов сдал главный корпус генерал-лейтенанту П.К. Эссену и отбыл в Вильно, где с 1 августа вступил в должность литовского военного губернатора. Тут бы в его карьере начаться закату, если бы не дальнейшие, непредвиденные и благоприятные для Михаила Илларионовича обстоятельства.
  
   В июле войска Прозоровского, к тому времени смертельно больного, но всё равно пытающегося исполнить свой долг, перешли через Дунай, заняв Исакчу, Тулчу и Бабадаг. Лето выдалось неблагоприятное, сырое, в русских войсках началась эпидемия лихорадки. 9 августа 1809 года старый князь Прозоровский скончался почётной смертью военачальника в своём лагере.
  
   На Дунайском фронте продолжилась командная чехарда. Новым главнокомандующим молдавской армией был назначен свежеиспечённый генерал от инфантерии П.И. Багратион. Вскоре он развернул активную боевую деятельность. С конца августа до середины октября шли бои, осложнившиеся, однако, наступлением турецких войск из Западной Болгарии и Сербии на северный берег Дуная, в Валахию.
  
   Это были закономерные плоды неуместных метаний самого Александра I, заключившего вышеупомянутое перемирие 1807 года с Портой, которое турки использовали, чтобы жестоко подавить сербское восстание. В таких неблагоприятных условиях Багратиону не суждено было проявить себя. Русские отступили за Дунай. Дилетантствующий император вскоре сместил Петра Ивановича, будучи недовольным результатами кампании 1809 года.
  
  4.2. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  
   В феврале 1810 года государь поставил во главе русской молдавской армии Н.М. Каменского 2-го (младшего сына генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского), наказав ему осуществить скорейший разгром Оттоманской Порты и добиться признания новой границы России по Дунаю. Требовалось быстрее освободить силы армии для участия в новой возможной войне против Наполеона. Отношения России и Франции, оказавшихся после Эрфурта в случайном, полувраждебном союзе, ухудшались. Молодой Каменский стал первой после Л.Л. Бенигсена удачей царя. Александр наконец-то нашёл полководца, способного перевести войну за Балканы. Увы, по своей же ограниченности, он позволил загубить его.
  
   Н.М. Каменский 2-й был чрезвычайно талантливый генерал. Всюду он поспевал наравне с нижними чинами, не страшась. Оценивал боевые ситуации по тонкому знанию армии и своему трепету. Его обожали войска, но не терпели высокие чины, ибо он без обиняков высказывал им всё про их дурость, что толковалось как крайняя степень надменности. Этому его приучили постоянная оппозиция старшему брату - С.М. Каменскому 1-му и сознательное равнение на А.В. Суворова.
  
  Из-за ранней смерти, образ Н.М. Каменского в истории остался нелакированным. Мы знаем не только о его победах, но и о поражениях, где и как он проходил свою "науку побеждать", о сильных и слабых сторонах его характера. Молодого Каменского не коснулось верноподданническое усердие наших "историков", умудрившихся зализать даже редкие неудачи Суворова (например, при штурмах укреплённых замков в Польше, где великий полководец учился брать Измаил).
  
  Отец, старый генерал-фельдмаршал давал младшему сыну скромное содержание, и Николай, "вырвавшись на простор", по широте души, был склонен кутить, забравшись однажды в казну вверенной ему армии. Но его любили так, что по войску "пустили шапку" и покрыли опасную растрату.
  
   Свою первую славу Н.М. Каменский 2-й стяжал в Альпийском походе Суворова, где отличился храбрыми и распорядительными действиями в сражениях на перевале Сен-Готард, Чёртовом мосту, при Альтдорфе и в Муртенской долине. Суворов писал фельдмаршалу Каменскому: "Юный сын ваш - старый генерал". В отличие от Кутузова, молодой офицер не пару случаев, а полную кампанию находился рядом с Суворовым
  
   При Аустерлице Н.М. Каменский во главе своего полка помог отступить Багратиону. Затем получил большой опыт в войнах 4-й антинаполеоновской коалиции. Участвовал в бою при Бергфриде и битвах при Прейсиш-Эйлау и Гейсбельрге, где русская армия под командованием Л.Л. Бенигсена отразила все попытки французов сбить её с занимаемых позиций. Наполеон при Гейсбельрге 10 июня 1807 года потерял 12,5 тысяч человек (1398 убитых, 10 359 раненых и 864 пленных) против 8000 русских потерь. Русскими были последовательно отбиты атаки корпусов Мюрата, Ланна, Нея.
  
  Тогда Н.М. Каменский 2-й контратакой отбил захваченный французами редут и преследовал отступавших до столкновения со свежими наполеоновскими войсками, после чего отошёл обратно. То новое, что он пытался привнести в суворовскую науку, состояло в более широком использовании наскоков и отскоков. Молодой полководец не стеснялся отступать. При выявившемся превосходстве противника мог быстро снять ранее поставленную войскам задачу, что, в принципе, было логично в боях грозной французской армией.
  
  Весной того же 1807 года, будучи зависимым от действий английского и шведского флота, Каменский не сумел деблокировать Данциг, потеряв в бою 1600 солдат и 46 офицеров.
  
  Прославился своими действиями во время войны со Швецией в 1808 году, одержав в Финляндии победы над шведскими войсками при Куортане (19-21 августа) и Оравайсе (2 сентября). В результате 12-ти тысячная северофинская шведская армия потеряла около 8000 человек (против 2000 с русской стороны) и рассеялась.
  
  Вступление Н.М. Каменского 2-го в командование молдавской русской армией было воспринято с радостью, и он взялся за дело круто, по-суворовски. Первым делом, сделав вывод о маловероятности активных действий противника и пользуясь его разобщённостью, он изменил план кампании на 1810 год, разработанный П.И. Багратионом, с тем, чтобы вместо сосредоточения русских сил, провести многочисленные, неожиданные и одновременные атаки на разные пункты (туркам не хватало войск для повсеместной обороны).
  
  Так он намеревался провести масштабную разведку боем, с ходу взять всё, что удастся, а затем, достоверно зная, где находятся главные силы турок, сконцентрироваться против них.
  
  Действуя по опередившей своё время суворовской стратегии "порознь идти, вместе биться", в одни и те же дни конца мая 1810 года русская армия стремительно приступила к крепостям Туртукай, Базарджик, Силистрия. Поразительно, но на большом разлёте нижнего течения Дуная Н.М. Каменскому 2-му удалось обеспечить одновременность нападения и взаимодействие нескольких корпусов и отрядов в ходе этих атак.
  
  Величие замысла и его исполнение так и не было оценено военными историками, между тем, на этой "ниве" Н.М. Каменский 2-й был в высоком смысле слова ВТОРЫМ, - после А.В. Суворова. История, конечно, сослагательного наклонения не имеет, но это была та самая, альтернативная мыслям Барклая де Толли и практике Кутузова, стратегия, которая могла необычными для своего времени средствами, - не одними только арьергардными боями, но серией связанных по времени и задачам атак - "расклевать" великую армию Наполеона на дороге к Москве, а затем разгромить её в генеральном сражении. Доведись Каменскому быть главнокомандующим в 1812 году, современники могли стать свидетелями скоординированных, а не разрозненных действий всех русских армий.
  
  А на Дунае в 1810 году с турками всё именно так и произошло. Решительный генерал А.П. Засс, получив сведения о готовящейся переброске турецких подкреплений в Туртукай, начал действовать первым. 19 мая его войска удачно переправились через Дунай и крепость пала, двухтысячный турецкий гарнизон бежал под покровом ночи, потеряв 300 человек убитыми и 11 пушек. Потери русских составили 7 убитых и 5 раненных нижних чинов.
  
  Практически одновременно, корпус С.М. Каменского 1-го приступил к Базарджику. 23 мая старший брат командующего одержал крупную победу, взяв город стремительным дневным (опять новое слово!) штурмом. Из десятитысячного турецкого гарнизона его командир Пегливан-паша и 2057 человек были взяты в плен. В самом городе было погребено до 3000 турок, ещё тысяча усеяла своими телами поля при попытке вырваться из Шумлинских ворот. Было захвачено 17 исправных орудий и 68 знамён. Русские потери составили 833 человека убитыми и раненными. При штурме Базарджика отличился генерал Е.И. Марков, тот самый, который в 1811 году сыграет решающую роль в победе под Слободзеей.
  
  В тот же день 23 мая главный корпус русских войск окружил Силистрию, выбив турок из предместий и заставив укрыться в крепости. Подъёму духа войск немало способствовало известие о взятии Туртукая. Турки оборонялись храбро, предприняв 24 мая вылазку, чтобы помешать стремительно развёрнутым русскими (А.Ф. Ланжерон) осадными работами.
  
  В ночь с 25 на 26 мая русские войска предприняли ложную атаку, а затем в 8.00 часов 26 мая начался артиллерийский обстрел крепости. Удача и здесь была на стороне Н.М. Каменского 2-го, не пожалевшего ядер и бомб. В Крепости взорвался пороховой погреб, от чего обрушилась часть стены. Главнокомандующий, однако, не атаковал (кутузовские "лавры" могильщика ему были не нужны), а потребовал от турок сдачи и приготовился повторить артподготовку из всех пушек. Пользуясь недостатком у турок пороха и определив слабости обороны, русские батареи подступали всё ближе к крепости, вплоть до расстояния картечного огня. Утром 30 мая турки согласились на капитуляцию.
  
  Русской добычей стали 40 знамён, 190 (!) орудий с припасами на день огневого боя. 5000 турок получили возможность идти, куда пожелают. Н.М. Каменский 2-й пожертвовал суровостью условий капитуляции в пользу её быстроте, и сам сразу же стал выдвигаться на Разград, спешно укрепляемый неприятелем под воздействием поступающих со всех сторон разгромных сообщений.
  
  В результате слабые русские авангардные отряды под командованием генерал-майора Сабанеева, развившего бешеный натиск и озвучившего ультимативное требование сдать город в течение получаса, легко овладели Разградом. Проиграв бой перед крепостью, трехтысячный гарнизон в ужасе разбежался, в плен было взято всего 300 человек вместе с трехбунчужным пашой. Добычей Сабанеева стали 12 знамён, 6 пушек, большое количество пороха и снарядов. Его потери составили 6 убитых и 66 раненных нижних чинов.
  
  Так, ведя войну по-суворовски, позаимствовав у Наполеона приёмы мощного использования артиллерии, применяя неожиданные тактические хитрости и решения, войска Н.М. Каменского 2-го буквально в несколько дней взяли четыре крепости, потеряв во всех делах около 1000 человек.
  
  Русская армия готовилась приступить к Шумле и Рущуку, где оказались сосредоточенными лучшие силы оттоманов. И турки, и русский командующий собирали воедино полки. Одни - чтобы удержать Северную Болгарию, другой, - для прорыва на Балканы.
  
  11-12 июня под Шумлой между главными силами противоборствующих армий состоялся кровопролитный бой за командные высоты на подступах к крепости. Турки потеряли убитыми и раненными до 2000 человек, русские - 740. Тем не менее, обнаружив отсутствие надлежащего взаимодействия со стороны своего упрямого старшего брата и получив столь кровопролитный бой ещё на дальних подступах к крепости, имея 35000 штыков против 50000 турецких, Н.М. Каменский 2-й отказался от штурма, перейдя к блокаде Шумлы.
  
  В те же дни А.П. Засс подошёл к Рущуку, но имея недостаточно сил (не подошли подкрепления), не думал атаковать, сам вызывая на себя противника. 15 июня произошёл бой, заметный своими результатами: угодившие в засаду турки потеряли более 400 человек убитыми, сумев увести примерно столько же раненных. Потери русских составили 12 человек убитыми и 53 раненными. Воевать в меньшинстве Засс умел.
  
  В ночь на 26 июня Н.М. Каменский произвёл крупную провокацию, приказав установить 8-орудийную осадную батарею в полумиле от крепости Шумла, втайне прикрывая её целым 6-тысячным корпусом (!) Уварова. На следующий день батарея была атакована турками со всей яростью. Разгорелся крупный бой, по результатам которого турки потеряли 2000 человек только убитыми, в то время как русские потери убитыми и раненными составили 270 человек. Главнокомандующий был доволен. Батарея была срыта, русские войска отошли за пределы артогня из крепости. Серьёзно потерпевшие от боя турки начали переговоры о перемирии. Зарядили дожди, и Каменский, лишённый возможности продолжать активные действия, согласился на переговоры. Боевые действия продолжались лишь на флангах, для истребления партий, высылаемых турками для фуражировок. Эти действия порой приносили ощутимый результат. Так, на Ямпольской дороге один раз единовременно было убито и пленено 420 фуражиров.
  
  Между тем, общее положение сторон изменилось, но не в пользу русских. Пополнения армии были маленькие, списочный состав был 44360 человек, из них около 5000 больных (против 40000 окружённых в Шумле и 20000 в Рущуке). Турки же, открыто спонсируемые англичанами и тайно французами (плоды союза Александра с Наполеоном в Эрфурте), направили к Шумле большие подкрепления, в том числе, при бездействии русского Черноморского флота, 15000 корпус морем, в Варну. (Флотоводцев Александр I умел подбирать ещё меньше, чем адмиралов). Блокировавший Варну русский отряд отступил. На западе Балкан возникла вторая турецкая армия Исмаил-бея.
  
  Промедление грозило потерей инициативы, и Н.М. Каменский 2-й отказался от блокады и взятия Шумлы. Оставив сильные отряды для контроля над дорогами и наблюдения за крепостью, он двинулся к Рущуку, где враг был слабее.
  
  11 июля началась бомбардировка Рущука, продолжавшаяся несколько дней. Дожди вынудили перенести штурм, который возобновился 22 июля и, несмотря на восхождение войск на крепостные валы, провалился. Потери обеих сторон были огромными: около 3000 убитых и 4000 раненных русских солдат, и такое же количество полегло оборонявшихся турок. Н.М. Каменский был разочарован и даже импульсивно просил об отставке.
  
  Он, однако, не отступил от Рущука, как Кутузов и Прозоровский от Браилова, и отдав распоряжения о восстановлении боеспособности войск, 26 июля начал новую бомбардировку крепости, вызвав для подкрепления корпус своего старшего брата. Естественно, к Рущуку от Шумлы вслед за С.М. Каменским 1-м двинулся и визирь.
  
  На это и был расчёт. Гарнизон Рущука был обескровлен, его активность исключалась. 26 августа 1810 года братья Каменские отыгрались на турках за неудачный штурм Рущука, одержав блистательную победу в сражении при Батине, разыграв примерно ту же маневренную карту, что и Наполеон, потерпевший кровавую неудачу при Гейсбельрге, но вскоре разбивший русские войска под Фридландом.
  
   Поражение турок было катастрофическое. 40-тысячная армия была уничтожена полностью. Турки потеряли убитыми и потопленными в Дунае 15000 человек. Остальные были либо пленены, либо разбежались. Из них впоследствии султану удалось собрать около 6000 человек. Были захвачены все пять турецких лагерей. Было взято 178 знамён, но только 14 пушек (турки не успели перебросить к Рущуку свою артиллерию). Зато действия русской артиллерии особо отмечались как ужасные, она "наносила неприятелю неимоверный вред".
  
   Русские потери были в десятки (!) раз ниже турецких и составили 15 офицеров и 380 нижних чинов убитыми, 1147 раненых. Развивая успех, войска Н.М. Каменского 2-го (генерал С. При) взяли крепость Систово, захватив находившуюся там турецкую флотилию, 50 пушек и 8 знамён с припасами. 6 сентября без боя была захвачена турецкая крепость Орсово. 15 сентября сдались Рущук и Журжа. В этих крепостях турками было сдано 247 пушек и припасы к ним.
  
  Кампания 1810 года заканчивалась ужасным для турок разгромом. Русский главнокомандующий получил возможность перенести усилия на "сербский" фланг. Несмотря на изнуряющую войска дождливую непогоду, 10 октября капитулировала крепость Турно, в которой русским достались запасы продовольствия и 39 пушек, тут же направленных на обстрел Никополя. 15 октября крепость Никополь капитулировала. Это позволило Н.М. Каменскому вновь выдвинуть требование о полной уступке турками Дунайских княжеств. 17 октября русские войска вошли в Плевну, а 18 октября - в крепость Ловчу (Ловеч). В тот же день пала крепость Сельви. Неприятель бежал за Балканские горы.
  
   На зимний период балканская война затихла. Русский главнокомандующий отвёл из опасных мест свои авангарды и приступил к планированию наступления 1811 года, которое ему уже не суждено было осуществить. В военно-дипломатической переписке турки согласились на границу по реке Серет (юго-западнее Прута), на что императору Александру I, возможно, следовало согласиться. На границу по Дунаю султан был категорически не согласен. Чтобы подвинуть его к этому нужно было новое крупное поражение, какое не состоялось. Условия мира, которые в 1812 году добудет М.И. Кутузов, окажутся хуже.
  
   Планируя использовать время недолгих морозов и минимальных осадков, чтобы занять пункты, необходимые для организации весеннего наступления, уже 14 января 1811 года Н.М. Каменский отдал приказ о приготовлениях. Но в тот же день им был получен высочайший рескрипт от 5 января, которым предписывалось отказаться от активных действий за Дунаем и ограничиться обороной левого берега его. Такая позиция была вызвана убеждением, что в 1811 году Наполеон откроет военные действия против России. Пять из девяти дивизий Дунайской армии царь приказывал отправить к Днестру, разворачивая их на прикрытие западных границ империи. При этом заносчиво декларировалось неизменное требование установления русско-турецкой границы по Дунаю: 'довольствуясь иною границею, нежели Дунай, я не нахожу ни нужды, ни приличия'.
  
   Это была глупость петербургских прожектёров, - вместо получения границы по Серету, ослаблять войска на Дунае, оставляя в силе прежние, ставшие нереальными требования. Чем меньше было русских войск, тем больше турки волокитили переговоры. Н.М. Каменский попытался объяснить это царю и предложил встречный план активной обороны с наступлением за Плевну. Не получив прямых возражений императора, он предельно ослабил большинство гарнизонов, и собрав силы, пошёл к Ловче.
  
   31 января Ловча была неожиданно взята войсками Каменского с малыми потерями (106 убитых, 374 раненых). Турки потеряли 4000 убитыми и 1400 пленными. Османами была брошена артиллерия. Ловчинская 15-тысячная группировка противника перестала существовать. Но здесь же Н.М. Каменского 2-го настигло обострение тяжёлой лихорадки, которой он уже давно страдал хронически. Она вынудила его отказаться от активных действий и начать исполнение оборонительного плана императора. Состояние здоровья командующего продолжало ухудшаться, с 7 марта он не подписывал бумаг, и 12 марта к исполнению обязанностей главнокомандующего временно приступил А.Ф. Ланжерон. В Петербурге обеспокоились поисками нового командующего.
  
  Дальнейшая царская и советская военно-историческая традиция, избравшая М.И. Кутузова идеалом для подражания, стала принижать заслуги и способности Н.М. Каменского 2-го. Вместо разбора его тактики и стратегии, заменили их оценку огульным выражением "бешеный напор", противопоставляя кутузовской "рассудительности и осторожности". Каменскому поставили в упрёк неудачный штурм Рущука, при этом уходя от сопоставления с Браиловской конфузией "спасителя". Но ведь он в итоге взял Рущук, разгромив под ним большую вражескую армию, а Кутузов Браилов не взял. Каменскому приписали несуществующее поражение под Шумлой, где он сознательно отказался от штурма и осады, не проиграв ни одного боя. При этом мало кто слышал про Базарджик, Силистрию, Разград, Ловеч, Никополь и т.д. Разве что Батин не удалось замолчать.
  
  "Кутузоборцы" умудрились быстренько договориться до того, что выздоровей Каменский, и командуй вместо Кутузова отражением Наполеона, он, конечно бы, проиграл всё в первом же бою.
  
  Конечно, всё это беспочвенные и довольно-таки постыдные заявления. Стратегия и тактика Николая Каменского были богаче, успешнее кутузовских. Сколько-нибудь подробное рассмотрение кампании 1810 года (почему мы и обратились к нему) показывает целеустремленного, мобильного, изобретательного командующего, наиболее близко подступающего среди всех русских генералов к способностям Наполеона. Каменский маршировал войсками не хуже Кутузова, но, в отличие от последнего, лучше бил артиллерией, надёжнее добивался взаимодействия, успешно штурмовал крепости и выигрывал большие сражения. Он разумно уклонялся от превосходящих сил и сильных позиций врага, быстро приводя свои планы в соответствие с обстановкой. Он же был настоящим, а не записным учеником А.В. Суворова, что могло обеспечить ему преимущество над корсиканцем.
  
  Дунайская кампания 1811 года, руководимая М.И. Кутузовым, равно как и суровый 1812 год являются бледной тенью изобретательной феерии Н.М. Каменского 2-го, за шесть месяцев перемоловшего более чем стотысячную турецкую армию и понёсшего в этих боях на порядок меньше потерь, чем неприятель.
  
  4.3. Рущукская несуразица.
  
   Отправляя должность литовского военного губернатора, значение которой выросло по мере приближения с запада новой наполеоновской угрозы, Кутузов реабилитировался в глазах царя умелым администрированием. Михаил Илларионович хорошо помогал в решении тыловых военных вопросов, часто ходатайствовал о разборе выявленных им злоупотреблений, и даже вновь вмешался в хлебную торговлю, оказывая протекцию отечественным производителям и торговцам. На сей раз хлеб был в избытке, губернатор заслужил положительную репутацию в крае и одобрение императора Александра.
  
   В конце февраля 1811 года Михаил Илларионович получил письмо от военного министра М.Б. Барклая де Толли о возможности вручения ему 'главного начальства над Молдавскою армиею' в связи с болезнью Н.М. Каменского 2-го. Сам Кутузов таким желанием не горел, но и отказываться не смел, о чём писал своей дочери Е.М. Тизенгаузен: 'если же, к счастью, всё отменится' и 'этот отъезд, о котором мне объявили, меня сильно беспокоит'.
  
   Беспокоиться, зная собственные не особо выдающиеся генеральские способности, было от чего. В 'наследство' от Н.М. Каменского Михаилу Илларионовичу оставалось жесткое требование царя установить границу Российской империи по Дунаю и память о многих победах, подталкивающая петербургский двор к завышенным ожиданиям. А войск на Дунайском театре было мало. Следовало ждать, что царь будет противиться подкреплению Молдавской армии, собирая силы на Украине и в Литве против Наполеона. Вместо того, чтобы стать перед лицом таких вызовов, на старости лет лучше было губернаторствовать в Литве с её обширной торговлей.
  
   7 марта последовал рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим Молдавской армией. Царь, как обычно, пожаловал ему 10 тысяч рублей подъёмных. 1 апреля 1811 года, освежившийся во время очередного двухлетнего отдыха от своих проигранных сражений генерал от инфантерии Кутузов прибыл в Бухарест, где застал прежнего главкома совершенно больным, и вступил в командование.
  
   Отбывший из армии Н.М. Каменский 2-й, которому в дороге стало хуже, 4 мая скончался в Одессе. Это значило, что Кутузов опять выдвигается на первые военные роли. Так неудача Багратиона, к которому царь никогда не благоволил, вкупе со скоропостижной смертью двух предшественников и отставкой генерала от инфантерии Б.Ф. Кнорринга (который разочаровал царя в русско-шведской войне), стали событиями, закрепившими его новый, но не такой уж и желанный, успех.
  
   Зная об ограниченности сил своей армии, Кутузов, по всем признакам, с самого начала не верил и не допускал для себя возможность глубоких операций в Болгарии, рассчитывая маневрировать в северном Подунавье. Первое, чем он озаботился, была постройка рокадных мостов через реки Арджеш и Олт, которую новый главком был вынужден частично возложить на валашские власти (из армии продолжали отбирать на запад подразделения, в том числе понтонные и артиллерийские роты). Следующим вызревшим его решением было оставление и разрушение задунайских крепостей Силистрия и Никополь, к чему уже с 5 апреля стали предприниматься шаги.
  
   Оправдывая разоружение и оставление Никополя и Силистрии, Кутузов сообщает Барклаю де Толли о сообразности числа подчинённых ему войск 'к войне оборонительной и к действию наступательному от Рущука', которого, как потом выяснилось, он вообще не собирался производить. Михаил Илларионович также просит 'никуда далее не трогать без крайней нужды, которая ещё и не предвидится' отобранную у Каменского 9-ю дивизию, расположенную в Яссах. Он одобрительно отзывается об отмене экспедиции к Плевне, назначенной было в соответствии с планами прежнего главкома Каменского, но хитро делает инициатором этой отмены А.Ф. Ланжерона.
  
   Ещё через две недели, в конце апреля, в адрес военного министра поступает донесение, озаглавленное 'Мысли генерала Кутузова, замеченные в разговоре с ним'. Согласно этим мыслям, Кутузов рассуждает уже не о наступательном действии, а 'больших поисках' от Рущука.
  
   Глядя на все эти распоряжения и соображения, напрашивается вывод, что Кутузов говорит о наступлении лишь в угоду Петербургу, склонившись к чисто оборонительному образу действий, притом не исключая возможности кризиса и отступления под турецкими ударами. Эти установки разительно отличались от тактики и стратегии покойного Каменского, и были совершенно не в ожиданиях царя и его военного министра. Однако, из-за умелого лицемерия Михаила Илларионовича в собственных донесениях, они пребывали в неведении об этой опасности.
  
   По стечению обстоятельств, в апреле того же 1811 года, визирем Оттоманской империи стал хорошо знакомый Кутузову Ахмед Решид паша (Ахмед-бей), с которым Михаил Илларионович был близко знаком и даже дружен во времена российского посольства 1793-1794 гг. в Константинополе. Главнокомандующий, удачливый не в баталиях, но в дипломатии, увидел в этом себе подпорку. Действуя политически весьма дальновидно, М.И. Кутузов, 5 апреля испросил у канцлера Н.П. Румянцева полномочия для ведения мирных переговоров с Турцией, и получил их.
  
   20 апреля 1811 года русский главнокомандующий сердечно поздравил Ахмеда-пашу с высоким назначением, что стало предвестником превращения военной кампании в дипломатические вальсы и перехода инициативы к туркам. Действительно, впоследствии переписка и обмен подарками между русским и турецким главнокомандующими не прекращались, в конце концов став темой для армейских анекдотов (даже накануне Рущукского боя Ахмед-паша получил от Кутузова шесть фунтов чаю, и получил от визиря посылку с апельсинами). Дипломатическая медлительность противоречила стремлению царя как можно быстрее закончить войну с Турцией, но имея сил и способностей меньше, чем покойный Каменский, Кутузов иного способа 'дать результат' не видел.
  
   Свою пассивность и упование на дипломатические хитрости Кутузов прикрывал рассуждениями типа: "Против турок не должно действовать как против европейских войск... всякое неожиданное или новое действие всегда приводит их в такое смятение, что не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех". Если эта софистика была в чём-то правильной, то лишь от противного: границу по Серету турки больше ни кунктатору Кутузову, ни его суверену Александру I не предложат. В эту ошибку, оправившись от смятения перед Каменским, они больше не вдались.
  
   Вскоре начало происходить то, что и должно было при таком ходе вещей и мыслей русского главкома произойти. С начала мая, получая известия о подготовке турок к наступлению, Михаил Илларионович продолжает держаться пассивно. 5 мая к нему прибыл представитель визиря с предложением начать мирные переговоры. Так турки маскировали свою подготовку к активизации военных действий. Ахмед Паша пытался водить Кутузова за нос теми же средствами, которые тот использовал против него, выражая в своем личном письме надежду, что друзьям 'суждено... сделаться орудиями мира'. В Петербурге, желая скорейшего мира, клюнули на это, надеясь, что Кутузов даст результат. Он сам разразился новым письмом к 'благороднейшему, прославленнейшему и высокопросвещенному другу', повышая статус переговоров их переводом в Бухарест.
  
   Однако, дела пошли ровно наоборот. Отвод дивизий, о чём Каменский предупреждал царя, утаить было нельзя. На этом фоне длительное бездействие Кутузова убедило турецкого визиря Ахмед-бея (Ахмед-Пашу) в слабости русской армии. Посланник Михаила Илларионовича П.А. Фонтон отписал главкому, что турецкое правительство менее чем когда-либо склонно к удовлетворению требований России. Турция считает, что её политическое и военное положение, по сравнению с прошлым годом, улучшилось, а Россия, напротив, вошла в затруднительное положение. Поэтому визирь решился начать наступление к Рущуку, овладеть им и перейти Дунай. В то же время вторая турецкая армия, собранная у Софии, должна была переправиться через Дунай у Видина и вторгнуться в Валахию. Соединившись, турки предполагали наступать на Бухарест и далее на Фокшаны.
  
   В ожидании наступления турок, Кутузов ободрял М.Б. Барклая де Толли своими планами дождаться выхода знатного корпуса визиря к Рущуку, 'и если такое событие мне пощастливится... разобью я его и преследовать могу... за Разград верст до 25-ти без всякого риску". Событие, как известно, посчастливилось, и даже врага отразил, но разбить и преследовать его не попытался, кинувшись в противоположную сторону, за Дунай.
  
   Как можно было добиться выполнения требований государя о почетном мире и присоединения к России земель вплоть до Дуная, или хотя бы до Серета (которые турки были готовы уступить по результатам кампании 1810 года), беспрерывно толкуя об оборонительной войне и таскаясь на поводу у турецкой вспомогательной дипломатии?
  
   Зато Кутузов продолжал заниматься давно знакомым ему торговым протекционизмом, 1 июня отписав Н.П. Румянцеву пространное послание о необходимости взыскания налогов и ограничения привилегий иностранных купцов, проживающих в Дунайских княжествах. Михаил Илларионович опять добился своего. Тем временем Турецкая армия выступила из Шумлы по направлению на Разград. Столкновение приближалось.
  
   Сообразно этому, наступательный порыв Кутузова под Рущуком вновь истощился от 'больших поисков' до 'демонстраций на Рущук' (как будто он был уже оставлен), а основная роль в грядущих боях стала подпихиваться генералу А.П. Зассу, чтобы 'в то же время вторгнуться в Малую Валахию'.
  
   18 июня Михаил Илларионович отписывает канцлеру Н.П. Румянцеву письмо о необходимости смягчить позицию России в вопросе о Дунайских княжествах и мире с Портой. Только в отличие от безупречных доводов покойного Н.М. Каменского, опирающихся на взятые крепости и выигранные сражения, выглядело это предложение, сделанное перед боями, как-то малодушно.
  
   В тот же день он пишет М.Б. Барклаю де Толли о своем намерении атаковать форпост турецкого наступления против Рущука, - селение Кадыкей, чего, разумеется, не исполнил. Русские корпуса Эссена и Ланжерона всего лишь выступили 20-го числа из Рущука, построившись в каре недалеко от крепости, на выгодной местности исключавшей обход правого фланга. В тот же день произошёл кавалерийский бой за форпосты, выявивший превосходство русской конницы, а потому она была построена за левым флангом пехоты. Попытка обхода русских пехотных корпусов слева выводила турок прямо на неё.
  
   22 июня 1811 года визирь атаковал Кутузова у Рущука, но потерпел неудачу и отступил к заранее укрепленной позиции у с. Кадыкёй. Считается, что турки потеряли убитыми и раненными до четырех тысяч человек, русские - до пятисот. Точные цифры, однако, неизвестны. В реляции Кутузова о сражении указано: 'По сущей справедливости неприятеля убитыми на месте не осталось более, как несколько за полторы тысячи человек' и потери его определительно сказать неможно'.
  
   Несмотря на успех, Кутузов ограничил преследование противника десятью (а не 25-ю, как Барклаю писал) верстами, не осадил и не атаковал Кадыкей, для чего имел благоприятную возможность, и как того ждали подчинённые ему командиры корпусов А.Ф. Ланжерон и П.К. Эссен. Ведь после утраты турками инициативы можно было использовать перевес русской артиллерии (имелось 114 орудий против 78 у Ахмед-бея). К сожалению, из-за короткого и нерешительного преследования перевес увеличить не удалось, - снявшаяся с позиций турецкая артиллерия ушла без вреда. Турки даже увели с собой одну русскую пушку, захваченную ими во время кавалерийской атаки.
  
   Риск непредвиденных обстоятельств для наступательных действий не был велик. Ведь за спиной нового главнокомандующего был взятый его предшественником, графом Н.М. Каменским 2-м, и твердо удерживавшийся русскими Рущук. Но вместо этого Кутузов простоял три дня в бездействии, после чего вернулся в крепость, разрушил укрепления Рущука, и в ночь с 27 на 28 июня переправил свои войска на северный берег Дуная. Согласно журналу военных действий Молдавской армии 'неприятель во время отступления не преследовал'. Поутру враг появился в Рущуке и начал производить 'пальбу по нашей флотилии с берегу и принудил оную войти в пролив близ Журжи'.
  
   В документах М.И. Кутузова есть довольно откровенное письмо, адресат которого, 'старый товарищ и дорогой друг', не указан. В нём говорится, что противник 'делал всё возможное, чтобы вырвать у нас победу' и отступил 'в большом порядке'. Отмечен 'жестокий артиллерийский огонь' и 'ярость' многочисленной турецкой кавалерии. По всему видно, что туркам удалось произвести на главнокомандующего впечатление выше ожидавшегося по памяти старых кампаний. Закончив описание сражения, Михаил Илларионович, обнажая своё длительное и неоднократное лицемерие в официальной переписке с Петербургом пишет: 'С момента моего прибытия в армию я рассматривал Рущук как нечто, стесняющее меня, чрезвычайно ослабляющее мои силы... Местоположение этого проклятого укрепления таково, что. Несмотря на сильный гарнизон, его нельзя предоставить его собственным силам... Победа над визирем, дающая перелом в событиях, мне показалась благоприятным моментом для оставления Рущука'.
  
   Тут хорошо видно, что военная мысль Кутузова не шла дальше пассивной обороны, в которой он считал за полноценную победу всего лишь отражение вражеских ударов без расстройства и ликвидации противника, видел отовсюду массу угроз, не смея восполнять недостаток сил активностью, и желая укрыться за Дунаем. Порочность такой тактики и стратегии сегодня не нужно доказывать никому. Они были порочны и в начале XIX века, иначе полководец с гордостью выложил бы свои замыслы перед императором Александром и военным министром Барклаем де Толли открыто.
  
   Как обычно для кутузовских баталий, которые Михаил Илларионович из-за тревожной нерешительности, впервые проявившейся под Измаилом, не умел доводить до победы, зато письменно убеждал в достижении таковой царя и петербургский двор, - оба главнокомандующих заявили своим государям о виктории, собирая награды. Видимо, чтобы не оказаться без них, об оставлении Рущука М.И. Кутузов доложил М.Б. Барклаю де Толли только 2 июля, повторив часть доводов процитированного выше откровенного письма. Не срослось. За Рущукский бой главком был награжден уже после ретирады, лишь формально, - царским портретом. После отступления русских на северный берег Дуная Наполеон также послал султану поздравление с победой. Турки приободрились.
  
   Император Александр I, хоть и не равнялся в военных науках с Бонапартом, тоже оценил 'маневр' Михаила Илларионовича правильно, разгневавшись после донесения о нём так же сильно, как недавно радовался бравурному докладу. Царь отписал главнокомандующему письмо с упреками. Однако М.И. Кутузов и на этот раз сохранил свою должность и монаршее расположение. Другого полководца в резерве у царя всё равно не было, а потому всё закончилось нудной перепиской с поиском виновных в ненадлежащих действиях русской конницы и потере пушки под Рущуком.
  
   До сих пор ура-патриотические российские историки видят в рущукском маневре Кутузова мудрое стремление обмануть и заманить Ахмед-бея за Дунай, с тем, чтобы полностью окружить и уничтожить его войско на северном берегу реки. Однако, ничем кроме запоздалых высказываний самого виновника отступления и его адептов, эта точка зрения не подтверждается. Непонятно, зачем было утрачивать один шанс для разгрома турок, чтобы получить другой, при этом теряя драгоценное время, начавшее работать против России, давая возможность визирю получить подкрепления и довести численность своей армии до 70000 человек. Меньшая армия, находящаяся к тому же под угрозой вступления в войну третьей державы, должна искать возможности громить врага быстро и по частям, как это делали Наполеон и Каменский, а не отдавать инициативу противнику и позволять ему сосредоточиться.
  
   На самом деле всё было проще, - Михаил Илларионович опасался оставаться на южном берегу Дуная под угрозой захода на северный берег войск прибывшей к Видину второй турецкой армии, тем более, что турки уже разыгрывали такую стратегию против Багратиона в 1809 году. Главнокомандующий с беспокойством докладывает в Петербург о переправе Исмаил-бея через Дунай 22 июля 1811 года и о невозможности выделить подкрепления А.П. Зассу. С точки зрения Кутузова, отдельный корпус русской армии под командованием Засса мог только отступить перед многократно превосходящей его силы второй турецкой армией. Но этого как раз и не произошло. Выполняя прежние указания Каменского, Засс в серии упорных боёв не пропустил врага. А кутузовские опасения оказались неадекватными страхами, приведшими к отступлению и длительной утрате инициативы.
  
   В пользу данного предположения говорит сопоставление промежутков затишья под Рущуком с боями под Видином, исхода которых ждал не только Кутузов, но и Ахмед-бей. Он не дождался Исмаил-бея, но получив подкрепления, всё же отдал своим янычарам приказ о переправе через Дунай. Переправа турок в районе Слободзеи началась в ночь с 27 на 28 августа, через два месяца после Рущукского боя и продолжалась до 2 сентября.
  
   О неуверенности главнокомандующего говорит его письменная просьба от 16 июля 1811 года в адрес М.Б. Барклая де Толли о переброске в Валахию уже не только 9-й, но и 15-й дивизий. По сути, в этом письме без стеснения признаётся провал полученного главнокомандующим задания царя: 'Турки, удостоверясь в том, что план войны нашей оборонительный и что мы не сильны, могут и вовсе не заботиться ныне о мире. Визирь деятельностию своею собрал знатные силы, и одно, что только может возродить в них желание к миру, есть то, чтобы дать движение 9-й и 15-й дивизиям в Валахию'. В начале августа Кутузов очень беспокоится о выпрошенном им у царя переводе дивизий поближе, в район Бырлад-Васлуй в Молдове, а ещё через две недели возжелал видеть у себя обе эти дивизии, пять казачьих полков и роту конной артиллерии, требуемую из 12-й дивизии.
  
   Закономерный вопрос, кто дал туркам возможность удостовериться в слабости и пассивности русских, пустив прахом достижения Н.М. Каменского 2-го, который с теми же самыми русскими силами советовал и собирался воевать иначе? Почему этот 'хитрец', должный, по уверениям нашей историографии, гордиться тем, что завлекает всё дальше неосторожного визиря, открыто признаёт свой дипломатический (и косвенно - военный провал), выпрашивая крупные подкрепления?
  
   Очень интересно, какой к тому времени была кутузовская диспозиция, о которой советские и российские источники предпочитают молчать, лишь вынужденно проговариваясь. Русская армия (как следовало бы предположить из тактики заманивания), визиря у Слободзеи почему-то не ждала. К этому времени Кутузов успел распылить силы в попытке обезопасить себя по всему нижнему течению реки, демонстрируя очередной образец слабости своего оперативного мышления. Так один из двух главных корпусов русской армии - корпус П.К. Эссена 3-го оказался далеко от событий, посередине между Видином и Рущуком, - на реке Олт. В результате, к отражению турецкой переправы у Слободзеи, где турки сосредоточили на южном берегу Дуная 50 тысяч человек, Кутузов мог привлечь не более 10 тысяч своих войск.
  
   Михаил Илларионович будто не вёл войну, а осуществлял прикрытие дунайской границы, - действия, знакомые ему по командованию пограничным Бугским корпусом. При этом его главные силы были разделены и растащены по направлению к двум угрозам - двум находящимся далеко друг от друга турецким армиям. Резервов же за спиной русского главкома не было, и он упорно просил дать ему право использовать дивизии, приготовленные для действий на Западе, в чём к концу лета (для Наполеона окно возможностей на 1811 год закрывалось) достиг некоторого успеха.
  
   Это были те же аустерлицкие (клаузевицевы) грабли, разложенные на более обширной дунайской грядке. Генерального сражения в этой диспозиции, Кутузов, как видно, не ждал, надеясь на свою дипломатию против 'знакомца' Ахмед-бея и опасаясь настойчивого, неизвестного ему Исмаила. Будь на месте турецких беев Наполеон или пара его маршалов, - при такой диспозиции с тактикой сразу последовала бы крышка.
  
   Тут можно было бы поставить в исследовании тактики и стратегии М.И. Кутузова на Дунае точку. Кутузовское 'заманивание' турок оказывается, на поверку, обманом, прикрывающим ставшее обычным для Михаила Илларионовича бегство от генеральных сражений ввиду неумения их давать. На собственное счастье, он эту свою слабость вполне осознавал. На беду России - скрывал от окружающих, царя и двора, преувеличивая свои таланты, любя понежиться в ореоле славы мудрого полководца. И не единожды, благодаря своим придворным навыкам, военному и дворянскому старшинству, получал командование над армиями, берясь за дело, к которому не имел должного таланта.
  
   В 1812 году аналогичная ситуация повторилась: корпус П.Х. Витгенштейна в упорных боях не только не пропустил наполеоновские войска Макдональда и Удино на Петербург, но отбил захваченный ими Полоцк, в то время как обороняемой главными силами армии Москве оказалась уготована печальная участь Рущука, оправдываемая очередными 'высшими' соображениями. При подготовке знаменитой Бородинской битвы М.И. Кутузов продемонстрировал аналогичное, 'охранительной' направленности мышление, расположив русские войска так, чтобы по возможности плотнее перекрыть все направления и ходы Наполеону, ослабив тем решающий фланг. Наполеон был не Ахмед Решид Паша, и сумел попить много русской крови.
  
   А под Слободзеей Кутузова спасло лишь то, что визирь тоже действовал медленно и нерешительно. В ночь с 27 на 28 августа, под прикрытием сильных батарей с высокого южного берега, первые три тысячи янычар переправились через Дунай. Попытка сбросить их в реку силами генерал-майора Булатова не увенчалась успехом. Потери русских войск в упорном бою составили 200 убитыми и 800 раненными. Это было вдвое больше, чем по реляции Кутузова под Рущуком, - очевидное доказательство тому, что турок всеми силами пытались уничтожить, а не 'заманить' к себе на бережок. В рапорте от 4 сентября генерал Булатов прямо ссылается на повеление Кутузова 'отразить неприятеля на левой берег Дуная в окрестности Слободзеи в ночи переправившегося'. Но второго Кинбурна не вышло. Сверх человеческих потерь Старооскольский пехотный полк потерял одно орудие, турками было захвачено знамя батальона Староингерманландского пехотного полка, что стало причиной нового разбирательства.
  
   Убедившись в прочности захваченного плацдарма, Ахмед-Паша начал наращивать свои силы. Однако он остановился, не сошёл с берега и не атаковал своими 36 тысячами янычар 10-тысячный отряд Михаила Илларионовича, пока русские не успели подтянуть резервы. У Кутузова появилась новая полководческая цель: 'Бог мне поможет, не дам ни шагу вперёд сделать', о чём он 7 сентября отписал домой. О поражении визиря, о каком-то плане его разгрома пока нет и речи.
  
   И всё же, турки, обманув русского полководца с местом и временем своего главного удара (как и Наполеон под Аустерлицем), в отличие от французов, потеряли победу.
  
   Сознавая близость катастрофы, в которую он практически вверг свою армию, что его надежды на пассивность "друга" не оправдались и царь на этот раз не помилует, М.И. Кутузов превышает данные ему императором полномочия. Без уведомления Петербурга он подписывает приказы о выдвижении на помощь к Дунаю 9-й и 15-й дивизий, (ранее отобранных Александром I у прежнего главкома - Н.М. Каменского, и путём долгих просьб Михаила Илларионовича разрешенных к приближению обратно в районы Ясс и Бухареста), собственной волей распоряжаясь ими. К месту переправы спешно притягиваются корпус генерал-лейтенанта П.К. Эссена, отряд генерал-майора Е.Е. Гампера от Калараша, казачий полк из отдельного корпуса генерал-лейтенанта А.П. Засса и другие отряды.
  
   С прибытием 9-й дивизии силы русской армии возросли до 25 тысяч, и теперь русский главнокомандующий сам обложил укрепленный турецкий лагерь, устроив линию редутов, примыкавшую флангами к Дунаю. После чего он рапортует военному министру: 'спокойно буду ждать атаки неприятельской... надеюсь... с помощию божиею, хотя с ослабевшими моими от сильных болезней полками, разбить его', и опять ничего не делает целый месяц! Кутузов выжидает результатов боев, которые вновь развязал Исмаил-бей, атакующий войска генерала А.П. Засса, пытаясь открыть себе путь к Журже - на соединение с Ахмед-Пашой.
  
   9 сентября, получив донесение о тяжелом бое отдельного русского корпуса за Калафат, упавший духом Михаил Илларионович даже предложил А.П. Зассу отходить на Крайову для защиты Валахии, чтобы препятствовать попыткам Исмаил-бея выйти в тыл кутузовской армии. Храброму Зассу отходить не пришлось. Поразительно, но по 'объективной' версии наших 'историков' виноватым в очередном сомнительном распоряжении Кутузова оказался тот же Засс. Он-де в ложном свете представил главнокомандующему положение своих войск (!)
  
   В этой шаткой ситуации, император Александр I соглашается на крупные уступки для Турции. М.Б. Барклай де Толли пишет М.И. Кутузову письмо, что 'его величество ожидает токмо возобновления переговоров о мире с турецким правительством или верховным визирем, и тогда... даны вам будут высочайшие решительные наставления, сообразные обстоятельствам'. Речь идёт уже не о границе по Дунаю, а о мире 'с честию для государства'. Помимо 9-й и 15-й дивизий, с использованием которых Кутузовым уже все согласны, Военная коллегия ускоренным порядком отправляет в Дунайскую армию для подкрепления 15726 человек рекрут.
  
   Исмаил-бей не пробился, но и не бездействовал. В результате очередной неподвижности русских к 27 сентября армия Исмаил-Бея подготовилась к переправе через Дунай у Лом-Паланки, где собрано было много судов. Новую трудность бездеятельного главнокомандующего героически преодолел полковник Г.Г. Энгельгардт, в ночь на 27 сентября уничтоживший турецкие суда. В этой патовой для себя ситуации, Кутузов, наконец-то, оказывается вынужденным прислушиваться к мнению блестящих генералов и офицеров Дунайской армии, одобрять их инициативы, которые ранее раздражённо обрывал.
  
   Наконец, 20 сентября, М.И. Кутузов в письме М.Б. Барклаю де Толли высказывает идею перебросить на южный берег Дуная резервный корпус генерал-лейтенанта Е.И. Маркова, разгромить, если получится, лагерь визиря и вредить с высокого берега переправившимся турецким войскам. По дальнейшим документам видно, что к этому ещё ничего не готово. Главнокомандующий будто только-только схватился за идею, и сразу пишет о ней наверх, так как в его неприятном положении надо что-то сообщать. Чей план - не ясно. Но в любом случае, командующему, распознавшему дельную мысль, принадлежит значительная часть заслуги. В это же время по инициативе турок завязались новые переговоры, что было удобно для отвода глаз от готовящегося удара.
  
   Насколько важную роль в новом плане играл Е.И. Марков, видно из приказа М.И. Кутузова от 29 сентября: 'Все распоряжения, нужные к этой экспедиции, попечением вашим готовы'.
  
   1 октября отряд генерал-лейтенанта Е.И. Маркова (5 тыс. пехоты, 2,5 тыс. конницы и 38 орудий), переправился на правый берег Дуная и 2 октября, на рассвете, внезапно атаковал остававшиеся там турецкие войска, которые, поддавшись паническому страху, бежали частью в Рущук, частью к Разграду. Вслед за тем Марков, выставив на правом берегу, значительно возвышающимся над левым, свои батареи, усиленные 8-ю захваченными турецкими пушками, стал громить лагерь визиря. В тот же день русская дунайская флотилия полностью прервала сообщения окруженных турок. Им осталось думать только о сдаче.
  
   Кутузов поспешил распространить преувеличенные сведения об этом долгожданном успехе, указывая число убитых турок в 3500 (по донесению Маркова - 1500 и 300 пленных), живописуя захват всего лагеря и богатой добычи. Войска генерала Маркова, ошеломив врага своим напором, потеряли всего 50 человек, из них убитыми - 9.
  
   К этому моменту почти три с половиной месяца прошло со дня Рущукского дела, а на три с половиной месяца на войне вперед не видно. Не мог Кутузов предвидеть того, что он сам себе и ему впоследствии приписали. Он на Аустерлицком поле на час вперед ничего не видел, а тут вдруг, при той же бездеятельной стратегии с опасным разделением плохо взаимодействующих сил, - орлиный взор на три с половиной месяца вперед. Не было этого взора. Вместо него были постоянные пассивность и оглядки, создавшие неприятное положение, с трудом исправленное Е.И. Марковым, А.П. Зассом, П.К. Эссеном, Г.Г. Энгельгардтом и другими.
  
   Чего у М.И. Кутузова нельзя отнять, - он не пропустил возникший из турецкой ошибки счастливый поворот и попытался извлечь из него максимум выгод, как для себя, так и для России. Действовал он при этом другими путями, нежели нам в советское время, а по инерции, - даже до сих пор пытаются преподавать.
  
   В разоблачение бытующей ныне выдумки о том, что Кутузов специально выпустил из Слободзейского котла визиря Ахмед-Пашу, чтобы ему было с кем вести дальнейшие переговоры о мире, приведем слова его собственного донесения в Петербург от 3 октября: 'Легко может статься, что визирь ночью, несмотря на бдительность наших судов, и ускользнет своей персоною в Рущук, но препятствовать сему будем сколько возможно'. Вот тут-то Михаил Илларионович хорошо знал, что писал, и своему другу - визирю не подыгрывал. На Дунае был вооруженный турецкими пушками островок, создававший последнюю возможность переправы, который Кутузов распорядился как можно быстрее занять. Этот остров был взят войсками Маркова в ночь с 4 на 5 число в жестоком бою. Визирь же успел 4 октября объявиться в Рущуке, так что никакой специальной и гениальной интриги не было, она полностью выдумана восторженными почитателями своего кумира.
  
   Конечно, апологеты выдающихся талантов и достижений Михаила Илларионовича могут возразить, что в этом случае он так же лгал военному министру, как много раз до того, но это будет неосновательное возражение. На таких доводах строить логические конструкции нельзя.
  
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  
   Ещё до окончания военных действий, М.И. Кутузов, имея заблаговременно испрошенные им полномочия и общеизвестный дипломатический талант, оказался в роли главного уполномоченного от России для обсуждения и предварительного подписания мирного соглашения. Однако и здесь он своей медлительностью довел петербургские верхи до крайней степени раздражения. Злые языки утверждали, что он специально тянет переговоры, не желая оказаться в армии, действующей против Наполеона.
   Задача у Михаила Илларионовича была, конечно, не простая. Он сам осложнил её до крайности своими отступлениями (военная слабость всегда вредила дипломатической силе). Теперь надлежало максимально использовать победу. Ахмед-Паша очень желал прежде мира заключить частное перемирие и вызволить свою попавшую в капкан армию. Но первоначально предложил России уступку одного лишь Хотина. Этого было явно недостаточно, предполагалось, что турки пойдут на дальнейшие уступки.
  
   Действительно, уже 10 октября визирь предложил провести русско-турецкую границу по рекам Кундук и Бык, разделив Бессарабию пополам и отдавая её северную и восточную части России. Кутузов абсолютно верно дал посланцу Мустафе-аге предварительный ответ: 'Единственная граница, о коей я могу взять на себя представить государю императору, есть разделяющая Молдавию от Валахии'. При этом он имел в виду достичь проведения границы по реке Серет, которая увенчала бы его всеми лаврами двухлетней кампании, не только своей собственной, но и Н.М. Каменского. В то же время главком докладывает Н.П. Румянцеву об уже чувствуемой им границе турецких уступок, - линии границы по реке Прут, ибо будут 'великие затруднения от упорства фанариотских греков, имеющих большое влияние на Порту. Они не захотят выпустить из рук своих большую часть княжества Молдавского, ибо надежда и цель каждого из них есть достижение звания господарского в одном из двух княжеств'. Дальнейшая история показала, что и в этом он тоже был прав. Отделить всю Молдову, не угрожая Турции с южного Подунавья и Болгарии, было сложно.
  
   В это время продолжалась боевая активность у Видина, где А.П. Засс 9 октября разбил значительные силы турок, и двумя отрядами генералов М.С. Воронцова и С.Я. Репнинского 1-го утвердился на правом берегу Дуная, препятствуя перемещению второй турецкой армии к Рущуку.
  
   Одновременно, понимая, насколько важен дальнейший нажим, Кутузов приказал стремительными набегами взять Туртукай и Силистрию, которые вновь приводились турками в оборонительное состояние. Оба нападения удались, крепости были взяты с ничтожными потерями 8-го и 12-го октября соответственно, причём в Силистрии были взяты большие трофеи: 8 новых медных пушек, арсенал, пришвартованные перевозные суда и многое другое. Все турецкие восстановления было велено истребить.
  
   Эти новые неудачи подтолкнули визиря, который 13 октября предложил назначить границей реку Серет, после чего умолил Михаила Илларионовича о временном перемирии на пять дней. По условиям перемирия пропитание для окруженной армии визиря шло через русские руки. Кутузов контролировал, чтобы турки не снеслись письмами и не сделали запасов. Не спеша брать в плен турецкую армию, Кутузов рассчитывал использовать её как рычаг для ускорения мирных действий султана и визиря. Всё-таки не сдаться в плен и получить возможность отвести спасенные войска, было для них спасением престижа, и эту карту главнокомандующий хотел разменять на лучшие условия мира.
  
   В этот наивысший момент Кутузов отписывает о своём триумфе цветастые письма друзьям (как-то неизвестному адресату-генералу с постскриптумом о доведении содержания письма князю Зубову).
  
   29 октября Александр I возводит М.И. Кутузова в графское достоинство.
  
   Казалось, всё идет прекрасно, перемирие стало бессрочным, но в эти же дни конца октября, успешно начавшиеся переговоры заколодило. Виной к тому были не столько М.И. Кутузов (как дипломат он был хорош), сколько упрямство в Петербурге и Стамбуле в Сербских и Закавказских вопросах, которые Михаил Илларионович полагал второстепенными и не должными отдалять перспективы заключения мира.
  
   Новая победа сербских и русских войск под Нишем, свершившаяся 8 ноября, делу заключения мира не помогла. Скоро стало известно об отказе султана санкционировать уступки своего визиря, несогласии с установлением границы по реке Серет и с уступкой России всей Бессарабии. Южную часть с дунайскими и морскими портами султан хотел сохранить за собой.
  
   10 ноября М.И. Кутузов предписывает А.П. Зассу прекратить военные действия против Исмаил-бея. 23 ноября было достигнуто соглашение о разоружении блокированной турецкой армии при сохранении видимости, 'что они отнюдь у нас не в полону, а что они живут у нас в гостях сами по своей воле'. Таким образом, поредевшая турецкая армия в числе около 12 тысяч человек, в отсутствие визиря возглавляемая Чапан-оглу-Пашой, была как бы не пленена, а 'сдана на сохранение' - отдельно турки, отдельно их оружие. Около двух тысяч больных турок по милости Михаила Илларионовича (боявшегося возникновения эпидемии) были сразу отправлены в Рущук. Теперь корпуса генерал-лейтенантов Е.И. Маркова и А.П. Засса должны были вернуться на левый берег Дуная.
  
   Какова бы ни была кутузовская дипломатическая изобретательность, это означало, что его удача кончилась. Как только для турок минуло худшее, и они сумели сохранить часть лица, с их стороны начались волокита и отход от ранее данных предложений на том основании, что они были сделаны без надлежащих полномочий от султана. Кутузов, конечно, оказал определенную услугу Ахмед-Паше (на которого очень надеялся в переговорах и даже писал про это Барклаю), но совсем не факт, что стоило церемониться с остатками турецкой армии, да отводить с южного берега русские корпуса. Противника следовало расчетливо додавливать, а не полагаться на запущенный мирный процесс. Впрочем, ошибка эта принадлежала не одному только главкому, но провоцировалась царём в Петербурге, причём самодержавный провокатор неправильности своих частых предписаний (не по отдельности, но всех вместе) не понимал. Александр по-прежнему желал как можно быстрее забрать войска из Дунайской армии. Эта нетерпеливость императора вышла боком в начале 1811 года, из-за неё же военно-дипломатические дела на Дунае пошли вкривь и вкось под его конец.
  
   Стратегом Александр I был не то что плохим, а безобразным. Даже в большей степени, чем у Кутузова, его государственная стратегия шла вразрез с набором средств, применяемых не с запаздыванием, как у Михаила Илларионовича, - а по активному наущению разных советников и личному хотению, - преждевременно. Александр вечно горел, и потому бесполезно сжигал в своей руке тот факел, который должен был придержать и ткнуть в лицо врагу. Не уведи он на год раньше настоящей нужды из Дунайской армии пять дивизий, так и не потребовавшихся ему в 1811-м году на западе, возможно, Кутузов действовал бы решительнее. Не заяви самодержец снова те же требования отправки войск в ноябре, считая достаточным произведенное подкрепление Дунайской армии рекрутами, а повремени до февраля, может быть, Кутузов настаивал больше, переговоры закончились бы быстрее, после чего армия успела бы сделать марш навстречу Наполеону.
  
   По своим личным качествам связка Александр I - Кутузов была малопродуктивной. Они не понимали друг друга, что, с одной стороны, позволяло Михаилу Илларионовичу водить не очень-то умного императора за нос, а с другой - ставило опытного военного администратора в тупик, замораживало его и без того робкую военную инициативу, грозя крупным эксцессом, каким и стала в 1812 году сдача Москвы. Всю историю их общения царь не избавлялся от своих недостатков, а у Кутузова они прогрессировали.
  
   Михаил Илларионович в мирных переговорах на Дунае и в Бухаресте опять начал проваливаться между завышенными ожиданиями императора (которые отчасти собственным податливым лицемерием подпитывал) и ослаблением фактического положения своей армии. При его характере ему не оставалось больше ничего, как волокитить. Эту волокиту наблюдали соратники, их мнение отвращалось от него. О ней же злословил глупый царский двор.
  
   12 декабря грянул царский гром: 'Не могу я скрыть от вас неприятное впечатление, которое произвели надо мною последние депеши ваши... Вам следовало при столь явном нарушении доброй веры со стороны турецких чиновников решительно им объявить, что прекращение военных действий последовало единственно по соглашению визиря на известные кондиции, но что, если оные отвергаются, то вы немедленно разорвете перемирие и начнете тем, чтобы принудить к сдаче корпус, окруженный на левой стороне Дуная... Сами вы в своем письме военному министру уведомляете, что султан стал податливее. Прибавя твердости с нашей стороны, сия податливость должна ещё увеличиться. Но сей твердости никак я не нахожу в ответах наших полномочных'.
  
   В императорском рескрипте чувствуется рука опытного Н.П. Румянцева, которому Кутузов, пытаясь сохранить перемирие, начал слать всё более противоречивые сообщения.
  
   Под влиянием грозного рескрипта, в канун нового 1812 года в перемирие с турками было разорвано и бывшая армия Ахмеда-Паши признана военнопленной. Однако военные действия толком не возобновились. 4 января Кутузов пишет Барклаю де Толли о трудностях возобновления военных действий, обещая принять 'такие меры, чтобы, не делая генеральных движений, не дать, однако же, неприятелю, зимовать спокойно'.
  
   В ответ турки предложили установить границу по реке Прут, и опять началась волокита. После ледостава Кутузов отдает своим генералам ряд приказов о совершении экспедиций (набегов) через Дунай. Эти операции имели ограниченный успех из-за трудностей передвижения по снегу, а частью были вовсе отменены из-за плохого состояния речного льда. Наиболее дерзкой была экспедиция генерал-майора С.А. Тучкова 2-го к Мангалии, которая не столько турок истребила, сколько показала, что на южном берегу Дуная вполне можно было оставаться и вести глубокие операции, как то предполагал Каменский (если только не сидеть в одном месте, пассивно ожидая сбора вражеских сил и удара).
  
   В феврале Александр I, чтобы прервать новый пат и добиться своего, даже начал обдумывать поход черноморской эскадры и десант под стены Константинополя, для чего повелел Кутузову немедленно отправить 9-ю и 15-ю дивизии, чему тот по-прежнему противился.
  
   С идеей десанта, разумеется, ничего не вышло, от неё самодержца отговорили. Наконец, 22 марта 1812 года император Александр I требует от Кутузова немедленного заключения мира и соглашается установить границу с Турцией по реке Прут, что открыло путь к подписанию предварительного мирного договора. К этому времени государь растерял последние остатки терпения, и всего через пару недель подыскал Михаилу Илларионовичу замену в лице П.В. Чичагова. Последнему, при отправке в Бухарест, были вручены кнут и пряник, - два рескрипта, совершенно по разному воздающие заслуги главному уполномоченному за дела его, в зависимости от того, будет ли на момент прибытия Чичагова подписано мирное соглашение с Турцией, или нет. Это заставило Кутузова напоследок напрячься. 5 мая были подписаны 'прелиминарные статьи мирного с Портой трактата', о чём Кутузов отрапортовал царю. Опоздав буквально на день, 6 мая в Бухарест прибыл Чичагов, оказавшийся вынужденным вручить Михаилу Илларионовичу 'пряничный' рескрипт.
  
   11 мая 1812 года предварительный договор был одобрен турецким визирем, а 16 мая все процедуры завершились, мирный русско-турецкий договор был отправлен на ратификацию обеим государям
  
   А.Ф. Ланжерон, принимавший участие в мирных переговорах, оставил об этом такое воспоминание: "Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему. Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой".
  
   Тут Ланжерон был не вполне прав, да и временные промежутки вспоминает не чётко. Он не знал о разногласиях Михаила Илларионовича и Александра I, о преткновении крупных притязаний самодержца с реалиями и хитроватой, излишней кутузовской податливостью. До получения царского рескрипта от 22 марта у Кутузова были связаны руки.
  
   Справедливости ради, следует ещё раз указать, что М.И. Кутузов как дипломат и главный уполномоченный со стороны России, много сделал для её выгод и прочности заключаемого мира, но последствия собственной полководческой слабости, а тем более военно-политических ошибок Александра I он преодолеть не мог. После вспышки активности под Слободзеей он опять инициативно угас и едва справился со своим дурным, становившимся всё более паразитическим характером под угрозой царственного пинка.
  
   Результаты долгожданного мира оказались более скромными, чем 'наследнику Екатерины' мечталось. Конечно, к России были присоединены Бессарабия и Мингрелия. Но, фактически, в результате непоследовательной политики Александра I, вследствие смерти Н.М. Каменского 2-го и невразумительных действий М.И. Кутузова под Рущуком и Слободзеей, Россия утратила крупную, стратегическую победу. Это был момент глубочайшей слабости Оттоманской Порты, использовать который не удалось.
  
   Граница по Дунаю не была достигнута, реальная возможность провести её по реке Серет и стать ногой в Фокшанских воротах - утрачена. Невыход на эту стратегическую позицию означал невозможность крепко грозить Турции потерей Балкан и захватом Черноморских проливов. Это был провал надменной александровской и вековой русской полурелигиозной мечты стать великой средиземноморской империей, - третьим Римом, кстати, мечты не такой уж неосуществимой. Вместо этого Бухарестский мир предрешил крах судеб христианских народов Балкан, как славянских, так и романских. Балканы остались яблоком раздора нескольких сверхдержав, балканские границы надолго сохранили режущий судьбы народов произвольный характер, обусловленный мощными внешними воздействиями, а не этнической картой и древней историей региона.
  
   Все захваченные русскими турецкие пункты на Кавказе (Анапу, Поти, Ахалкалаки), вопреки царским предписаниям, пришлось вернуть. Позиции на Кавказе были улучшены Кутузовым за счёт признания Портой присоединения к России Западной Грузии. Большое значение имело отвращение Турции от союза с Францией. Но на дунайском театре перспективы обстояли хуже.
  
   Практически всё северное Подунавье и стратегическое дефиле Фокшанских ворот остались за турками. Такую неудачу не могли возместить ни новые обещания Турции уважать самоуправление Сербии, ни оговариваемые привилегии Дунайских княжеств. Турки избавили от непосредственной угрозы свои Балканы, и в этом смысле торжествовали победу. Следующим их шагом должно было стать укрепление своего пошатнувшегося владычества в "автономных и привилегированных" княжествах. Невыполнение ими условий Бухарестского договора вызвали Аккерманский кризис 1826 года, а затем новую русско-турецкую войну 1828-1829 гг.
  
   Средневековое княжество Молдова было в очередной раз расколото. О преодолении более длительного раскола Молдовы и Валахии теперь говорить и вовсе не приходилось, что вело к уменьшению симпатий их населения. Между тем, именно молдавский и румынский народы были тогда главными сторонниками России, в то время как история войны 1806-1812 гг. пестрит упоминаниями о болгарских шайках, нападающих на тылы русских войск и "вооруженных жителях" южно-дунайских крепостей.
  
   С мая 1812 по май 1813 года действовала так называемая протемизия, согласно которой, в течение одного года после установления новой границы молдавские землевладельцы и крестьяне могли продавать и обменивать дома и участки земли, для того чтобы соединить имущество и семьи на том берегу Прута, какой каждый себе выберет для жительства. Однако многие молдавские бояре, продолжавшие ориентироваться на Оттоманскую Порту, считали заключенный в Бухаресте мир непрочным, протемизией не воспользовались и препятствовали в этом крестьянам. Поэтому последний день протемизии превратился в день плача молдавского народа, прощания с родственниками и друзьями.
  
   Навсегда обиженными остались и валашские бояре. В дни Отечественной войны 1812 года они подали турецкому султану множество жалоб на русские притеснения, надеясь склонить его на новую войну с ослабленной Наполеоновским вторжением Россией, вернуть свои былые вотчины.
  
   Создались условия для возвышения Валахии (будущей Румынии) и превращения её в своеобразную геополитическую пробку, препятствующую движению России на Балканы. Для этого Турции всего лишь надо было продолжить старую политику валашских привилегий, а мудрым европейским политикам эту линию поддержать. Преемник Александра I, царь Николай I оказался столь же слеп, и создание коалиции западных держав и Турции в Крымской войне против России в 1853-1856 гг., завершившейся поражением последней и переустройством отношений и границ в Юго-восточной Европе, обозначило торжество этого политического вектора. В XX веке это аукнется. Возникнут румынские территориальные претензии, антирусские настроения в прикарпатском регионе будут постепенно возрастать.
  
   Между тем, негативная роль, сыгранная М.И. Кутузовым и его сувереном Александром I в обустройстве юго-западных границ Российской империи, своими действиями заложивших геополитическую мину замедленного действия в молдавском Прикарпатье, доныне находится вне поля зрения историков. Удивительно, потому что она внесла свой немалый вклад в развал СССР.
  
   Хотя Наполеон, узнав о Бухарестском договоре, подписанном 16 мая (по старому стилю), страшно негодовал на турок, он уже заканчивал подготовку к войне с Россией. До момента французского вторжения осталось менее месяца, - вечером 11 июня прогремели первые выстрелы, а наутро началась переправа французских войск через Неман. Дунайская армия численностью 57 тысяч человек, вверенная после отъезда М.И. Кутузова адмиралу П.В. Чичагову, к новым боям никак не успевала. Ей не суждено было сыграть роли даже в прикрытии флангов отступающих русских армий.
  
   Кутузов к тому времени приехал из Бухареста на отдых в своё имение Горошки на Волыни. Узнав там о начавшемся вторжении, он срочно выехал в столицу, чудесным образом прибыв в Петербург 26 июня. По пути он лишь на несколько дней опередил наполеоновские войска, так как Барклай де Толли 15 июня начал отступление и 27 июня прибыл в Дрисский лагерь, а маршал Даву 8 июля занял Минск.
  
   Понятно, почему Михаил Илларионович так спешил. Если бы турки денонсировали Бухарестский мирный договор, милость царя к нему оказалась под большой угрозой.
  
   Вышло, однако, как нельзя лучше для него. В те же июньские дни договор был ратифицирован султаном, а в июле известие об этом пришло в Петербург. Царь был настолько рад, что 29 июля 1812 года возвёл М.И. Кутузова в княжеское достоинство. Разочарованием царя в М.Б. Барклае де Толли и дворянским общественным сознанием на Михаила Илларионовича, на старости его лет, были возложены надежды разгромить Наполеона. Глубокое отступление русских армий от границы, начатое Барклаем де Толли, к тому времени было делом решённым. Однако оно вызывало большое недовольство, и назначение главнокомандующим Кутузова как бы "выпускало пар".
  
   К сожалению, большой опыт генералов Дунайской армии, которым наравне с М.И. Кутузовым, принадлежит победа в русско-турецкой войне 1806-1812 гг., был мало использован в Отечественной войне. Михаил Илларионович не вызвал к себе, не использовал против Наполеона таких первостатейных командиров, как А.В. Сабанеев, Е.И. Марков и А.П. Засс. После всего изложенного мы понимаем, почему. Что могли они сказать о своём главнокомандующем в дополнение к скепсису генералитета западных русских армий? Неумение ставить свои интересы ниже интересов государства в случаях, когда требовалось маскировать промахи, нетерпимость к конкуренции были характерны для подлинного, живого, а не 'канонизированного' Кутузова. Покойный Каменский 2-й поступал совершенно иначе, смело рокируя генералов и лучшие войска, чем иногда вызывал недовольство, но в атаку у него шли лучшие люди, которых он быстро извлекал с второстепенных направлений.
  
   Между тем, А.В. Сабанеев был не только лихим генералом, но и военным теоретиком. Внимательно наблюдая за приёмами французской армии (он попал в плен при Альтдорфе, во время Швейцарского похода Суворова), он изучил, обобщил и предложил для введения в России тактику рассыпного строя. Кутузов оценил его поздно, лишь 19 апреля 1812 года сделав начальником главного штаба Дунайской армии. Хороший опыт борьбы с наполеоновскими войсками во время войн 4-й коалиции имели А.П. Засс и Е.И. Марков, способности которых к ярким самостоятельным действиям Кутузов тоже не ожидал, а увидев, - никогда не рекомендовал этих талантливых и отважных генералов своему царю. Храбро сражался в последующих боях Г.Г. Энгельгардт, достойный производства в генералы, но и об этом речь у Кутузова не пошла. Иначе как разбазариванием дефицитных командных кадров такой зажимный и 'крепостнический' подход, - самому снимать сливки дворянского и царского обожания, а перспективных генералов оставлять при своих дивизиях и корпусах, назвать трудно. Это было характерно для XVIII века, но в новых условиях ставших более глубокими и маневренными войн XIX века - вредило, ставя М.И. Кутузова ниже А.В. Суворова, Н.М. Каменского и М.Б. Барклая де Толли в деле воспитания и подбора командных кадров.
  
  
  ЧАСТЬ 2. НАШЕСТВИЕ
  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  
   Вторжение Великой Армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромной армии через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек.
  
   Россия противопоставила Наполеону 317 тысяч солдат, сведённых, а вернее, разобщённых в три армии и три корпуса.
  
   Первая армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли стояла в районе Вильно, в точке рокировки, прикрывая как петербургское, так и московское направления. Она насчитывала 120 тысяч человек.
  
   Прибалтику и петербургское направление севернее, из района Риги, прикрывал отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена численностью 38 тысяч человек.
  
   За спиной Первой армии у Торопца находился также 1-й резервный корпус генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского. В составе корпуса было 27,5 тысяч человек, могущих как усилить московское, так и рокироваться на петербургское направление.
  
   Вторая армия генерала от инфантерии П.И. Багратиона численностью 49 тысяч солдат находилась южнее 1-й армии, у Белостока, на московском направлении, но, будучи далеко выдвинутой на запад, сразу оказалась в опасности окружения и разгрома превосходящими силами врага, уходя от которого ей пришлось 'догонять' отступающие главные русские силы.
  
   Третья армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова (44 тысячи бойцов) была сосредоточена у Луцка, прикрывая путь на Киев, и оказалась слишком далеко как от главных сил вторжения, так и главных русских сил. Эта армия была небольшой вследствие имевшегося тайного обещания австрияков не слишком усердно помогать Наполеону и не входить далеко в русские пределы.
  
   2-й резервный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля имел в своем составе 38,5 тысяч человек и располагался в Мозыре, откуда мог двинуться на помощь как Первой, так и Третьей армиям (через Киев).
  
   Помимо этого, прикрытие Финляндии осуществлял 19-тысячный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля, а на юге против Турции всё ещё стояла 57-тысячная Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова. Логично было ослабить её на 15-20 тысяч человек, перебросив их Тормасову, но не успели, так как Бухарестский мир не был ратифицирован.
  
   Последние две группировки в составе сил противодействия Наполеону из-за их удалённости не учитываются.
  
  Диспозиция русских армий говорит о том, что стратегически подготовка к французскому вторжению была провалена. В полосе действия главных сил за агрессором возник перевес в 2,1 раза. При этом подготовленные резервы наполеоновских войск также примерно вдвое превышали резервы русских.
  
   Русская разведка противника была хорошей, своевременно докладывая о состоянии французских войск и развёрнутой Наполеоном подготовке войны с Россией. К этой войне царь и его правительство готовились загодя, развернув приготовления одновременно с Бонапартом. Но никакая разведка не может уберечь от порочных представлений о стратегии, на которых интерпретируются полученные данные в ущерб обороноспособности государства, в сторону ложных представлений и несбыточных надежд.
  
   Такое расположение русских армий, не имеющих ни наступательной, ни правильной оборонительной конфигурации против главных сил Наполеона можно объяснить плодами стратегии 'на все случаи жизни', цеплянием царя и его военных советников за возможность наступательных действий.
  
   Накануне 1812 года существовало множество наступательных планов войны с Бонапартом: Багратиона, Бенигсена, принца Вюртембергского, и даже глупейший план пруссака Карла фон Фуля (Пфуля), бывшего в то время главным военным советником Императора, представлявший собой вейротерщину в ещё более крупных, поистине стратегических масштабах. Фуль собирался не совершать охват сам, но позволить втиснуться в него Наполеону. Опять же с превосходящими силами и на короткой руке вблизи границы. В этой невыгодной диспозиции, позволявшей корсиканцу сделать как раз то, чего он хотел, - быстро разбить русских по частям, - прусский 'гений' надеялся одержать победу и перейти в контрнаступление.
  
   Клаузевиц характеризовал его военные дарования как 'бесплодные мудрствования над военным искусством', имевшим лишь 'репутацию крупного таланта, соединявшего глубину и силы'. Под влиянием этой репутации Александр I опасно колебался между наступательными и оборонительными планами войны. Последние, в противовес Фулю, наиболее решительно отстаивал пользовавшийся доверием царя М.Б. Барклай де Толли.
  
   На протяжении 1811 года Александр I дважды готовился к превентивному удару. В январе-феврале 1811 года он планировал начать войну с захвата Великого герцогства Варшавского, ради чего опасно ослабил победоносную Дунайскую армию Н.М. Каменского.
  
   В мае он уже говорит французскому послу Коленкуру другое: 'Если император Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены. А между тем они не так далеки от Парижа, как мы: у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас - необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию... Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима'.
  
   Однако, к осени царь снова договорился о совместном выступлении с Пруссией. В конце октября последовали высочайшие повеления в адрес командующих корпусов на западной границе приготовиться к походу. Но прусский король Фридрих-Вильгельм III в итоге отказался ратифицировать русско-прусскую военную конвенцию и вступил в союз с Бонапартом.
  
   Прожекты рассыпались, а в группировке русских войск, которую теперь надо было приводить к строго оборонительной конфигурации, были приняты лишь полумеры, которые сразу же плохо сказались на ходе войны. Александр I продолжал цепляться за 'фулиганство'. От этой ошибки его сумел отговорить М.Б. Барклай де Толли уже в Дрисском лагере, загодя послав Багратиону приказ об отступлении. За что честь ему и хвала великая. Без этого князь Багратион не успел бы увести свою армию от разгрома, как в 1941 году не смогли отступить советские войска с того же Белостокского выступа, ставшие жертвами той же самой 'никакой' конфигурации. 'Минский котёл' в 1812 году не состоялся.
  
   К выработке этой бестолковой и двусмысленной диспозиции М.И. Кутузов не имеет отношения. Он не был в числе авантюристов, пытавшихся нанести превентивный удар, но не был и среди военачальников, строящих планы обороны и переубеждающих царя. Обдумывать положение армий под началом других командующих, ему, в отличие от Барклая, было не свойственно. Более того, Михаил Илларионович косвенно навредил всем планам, надолго удержав на юге усиленную вопреки намерениям Александра I Дунайскую армию.
  
  Учитывая, что всякая стратегия и диспозиция вырабатываются под влиянием не одних лишь наличных сил и необходимостей, но психологии руководителей, в чьих головах она оформляется, а психология, имманентная обществу, передаётся от поколения к поколению, очень любопытным представляется сравнение событий и замыслов, развивавшихся к июню 1812 и июню 1941 года.
  
  По современным представлениям, одинаковая психология власти неизбежно ведет к использованию сходных политических и военно-политических приёмов.
  
  Действительно, секретный договор от 30 сентября 1808 года, который заключили в Эрфурте Россия и Франция, определивший их сферы влияния в Европе, корреспондирует с секретными протоколами к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года, называемому пактом Молотова-Риббентропа.
  
  Оба соглашения реализовывались аналогично. Сначала Россия, а затем СССР попытались улучшить своё положение на флангах будущего театра военных действий. В одном случае произошла русско-шведская война 1808-1809 гг. и активизация (1809-1811) русско-турецкой войны, в другом - Зимняя война с Финляндией (1939-1940) и Бессарабский кризис с присоединением Бессарабии к СССР (1940).
  
  Как Россия, так и СССР, в целях защиты от вероятного агрессора, после решения задач укрепления своих северных и южных границ, концентрировали войска в центре - на западном направлении. Оба раза, колеблясь между навязываемыми собственной психологией наступательными планами и диктуемым обстановкой оборонительным образом действий, - наши правящие круги эту задачу провалили. Причём в одних и тех же идентичных смыслах: 1) придвинув часть войск слишком близко к границе; 2) стремясь быть сильными везде, а потому разделив русские армии по обе стороны от Полесья, и тем ещё раз ослабив главную группировку. В последнем пункте не было бы особой беды, если бы взаимодействие между армиями что в 1812, что в 1941 году было продумано лишь на случай наступления, но не отступления, что усугубило их изоляцию.
  
  Подобное сравнение в нашей исторической литературе не проводилось, и понятно почему. Уж слишком ясно оно показывает, что И.В. Сталин по своему сознанию типичный цезарист и ментальный наследник Александра I с ровно такими же военными талантами. Учитывая 130 лет разницы и накопленного (вроде бы) исторического опыта, это проваливает знаменитого генерального секретаря под 'царский плинтус', указывая на него не как на 'социалистического вождя народов' и гения, а на махрового реакционера и посредственность.
  
   Одновременно такое сравнение ведёт и к другому предположению: не в одной личности, и даже не в накопленных материальных силах государства, а в массовой, поистине народной психологии, от века к веку передающейся и не позволяющей этими силами грамотно управлять, состоит скрытая негативная причина. Лишь поэтому совершенно разные генерации российских властей, со времён краха монархии несколько раз рекрутировавшиеся из разных народных слоёв, упорно совершают одни и те же ошибки.
  
   Хотелось бы научиться распознавать устаревшие и неэффективные психологические штампы российской власти, а заодно их народные корни, обеспечивающие порой самым нелепым решениям 'зону невидимости', а то и массовую поддержку.
  
   Оперативный план Наполеона, имевшего своих агентов при царском дворе и хорошо знавшего диспозицию русских войск, расположившихся на землях, где проживала часть нелояльного к России польско-литовского элемента, состоял в разгроме русских армий по отдельности. Бонапарт, по-видимому, намеревался воспользоваться планом Фуля, и с этой целью клинообразно выдвинул на восток от Немана три большие группы войск из состава Великой армии. Главную армию, численностью 220 тысяч человек, он сам повёл против Барклая де Толли, в то время как армии Жерома Бонапарта и Евгения Богарне (всего 135 тысяч человек) должны были покончить с Багратионом, не позволив ему соединиться с Барклаем. В отличие от русских армий, наполеоновские имели реальную возможность держать взаимодействие между собой.
  
   При таком распределении и движении французских сил не имело значения, какой образ действий изберёт Багратион, задержится он на месте, попытается пробиться к Барклаю или будет самостоятельно отступать.
  
   На север, против корпуса И.Н. Эссена был выдвинут корпус маршала Ж.-Э. Макдональда, а на юг, против 3-ей армии А.П. Тормасова, корпус Ж.-Л. Ренье и вспомогательный австрийский корпус К.Ф. Шварценберга.
  
   Судя по известным высказываниям и приготовлениям Наполеона, он не предполагал вести операции восточнее Смоленска, надеясь разбить русские армии в приграничных сражениях, а к угрозе отступления русских войск глубоко в страну относился как к дезинформации, рассчитывая, что внутриполитические обстоятельства и традиции не позволят Александру этого. Этот расчёт Бонапарта едва не оправдался.
  
   Тем камнем, на который нашла поднятая коса наполеоновских армий, был так называемый 'скифский' план М.Б. Барклая де Толли, безотлагательно начавшим из негодной приграничной диспозиции стратегическое отступление вглубь страны с целью ослабления ударных сил противника и соединения собственных армий.
  
   Идею необходимого образа действий в случае нападения Наполеона на Россию, М.Б. Барклай де Толли впервые высказал в беседе с немецким историком Б.Г. Нибуром весной 1807 года. Тот, не будь промах, перед самой войной 1812 года, когда его собеседник стал русским главнокомандующим, довёл разговор до сведения генерала-интенданта французской армии М. Дюма в расчёте на его передачу Бонапарту. Впрочем, для последнего такая информация новостью уже не была, и он отнёсся к ней недостаточно основательно.
  
  Не исключено, что толчком к размышлениям Барклая были первоначальные, не осуществившиеся предложения М.И. Кутузова, сделанные перед Аустерлицем: 'Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов'.
  
   Основа и цель плана состояла путём 'искусного отступления заставить неприятеля удалиться от операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями, а затем, с сохраненными войсками, подготовить ему хотя бы за Москвой, новую Полтаву'.
  
   Как только М.Б. Барклаю де Толли стало ясно, насколько крупные силы вторжения ему противостоят, он приступил к его осуществлению. Уже 15 июня он отправил курьера к Багратиону с директивой отступать на Минск для дальнейшего соединения с 1-й армией, а 2 июля, сумев окончательно убедить императора Александра в невыполнимости плана Фуля, начал отступать из Дрисского лагеря по направлению к Витебску. В этом марше он сохранял возможность рокировки направлений, в зависимости от того, куда пойдёт Наполеон.
  
   С 'мелкими предприятиями' против захватчиков дело пока обстояло плохо, ибо ничего для их осуществления заранее заготовлено не было, а дробить армию справедливо считалось самоубийственно.
  
   Багратиону, попавшему в середине июля в трудное положение в районе Несвижа, из-за ошибки Жерома Бонапарта, задержавшегося с наступлением со стороны Гродно, удалось выскользнуть из заготовленной для него ловушки. Порознь идти, вместе решать задачу у французов опять не вышло. 'Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили' - написал он начальнику штаба 1-й русской армии Ермолову 19 июля.
  
   В таких обстоятельствах Наполеон втянулся в преследование русских армий до Смоленска, который представлялся ему пределом затеянной кампании. Оказавшись на исходе лета в Смоленске и столкнувшись с дальнейшим отступлением русских, он мог дальше идти только на Москву. Поворот огромной французской армии на Петербург открывал её коммуникации и фланг, дорожная сеть в северном направлении напоминала открытый мешок. К тому же стало ясным, что кампания затянется. Перед возможностью втягивания в осень (о зиме Бонапарт не думал), лучше было двигать армию южнее. Вероятность похода французов на Киев, о чём иногда рассуждали в советские времена, была от лукавого. Сначала между главными силами Наполеона и Киевом были полесские болота. Поворот на юг от Смоленска тоже не сулил хорошего, а главное, вёл к дальнейшему затягиванию войны.
  
   5.2. Отступление.
  
   На первом этапе войны 1812 года прибывший в Петербург М.И. Кутузов не играл большой роли, чего нельзя сказать о российском дворянском сознании, зацикленном на временах екатерининской славы. Михаил Илларионович, как самый старший и заслуженный среди дееспособных 'орлов' (что вроде бы доказывалось недавней русско-турецкой войной), чувственно и алогично, был принят в нём наследником А.В. Суворова и М.Ф. Каменского.
  
   12 июля Комитет министров империи, обеспокоенный донесением генерал-лейтенанта Эссена о его отступлении к Риге, именем отсутствовавшего в столице императора Александра I возложил на М.И. Кутузова командованием корпуса, создающегося в Нарве для защиты Петербурга. В корпус определялись войска, побатальонно выбираемые из окрестностей столицы и Финляндии в общем количестве 8 тысяч человек, при трех ротах артиллерии. 15 июля царь Александр I, находясь по дороге в Петербург, получив уведомление Н.И. Салтыкова о намерениях Комитета министров, немедля подписал на имя Михаила Илларионовича соответствующий рескрипт.
  
   В Москве, Петербурге и других губернских центрах создавалось дворянское ополчение. В обеих столицах дворянские собрания 16 и 17 июля избрали Кутузова его начальником. В пользу кандидатуры Михаила Илларионовича много сыграла ратификация Бухарестского мирного договора турецким султаном, о чём стало известно в те дни (царём договор был ратифицирован ещё 11 июня). Достижение нейтралитета турок казалось особенно значимым, - все сознавали, что Россия осталась один на один с континентальной Европой.
  
   С приездом Александра I в Петербург 22 июля (3 августа) Кутузов отправился к нему с докладом об организации ополчения и за высочайшим утверждением. Царь утвердил Кутузова в должности начальника петербургского ополчения, разрешив отпустить ополченцам 10 тысяч ружей из арсенала. Выдавались ружья не сразу, а партиями, начиная с исправных стволов устаревшего образца. От московской должности Михаилу Илларионовичу пришлось отказаться.
  
   Деятельность Кутузова выглядела весьма успешной, как и во времена его киевского и литовского губернаторства. При помощи столичных властей и губернских помещиков, к концу июля он довёл численность ополчения до 8 тысяч человек при 24-х трехфунтовых пушках, взятых из Санкт-Петербургского арсенала, маршировало оно уверенно. Запись бойцов продолжалась.
  
   Признавая эти организационные заслуги, 31 июля (12 августа), через два дня после награждения Кутузова княжеским титулом за ратификацию султаном Бухарестского мира, царь вручает ему командование всеми морскими и сухопутными силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. Так Кутузов (подобно Чичагову) на короткое время оказался в роли не только сухопутного командующего, но флотоводца. (Это была на редкость неудачная новелла Александра I, всецело подчинявшая флот сухопутным командующим, мало понимавшим в его специфике и задачах. 130 лет спустя логика И.В. Сталина двинется по тому же пути, усиливая его сходство с амбициозным и неумным Александром).
  
   2 (14) августа М.И. Кутузов становится членом Государственного совета империи.
  
   Но, каковы бы ни были успехи Кутузова в Петербурге, роль реального 'щита столицы' к тому времени уже начал выполнять П.Х. Витгенштейн. Его 1-й корпус 1-й регулярной армии (23 тысяч человек, 108 орудий) был отряжен М.Б. Барклаем де Толли прикрывать Петербург по причине расхождения операционных направлений в ходе отступления русских войск.
  
   Это было блестящее назначение, за которое Барклаю следует поклониться так же низко, как за опрокидывание плана Фуля и своевременные меры по извлечению из Белостокского выступа армии Багратиона.
  
   Уже во второй половине июля П.Х. Витгенштейн (Людвиг Адольф Петер цу Зайн - Витгенштайн) одержал победу над корпусом маршала Н.Ш. Удино (28 тысяч человек, 114 орудий), и с того дня ни разу не позволял французам перехватить на петербургском направлении инициативу. Упрямый натурализованный немец на русской службе принадлежал к плеяде лучших сынов своего народа, как и А.П. Засс, так много значивший в армии Н.М. Каменского.
  
   П.Х. Витгенштейн в 1812 году оказался такой же непробиваемой стеной Петербурга, что и А.П. Засс, бывший в 1810-1811 гг. стеной Журжи и Видина, за нерушимой мощью которой Кутузов решал свои долгие дела с Ахмед-пашой.
  
   Увидев растянутость превосходящих его численностью войск преследователей, П.Х. Витгенштейн решился атаковать. В продолжавшемся несколько дней встречном бою под Клястицами, где темп сражения навязывал врагу Витгенштейн, пал смертью храбрых первый русский генерал, погибший в Отечественной войне - Я.П. Кульнев, опрокинувший в конной атаке 17 (29) июля втрое превосходящий авангард французов. После этого наступающий плотным потоком русский корпус сбил французов с позиции в деревне Якубово, а стремительная переправа батальона атакующего Павловского гренадерского полка через горящий мост на реке Нища привела к молчанию французскую артиллерию, предназначенную оборонять этот рубеж.
  
   Маршал Удино был вынужден отступить. Завершилось маневренное сражение поражением генерала Ж.А. Вердье при Головчице. Только пленных было захвачено более тысячи (по реляции Витгенштейна - три тысячи). Общее количество потерь французов осталось неизвестным, так как они успели эвакуировать раненых и тела многих убитых, но значительно превысило потери Витгенштейна.
  
   Это сражение ясно показало, на что способны русские войска под умелым и инициативным командованием.
  
   К исходу июля выявилась явная недостаточность сил корпуса Ж. Макдональда (32,5 тысячи человек), с которым по первоначальному французскому плану должен был взаимодействовать Ш. Удино, для штурма или блокады Риги, обороняемой И.Н. Эссеном. Поэтому Наполеон был вынужден ослабить главную группировку войск, послав на помощь Удино баварский корпус генерала Л. Сен-Сира.
  
   В те же дни проявил себя А.П. Тормасов, начавший атаку c юго-запада во фланг преследовавшего Багратиона противника. В бою под Кобрином 15 (27) июля была полностью разгромлена пятитысячная саксонская бригада. Погибло две тысячи саксонцев, 2400 было взято в плен. Были захвачены знамёна и восемь орудий. Русские потери составили 77 убитых и 181 раненных. В результате армия Тормасова оттянула на себя корпуса Ренье и Шварценберга, удачно выдержала бой с ними под Городечно и отступила к Луцку. В сентябре к Тормасову подошёл Чичагов, и 3-я русская армия вновь перешла в наступление.
  
   Тем временем нарастали настроения против благоразумного М.Б. Барклая де Толли, уходящего от главных сил французов на восток, не оставляя ни одного раненного, ни одной брошенной пушки, ни даже одной повозки. Из-под Витебска, где он ждал известий о подходе Багратиона, Барклай ушёл обманным манёвром после трехдневных арьергардных боёв.
  
   Войска Мюрата и корпус А.И. Остермана-Толстого, 13 (25) июля столкнулись под Островно. Командир корпуса, в стесненном лесном районе вынудивший французов к фронтальным атакам, не смог ничего противопоставить действию вражеской артиллерии, держа свою пехоту в неподходящих плотных порядках (как тут не вспомнить забытого на юге генерала Сабанеева). Понеся серьёзные потери, корпус отступил к Витебску. Знаменитое остермановское 'стоять и умирать!' красиво звучало, но было не тем, что нужно.
  
   На следующий день к Мюрату подошёл корпус Богарнэ. Барклай выслал на подкрепление Остерману-Толстому дивизии Коновницына и Тучкова 1-го. Те, рассыпавшись стрелками в лесу, заставили французов дорого оплачивать землю, которую они отвоёвывали, но не наладили взаимодействие, не поделивши между собой командование. Тем временем к французам на передовую прибыл сам Наполеон. Их натиск усилился, и в бой за неудовлетворительностью управления был вынужден вмешаться начальник штаба 1-й армии А.П. Ермолов. Этим закончилось 14 (26) июля.
  
   Барклай стягивал армию в кулак, готовясь дать серьёзный бой французам, но 15 (27) июля прибыл курьер от Багратиона с извещением, что тот движется к Смоленску. Причина противостоять главным силам Наполеона отпала. В этот день арьергардные бои был послан осуществлять генерал Уваров, имея свежие войска: 4 тысячи конницы и 40 орудий конной артиллерии. Натиск противника был умеренным, поскольку Бонапарт вообразил, что его ждёт генеральное сражение и готовился к восходу 'солнца Аустерлица', назначенному им на 28 июля. Но с середины дня 27 июля армия Барклая уже двигалась на Смоленск. Император французов узнал об этом почти через сутки, после отхода Уварова.
  
   Под Витебском и Островно стороны понесли примерно равные потери, - по 3700 человек, такое соотношение было невыгодным для русской армии. Видимо, русский главнокомандующий убедился в том, что возможности французских войск ещё мало снизились, и генеральное сражение не созрело, чем объясняется его дальнейшая осторожность под Рудней и Смоленском.
  
   С каждым днём вынужденного и прекрасно организованного отступления росло недовольство в армиях и по всей стране, где отнюдь не были изжиты шапкозакидательские настроения, так жестоко разочарованные семь лет назад под Аустерлицем. Очередным когортам ура-патриотов казалось, что подобного повториться не может. Одним из главных и выразителей этих настроений оказался П.И. Багратион, совсем не оценивший, что для его армии сделал Барклай, и начавший вести себя безответственно. 'Ей Богу, шапками их (французов) закидаем' - так он и писал А.П. Ермолову, надеясь с его помощью толкнуть М.Б. де Толли к наступлению.
  
   К сожалению П.И. Багратион не останавливался и перед публичным злословием в адрес М.Б. Барклая де Толли, не понимая, что так взаимодействие не строится, наглядно демонстрируя своей горячностью, почему его как полководца ставили ниже Барклая, Бенигсена и Кутузова, ибо хитрость и методичность обычно берут верх над прямотой.
  
   Другой очаг интриг против русского главнокомандующего находился прямо у него под боком, в императорской Главной квартире, которую Александр I, уезжая из армии, оставил при ней. Тон там задавали великий князь Константин Павлович, принцы Александр Вюртембергский, Август Ольденбургский, Георгий Голштинский и Л.Л. Бенигсен, опиравшийся на свои относительные успехи в прошлых кампаниях.
  
   Эти дрязги были совершенно не нужными, поскольку война естественно клонилась к даче генерального сражения где-то между Москвой и Смоленском. Хоть Барклай и допускал сдачу Москвы, он не хуже остальных понимал, что по целому ряду причин без сражения делать это нельзя. Следовательно, оно и определит дальнейшие действия сторон. Таким образом, осложняя положение Барклая, интриганы добивались прямо противоположного тому, чего хотели.
  
   В такой портящейся обстановке две русских армии 22 июля (3 августа) соединились в Смоленске. 1-я армия находилась перед городом с севера, со стороны Витебска, а 2-я, проделавшая долгий марш, входила в него с юга, со стороны Мстиславля и Пропойска. Был достигнут первый стратегический успех, несказанно обрадовавший царя. Подходившая к городу французская армия по численности в 1,5 раза превосходила русскую и была ещё недостаточно измотана походом. Тем не менее, большинством русских генералов и наблюдателями из Главной квартиры полагалось, что с соединением армий и опорой на крепость и город Смоленск пришло время положить конец отступлению.
  
   Под влиянием обостряемого отступлением русских войск политического кризиса, приободрившийся Александр I тут же возобновил действия, противные плану М.Б. Барклая де Толли. Едва получив известия о соединении своих войск и о намерении Барклая атаковать один из неприятельских корпусов у Рудни, 30 июля (11 августа) царь предлагает Барклаю перейти в общее наступление. В реальной обстановке царский приказ ничего не значил, поскольку ещё 25 июля (6 августа) под Смоленском состоялся военный совет, принявший решение о переходе к активным действиям по плану, предложенному генерал-квартирмейстером 1-й армии Толем и скорректированному Барклаем.
  
   Военный совет, на котором, наряду с 'шапкозакидательскими', прозвучали мнения о возможности совершения обходного манёвра Наполеоном, ставил задачи более осторожные, нежели те, что рисовались в воображении Александра.
  
   27 июля (8 августа) главнокомандующий предпринял движение против французских корпусов на Рудню, возможность которого им взвешивалась, начиная с 22-го числа. Однако, не зная, где именно находятся главные силы французов, действовал осторожно, не отпуская войска вперёд, пока не вскрылся обходной манёвр Наполеона.
  
   Император французов быстро рокировался на путь отхода 2-й армии Багратиона, переправился через Днепр на юг, и его южным берегом двинулся на восток с намерением быть в Смоленске раньше русской армии, обозначившей своё присутствие на дороге к Рудне. План Толя оказался несбыточным, и Барклай немедленно двинулся назад к Смоленску, пока Багратион принимал меры к обороне города.
  
   В те же дни Барклай послал донесение в Петербург о своём решении прекратить наступление к Рудне, возможно, сыгравшее роковую роль в его карьере, поскольку оно было истолковано порывистым и некомпетентным царём, как неспособность главнокомандующего к наступательным действиям вообще и его твёрдое нежелание отстоять Смоленск.
  
   2 (14) августа произошёл бой у Красного к западу-юго-западу от Смоленска, окончательно вскрывший движение Бонапарта, и в котором пехотная дивизия Неверовского сумела отступить под натиском превосходящей французской конницы, тем самым задержав её. Неверовский ещё раз подтвердил шенграбенский урок: как трудно даже превосходящим силам врага одолеть плотно построенные, крепкие духом войска. В городе к обороне изготовился корпус Н.Н. Раевского. 4 (16) августа ожесточенные атаки французов на город были отбиты. К вечеру на северном берегу Днепра начали появляться отходящие от Рудни главные русские силы.
  
   15 и 16 августа шли ожесточённые бои за Смоленск. Наполеон переоценил значение города для русских войск, а Барклай, оценивая силы и шансы противоборствующих армий, решил не втягиваться в крупное сражение за него, и опять увёл войска вглубь страны. Конфигурация дорог и течения Днепра были таковы, что переправившийся на его южный берег французы, ему помешать не могли. Этого Барклаю уже не простили. С Бенигсеном работать стало невозможно. Багратион, подчинившийся Барклаю только в надежде на генеральное сражение, в рассылаемых им письмах последними словами поносил командующего: 'подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию', он 'генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества'. Барклай, отвечая, в глаза называл Багратиона дураком.
  
   Вопрос о правильности принятого М.Б. Барклаем де Толли решения отступить от Смоленска, на самом деле сложный, хотя в последующей историографии оно объявлялось единственно верным.
  
   Сражаться за сам город было бесперспективно. Позиции на южном берегу, стеснённые неожиданным манёвром Наполеона большинством генералов толковались как невыгодные. Большие потери французов при штурме Смоленска объясняются тем, что русские держали оборону в самом городе, где были каменные здания (в отличие от Кобрина, не давшего защиты саксонцам). Но попытки ввести туда всю русскую армию или же отбить захваченный Смоленск, чего ждал и к чему готовился Бонапарт, вряд ли могли увенчаться успехом. Но стоило ли уходить с северного берега Днепра, оставляя развязку дорог, позволившую соединиться армиям и сманеврировать Наполеону?
  
   Император французов сильно промахнулся, вцепившись в Смоленск, за который, по его мнению, русский противник непременно должен был сражаться, зато освободив для него все пути на северном берегу, и этим отдавая русской армии выгодное положение для дальнейших операций. Более того, 7 (19) августа он опасно перебросил из Смоленска на северный берег Днепра корпуса Груши, Нея и Мюрата, двинув их в расходящихся направлениях, в расчёте на то, что русские полностью деморализованы потерей города. Это было не так. Возникли предпосылки для разгрома французов по частям. Русская армия впервые оказалась в своих возможностях на шаг впереди французской. При этом дальше на восток Наполеон уже двинуться не мог. Однако, поскольку Барклай уже принял решение об общем отступлении, произошло лишь неудачное для французов арьергардное сражение у Валутиной горы.
  
   Похоже, Багратион в оценке возникшей позиции как 'преславной', был прав. Но в то время Наполеон считался гением манёвра, и основная тактика сражений против него сводилась к постановке своих войск в 'пробочное', минимально угрожаемое обходом положение. Так позднее поступил под Бородино Кутузов, так поступал и Барклай. Настороженность к маневренным сражениям была их общей чертой, игнорируемой Багратионом. Соотношение сил оценивалось М.Б. Барклаем де Толли как неудовлетворительное. В руководстве русской армией не было единства, на командующего оказывалось всё нарастающее давление. И холодный, упрямый Барклай решил поступить по своему, продолжая минимизировать стратегический риск. Смоленск уже сгорел в огне сражения. Бросить в главнокомандующего упрёк в бессмысленном оставлении и разграблении крупного города никто не мог.
  
   Вместе с тем, трудно представить себе на возникшей 7 (19) августа позиции полный разгром русской армии. Французские войска уже остро нуждались в отдыхе, выделенный Наполеоном для очередного обхода русских корпус Жюно застрял в болоте, и на помощь Нею с Мюратом не успевал (не поспел он и к бою на Валутиной горе). Развернись на северном берегу крупное дело, изолированный корпус мог быть только разбит или отступить на пределе сил. Дальше, имея между ослабленными французами и собою Днепр, можно было сдерживать их, поджидая свои резервы и причиняя врагу вред 'малыми предприятиями' к западу от Смоленска, для чего впервые открывались диспозитивные возможности.
  
   Таким образом, нет доказательных оснований говорить, что после потери Смоленска продолжение отступления к Москве являлось единственно верным решением. Это было лишь видимое стратегически безошибочное решение, но когда говорят об этом, не учитывают, что вся вилка возможностей начала стремиться к одному и тому же. Одновременно это было решение политически ошибочное, чего вовсе не собирался принимать во внимание Барклай.
  
   Причём свою главную политическую ошибку Барклай совершил ещё перед Смоленском, у Рудни. Вместо правды ему надо было, подобно Кутузову, рапортовать по-ухарски бодро. А иначе, в силу непоследовательности и нетерпеливости царя, на его место неотвратимо шёл другой. И как бы этот другой принимал командование в развернувшемся Смоленско-днепровском сражении? Отход или того хуже, поражение в неразберихе, всё равно становились очень вероятными.
  
   Таким образом, перелом под Смоленском выглядит возможным, но не подготовленным по недоработке М.Б. Барклая де Толли, честного, но аполитичного, и 'зафиксировавшегося' на Москве точно так же, как Наполеон зафиксировался на Смоленске. Косвенно эту вину разделяет с Барклаем треплющая нервы главнокомандующему и подзуживающая офицерские низы придворно-генеральская партия.
  
   Увы, в те дни судьба Барклая уже была решена. В Петербурге, основываясь на его донесениях по 30 июля включительно (об остановке наступления к Рудне), а также на панических письмах из Главной квартиры, царь 5 (17) августа повелел срочно собрать Чрезвычайный комитет из важнейших сановников империи, чтобы принять решение о смещении старого главнокомандующего и назначении нового.
  
   Это действие было не чем иным, как ошибкой нетерпеливо шарахающегося царя, к тому же слишком отдалившегося от театра военных действий. Предпринимать такое не следовало на ходу. На счастье России, всё случилось тогда, когда в боевых действиях действительно возникла пауза.
  
   М.Б. Барклаю де Толли осталось только сетовать, указывая на то, что его сместили в момент, когда он был готов воспользоваться плодами своей стратегии, выбрав место для битвы у Царево-Займища. К этому времени численный перевес наполеоновской армии над русской снизился до 1 : 1,15. Поскольку это произошло по итогам смоленской битвы, нет веских оснований говорить, что предполагаемое сражение у Царева-Займища было менее рискованным, чем упущенное Смоленско-днепровское. К Бородино соотношение сил не изменилось.
  
   5.3. Призвание Кутузова.
  
   Чрезвычайный комитет в Петербурге был составлен с единственной целью, - выбрать кандидата для срочного вступления в должность главнокомандующего. Его председателем стал генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков, а в состав вошли председатели Государственного совета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов и министр полиции генерал-адъютант А.Д. Балашов. Отсутствующего царя представлял генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев.
  
   По высочайшему повелению Чрезвычайному комитету были предложены рапорты М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона по 30 июля включительно, и 'равным образом... полученные партикулярные письма' того же Багратиона, генерал-адъютантов графа Шувалова, графа Сент-Приеста, барона Винценгероде и генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии полковника Толя.
  
   Выслушав содержание всех представленных бумаг, 'все единогласно признали, что бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит от того, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти'.
  
   Не обладая современными военными знаниями, Чрезвычайный комитет судил о выдвинутых им же на рассмотрение кандидатах, прежде всего, по мнению дворянства (доверию общему) и по служебному старшинству, с привлечением 'известных опытов в военном искусстве'. Существенным критерием оценки являлись также известные членам комитета мнения и опасения царя. Вряд ли комитет решился бы рекомендовать кандидатуру, против которой Александр I ранее высказался категорически.
  
   В какой-то степени собравшимися вельможами должно было учитываться мнение генерала от инфантерии князя А.И. Горчакова, исполнявшего обязанности военного министра. Хотя в исторических исследованиях его влияние не учитывается, по-иному быть просто не могло. Горчаков, занимая одну из ведущих позиций в служебном старшинстве, был близок к Чрезвычайному комитету, имея солидарное мнение с его приговором, иначе его не послали бы объявлять общее решение царю (вот и военный министр с нами тоже согласен).
  
   Генерал-фельдмаршалы (Н.И. Салтыков, И.В. Гудович) по возрасту и болезням не могли возглавить армию. Логически, Чрезвычайный комитет должен был рассмотреть и кандидатуру А.И. Горчакова, но, поскольку он никогда не командовал войском крупнее дивизии, его личность отпала сразу же. Кандидатура П.Х. Витгенштейна, чей авторитет поднялся очень высоко в связи с нанесённым им маршалу Удино июльским поражением, не могла быть даже поставлена на голосование в связи с его генерал-лейтенантским чином. Когда имелись полные генералы, в главнокомандующие требовался один из них.
  
   Поэтому рассматривались кандидатуры Л.Л. Бенигсена, П.И. Багратиона, А.П. Тормасова, Д.С. Дохтурова, П.А. Палена и М.В. Кутузова.
  
   Список кандидатур объясняет, почему царь не хотел ни единолично назначить главнокомандующего, ни присутствовать на комитете. Александр I был категорически против Палена, против которого также имелись веские возражения за давностью 'опытов в военном искусстве'. Но он не поддерживал и других кандидатов, будучи явно скептически настроен в отношении Багратиона (которого считал плохим стратегом) и Кутузова, нерешительного в баталиях и способного не хуже Барклая таскать за собой Наполеона по России.
  
   Даже утвердив решение Чрезвычайного комитета, царь продолжал искать полководцев (вот ради чего он дистанцировался и сохранял за собой возможность назначить главнокомандующим новое, хоть зарубежное, светило, если такое отыщется). В том же августе Александр вёл переговоры с Ж.-Б. Бернадоттом (бывший наполеоновский маршал, с 1810 года - наследник шведского престола), сделав ему предложения о привлечении шведских войск к борьбе против Наполеона и главнокомандовании союзной армией. Не отказался Александр от идеи привлечь на свою сторону Ж.-В. Моро и герцога Веллингтона. Самодержцем явно двигал острый кадровый кризис, разразившийся в высших военных кругах постекатерининской России. При этом за ряд лет царь мало что сделал для его преодоления, ища лёгких решений на стороне.
  
   Рассуждения членов Чрезвычайного комитета, от работы которого 'умыл руки' самодержец, неуклонно следовавшие принципам 'любезности дворянству', старшинства и учёта мнения самодержца, выпукло показали, каким путём дворянская Россия дошла до обезглавливания. Подобно влиянию боярского 'местничества' в допетровском царстве, при помощи доводов родового и служебного старшинства систематически оттирались от повышения талантливые, но 'младшие' генералы. При восхождении на престол не умеющих вести личный подбор и шарахающихся от своих избранников царей, ситуация обострялась: новое издание 'местничества' неумолимо пробивало себе дорогу. К сожалению, именно такими были Павел I и Александр I. Получив по наследству гигантские, приведённые в образцовый порядок военные силы, они вскоре довели дело до того, что их оказалось некому вручить...
  
   Если бы Александр I не предал им же самим вознесённого в обход старшинства Барклая, и вместо политичной подлости бросил на его чашу весов царскую волю и доверие, ничего худшего, по сравнению с тем, что реально произошло в ходе войны, не случилось бы. Барклай дал бы Наполеону сражение под Царевым-Займищем. Даже если бы он проиграл его, как Кутузов Бородино, Бонапарту всё равно ничего не досталось бы кроме Москвы. Но могла и не достаться.
  
   Наибольшие известные опыты против Наполеона были у Л.Л. Бенигсена, но, как и М.Б. Барклай де Толли, он был иностранцем, которого русское дворянство не хотело. Кроме того, назначение Бенигсена было оскорбительно для Барклая, с которым тот успел 'побить горшки', а воли царя на отзыв стратега из армии не было. Конструкция, в которой Барклай оказывался под началом Бенигсена, была ненадёжной. Надо было прекращать дрязги, угроза коих для армии была всем понятна.
  
   Опыт борьбы с наполеоновскими войсками имелся у Багратиона и Дохтурова, но, как и у Кутузова, только 'конфузный'. Тормасов против Наполеона опыта вообще не имел, воюя с турками на Кавказе, оснований преувеличивать его июльскую победу над саксонцами под Кобрином у Чрезвычайного комитета не было. Кроме того, он происходил из небогатого и незнатного дворянского рода, будучи сыном лейтенанта флота П.И. Тормасова. Не в обычаях членов Чрезвычайного комитета было особо отличить этого выдвиженца давно покойного князя Г.А. Потёмкина. Возможно, зря, ибо распорядительностью Тормасов превосходил Кутузова, не будучи ни интриганом, ни 'персоной нон грата' для кого бы то ни было.
  
   Кутузов имел опыт войны с наполеоновскими войсками и финальную победу в недавней русско-турецкой войне, почитаясь за стратега (то есть, был как минимум равновесной заменой Барклаю). Он также был самым старшим по службе и в первом ряду по родовитости и богатству, исконно русский барин. Он единственный из претендентов имел только что полученный титул светлейшего князя, что усиливало старшинство. Общее мнение стоявшего за него дворянства также было весомым политическим фактором.
  
   Все эти соображения в сумме подвигли членов комитета в три с половиной часа завершить обсуждение, и 6 августа 1812 года через посредство А.И. Горчакова заявили царю, что 'Россия желает назначения генерала Кутузова, ибо в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим'.
  
   8 августа царь утвердил Михаила Илларионовича главнокомандующим, и по свидетельству Е.Ф. Комаровского, пользуясь случаем и обычаем, главком сразу выпросил у императора десять тысяч рублей на дорогу. Через два дня, перед отъездом, он получил у скупого Горчакова 1500 рублей на экстраординарные суммы и немедленно потребовал ещё.
  
   'Я не мог поступить иначе, - писал царь своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, как выбрать из трёх генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос". (Александр имел в виду Барклая де Толли, Багратиона и Кутузова).
  
   Своему генерал-адъютанту Е.Ф. Комаровскому самодержец выказался грубее: 'Публика желала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, я умываю руки'.
  
   Публикой царь называл отнюдь не народ, как стали толковать позднее. Это был пренебрежительный отзыв о российском дворянстве, стадно-националистические черты которого, так ненавидимые немчурой Павлом I, на самом деле никуда не делись. Было в этом менталитете то, что давало крепость (и эксплуатировала Екатерина II), но и другое, при отходе от мудрой петровской и екатерининской системы заводившее в тупик. В частности, ничто не гарантировало царя и Россию от того, что возлюбленный дворянскими собраниями кандидат не 'провалится', как растерялся сразу же по прибытии в армию старый фельдмаршал М.Ф. Каменский.
  
   Вот почему так отчетливо прозвучали в раздражённом высказывании самодержца его опасения о дальнейшем ходе войны, который отнюдь не развенчал его тревожных предчувствий. Даже 24 ноября, когда ход событий уже повернулся вспять, император в письме М.Б. Барклаю де Толли писал, что, назначив Кутузова главнокомандующим, он уступил общественному мнению и заглушил личные чувства.
  
   Александр I сразу же согласился с предложением Чрезвычайного комитета 'подпереть' М.И. Кутузова тем же Л.Л. Бенигсеном, не нашедшим общего языка с М.Б. Барклаем де Толли и которого невыразительный Барклай неожиданно решительно удалил из армии за злостное критиканство.
  
   11 (23) августа Кутузов отбыл в войска. По дороге с каждой почтовой станции новый главнокомандующий рассылал курьеров с уведомлениями о своём назначении, а также требованиями о присылке в армию резервов. Более всего надежд он возлагал на прибытие к армии формируемого в Калуге корпуса Милорадовича, которому он ещё 10-го числа приказал выступить на дорогу к Дорогобужу и просил Ф.В. Ростопчина усилить его из Москвы 'всеми теми войсками, которые уже некоторой зрелости в формировании своем достигли'.
  
   17 (29) августа Михаил Илларионович прибыл к армии в с. Царево-Займище между Гжатском (ныне Гагарин) и Вязьмой, где Барклай выбрал позицию для дачи Наполеону генерального сражения. К этому времени критический период войны был уже позади. М.Б. Барклай де Толли и его штаб произвели все наработки, реально сказавшиеся на дальнейшем ходе событий. Надлежало приостановить отступление и произвести в боевых действиях перелом.
  
   5.4. Дорогой Барклая.
  
   Согласно переписке М.Б. Барклая де Толли, вероятно, догадывавшегося, что после сдачи Смоленска пружина терпения царя и дворянства перетянута, первую позицию для дачи генерального сражения Наполеону он раздумывал избрать под Дорогобужем. Но, как было сообщено 12 августа П.Х. Витгенштейну, неприятель 'послал сильную свою кавалерию обходить мои фланги с тем, чтобы прибыть в Вязьму прежде моего туда прибытия и совершенно мне отрезать Московскую дорогу'. Поэтому, Барклай решился отступить к Вязьме и выбрать место для боя там.
  
   К моменту занятия М.Б. Барклаем де Толли позиции для сражения у Царева-Займища соотношение сил между французской и русской армиями выровнялось. Наполеон имел 155 тысяч человек, а русские - 100,5 тысяч регулярных и 21 тысяч нерегулярных (ополченцы и казаки) войск, к которым подошёл 15,5 тысячный корпус Милорадовича, сырой, однако под удовлетворительной командой благодаря тому, что ещё от Смоленска Барклаем на укомплектование офицерских вакансий были направлены кадры из действующих войск. Общая численность русской армии дошла до 137 тысяч бойцов.
  
   Существуют вопросы, связанные с тем, насколько выгодной была избранная позиция. Трудно признать её более выгодной, чем утерянная под Смоленском, где стороны разделял Днепр, давая время на реакцию против следующего движения Наполеона. Не была она идеальной и в другом, статическом смысле, как привыкли к тому времени воевать с Бонапартом (лишь бы удержаться) - она была менее стеснена и более открыта, чем 'пробочная' бородинская позиция. Сам Барклай признавал открытость флангов, которые рассчитывал обеспечить легкими войсками. И всё же она была интересной, впоследствии явно недооцененной военными историками, перебирающими лишь оценки современников, неполные карты, где (по понятным причинам) не указывалось расположение русского резерва, и не считающих нужным дополнять этот материал тактическими соображениями.
  
   Разглядывая позицию при Царёвом-Займище, можно увидеть, что она имела относительно хорошо прикрытый правый фланг и массировала силы в центре. При этом Наполеон как бы 'приглашался' на обход левого фланга русских войск, который, однако, приводил его в пониженное дефиле, образованное центром русских построений и рекой Сежа, где дорогу французам преграждал плосковершинный, вытянутый поперёк дефиле холм, со склонами, достаточно крутыми, чтобы и сегодня мешать ведению сельского хозяйства. Этот холм являлся 'изюминкой' местности, естественным укреплением, удобным для расположения русской артиллерии и войск, действующих против обходящего противника. Его северные скаты и подножия были отличным местом сосредоточения резервов, готовых действовать на короткой руке в любом направлении. Продуманны были и пути отхода при неудаче, которые вели от правого фланга армии.
  
   Судя по всему, М.Б. Барклай де Толли смелее надеялся на благоприятный исход сражения, нежели М.И. Кутузов, придавая более значительное место маневру на поле боя, готовясь остановить и перемолоть войска, выделенные Наполеоном в обходной маневр, после чего у него открывалась атака из центра позиции, - на рассечение ослабленных французских порядков.
  
   Это объясняет, почему русские генералы, рассчитывающие на высочайшую стойкость своих войск, расценивали позицию при Царевом-Займище как выгодную, в противовес отдельным паникёрам, указывающим на легкость входа неприятеля в обходной манёвр. Более всего их пугала болотистая река позади.
  
   В любом случае, на такой позиции трудно было потерпеть полный разгром, а потому нет оснований категорически противопоставлять её Бородинским результатам (вот, Барклай бы точно Наполеону проиграл).
  
   Едва прибыв, М.И. Кутузов обнадёжил встретившую его с восторгом армию восклицанием: 'Ну как можно отступать с такими молодцами!' Новый главнокомандующий нашёл позицию у Царёва-Займища выгодной и приказал ускорить работы по её оборудованию.
  
   Буквально на следующий день всё изменилось. Оборонительная позиция была брошена как невыгодная, новый главком отдал приказ продолжить отступление, оправдав заглазный отзыв о себе, отправленный 16 (28) августа П.И. Багратионом с письмом к Ф.В. Ростопчину из лагеря русского арьергарда в Быкове перед Вязьмой: 'Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождём! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведёт к вам, как и Барклай... Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги'.
  
   Аналогичный отзыв принадлежит генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому: 'Переменив Барклая, который невеликий полководец, мы и тут потеряли'. Негативной или сдержанной была реакция многих других генералов, в отличие от подчинённых им офицеров и солдат, знавших М.И. Кутузова по предыдущим кампаниям: Д.С. Дохтурова, М.А. Милорадовича и других.
  
   М.Б. Барклай де Толли раздраженно объяснял неожиданное отступление нежеланием Кутузова делить лавры будущего сражения с тем, кто для него позицию выбрал.
  
   Интересно, что в донесении царю от 19 августа М.И. Кутузов даже не упоминает о выбранной Барклаем позиции, рассуждая о невыгодном 'местоположении при Гжатске' и отступлении на один марш от него, 'и смотря по обстоятельствам, и ещё на другой, дабы присоединить к армии... отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников'. Усилившись 'таким образом... так и через приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским', Кутузов обещал дать сражение за Москву.
  
   Иначе как лукавым, это донесение не назовёшь, ибо получается, что Барклай сам отступил до Гжатска, а Кутузов никакого приказа об отходе от Царёва-Займища не отдавал. Кроме того, после присоединения корпуса Милорадовича других сильных резервов на подходе не было, а ратники московского ополчения могли выполнять лишь вспомогательные и подсобные функции, как Михаил Илларионович впоследствии использовал их при Бородино. Высказанная же им в донесении царю надежда на полки Лобанова-Ростовского была самой настоящей ложью. Эти полки формировались во Владимирской, Нижегородской и других отдалённых губерниях. В тот же день 19 августа Кутузов предписывает отправить их к Москве. Следовательно, он знал, что полки не успеют к битве, и никак не мог надеяться на то, что сообщал императору.
  
   Такая же неправда 20 августа отписывается Михаилом Илларионовичем А.П. Тормасову: 'Милостивый государь мой Александр Петрович! Прибыв к армиям, нашёл я их отступление у Гжатска'.
  
   В последующих рапортах и донесениях царю Кутузов всячески сгущает краски о состоянии принятой им армии: 'Всемилостивейший государь! Прибыв к армии, нашёл я оную в полном отступлении, и после кровопролитных дел, в Смоленске бывших, полки весьма некомплектными'. Частным же образом он отписывает совсем другие впечатления: 'Армия в полном духе', 'Дух в армии чрезвычайной, хороших генералов весьма много'. В адрес Ф.В. Ростопчина Михаил Илларионович разражается отдельным письмом о пресечении провокационных слухов о состоянии русской армии.
  
   В общем и целом, Кутузов, как давно привык, говорил одно, после чего, - убедившись в имеющемся у него кредите доверия, - совершал другое и докладывал наверх нечто третье, а остальным сообщал четвёртое. В данном случае, увидев неподдельную радость нижних чинов от своего прибытия, он понял, что любое его распоряжение будет выполнено, включая приказ на очередной отход. И по-своему использовал этот задор. А заодно 'прикрылся' перед императором, чтоб выглядеть солиднее и подстраховаться от неудачи.
  
   Следует полагать, что новый главнокомандующий просто не хотел давать сражения, не зная подлинного состояния армии. Выявить это состояние мог короткий отступательный марш. Вероятно, беспокоила Кутузова и полуоткрытая боевая позиция 'западни для Наполеона', избранная Барклаем, против которой у него не имелось доводов, но были опасения. Он предпочёл бы глухую 'пробочную' позицию во избежание любого манёвра французов (и вскоре реализовал эту свою идею под Бородино). При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая, он не помышляет о сдаче Москвы.
  
   Имеется свидетельство графини Р.С. Эдлинг о том, что 'Прощаясь с царём, генерал Кутузов уверял его, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве (это его собственное выражение)'. О том же говорят сохранившиеся документы самого Кутузова. В день своего прибытия под Царево-Займище он написал Ф.В. Ростопчину: 'По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России'. Отдав на следующий день, 18 (30) августа приказ об отступлении в поисках лучшей позиции, Кутузов письменно заверил фельдмаршала Н.И. Салтыкова (для передачи царю) в том, что он "сразится с Наполеоном 'для спасения Москвы'. 20 августа о том же отписано было П.В. Чичагову: 'Настоящий мой предмет есть спасение Москвы'. 22 августа, уже с Бородинского поля, он вновь отписывает Ростопчину: 'Ежели буду побеждён, то пойду к Москве, и там буду оборонять столицу'. 24 августа начальник московского ополчения И.И. Морков передал московскому генера-губернатору очередное речение Кутузова: 'Нельзя его (Наполеона) пустить до Москвы. Пустя его туда, вся Россия будет его'.
  
   По всему видно, что сражение за Москву Михаил Илларионович считал обязательным и неизбежным, не забывая широко подавать свою решимость как доблесть и спекулировать на апокалиптическом патриотизме (со времён Смуты русские не видели врага так глубоко в пределах). Не мог он, образованный человек и стратег, как и Барклай де Толли, считать падение Москвы падением России. Скоро Кутузов, под влиянием профильтрованной через собственные скромные военные таланты суровой необходимости, перечеркнёт на военном совете в Филях все ранее данные заверения, показав всю фальшь своего отношения к 'настоящему предмету'.
  
   В то же время адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский слышал такие речения главнокомандующего: 'Разбить меня он может, но обмануть - никогда!' То же самое он говорил в присутствии графа Ф.П. Толстого, а равно отвечая на приветствия восторженных петербуржцев в день своего отъезда в войска: 'Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона'.
  
   Безусловно, на опыте Барклая, которому не простили готовности к оставлению Смоленска, Кутузов понимал, что сдача Москвы без боя отправит его в немилость, историческое и политическое небытие. Сражения требовали все: царь и дворянство, армия и народ. Победить Наполеона в сражении он, в отличие от Барклая, холодно допускавшего и рассчитывавшего такую возможность, - вообще не чаял. Отсюда шли поиски не хитрой, как у шотландца, а непробиваемой позиции, пусть даже малопригодной для контрнаступления, но чтобы ни в коем случае не потерпеть на ней полного разгрома. А дальше поступить с обессиленным врагом и разочарованными патриотами, вновь на время вынужденными заткнуться, по-своему. То есть, продолжать тянуть время и таскать за собой захватчиков по стране в обоснованном расчёте на то, что Бонапарт осенне-зимней кампании в России не выдержит. Никакие народные жертвы по-прежнему не учитывались.
  
   Между тем, всякая стратегия имеет свои пределы, прежде всего по человеческой и материальной цене. В том числе и эта "скифская" стратегия, которую М.И. Кутузов получил в наследство от М.Б. Барклая де Толли (и вполне разделял), неоспоримо верная на первом этапе войны, у стен Москвы изживала себя. Слишком большой военно-политический приз готов был достаться Наполеону.
  
   Дальнейшие события показали, что как бы ни были минимизированы (эвакуацией и поджогами) ресурсы Москвы и окрестностей, они позволили Бонапарту продержаться в столице пять недель (при готовой развалиться французской системе снабжения). Очень велики оказались потери, как материальные, так и человеческие, не оплаченные при том кровью врага. Следует помнить, что в то время санитарные и прочие небоевые потери часто превышали боевые, а потому многие русские солдаты, которых главнокомандующий увёл от Москвы, уже никогда не сказали своего слова на поле брани. Соответственно в тезисе 'сохраним армию, - сохраним Россию', помимо стратегической истины, сокрыто неверие М.И. Кутузова в её силы и лукавство.
  
   Вне зависимости от исхода не состоявшейся битвы за Москву, никуда не исчезали войска Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и целый ряд отдельных корпусов, так что без армии Россия всё равно остаться не могла. Зато в пожаре столицы по разным оценкам погибло от 2 до 10 тысяч не успевших быть эвакуированными раненых. Кроме того, по освобождении города на его территории было обнаружено 12 тысяч трупов гражданских лиц. Почему эти (и многие другие) потери с легкостью сбрасываются со счетов на том единственном основании, что были понесены не в бою?
  
   Поэтому существуют большие и неустранимые сомнения в том, стоило ли Кутузову продолжать 'идти дорогой Барклая', причём уже много после того момента, как сам Барклай посчитал цель своей отступательной стратегии достигнутой.
  
   Но был ли Кутузов способен к переосмыслению? При всех его политических дарованиях, на это следует горько ответить, - нет! Тактическая слабость и тут лишила его инициативы. Как в 1805 году он стоял за Вейротером, в 1811 - на плечах Каменского, так и в 1812 году новый главнокомандующий воспользовался тем, что создал Барклай, и ничем больше. Единственным кутузовским 'нововведением' было то, что, памятуя об Аустерлице, он не выпустил бразды командования генеральным сражением из своих рук. Но и об этом моменте нельзя сказать положительно, поскольку предложенная Михаилом Илларионовичем диспозиция была не лучше барклаевой, и в ходе Бородинского боя её характерные, 'субъективно-кутузовские' недостатки проявились вполне отчётливо.
  
   Даже если говорить о таких частностях, как вопросы ведения партизанской войны, - они разрабатывались при М.Б. Барклае де Толли в рамках проведения давно обдумываемых последним 'малых предприятий'. Первый летучий (партизанский) отряд был создан под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде 21 июля, а вовсе не Кутузовым под командованием Д.В. Давыдова 22 августа.
  
   Прокламации к крестьянам и горожанам, призывающие противостоять захватчикам и создавать собственные отряды, также создавались при штабе М.Б. Барклая де Толли, и московским градоначальником Ф.В. Растопчиным. Попытки определить М.И. Кутузова в качестве поднимающего народ организатора отечественной войны оказываются несостоятельными. Впрочем, во благо было уже то, что он, не имея собственных наработок, был достаточно умён, чтобы пользоваться чужими, а не игнорировать их.
  
   Выбирать новое место для сражения Михаилу Илларионовичу надо было безотлагательно. Отдохнувший Наполеон вновь усилил преследование русской армии, начиная с 17 августа, и до самого Бородино не выпуская её арьергарды из боя. Дальнейшее развитие событий во многом зависело от того, насколько удастся сохранить армию (то есть, не позволить выбить её французам) на поле грядущей битвы.
  
  
   ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  
   6.1. Подготовка к сражению.
  
   К моменту бородинского боя противоборствующие армии по численности и вооружению были близки между собой. Меньше всего противоречий возникает в оценке численности и состава артиллерии: 624 боеготовых русских орудий против 587 французских пушек примерно равных возможностей и калибров (хотя ряд исследователей утверждают, что калибр большей части французской артиллерии был меньше). Зато другой разницей, увеличивающей боевые возможности наполеоновских пушек (от внимания исследователей этот момент обычно ускользает), было то, что при них полагалось иметь больше зарядов, чем в русской армии. В частности, уже разницей конструкции зарядных ящиков определялось, что у французских 6-фунтовок количество зарядов под рукой могло достигать 292 в двух штатных зарядных и лафетном ящиках, а у русских 6-фунтовых орудий в трёх штатных и лафетном - 240. Считалось, что меньшее количество возимых зарядов искупается большей маневренностью. Действующие артиллерийские положения увеличивали эту разницу ещё больше. На практике более 120 зарядов русские канониры с собой не возили, а легким артиллерийским ротам полагали иметь возможным вдвое меньший запас зарядов.
  
   При интенсивной стрельбе пушек, к которой стремился Наполеон, это было существенно. Благодаря характерному для русского командования запаздыванию, увеличением возимого боекомплекта орудий озаботились лишь в конце сентября 1812 года. М.И. Кутузов предписал А.П. Ермолову изучить этот вопрос и 'войти в рассуждение, достаточно ли при 1-й и прикомандированной к оной 2-й армиях настоящее число зарядов для кампании, или нужно прибавить оных, и каким образом удобнее сие сделать можно'. До Михаила Илларионовича этому не придали значения ни Л.Л. Бенигсен, ни М.Б. Барклай де Толли, да и он сам задним умом оказался крепок.
  
   По личному составу обрисовывается некоторое превосходство наполеоновской кадровой армии, насчитывавшей от 126 до 137 тысяч бойцов. Русская армия могла противопоставить им 115 тысяч регулярных войск. То есть, численность русских регулярных войск за время короткого отступления от Царева-Займища практически не изменилась, уменьшившись на 1 тысячу вследствие типичных для того времени небоевых потерь и направления малых отрядов на разные надобности. Но по общей численности превосходство было за войсками Кутузова, включавшими также 11 тысяч казаков и 28 тысяч ополченцев, из которых 11 тысяч прибыло из Москвы во время отступления от Царева-Займища до Бородино.
  
   Использовать ополченцев можно было разными способами. Наиболее эффективным было ввести их лучшую часть в состав регулярных полков перед генеральным сражением, что, кстати, подразумевал Александр I в своём рескрипте от 24 августа: 'кои могут весьма служить в армиях, даже быв размещены при регулярных полках'. Это позволило бы несколько сократить потери опытных солдат и дало возможность ополченцам причинить французской армии какой-то ущерб. Но взглядам Кутузова, всецело (больше самого царя!) приверженного старой рекрутской и дворянской армии, такой подход не импонировал. К распределению добровольцев по регулярным полкам он приступит позже, для частичного возмещения огромных потерь в Бородинской битве, и после оставления Москвы моментально свернет этот процесс. Поэтому, при Бородино ополченцы использовались для вспомогательных целей: выноса раненных с поля боя, охраны дорог и обозов, стояния при лесных засеках и оповещения о появлении неприятеля и т.п. Учитывая это, нельзя линейно плюсовать численность ополчения к числу русских войск, сражавшихся перед Москвой.
  
   Всё же, как ни считай, численности врага не надо было бояться, на что указывали П.И. Багратион и сам главнокомандующий, располагавший даже завышенными сведениями о неприятеле 'по расспросам пленных': 'Количества сего мы вовсе не имеем причины страшиться'.
  
   При таких равных условиях, превосходной подвижности наполеоновских войск и упорного стремления Бонапарта дать генеральный бой, больше чем обычно значил выбор подходящего места столкновения. То, как решил эту задачу Кутузов, отличает его от Барклая.
  
   'Позиция, при которой я остановился при деревне Бородино, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством', - донёс 23 августа (4 сентября) Кутузов царю о своём выборе места для генерального сражения.
  
   Впоследствии Бородинская позиция и клялась, и хвалилась. Наиболее авторитетным из критиков представляется отзыв ревнителя наступления, князя П.И. Багратиона: 'Всё выбираем места и всё хуже находим'.
  
   Если прекратить некритическое доверие к тем или иным источникам, и непредвзято рассмотреть саму позицию, корректируя современные данные по историческим сведениям о том, какова была эта местность в начале XIX века, вырисовывается следующее.
  
   Это была поистине первоклассная позиция для обороны. Она изобиловала естественными укреплениями. Её правый фланг упирался в Москву-реку, и был прикрыт (а отчасти и центр), обрывистыми берегами речки Колоча. Та, сама по себе, не была бы большим препятствием, если бы не её дрянные берега, сочетавшие в себе как полосу заболоченности, так и высокие обрывы. За этими препятствиями заняла оборону 1-я Западная армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   Между деревнями Бородино и Горки, где обрывы были не так высоки, французам, кроме Колочи, пришлось бы перейти ещё и впадающий в неё ручей Стонец (Станица).
  
   На левом фланге, впритык к боевым порядкам 2-й Западной армии П.И. Багратиона, находился труднопроходимый, болотистый Утицкий лес, за который всё же испытывал определенные опасения Кутузов. Лес был достаточно велик, чтобы заставить наполеоновские войска недопустимо долго маршировать в обход. Позиция оседлывала как старую, так и новую смоленскую дороги.
  
   Таким образом, задача не допустить никакого обходного манёвра со стороны неприятеля, М.И. Кутузовым была практически решена.
  
   Слабость русской позиции заключалась отнюдь не в том, что её левый фланг (между лесом и центральным холмом (курганом), где была установлена батарея Раевского) был открыт для фронтального удара. Подобное, распространённое в российской историографии мнение, не выдерживает серьёзной проверки. Ибо, если нет места ни для обхода, ни для фронтального сближения войск, - нет и сражения. Наполеон тогда (чего, кстати, опасался Михаил Илларионович) мог не принять боя и пойти кружным путём на Можайск.
  
   'Желаю, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что, может быть, должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся', - так отписал Кутузов своему суверену Александру.
  
   Левая половина построения русской армии была более доступна для противника, чем правый фланг за Колочей, это да, но прикрывалась мокрым Семеновским оврагом с разветвлениями, восточнее которого поле сражения сужалось, там находились облесенные (Псарёвский лес) высоты. В этом дефиле, в случае конфуза, можно было придержать врага (равно как в диспозиции Барклая де Толли при Царевом-Займище вражеский прорыв в глубину ограничивался протекавшей за русскими построениями речкой Сеча). В целом, это направление было более стеснено для его прорыва и обхода французами, чем тот же левый фланг в позиции при Царевом-Займище, где Барклай приоткрывал его умышленно, придумав контрход.
  
   Тем не менее, Кутузов распорядился прикрыть левый фланг флешами (Багратионовы флеши), устроить в Утицком лесу засеки и завалы. Уловив движение на правом фланге Наполеона, он решил гарантировать себя от обхода, направив 25 августа к Утице дополнительные войска (3-й пехотный корпус генерала Тучкова 1-го с приданными ему 7 тысяч ратниками московского ополчения генерала И.И. Маркова и шесть казачьих донских полков генерала Карпова). Облесенное пространство между этой группой и левой оконечностью Багратиона занимали четыре егерских полка. Знаменитый передовой Шевардинский редут также находился на левом фланге перед Багратионом, в начале тропы Шевардино-Семеновское-Псарево, гарантируя русских от неожиданного появления противника.
  
   Завершая 'пробочную' оборонительную позицию, в ближнем тылу между Псарево и ручьём Стонец (Станица) находились, готовые для подачи в бой гвардейский и артиллерийский резервы.
  
   Левый фланг по распоряжению Михаила Илларионовича был загнут назад, с юго-запада на юг, к оврагам и лесу, чтобы лучше применить его к местности. Это распоряжение также укрепило русские построения, а возникший 'перелом' боевой линии в районе высоты Курганной не стал бы негативным моментом, если бы не другие, менее очевидные организационные и тактические просчёты.
  
   Авторитетное мнение о том, что этот перелом дал возможность французским батареям, действовавшим в районе левого фланга 'поражать в тыл войска центра и правого фланга', было высказано А.П. Ермоловым, возглавившим контратаку на батарею Раевского. Вероятно, оно разделялось находившимся рядом с ним и погибшим в этой контратаке начальником артиллерии русской армии генерал-майором А.И. Кутайсовым. В XIX веке оно стало общепризнанным, используясь для обучения офицеров артиллерии (ведь его автор, находившийся в войсках 1-й армии М.Б. де Толли, а затем на батарее Раевского, сам наблюдал действия французских пушкарей). И всё же оно не вполне справедливо. Строго говоря, не 'перелом' русской боевой линии под 30-35 градусов, а её дальнейшее 'продавливание' наступающими французами, дало им место для установки батарей продольного (фланкирующего) огня.
  
   М.И. Кутузов вовсе не был таким неучем, чтобы совершать грубые позиционные ошибки. Изначально Наполеон не имел возможности установки фланкирующих батарей. Они оказались бы в поражаемой зоне (в те времена предельная дальность стрельбы полевой артиллерии составляла 2800 м, а эффективная - не более 1200 м ядрами и 500-800 м картечью).
  
   При этом русский главнокомандующий понимал, что сразу по всем направлениям Бонапарт атаковать не будет, и 'тихий' фланг можно будет использовать для подкрепления активного точно так же, как если бы русские силы были эшелонированы в глубину. Перемещение русских корпусов вдоль линии фронта обещало быть организованным и быстрым, как в силу её малой длины (8 км), так и по той причине, что они уже загодя были развёрнуты как во фронт, так и (боком) в колонны. Эта идея расположения войск на поле боя импонировала Кутузову в силу преувеличения манёвренного гения Наполеона, в то время как он сам не мог до конца определиться, где ударит корсиканец и как он переменит в ходе боя свой удар.
  
   Если бы военное искусство того времени состояло только в выборе позиции и удобстве манёвра дивизиями с одного фланга на другой, для кутузовских войск дело было бы 'в шляпе'. Но в отличие от своего 'коллеги' с таким же, как у него самого, артиллерийским образованием, Наполеон пришёл к пониманию и умению манёвра огнём, для чего иначе организовал свою артиллерию. При этом он вообще смелее массировал силы, направляя их на достижение ближайшего и главного результата, а не комплекса задач на все превратности войны и случаи военно-политической жизни.
  
   С этого 'на все случаи', как раз начинались слабости Бородинской позиции и потсроения русских войск под командованием М.И. Кутузова на ней.
  
   Во-первых, очень трудно представить, как из неё можно было перейти в контрнаступление после отражения атаки наполеоновских войск. Заметно, что для Михаила Илларионовича это была факультативная задача в разряде 'паче чаяния'. И в этом отношении он отступил на шаг назад от Барклая.
  
   'При счастливом отпоре неприятельских сил, - гласила диспозиция Кутузова от 24 августа, - дам собственные повеления на преследование его'. Ничего, однако, в план будущего сражения для развития подобного хода событий заложено не было. И это диссонировало с заявленной Михаилом Илларионовичем целью отстоять Москву, поскольку отстоять столицу иначе, чем нанеся поражение Бонапарту, было, как говорится, 'от лукавого'. На случай же неудачного дела, - всё было продумано гораздо основательней: несколько дорог было открыто, по коим армии должны будут отступать. По карте таких путей видно три: новая и старая смоленские дороги плюс хорошая тропа, идущая между ними.
  
   Всё же возможность опрокинуть врага у русской армии имелась. Если бы Кутузов сумел эффективно отбить атаку Наполеона, увидеть эту возможность и воспользоваться ею, то, невзирая на Аустерлиц и Брайлов, он был бы покрыт лаврами величайшего полководца XIX века. Безоговорочно, без привлечения высших стратегических, спорных патриотических и дутых идеологических соображений. К сожалению, Михаил Илларионович ограничился тем, что поставил Бонапапарту трудную боевую задачу, при этом не вполне предвидя ходов, какими тот будет её решать.
  
   Во-вторых, в управлении боем Кутузов последовал неэффективному принципу минимизации политической ответственности. Изначально, в попытке снизить оппозиционные настроения генералитета, он сохранил за Барклаем и Багратионом командование их прежними армиями. Теперь же, на Бородинском поле, в ущерб единой воле главнокомандующего, каждому из них Михаил Илларионович предоставил инициативу руководства флангами сражения без должного контроля со своей стороны. К этому же его толкали собственная малоподвижность и старость. Тучный Кутузов не мог, подобно Наполеону, передвигаться верхом, а ездил на больших дрожках, которые не везде по полю проходили.
  
   'Не в состоянии будучи во находиться время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность гг. главнокомандующих армиями и потому представляю им делать соображения действий на поражения неприятеля',- указал он ив диспозиции.
  
   Это, конечно, позволяло перевалить с себя часть ответственности при неудаче (или воспользоваться, как на Дунае, инициативой подчинённых генералов), но шло в разрез многовековому принципу единоначального управления, основанному на том, что приказы выполняются лучше и быстрее согласований. Во время бородинского боя натиск французов на фланги русской позиции был разным по силе. Соответственно, разными были предположения командующих, что не могло не сказаться на взаимодействии. Действительно, вскоре возникла некоторая рассогласованность действий Кутузова, Барклая, Багратиона и Бенигсена (выполняющего функции начальника штаба объединённой армии). Наряду с тем, что главкома видели в слезах за иконой (перед боем), но не на поле боя во время оного, это породило отзывы участников событий из разряда 'нами никто не командовал'. Совсем не то было со стороны Наполеона, державшего битву в едином кулаке своей воли.
  
   Первой 'ласточкой' подобных разногласий стали распоряжения Л.Л. Бенигсена об изменении расположения ограниченных русских сил на закрылке левого фланга бородинской позиции, впоследствии преувеличенные и раздутые некоторыми историками до некого заметного вреда, якобы причинённого этими распоряжениями гениальному плану М.И. Кутузова. На это следует заметить, что небольшой корпус Тучкова всего лишь прикрывал непроходимость Утицкого леса, а потому невозможно видеть в частном изменении его положения нарушение каких-то важных замыслов главнокомандующего, - чуть ли не провал 'засады', подготовленной для Наполеона. На самом деле это был спор о способах противодействия маловероятной, но всё же возможной попытке вражеского обходного манёвра.
  
   Сразу после начала сражения активно распоряжаться стал уже яростно атакованный французами Багратион, отобрав из корпуса Тучкова дивизию П.П. Коновницына, тем ещё более нарушив начальную диспозицию и реально ослабив левый закрылок, но тут патриотические историки вреда решили не искать (Багратион, всё-таки).
  
   В ходе боя аналогичные примеры рассогласованных действий продолжились. В полной мере оправдал возложенные на него главкомом надежды только тактически рассудительный М.Б. Барклай де Толли, оказавшийся главным тактиком Бородинского сражения.
  
   В-третьих, там, где всё-таки проявлялась твёрдая воля главнокомандующего М.И. Кутузова, дела тоже обстояли не гладко. Сегодня очевидно, что Наполеон быстро определился с направлением своего главного удара на левый фланг русских построений. Но для Кутузова это было не ясно, он слишком долго колебался, решая, куда ударит Бонапарт, - на Багратионовы флеши или на Бородино-Горки. Поэтому, даже в свете определившегося после шевардинского боя направления главного удара Наполеона, не было произведено заблаговременной, более крупной, чем посылка корпуса Тучкова 1-го, перегруппировки русских войск с правого фланга на угрожаемый левый. Между тем, она предлагалась М.Б. Барклаем де Толли, П.И. Багратионом и Л.Л. Бенигсеном. Это произошло по той прозрачной причине, что Михаил Илларионович желал абсолютно гарантировать себя со стороны Колочи, сохраняя к тому же как можно больше не введённых в бой войск, могущих быстро отступить от центра и правого фланга по самой проходимой, новой смоленской дороге и тем самым 'спасти армию'.
  
   Можно предположить, - как раз поэтому, по плану Кутузова, более защищённую и менее угрожаемую позицию за Колочей заняла более крупная 1-я русская армия (что вообще-то странно), а дальше главком противился усилению за её счёт 2-й армии Багратиона, интуитивно предназначенной им (в случае дурного исхода боя) в расход.
  
   Проводить предложенную генералами перегруппировку всё равно пришлось, но уже в ходе сражения, ценой ввода резервов в бой с ходу, маршевыми колоннами (предпочтительная, густая цель для вражеской артиллерии), и лишних потерь 2-й армии Багратиона, вынужденной первые часы боя держаться в меньшинстве, без подкреплений.
  
   В-четвертых, из своей тревожности перед атакой Бонапарта и навязчивого желания сохраниться, выпускник Соединённой Артиллерийской и инженерной школы поступил с русской артиллерией словно каптенармус. Кутузов отделил, по разным источникам, от 300 до 390 орудий (от 48% до 62% пушек всей русской армии) в главный артиллерийский резерв, откуда они действовать не могли, тем самым отдав в начальной фазе сражения большой артиллерийский перевес Наполеону.
  
   Известно, что этому его шагу также противились командующие, особенно Багратион, поняв, что находится на линии главного удара (у него после вооружения флешей и отделения резерва, пушек почти не оставалось). Переброска орудий на поле битвы началась уже 25 августа (6 сентября) и продолжалась в ходе боя, перевес французской артиллерии стал сокращаться, но страшное дело было уже сделано.
  
   Помимо отделения большого артиллерийского резерва, никак не была выправлена диспропорция в численности пушек, оставшихся в войсках первой линии. Наиболее сильной артиллерией продолжала располагать 1-я армия М.Б. Барклая де Толли (в ней силилось 35 артиллерийских рот и батарей, а всего, вместе с двумя приданными конными ротами - 444 орудия, из которых 210 в резерве). Во 2-й армии Багратиона, на которую пришёлся главный удар, артиллерийских рот и батарей было 19. Артиллерия 2-й армии была дополнительно ослаблена тем, что 46 орудий из её состава приняли бой на Шевардинском редуте, а 27-я артиллерийская бригада отсутствовала во время сражения, находясь в Москве. Таким образом, в армии Багратиона, включая приданную конную роту донской артиллерии, имелось в два с половиной раза меньше пушек (180, из них 122 - резерв).
  
   Пушки, оставшиеся после отделения резерва, как то убедительно показал исследователь артиллерии Бородинского сражения А.П. Ларионов, продолжали находиться при своих дивизиях и корпусах, то есть на разных участках, в разных линиях, - распылённо.
  
   Эти ошибки в управлении артиллерией (которых Наполеон навстречу не допустил) усугубились применением Кутузовым на Бородинском поле плотных и неглубоких боевых порядков (отчасти - следствие эшелонирования войск направо за Колочу, а не в глубину). Это позволило не только быстро маневрировать резервами в ходе сражения, но и французским пушкам поражать все русские линии, включая те же резервы.
  
   Во всём изложенном, а также в более передовых и массированных формах применения французской артиллерии, кроется главная причина тяжелейших русских потерь в обороне и замеченных русскими медиками при лечении раненных признаков усиленного действия вражеских пушек в Бородинском сражении.
  
   Русская артиллерийская диспозиция (на участке активных боёв) в тот момент, когда на русскую армию бросился Наполеон, выглядела неубедительно. Высоты у Бородина заняли четыре батареи из 32-х орудий. Батарея в люнете на курганной высоте, выделенная из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского (и потому названная 'батареей Раевского') состояла из 18 орудий. Вблизи неё, в порядках 6-го и 7-го корпусов находилось несколько батарей поддержки, вместе насчитывавшие около 60 пушек. Ещё 52 орудия было поставлено на семёновских (Багратионовых) флешах. Кроме того, несколько десятков орудий находились в рядах дивизий Неверовского, Коновницына и 8-го корпуса Бороздина. Очень мало артиллерии было у Тучкова 1-го, располагавшего на Утицком кургане 8-ю орудиями.
  
   Всего - порядка 230 орудий, готовых к открытию огня по первой же французской атаке, что совпадает с данными К.Ф. Толя о численности резервных орудий (390) на момент начала сражения. А.П. Ларионов, насчитавший в резерве 354 пушки, конечно прав в том, что уже накануне боя они стали придвигаться из Псарёвского леса на левый фланг, но не прав, полагая их немедленно введёнными в дело. Отслеживая перемещения артиллерии, он пришёл к выводу, что М.И. Кутузов сосредоточил на левом фланге (вместе с резервными) 396 орудий. Но сосредоточить и своевременно, массированно ввести в бой - вещи и понятия весьма разные. Кутузов сделал только первое, к другому лишь качнулся, в то время как Наполеон решительно произвёл и первое, и второе.
  
   На самом деле, ни в одном пункте боя русские поначалу не могли задействовать против наступающего врага более 50-60 своих орудий одновременно. Против турок такая диспозиция, конечно, годилась, но не против Наполеона, всеми способами пытавшегося решить задачу, как выбить из горлышка бородинской 'бутылки' русскую 'пробку'. Это был колоссальный минус, вогнавший армию Багратиона за Семёновские овраги и едва не доведший её до полного расстройства, когда командующий был смертельно ранен в ногу осколком французского ядра.
  
   Удручённый результатами рекогносцировок местности Наполеон рассчитывал, как и Кутузов, исправить её недостатки своим искусством. Он задумал не просто наступление, но одно из первых в истории артиллерийских наступлений. В нём действовали крупные, по нескольку десятков пушек французские батареи, смело бросаемые вперёд и расставляемые так, чтобы брать в два-три огня каждую русскую позицию, создавая в ряде случаев 4-5 кратный перевес огня.
  
   Как общее массирование сил, так и массирование артиллерии было проведено императором французов последовательнее, решительнее. Положение обороны 2-й армии быстро стало угрожающим. Лишь когда с русской стороны были введены в действие людские и артиллерийские резервы, оно стабилизировалось. Но дивизии Багратиона уже были выбиты почти полностью, что сказалось на финальном соотношении потерь.
  
   Не отказался Бонапарт и от попытки обходного манёвра, обрушив на ослабленный корпус Тучкова 1-го значительно более многочисленный польский корпус Понятовского, рассчитывая, что поляки, лучше знакомые с заболоченными лесами, справятся с этой задачей.
  
  
   6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
   Французская армия подступила к бородинской позиции с утра 24 августа (5 сентября) 1812 года. Первый бой состоялся у Колоцкого монастыря с участием арьергарда под командованием генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. Тот, сообразив, что имеет дело не с оторвавшимся от своей армии передовым отрядом, но с авангардом мощного потока, 'отослал назад пехоту с тяжелой артиллерией' (во избежание её захвата) и 'требовал умножения кавалерии'.
  
   Распоряжения Коновницына вскоре оправдались и позволили ему уничтожить три эскадрона гусар легкой кавалерийской бригады генерала П. Мурье в бою при деревне Валуево. Однако, ввиду поспешного отступления Коновницына (а что он мог сделать?) за этот успешный бой никто не был награжден.
  
   Отгадка скупости главнокомандующего, вероятно, состоит в том, что, помимо, Шевардинского, должен был строиться Бородинский редут, прикрывающий от внезапностей правый фланг, что из-за быстрого отступления русского арьергарда стало невозможным. Барклай, пославший помощь Изюмским гусарам Коновницына, посчитал лишним цепляться за западный берег Колочи.
  
   Вслед за этим французы подступили к едва завершённому Шевардинскому редуту, защищавшемуся войсками генерал-лейтенанта А.И. Горчакова (брат и. о. военного министра в Петербурге).
  
   Как только Наполеон увидел этот редут, мешавший его войскам развернуться для атаки основных русских позиций, он приказал атаковать его. Против защитников редута в числе до 18 тысяч человек и 46 орудий были брошены вдвое большие силы, имевшие до 180 пушек.
  
   Как только Наполеон увидел этот редут, мешавший его войскам развернуться для атаки основных русских позиций, он приказал взять его. Против защитников редута в числе до 18 тысяч человек и 46 пушек были брошены вдвое большие силы при поддержке 180 орудий.
  
   Бой за редут и местность вокруг него носил исключительно упорный и кровопролитный характер, причём командующий 2-й русской армией П.И. Багратион, после его утраты, провёл крупную контратаку силами 1-й и 2-й кирасирских дивизий.
  
   Позволительно предположить, что первоначально линия русской обороны в Бородинской битве планировалась прямой (возможно, 'по наследству' от Колоцкой позиции, на которой предполагали дать сражение, но затем его предпочли перенести к Бородино). Приказа главнокомандующего на оставление редута историкам обнаружить не удалось. Кто отдал приказ на отход левого крыла к Семеновским позициям, остаётся неясным. В донесении царю Кутузов вообще не упомянул об отходе 2-й армии от Шевардина, отослав тому план расположения войск на новых, Семеновских позициях и представив авангардный бой как победоносное отражение неприятеля на всех пунктах. Это и питает общепринятую версию о Шевардинском бое, как о заранее спланированном авангардном, для выигрыша времени, хотя он был слишком крупным для такового.
  
   Скорее всего, редут был двойного назначения: прояви Наполеон стремление на правый русский фланг, Кутузов равнял бы свои войска по Шевардину, а если он определялся на левом, тогда главком допускал отход своего левого крыла под углом назад, основная линия обороны перемещалась на Багратионовы флеши, и бой получал авангардное значение.
  
   Этот бой, продолжавшийся до ночи, хорошо показал, какого соотношения сил добивается Наполеон. Он преподал урок массированного использования французской артиллерии. По свидетельству начальника артиллерии 3-го кавалерийского корпуса армии Наполеона полковника Л. Гриуа 'парапеты во многих местах были разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же, мёртвые'.
  
   В очередной раз урок не был усвоен. Пример Шевардина должен был заставить русское командование стянуть свои войска к местам вероятных атак, не полагаясь на запоздалое перемещение резервов в ходе грядущего сражения, а заодно пересмотреть расположение и приёмы использования собственной артиллерии. Однако, сделаны были лишь ограниченные выводы. Перегруппировка корпусов и дивизий на угрожаемый левый фланг, рекомендуемая Кутузову всеми тремя старшими генералами русской армии, заблаговременно проведена не была. Резервная артиллерия была придвинута к передовой, но не сразу вступила в бой. Она не приобрела необходимые формы крупных батарей с привязкой к местам действия против главных французских атак, а не к отдельным дивизиям и корпусам, продолжая страдать введением в бой 'по мере необходимости' (то есть с запозданием), и 'по чуть-чуть'.
  
   Нужных перемен в тактике и организации артиллерии не сделали до Кутузова Бенигсен и Барклай, - на удивление, их не произвёл и сам Кутузов, хоть и начинавший свою военную карьеру в качестве инженерного и артиллерийского офицера, но давно не учившийся передовицам этого дела. Вероятно, сказался тут и его малый опыт в действиях против Наполеона, перекрытый сверху турецкой кампанией, где такой необходимости не ощущалось. Барклай и Бенигсен хотя бы были сторонниками бить врага по возможности всей дивизионной и корпусной артиллерией, что было в наполеоновских войнах вернее, нежели сомнительная идея загодя отделять её половину в резерв, а потом возвращать.
  
   Поэтому Шевардинский бой закономерно стал 'предтечей Бородина' в смысле соотношения потерь, которых героические защитники редута понесли на 20-50% больше, чем атакующие французы.
  
   Весь следующий день 25 августа (6 сентября) стороны готовились к генеральной битве. Но спокойствия не было и в помине. Шли интенсивные перестрелки, особенно на крайнем левом фланге и в центре (Бородино - центральная батарея). Причём, если в районе Утицкого леса перевес остался за русскими егерями, то в центре неприятельские егеря закрепились на небольшом плацдарме на восточном берегу Колочи. Это должно было усиливать неопределенность для русского командования в определении места главного французского удара.
  
   Наполеон в тот день производил разведку лично и тщательно. Даже 'сделано было по нём несколько картечных выстрелов'. Он убедился в сложностях атаки на правый фланг русской позиции, уверившись в мысли сконцентрировать все свои силы в полосе от Бородино до Утицы. Вскоре на левом фланге французов остались лишь слабые прикрытия, предназначенные для того, чтобы вовремя поставить в известность императора, дабы тот мог двинуть навстречу маловероятной опасности свою гвардию. Она выполняла у Бонапарта ту же двойную роль (заслона и резерва), что и 1-я русская армия Барклая у Кутузова. Только император французов определил для этой функции до 20 тысяч (пусть лучших) войск, сконцентрировав все остальные на направлении атаки, а Кутузов - почти 70 тысяч, тем самым ослабив свою оборону у Семеновского.
  
   В ночь перед сражением в лагере русской армии состоялось политическое и идеологическое действо: среди войск пронесли икону покровительницы России, - Смоленской Божьей матери. За нею шёл с обнажённой головой и со слезами на глазах сам Кутузов впереди всего своего штаба.
  
   К семи часам утра по московскому времени 26 августа (7 сентября) битва загромыхала, начавшись с французской атаки на село Бородино. Под покровом сильного тумана дивизия генерала А.-Ж. Дельзона, принадлежавшая к корпусу Богарне, ворвалась в него 'с невероятною быстротою'. Имевшие численный перевес французы застали врасплох русских егерей, бежавших, не успев уничтожить мосты через речку. По одному из этих мостов 106-й полк генерала Плозонна перешёл на правый русский берег, создав угрозу деревне Горки, где находился наблюдательный пункт русского главнокомандующего.
  
   В восьмом часу утра Бенигсен и Барклай, по согласованию между собой, тремя полками (1-й, 19-й и 40-й егерские) контратаковали французов и прогнали его обратно за деревню Бородино. Те, в свою очередь, атаковали повторно и после 9 часов утра вновь заняли Бородино. Русские отошли, уничтожив мосты через Колочу. Плозонн стал первым французским генералом, убитым в Бородинском сражении.
  
   Это был закономерный ход со стороны Наполеона, фактически усиленная разведка боем с целью уверить русских в атаке правого фланга их позиции. Получив отпор, французы перешли к обеспечению фланга своего главного удара, выставив на бородинских высотах батарею из 38 орудий для ведения огня по центру русских построений.
  
   Всего на 30-45 минут позже начала боя за Бородино, в половине восьмого часа утра, главный удар Бонапарта обрушился на Багратионовы флеши. Они были атакованы 1-м французским корпусом маршала Даву, имевшим впереди 5-ю дивизию Компана. Русские егеря охранения были быстро отброшены, но затем огонь артиллерии флешей остановил французов. После короткого замешательства, они возобновили атаку, стремясь ворваться на русские укрепления с юга. Тут на краю Утицкого леса был ранен генерал Компан. Опять возникло замешательство, и атаку возглавил лично маршал Даву. Он получил контузию, но его солдаты ворвались в южную флешь.
  
   С русской стороны, близко девяти утра, была произведена контратака привлеченной Багратионом из своего резерва 2-й сводно-гренадерской дивизии под командованием М.С. Воронцова (ранее участвовала в Шевардинском бою) с целью вернуть утраченные позиции. Дивизия, имевшая в своём составе менее 5000 бойцов, не могла решить эту задачу против целого французского корпуса. Её командир первым из русских генералов был ранен и покинул поле боя. Но и французы напрягали последние силы, потеряв после Компана ещё двух генералов. В командование 5-й дивизией вступил присланный от Наполеона генерал-адъютант Ж. Рапп. Ему, во взаимодействии с маршалом Неем, в то же время начавшим атаку деревни Семёновской, удалось в первый раз ненадолго занять флеши, а один из французских батальонов дошёл даже до края Семеновского оврага.
  
   На этот раз русские контратаковали двумя дивизиями (Дуки и Неверовского), наступающие вновь покатились назад, оставив восточную и северную флешь. Но, заставив замолчать орудия флешей, французы успели подтянуть свою артиллерию - до 200 пушек, создав в них многократный перевес. Их ужасный огонь истреблял целые подразделения. По свидетельству одного из участников сражения с французской стороны, капитана Жюно, из пошедших в одну из контратак 1500 русских кирасир 'вернулось из них к своим линиям едва ли более 200 человек'. После этого, в начале 11 часа, французские дивизии вновь перешли в наступление, заняв все флеши.
  
   Для отражения этого натиска командующий 2-й русской армией князь Багратион был вынужден забрать 8 батальонов пехоты из 7-го корпуса Раевского (начало сказываться отсутствие заблаговременной перегруппировки), после чего последовал удар французов на центральную высоту.
  
   Тем временем Багратион контратаковал, забрав для этого с другого, южного своего фланга дивизию Коновницына, которую бросил на угрожаемые высоты у Семеновского. Однако этим был ослаблен левофланговый корпус Н.А. Тучкова 1-го. На него тоже обрушились крупные силы корпуса Понятовского, имевшие к тому же многократный перевес в артиллерии, и в начале 11-го часа русские были вынуждены отступить из Утицы. Там начинался упорный бой за Утицкий курган.
  
   Не смотря на успех русской контратаки на Семёновские высоты и возвращение оборонявшихся в северную и восточную флеши, фланги ожесточенного боя под натиском противника подавались назад и слабели. Неприятель искал место для прорыва и нащупал его между флешами и краем Утицкого леса, в том месте, откуда контратаковала ослабленная теперь дивизия Дуки и ушла на высоты дивизия Коновницына, между флешами и краем Утицкого леса. Там появился 8-й вестфальский корпус генерала Жюно.
  
   Эта грандиозная резня описана в историко-патриотических источниках как целые восемь (!) атак на багратионовы флеши, призванные подчеркнуть стойкость русских. Между тем, восемь отдельных атак на протяжении четырёх часов - явная чепуха. На самом деле имело место три натиска наполеоновских войск, причём каждый последующий являлся развитием предыдущего. Ничто, никакие стойкость и моральный дух, а тем более последующие ухищрения историков, не могли возместить изначального недостатка русских сил левого фланга и огрехов в управлении артиллерией, которыми было отдано наполеоновским пушкам 4-5 кратное превосходство в решающие моменты.
  
   После 11 часов дня, когда во время боя на главной Семёновской высоте, где находился штаб 2-й русской армии, был ранен Багратион, события грозили обернуться для храбрых русских войск исключительно дурно.
  
   Положение спас командующий 1-й русской армией М.Б. Барклай де Толли, заблаговременно выславший на левый фланг четыре гусарских и драгунских кавалерийских полка под командой генерала И.С. Дорохова, а главное, 2-й пехотный корпус генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута, который закрыл брешь и отбросил Жюно к лесу. Барклай сделал распоряжение не позже 9 часов утра, как только понял, что у французской атаки на Бородино дальнейшего развития не будет. Это заставило Наполеона искать новое место для прорыва, - в центре русской позиции.
  
   Первоначальная диспозиция Кутузова едва не закончилась крахом, и вытащил из него свою армию не он, а героизм истребляемых войск Багратиона и 'дрянной' по запальчивому мнению грузинского князя, генерал Барклай. Он с самого начала битвы не "купился" на демонстрацию Дельзона в Бородино, воспользовался разрешением главкома 'делать соображения' и, отставив в сторону былую неприязнь, совещался с Бенигсеном.
  
   Впоследствии, начиная с описания битвы, сделанного К.Ф. Толем и изданного в 1839 году, отдача распоряжения Багговуту стала приписываться Кутузову. Чтобы закрыть вопрос о том, кто из командующих сделал распоряжение, предотвратившее катастрофу, надо лишь указать на донесение Багговута Кутузову: 'Когда неприятель повёл атаку на наш левый, я по приказанию главнокомандующего 1-й Западной армией пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного'. О том же гласит рапорт Багговута Барклаю де Толли: 'я по приказанию Вашего Превосходительства пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного'.
  
   Пока выходил в контратаку корпус Багговута, 2-я армия, потеряв Багратиона, пришла в расстройство. 'В мгновение ока пронесся слух о его смерти, - вспоминал А.П. Ермолов, - и войск невозможно удержать от замешательства... Одно общее чувство - отчаяние'. П.П. Коновницын временно заменил П.И. Багратиона, пока не пришло распоряжение М.И. Кутузова, не имеющее, однако, никакого тактического характера: принять командование Д.С. Дохтурову.
  
   Приказ главкома, последовавший Дохтурову, был пуст, как и приказы, раздававшиеся 130 лет спустя во время ВОВ: 'Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению'.
  
   Дохтуров, который по своему прибытию нашёл войска 'в большом смятении', изображая хладнокровие, сел посреди воющих пуль и ядер на армейский барабан, и заявил: 'За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!'
  
   Тем временем Барклай спешил переместить справа налево, на фланг Дохтурову, 4-й корпус генерал-лейтенанта А.И. Остермана Толстого. Кутузов, в свою очередь, прислал три гвардейских полка из своего резерва (Литовский, Измайловский, Финляндский). Количество действующих русских пушек на участке 2-й армии наконец-то достигло 200, - то есть равенства и даже некоторого перевеса над врагом, начавшим переброску своих орудий к центру русской позиции. В результате Дохтуров, хоть и потерял деревню Семеновскую, но, отступив за неё не далее километра, закрепился на новом рубеже.
  
   Так из-за отсутствия своевременной перегруппировки, произошло раздергивание как правофланговых, так и гвардейских резервов, могущих быть использованными в контрнаступлении против Наполеона (плана которого русский главнокомандующий, однако, не имел, по всей видимости, полагаясь на такой примитивный замысел, как встречный удар после ослабления и деморализации разбившегося о русскую оборону противника).
  
   Ад продолжился в центре русской позиции, на курганной высоте с батареей Раевского. Эта высота уже бралась французами около 11 часов дня, но мощную контратаку возглавил А.П. Ермолов, увлёкший в неё 2 полка из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского (в том числе полк будущего фельдмаршала, светлейшего князя И.Ф. Паскевича) , поддержанные двумя полками кавалерии генерал-майора Ф.К. Корфа, которые спешно прислал всё тот же М.Б. Барклай де Толли.
  
   К 14 часам французы возобновили общий штурм курганной высоты, для которого стянули огромное количество артиллерии (до 300 стволов), благодаря отступлению Дохтурова, взявших русских в перекрестный огонь. 'Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллериею' - вспоминал М.Б. де Толли. Под прикрытием жуткой канонады Е. Богарне повёл на штурм три пехотные дивизии. Посчитав это недостаточным, Наполеон, массируя силы, приказал атаковать высоту с фланга генералу О. Коленкуру, который со своими кирасирами обманным манёвром помчался вправо от высоты, а затем повернул на неё.
  
   Этот момент сражения наиболее выпукло показал как высочайшее мужество противоборствующих войск, так и отсталость принципов управления артиллерией со стороны русских командующих. За 18 пушек на центральной позиции, в то время как Наполеоновские батареи состояли минимум из 35-40 орудий, за рассеянность артиллерии в войсках, её задерживание в резерве и потому неспособность собраться воедино, заткнув французскую канонаду и прервав продольное движение Коленкура вихрем картечи, Кутузова можно только критиковать и порицать. Тот, кто маскирует эту недальновидность героизмом сабельных и штыковых атак, делает чёрное дело.
  
   В ужасном кровопролитии центральная высота пала. Пал смертью храбрых генерал Коленкур, воспеваемый французской историей так же, как американской - генерал Пикет, своей атакой обозначивший наивысшее достижение армии КША при Геттисберге. Русские отошли не более чем за 800 метров, - за Горецкий овраг. Два кавалерийских корпуса французов (Латур-Мобура и Груши) бросились развить успех и прорвать истощённую русскую оборону. Им навстречу Барклай бросил свою кавалерию, - корпуса Ф.А. Корфа (то, что от него осталось после изъятия ряда полков) и К.А. Крейца.
  
   За пределами ураганного действия французских пушек, при невозможности ведения целенаправленного огня по мешанине боя, чуда не случилось. Французские кавалерийские корпуса не опрокинули противника и сами разбились. По сути, это был конец французского наступления. У Наполеона не осталось резервов кроме его гвардии. А на этот последний шаг он не решился.
  
   М.Б. Барклай де Толли стал спасителем русской обороны, исполнив просьбу раненного князя Багратиона: 'Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него'. На Кутузова после всего происшедшего Багратион не уповал, и уповать не мог.
  
   При этом следует полагать, что перемена Наполеоном направления главного удара от Багратионовых флешей на север к центральной высоте с батареей Раевского, стала его ошибкой, основанной на известной порывистости императора. Конфигурация фронта в этой части поля боя была хороша лишь для атаки на выступающую русскую позицию, но не для её прорыва, а кавалерийские резервы 1-й русской армии наиболее близки к этому участку для предотвращения такового. Лишь продолжая удары на Семеновское и в его обход с юга, Бонапарт мог довести дело до прорыва обороны русской армии.
  
   В то же самое время на крайнем левом фланге Понятовский, отбросив остатки корпуса Тучкова в Утицкий лес, так и не прошёл эту неблагоприятную местность, усеянную русскими стрелками. Отдельные польские отряды сумели-таки выйти на северную опушку, но не за флангом русских, как нужно было для успеха обходного манёвра, а впереди него (поскольку Дохтуров отступил), и их настойчивость пропала даром.
  
   А что же на протяжении неистовой битвы делал М.И. Кутузов? Примеров его мастерства в руководстве сражением до сих пор не обнаружено, а те, что поднимаются на щит почитателями, вызывают потребность в разборе, после чего недоумений остаётся больше, чем похвал.
  
   Выше упоминалась запоздалая инициатива русского главнокомандующего в подкреплении Багратиона, за которого он наконец-то встревожился не меньше Барклая. Примерно в то же время (около 11 часов) Кутузов стал инициатором рейда конницы Платова и Уварова в обход левого крыла французской армии, восторженно воспринимавшегося советскими историками, но, вопреки хвалебной оценке, давшему очень мало результатов. Сам Михаил Илларионович тоже считал, что поставленная задача конницей не выполнена, и отказался награждать этих кавалерийских генералов. Что же произошло, и кто был виноват?
  
   Главная квартира полководца размещалась в деревне Татариново за центром русской позиции. Но он скоро перебрался в деревню Горки на правом фланге, откуда и отдал приказ на конный рейд. Угадывается, что Кутузов до последнего опасался обходного маневра Наполеона через Колочу, и встревожился после ухода на помощь Багратиону правофлангового корпуса Багговута. Барклаев приказ Михаил Илларионович не отменил, поскольку ясно было, что 2-я русская армия ведёт тяжелый бой. Но считал нужным прощупать левобережье Колочи. Для этого как раз и было приказано совершить рейд Ф.П. Платову и М.И. Уварову. Другой целью было ослабление французского натиска на Багратиона.
  
   Обе причины в своём соединении довольно веские (если задачей армии считать жесткую оборону и ничего кроме обороны), хотя трудно было ждать, что Наполеон при Бородино применит двойной охват центра русской позиции. Этому не благоприятствовали ни сама позиция, ни чисто оборонительные движения русских.
  
   Но если полагать, что Кутузов рассматривал возможность превратить разведку боем в полноценный обходной манёвр, то сразу возникают два очевидных вопроса. Первый: почему рейд был предпринят столь малыми силами, - 4500 сабель, половина из которых, - казачья конница, храбрая, но с трудом подчиняющаяся требованиям единого командования и натиска? Второй: задача разгромить французов при помощи обходного манёвра противоречит задаче ослабления французского удара на Семеновское. Ведь для эффективного обходного манёвра желательно, чтобы резервы противника вовсе не 'придержались', а вступили в бой в другом месте.
  
   По-военному, простите, - либо одно, либо другое. Но не всё в одной тактической куче. Если это был обходной манёвр, - то, помимо недостатка сил, он был предпринят преждевременно. Французы ещё не ввели в бой не только свою гвардию, но даже свою кавалерию. Вот почему этот манёвр не инициировал Барклай, и правильно сделал: всего через три-четыре часа спустя русская кавалерия понадобилась ему в рубке у Горецкого оврага. Лишь в это время наступил момент для контрудара (если бы к нему остались резервы и силы, а главное, будь он продуман заранее).
  
   В результате малой силы предпринятого кавалерийского движения и его слабой настойчивости (Платов и Уваров тоже ведь знали о наличии у Наполеона ещё не использованной мощной конницы), оно было легко отбито силами кавалерийской бригады Орнано. Возможно, что после горецкой сечи кураж у русских кавалеристов был бы другой (становилось понятно, что перед ними только прикрытие), но это, благодаря нетерпеливому повелению главнокомандующего, перешло в разряд 'возможного', не осуществившись. Зато Наполеон сразу кинулся с рекогносцировкой и повелениями на свой левый фланг, после чего проводить полноценный обходной манёвр русской стороне стало проблематично.
  
   Единственное, чему рейд с высокой долей вероятности поспособствовал, - укреплению решения Наполеона не вводить в бой свою старую гвардию. Ведь он изначально использовал её как резерв для проблем 'слева', поскольку решительно перегруппировал всю французскую армию направо. Поняв, что битва затягивается, а направление угрожаемое (кто его знает, может, у русских всё-таки есть ещё один корпус конницы), он уже не мог поступить иначе.
  
   Преждевременное и плохо подготовленное движение всегда сужает дальнейшие тактические возможности. Это - аксиома тактики, известная ещё до XIX века. И в данном случае, неизвестно, насколько рейдом Платова и Уварова были уменьшены угрозы для левого фланга русской армии, но внезапность и результативность контрнаступления через Колочу были утрачены. Соответственно, не стоит идти на поводу не только у 'героической', но и у 'компромиссной' позиции, что эта 'диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской'. Пользу мог принести только результативный удар русских войск в обход группировок французской артиллерии, с обращением захватчиков в замешательство и нанесением им крупных потерь. А этого не случилось.
  
   Вероятно, по ходу битвы понял это и Михаил Илларионович, но не мог же он обвинить сам себя, а поэтому встретил вернувшихся из рейда генералов более чем холодно. 'Я всё знаю, - Бог тебя простит!' - отрезал главнокомандующий пояснения Уварова. Кавалеристы не были представлены к наградам. Более того, Кутузов прямо отписал царю, что наград они не заслужили.
  
   Существует также вероятность того, что конный рейд укрепил Бонапарта в целесообразности переноса атакующих усилий на центральную или курганную высоту, после взятия которой у французских корпусов был короткий маршрут на свой левый фланг в случае повторения русской 'диверсии'. В этом случае рейд реально помог Дохтурову, но, опять же, - этим ещё больше осложнилась возможность активных русских действий справа. За вынуждение Наполеона к снятию части напряжения с русского левого фланга в пользу попытки совершить прорыв русской обороны в центре, и за его некоторое замешательство, способствовавшее перемещению налево последнего пехотного резерва Барклая - корпуса Остермана-Толстого, - было заплачено перспективами сражения.
  
   Учитывая, что французская армия эффективнее 'перемалывала' русские войска достигнутой (и растущей!) концентрацией своей артиллерии, - это встречное движение массы наполеоновских войск и последних русских резервов стало ещё более негативным моментом. Оно позволило Наполеону завершить последовательное обескровливание всех обороняющихся дивизий и корпусов. Резервов у Кутузова с Барклаем не осталось. Бить француза надо было там, где он не выставил свои пушки. А потому этот пехотный корпус надо было либо бросать через Колочу вместе с кавалерией Платова и Уварова, либо освободить с его помощью кавалерию Корфа и Крейца для этой же цели. Произойди с правого русского фланга крупная атака в нужное время, - судьба сражения для Наполеона действительно повисла бы на волоске. Но для такого хода событий русским командованием не было подготовлено решительно ничего.
  
   Когда начала затихать канонада, Кутузов выглядел удовлетворенным. Не обладая полными донесениями о потерях, а, возможно из морально-политических соображений, он решился на разглагольствования о том, что 'неприятель отражён на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли русской'. Об этом он даже направил записку М.Б. Барклаю Де Толли. Поразительна мотивировка Михаилом Илларионовичем этого своего решения: 'Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии'. (?!) Наступать с целью 'спасти артиллерию', - это не есть продуманно и решительно наступать. К полуночи выспренная болтовня главкома закончилась, и в адрес подчинённых ему командующих были направлены приказы отступать. М.Б. Барклай де Толли 'в пылу негодования изорвал бумагу'.
  
   Вопреки напраслине, возводимой на него рядом отечественных 'историков' этот почти безупречный логик был далёк от мыслей от поражении. Пусть не было сил и верного способа наступать, но надлежало использовать все результаты ужасного сражения. К числу таковых относилось хотя бы стояние на поле кровавого боя, важное в средние века, и сохранившее своё значение в начале века XIX. Именно так поступил Наполеон под Прейсиш-Эйлау, несмотря на свои удручающие потери в том сражении. Однако даже сатисфакции остаться на поле невероятной по жертвам и стойкости брани, русский главком своим истерзанным бойцам не дал. Погнал на восток солдат, отразивших французскую армию, жизнями своих товарищей выправивших огрехи в тактической диспозиции и ошибки в управлении артиллерией. Не вспоминая хождения за иконой, напускных слёз и патетических слов, устно и письменно розданных перед Бородинской битвой. Одно и остаётся утешаться, - его стратегической прозорливостью, правда не большей, чем у Барклая.
  
   Это был катастрофический момент потери всех надежд. Битва протекала тяжело и закончилась не победно. Но это совсем не означало, что надо было срочно отступать. За горами трупов, на хорошей оборонительной позиции, после произведённого на противника морального эффекта, армия была не в большей опасности, чем накануне. Чтобы атаковать повторно или пойти в обходной манёвр на Можайск, Наполеону нужно было время привести свои войска в порядок. Он приказал оставить захваченные полевые укрепления и отойти на исходные позиции. Русская артиллерия была в целости и с запасом зарядов на день боя: 'решился я сегодняшнюю ночь устроить всё войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение' - читаем в упомянутой записке Кутузова. На Бородинское поле вышли русские конные дозоры, занимая высоты. Найдётся ли историк, готовый утверждать, что после полуночи 26 августа (7 сентября) 1812 года изумительный, жертвенный дух русской армии куда-то исчез, а её уныние превзошло французское уныние?
  
   Кутузов прямо называл среди причин, побудивших его отступать от Бородина к Москве, как большие потери, так и 'то, что вся наполеонова гвардия была сбережена и в дело не употребилась', а русская армия ввела в бой всё, что могла 'до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию'. И всё же, в полном соответствии с его характером, это были 'дальновидные', не действующие в ближайшие сутки причины. Подобно сходу с Праценских высот в опасении царской немилости; оставлению Рущука в 'предвидении' прорыва турок от Видина; рейду Платова и Уварова, поспешно приказанному под воздействием угрозы для 2-й русской армии; отступление с Бородинского поля было осуществлено поспешно, под влиянием поразивших воображение главкома угроз и до развития могущих оказаться благоприятными обстоятельств. В конце концов, можно было на ходу соединить понесшие наибольшие потери дивизии, отделив в резерв наименее потрёпанные из них, как поступал в подобных случаях Каменский 2-й.
  
   По всем признакам, материальных, тактических, организационных и морально-психологических причин для быстрого отступления русской армии не было. Наоборот, главнокомандующий пожертвовал отрезвляющим эффектом, произведённым на врага и временем для эвакуации раненых, из-за чего многие из них были брошены не дальше Можайска. 'Злодей' Бонапарт не был настолько бесчеловечен к своим раненым и больным после Прейсиш-Эйлау, хотя даже спустя десять дней, после его отхода с поля той битвы, их часть попала в русский плен.
  
   Конечно, это всё равно была бы не решающая и пиррова победа, даже если б Наполеон постоял напротив, а потом отошёл назад, как при Прейсиш-Эйлау, или затеял, как при Гейсбельрге, новый марш-манёвр, снова вынуждая русскую армию к отступлению. Но это всё же стало бы неоспоримой моральной (и тактической) победой, вместо двухвековых уверений наших истории с пропагандой о таковой (и французской - с более весомыми основаниями, - о том же). Отказаться от такого венца боя было субъективной ошибкой Михаила Илларионовича, хуже фиксации Барклая на отступлении от Смоленска. Она 'увенчала' собой другие ошибки, допущенные перед сражением и в ходе сражения, приведя, в итоге, французов к Москве.
  
   Вместе с тем реальная, способная сокрушить Бонапарта, победа великолепной русской армии над самоуверенным и небезупречным, отнюдь не гениальным врагом, при Бородино была возможна. Не лишне, вместо осыпания лаврами 'Спасителя' и приукрашивания истории, задуматься о том, как это произошло, какие пути и возможности достичь победы, были упущены.
  
   6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  
   Бородинское сражение стало самой кровопролитной однодневной битвой XIX века и одним из самых кровавых сражений наполеоновских войн. Только в пятидневной 'Битве народов' под Лейпцигом, состоявшейся в октябре 1813 года, потери сторон превысили бородинские. Людские жертвы в ней, однако, до сих пор определяются разноречиво. Не вдаваясь в дискуссии, в качестве наиболее вероятной цифры наполеоновских потерь следует принять французские авторитетные данные, так же как для русских - архивные русские.
  
   По ведомостям архива военного министерства Франции Наполеон потерял при Бородине 6567 человек убитыми и 21519 ранеными, а всего 28086 человек. Французские исследования на предмет полноты данных поднимают эту цифру (округлённо) до 30 тысяч человек.
  
   Согласно опубликованных в 1872 и затем в 1954 году сводных ведомостей потерь 1-й и 2-й Западных армий, число русских потерь под Бородино составило 38,5 тысяч человек. Но их изучение выявило неполноту: они не учитывают потери казаков, ополчения, 32 эскадронов кавалерии, 6 пехотных батальонов, 11 артиллерийских рот и некоторых других частей. С.В. Шведов на этом основании пришёл к заключению, что русская армия потеряла около 53 тысяч человек, что совпадает с оценками русских дореволюционных авторов.
  
   Но, в свою очередь, эта цифра превышает указанную в 'Списках убитым, раненым и награжденным воинским чинам 1812-1814 гг', составленным Военно-учётным архивом Главного штаба российской империи (хранятся в РГВИА), согласно которым выбыло из строя 45,6 тысяч человек. На эту цифру опирался Н.А. Троицкий, и она, по видимому, заслуживает большего доверия, чем экстраполяция Шведова.
  
   Таким образом, официально признанный минимум потерь в Бородинской битве составляет 28,1 тысяч человек с французской стороны против 45,6 тысяч с русской. Округленное соотношение составляет 1 к 1,6. То есть, обороняющиеся войска понесли значительно больше потерь, при том на позиции, которую русское командование само выбрало и оборудовало. Из-за этого общее соотношение сил перед Москвой вновь изменилось в пользу Наполеона.
  
   При огромных людских потерях трофеи сторон оказались очень скромны, что свидетельствует о взаимном упорстве: русские взяли 13 пушек и 1000 пленных, среди которых одного раненного генерала Ш.-О. Бонами, французы - 15 пушек и тоже 1000 пленных, среди которых оказался один раненный русский генерал - П.Г. Лихачёв. Меньше всего разницу потерь можно списать на разницу боевого духа и мотивации армий. С русской стороны она была даже выше. Во всяком случае, первоначальное намерение Кутузова не отступать и завтра устроить новый бой, было воспринято русской армией с достоинством, как должное. В то же время, по отзывам ныне известных источников, во французских и союзнических войсках царило определенное разочарование результатами битвы.
  
   Как же произошла эта бойня? Подытоживая и расширяя уже описанное, видится следующее.
  
   1) Бонапарт более массированно, мобильно и искусно использовал свою артиллерию. Она была хорошо организована для целей артиллерийского наступления, достигала 4-5 кратного перевеса во всех основных пунктах/моментах боя, вступая в дело своевременно и сосредоточенно, обстреливая густые и компактные цели, в то время как многие русские пушки, подтягиваясь с опозданием и сглаживая перевес, таких благоприятных условий для работы уже не находили. Даже четверть часа для обстановки в сражении - это уже много. Атакующие строи, так или иначе, рассыпаются. При наличии перед собой многочисленной вражеской артиллерии на первый план выступает не поражение живой силы противника, а контрбатарейная борьба. Успешно использовали французские канониры и фланкирующий огонь по центру русской позиции после отхода левого русского фланга.
  
   Этому со стороны русских войск была противопоставлена малопригодная и недостаточно мобильная тактика резервирования артиллерии, держания батарей распыленно, в привязке к поддерживаемым ими дивизиям и корпусам. Батареи заблаговременно укрупнены не были. Русская артиллерийская организация включала в себя десятки рот, без практики ведения сосредоточенного огня целой артиллерийской бригадой или полубригадой, в то время как ключевых пунктов для артогня на Бородинском поле были единицы. Описание Бородинского сражения пестрит упоминаниями крупных французских и мелких русских батарей.
  
   Учитывая характер организации русской артиллерии, менять которую нужно было только заблаговременно, сетования М.И. Кутузова на недостатки её действия, что 'тому причиною была смерть Кутайсова' лишены основания. Организация французской артиллерии не была своевременно изучена и проанализирована ни 28-ми летним начальником артиллерии, ни убелённым сединами главнокомандующим (тоже имевшим артиллерийское образование). Тактическая диспозиция русской армии на поле боя не учла возможностей французской артиллерии, не предвидела того места, которое ей даст в своей общей тактике Наполеон. Обдумывание и принятие решений по такого рода вопросу есть прерогатива главнокомандующего. Кутузов же продемонстрировал консервативное и малоподвижное профессиональное мышление, будто перед ним были не французы, а хорошо знакомые ему турки. Справедливости ради, этот же упрёк надо послать Барклаю и Бенигсену.
  
   По воспоминаниям одного из героев Бородина Н.Ф. Глинки, Наполеон 'обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей,: он как зачинщик действовал откуда и как хотел и действовал концентрически; мы как ответчики действовали, как позволяло местоположение, и поэтому часто разобщённо, эксцентрически'. Это яркое свидетельство не только эффективности и образу действий французской артиллерии, но и тому, что контрбатарейная борьба, к которой русское командование готовилось по старинке, поставив перед Бонапартом свою позиционную и войсковую "пробку", но не подумав, как и чем он будет её выбивать, была провалена.
  
   Другие участники Бородино также признавали, что русская артиллерия действовала храбро и точно, но 'по частям и без связи'.
  
   По подсчётам Н.Г. Павленко русские пушки выпустили на поле Бородина в 1,5 раза меньше снарядов, чем французские (60000 против 90000), а по подсчётам П.Х. Граббе - втрое меньше (20000 против 60000), что может свидетельствовать как о несвоевременности их ввода в бой, так и об эффективном подавлении. Даже в конце сражения против левого фланга и центра русских позиций действовало 400 вражеских орудий, а с русской стороны - 300.
  
   А.П. Ларионов (один из наиболее показательных современных "традиционалистов" в области исследования Бородинской артиллерии) также называет цифру в 60000 выпущенных русских зарядов, умалчивая о числе французских. По его данным, во время так называемой 'шестой атаки' на Багратионовы флеши, с русской стороны действовало 152 орудия, а 'восьмой' - 236. К ним он присовокупляет 'почти 100 орудий, обстреливавших противника от Семеновского ручья и деревни Семеновской' (так и дважды посчитать недолго). И тут же называет со ссылкой на описание сражения число действующих 'почти на одном месте' французских пушек, - 400, приходя к бездоказательному выводу о том, что Наполеону не удалось добиться превосходства в артиллерийском огне.
  
   Тут же в его изложение вклинивается свидетельство штабс-капитана Базилевича о том, что в момент, когда его артиллерийская рота прибыла на позиции у флешей, она имела 'против себя в два раза сильнейшую неприятельскую батарею'. Метким огнём её удалось подавить. Но так ведь случалось не всегда. Вообще, Ларионов довольно подробно расписывает введение в бой русских батарей до самого конца сражения, такое же тактически ошибочное, как и последовательный ввод в бой разделенных пехотных и кавалерийских резервов. Он указывает, что лишь в три часа дня в бой были отправлены последние 72 орудия, и вся резервная русская артиллерия была привлечена к ведению огня. Неприятель же ввёл все свои пушки в бой на три часа раньше - к 12 часам дня. После трёх часов дня он уже сворачивал активные действия. По каким целям выпускались заряды? Так некоторые наши историки, пытаясь доказать недоказуемое, в итоге опровергают сами себя.
  
   Как лукавая подача желаемого за действительное звучат строки из донесения Кутузова Александру I: 'Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи. Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила'.
  
   Когда на таком материале делают выводы о том, что главный артиллерийский резерв во благо находился под контролем Кутузова, и полностью принял участие в битве (вот только с какого часа, на каких позициях, по каким целям), а все роты резерва вводились в бой по распоряжению главкома, хочется сказать: Ох! Лучше бы вместо него артиллерией распоряжался человек, ранее командовавший артиллерией в наполеоновских войнах, видевший действие своих и чужих батарей собственными глазами, а не прибывший с Дуная и кочевавший от важнейших точек Бородинской битвы за три версты, - ну, хотя бы, 'нехороший и нерусский' Бенигсен!
  
   2) Русская диспозиция и действия по ней были исключительно пассивными. В результате Наполеон диктовал весь ход сражения, владея инициативой, определяя места, направления и моменты своих атак, что не давало искоренить ни его артиллерийское преимущество, ни получить хотя-бы местное численное превосходство. Русская армия оказалась попросту лишена возможности сразиться с врагом там, куда он не направил своих превосходящих сил, не могла действовать по его резервам, лишь ожидая их вступления в бой. Это вело к отсутствию устойчивого превосходства даже в ружейном огне, обычно характерное для подготовленных и укрепившихся обороняющихся, к большим потерям в их рядах, в конце концов - к опережающему использованию собственных резервов и тактическому проигрышу.
  
   Прекрасная найденная позиция для обороны совершенно не была дополнена тактической прозорливостью и изобретательностью. В военном же деле, как в математике, комбинация плюса и минуса даёт минус, потому что в ответ на зримый плюс противник способен найти и выставить собственный удачный ход, после чего воспользоваться менее очевидным минусом.
  
   Единственным исключением был конный рейд Платова и Уварова через Колочу, произведенный преждевременно, малыми силами, а потому давший незначительные результаты. Между тем, у русского командования имелась возможность подготовить полноценный контрудар со своего правого фланга, вызвав тем самым вовлечение в бой наполеоновской гвардии, потрепать и даже разбить её, одновременно вызвав смятение противника на поле основной битвы.
  
   Для этого надо было бросить на западный берег гораздо больше кавалерии вместе с конной артиллерией, а, возможно, и один из пехотных корпусов с батареями усиления. Эти резервы, безусловно, можно было найти, если бы Кутузов согласился на солидарное предложение своих ведущих генералов провести перед сражением перегруппировку русских сил с целью упрочить участок обороны Багратиона.
  
   Эти войска можно было перебросить через Колочу, не бывшую для русских такой же серьёзной преградой, как для наполеоновской армии. Если русская артиллерия по своей организации отставала от французской, то инженерное дело наоборот, опережало европейские порядки. С начала XVIII века русским были хорошо известны 'потаённые' или 'особые' мосты, которые могли быть устроены на Колоче при удобных и замаскированных спусках с обрывов.
  
   'Теория и практика об укреплении приморских и напольных мест' интенсивно развивалась в Екатерининское время, а затем оказалась одной из немногих областей русского военного искусства, не погромленных, а поддержанных императором Павлом I.
  
   Развертывание инженерных войск продолжил Александр I, в 1803 году повелевший увеличить штатные инженерные подразделения с одного до двух пионерных полков. К началу войны 1812 года в русской армии имелось в полевых войсках 10 пионерных и минерных рот, несколько понтонных рот. В крепостях находилось еще 14 пионерных и минерных рот. Русская армия располагала парусиновым понтонным парком (набор элементов для устройства наплавного моста) конструкции капитана Андрея Немого, подобного которому наполеоновские войска не имели.
  
   В процессе отхода русских войск от границы инженерные войска во многом способствовали его успеху, возведя 178 мостов и отремонтировав 1920 верст дорог. Они же, сжигали на пути французов мосты, взрывали фугасы на оставшихся за спиной армии дорогах.
  
   Кутузов мог наблюдать (если это он в своё время сделал), как Суворов производит инженерную разведку Измаила и подготовку к преодолению его рвов. С наведением мостов, - как малых, так и дунайских, огромных, - он сталкивался по службе в Молдавской армии. Будучи по образованию военным инженером, Михаил Илларионович должен был всесторонне представлять себе, какую роль могут сыграть в Бородинском сражении инженерные подразделения, действуя в интересах обеспечения маневра, а не только как 'редутостроители'. Увы, он продемонстрировал в военно-инженерном деле такое же отсутствие таланта, как в управлении артиллерией. Важнейшие решения приходили главнокомандующему на ум с запозданием или не приходили вовсе.
  
   Вступив в командование русской армией, М.И. Кутузов, действуя в правильном направлении, объединил все имевшиеся при ней пионерные роты в две бригады под единым командованием генерала Ивашова, придав им на постоянной основе (для тяжелых работ) пехотные роты. Эти бригады сыграли большую роль в повышении устойчивости обороны русской армии на Бородинском поле, соорудив там систему полевых укреплений. Но на том его предусмотрительность и закончилась. Не веря в русское наступление под Бородино, сконцентрировав своё внимание на обороне и только на обороне, Кутузов не придал инженерному оборудованию обратного перехода своей армии через Колочу никакого значения, кроме рекогносцировки путей для перехода речки в брод несколькими тысячами конницы. И тем лишил себя возможности организации полноценного контрудара.
  
   М.Б. Барклай де Толли, если имел подобные виды и что-то самостоятельно готовил для переправы войск, не мог этими наработками воспользоваться ввиду израсходования резервов и отданного М.И. Кутузовым приказа на общее отступление. Об этом мы ничего не знаем. Возможно, не просто так холодный, интеллектуальный Барклай в ярости рвал главкомовский приказ...
  
   Лишь после Москвы, готовя преследование Наполеона, генерал-фельдмаршал с тем, чтобы повысить подвижность войск приказал генералу Ивашову создать конный инженерный отряд в 600 человек, задачами которого стали: ведение инженерной разведки впереди наступающих войск, исправление дорог, восстановление мостов, отыскание бродов, препятствование французам разрушать мосты. Жаль, что светлые мысли пришли так поздно.
  
   Между тем, изучение картины Бородинского сражения показывает, что контрудар с правого фланга мог быть чрезвычайно перспективным уже в силу того, что оказать поддержку своим войскам, неожиданно атакованным в глубине западного берега Колочи, Наполеон мог, только отводя назад французские корпуса, действующие на истерзанном левом русском фланге. Их состояние и расстояние пути до места нового ввода в бой были таковы, что (при условии достижения русскими внезапности) они вовремя прибыть не успевали. Серьёзные потери гвардии для Бонапарта становились неизбежными. В худшем случае его ждал переход левого русского крыла в преследование и разгром 'Великой армии'. Император французов с опозданием увидел и оценил эту угрозу.
  
   3) Главнокомандующим были допущены и другие тактические ошибки. Наиболее серьёзной из них был упоминавшийся выше отказ от предварительной перегруппировки русских сил в полосу главного удара Наполеона, вполне определившегося по итогам Шевардинского боя и в ходе разведывательно-тревожащих действий французов накануне и в ночь перед генеральной баталией. Необходимо подробнее остановиться на последствиях этого пагубного решения.
  
   Для людей не военных (какими в большинстве своём являются читатели патриотически-исторических и хвалебных опусов), кажется всё равно, когда производится перегруппировка, если войска так или иначе успевают вступить в битву. Дьявол, уничтожающий солдатские жизни, кроется в деталях, а именно в особенностях вступления с марша в бой не всеми резервными соединениями, а поочередно, с уже развёрнутым в правильный атакующий порядок и подтянувшим артиллерию противником. В 1941 году командованием РККА совершалась та же самая ошибка.
  
   Как утверждал один из первых русских историков 1812 года генерал Н.А. Окунев, 'Корпуса Багговута, Остермана и Корфа приходили по одному на решительные точки и вступали в дело один после другого, и потому действия их были только поправочные и принесли пользу только отрицательную'. То есть, эти русские корпуса сами понесли большие потери, но существенно не изменили соотношения противоборствующих сил, не обратили вспять кризис левого крыла, а затем центра русского фронта.
  
   И это правильная, профессиональная точка зрения. Прибывающие колоннами и разворачивающиеся по ходу вступления в бой полки и корпуса представляли собой предпочтительную, легкопоражаемую цель, как для наполеоновской артиллерии, так и для сосредоточенного ружейного огня французских шеренг. Будь французский огонь слабее, они проткнули бы эти шеренги и опрокинули артиллерию, но в том-то и дело, что он был очень силён. Пройти под таким шквалом смерти плотным строем полкилометра было нереально, стихийно начиналось рассредоточение и необратимое замешательство, потери множились, контрудар ослабевал.
  
   Если бы корпуса были переброшены и приведены в боевой порядок заблаговременно, их потери были бы меньше, а давление, оказанное на врага больше в силу возможности ведения совместных действий. Соответственно, русских резервов можно было сберечь больше.
  
   Следующей по значению ошибкой Кутузова, повлёкшей определенные людские потери, были плотные и неглубокие, линейные русские боевые порядки, во многих местах насквозь простреливаемые смело брошенной вперёд наполеоновской артиллерией. Ошибка эта проистекала из того же самого общего желания Михаила Илларионовича 'зарезервироваться' и застраховаться на все случаи жизни, перекрыть Бонапарту все лазейки проникнуть вглубь русской позиции. Между тем, лучше было выстроить русские войска линейно-эшелонировано, с небольшими разрывами 1-й линии в которые быстро могла подойти пехота со 2-й линии для создания плотного фронта. А равно - броситься батареи, чтобы ответить на артиллерийское наступление Наполеона мощной артиллерийской обороной и контрбатарейной борьбой.
  
   В большой степени М.И. Кутузову не дал так поступить его же отказ от предварительной перегруппировки. Какие разрывы и отступы боевых линий? Как это, артиллерия вперёд? Такие приёмы становились опасными при отсутствии необходимого эшелонирования в глубину. Тут мы видим, что тактические ошибки обычно взаимосвязаны.
  
   На Бородинском поле не всегда использовались даже такие простые приёмы уменьшения артиллерийского поражения батальонов и полков во 2-й линии, как посадить на землю солдат. Вроде бы, это упрёк не к главнокомандующему, но на самом деле он мог и должен был подумать о всех плюсах и минусах своей диспозиции, подготовить подробные соображения на этот счёт и довести их до армии.
  
   Критиковавшийся выше поспешный уход М.И. Кутузова с бородинской позиции также был его личной, неспровоцированной Бонапартом тактической ошибкой, стоившей жизни многим русским раненым. Они были брошены и погибли потом, но всё же...
  
   Неадекватные представления главнокомандующего о возможностях русского оружия и угрозах со стороны противника подпитывались не только его малым и специфическим военным опытом, прерванным на многолетнюю придворную карьеру, но и его личной деловой малоподвижностью. Та, в свою очередь, была обусловлена не только физическими ограничениями возраста, но и прочно развившейся у Михаила Илларионовича эгоистичной психологией при трезвом осознании того, что дергать за ниточки боевых событий он не умеет, а вот лицемерить и манипулировать людьми - прекрасно.
  
   При таком акценте умений находиться на поле сражения Кутузову было не нужно. Он всё равно не сумел бы принять там правильных решений. Многое в его личностных и полководческих недостатках компенсировалось широчайшей образованностью и политическими навыками, которые лучше проявлялась вдали от свиста когда-то так жестоко ранивших его пуль. Но всё же это был далеко не лучший способ поведения и стиль мышления для роли боевого главнокомандующего.
  
   Со стороны роль М.И. Кутузова в руководстве Бородинской битвой выглядела столь инертно, что Н.Н. Раевский высказался категорично: 'Нами никто не командовал!'.
  
   Ошибки и недостатки руководства русской армией могли привести к более плачевным результатам, включая прорыв левого фланга позиции с отбрасыванием большей части оборонявшихся войск в треугольник, образованный нижним течением Колочи и Москвой-рекой, если бы не 'компенсаторная' полководческая деятельность М.Б. Барклая де Толли. А также, если бы Наполеон, которому тоже раздаётся слишком много восторженных авансов, не совершил всего лишь двух-трёх (против кутузовских шести), но тоже крепко взаимосвязанных, встречных ошибок. За главную из них, вполне достаточную, чтобы стать фатальной, Кутузов его так и не 'ущучил'.
  
   Диспозиция Наполеона, выработанная им для пробития обороны и разгрома кутузовской армии (с подавляющим массированием сил на своём правом фланге), учитывая огромные боевые возможности русского противника (Бородино это доказало), была авантюрной и уязвимой для контрудара по левому французскому флангу через Колочу. Фактически, там не было полноценного фланга, а только прикрытие, в помощь которому могла быть направлена императорская гвардия.
  
   Применяя такое построение, Бонапарт шёл на большой и частично осознаваемый им риск. Не случайно накануне сражения он лично рекогносцировал русские позиции. Особую его тревогу должен был вызвать как раз тот самый, ругаемый отдельными русскими генералами 'излом' с головой угла при селе Бородино, на центральном кургане с батареей Раевского. Ибо такая позиция походила на активную, с тем же элементом уступки противнику части поля боя для его завлечения вперёд, которую он сам применил при Аустерлице (а там его противником был тот же Кутузов). В центре русских построений не виднелось укрупнения сил, но это русским вовсе не было нужно. В отличие от аустерлицкого поля, центр поля бородинского был мало пригоден для движения войск, как в силу стесненности, так и пересеченности с наличием водной преграды. Правого же русского фланга Наполеон толком не видел, но, без сомнения, знал, что там сосредоточена наиболее сильная из двух русских Западных армий, - 1-я армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   Думается, если бы имелись другие признаки, показывающие, что это было сделано русским командованием в осознанном расчёте на решительный контрудар, к примеру, в командование 1-й армией неожиданно вступил известный своей напористостью и высоко ценимый императором французов князь П.И. Багратион, тогда бы Наполеон действительно разволновался. Но в итоге победила его самоуспокоенность, основанная на том, что корсиканец ни во что не ставил ни Барклая, ни Кутузова. Медлительный характер Барклая изводил его. Такого же кунктатора Кутузова, склонного не к атакам, но к чисто оборонительному характеру действий с истощением противника, плюс сильно 'недотягивающего' в тактике и личном руководстве войсками, Наполеон знал по 1805-му году и изучал по Дунайской кампании 1811-го, не показавшей у Михаила Илларионовича полководческого прогресса.
  
   По словам Бонапарта, по-своему оценивавшего русские политические риски, Кутузов 'не мог приехать для того, чтобы продолжить отступление: он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву'. Отступление Кутузова от Царева-Займища дополнительно уверило корсиканца в его 'медлительности и нерадивости'. Яростный Шевардинский бой тоже доказывал, что русский главком поначалу хотел совсем иной оборонительной позиции (то есть, не видел образовывающихся у него наступательных выгод). И Наполеон, желая закончить затянувшуюся кампанию, рискнул, сделал-таки грандиозную ошибку, которая в схватке с боле сильным полководцем (тем же Н.М. Каменским 2-м, а, может быть, даже с Барклаем и Бенигсеном, освобожденными от удушающей опеки нового главкома), стоила бы ему не то, что победы, а тяжелейшего поражения.
  
   К сожалению, 'старая лиса Севера', как называл Кутузова Бонапарт, на поверку, очередной раз оказалась старой придворной псиной, - опытным политиканом и генералом 'вчерашнего дня' с отсталыми военными знаниями. Русский главнокомандующий так и не увидел возможностей, какие предоставили ему заносчивость Наполеона вкупе с потрясающей позицией, которую русская армия заняла при Бородино. Не то, чтобы Михаил Илларионович ничего не видел вообще, но он настолько не думал о наступлении и манёвре, что использовал уникальную возможность лишь для того, чтобы потревожить противника. В итоге всё получилось по предвидению Наполеона: сражение, возглавляя великолепную армию на превосходной позиции, - проиграл, Москву, спасение которой определял своей главной задачей при Бородине, сдал.
  
   Другой ошибкой Наполеона тесно связанной с его первой и главной ошибкой, стало то, как он (понимая в глубине души, что предпринял бы в ответ на собственные действия, и как рискует, стеснив Великую армию перед сильной русской обороной) 'шарахнулся' после рейда Платова и Уварова, вообразив, что недооценил противника. Шарахнулся так, что перенёс свой главный удар с истерзанного левого фланга на центр русской позиции. Этим была уменьшена вероятность пробития русской обороны, подрывался первоначальный французский план уничтожить русскую армию 'взмахом косы', прижав её в треугольник рек и отрезав от путей к отступлению.
  
   Возникшую патовую ситуацию увенчала собой третья, наименьшая по сравнению с первыми двумя ошибка, - отказ ввести в бой гвардию. Первоначальный вывод Наполеона о пассивности русского командования оказался совершенно правильным, мощная атака на центр русской армии это подтвердила. В его пользу было соотношение потерь, а риск активных действий со стороны Кутузова - исчезающе минимален. Введи император в бой гвардию, он мог бы растерзать русский центр.
  
   Однако, полного уничтожения русской армии в этом случае не предвиделось, поскольку не выходило первоначально задуманного 'взмаха косы'. Левый фланг и центр бежали бы, какая-то часть русских войск выскользнула бы даже из 'мешка' на правом фланге (слишком близким оказывался французский прорыв к нему, да и сам 'мешок', после отсылки Барклаем всех резервов налево, был уже полупуст). Преследовать русских было нечем, к тому же на ночь глядя. Французским гвардейцам тоже успели бы попить много крови, - Михаил Илларионович наконец-то вывел в бой всю русскую артиллерию. В способности же разбитых русских снова собраться, и продолжать войну, Наполеону, после всех случившихся от границы боёв, можно было не сомневаться.
  
   В итоге, ввод в бой наполеоновской гвардии привел бы, в лучшем случае, к убедительной победе, улучшению для французов соотношения потерь до 1 : 2 в их пользу, захвату части русской артиллерии, но и только. Можно было захватить в плен главнокомандующего Кутузова и этим даже оказать русским услугу. Выиграть такой победой кампанию 1812 года Бонапарт не мог, ему всё равно приходилось делать ставку на захват Москвы (на морально-политические факторы, направленные против царской верхушки). У Москвы всё равно собралась бы переполовиненная 50-60 тысячная Западная русская армия. К ней пошла бы на соединение 3-я русская армия. Генерал Тормасов, недооцененный Александром I 'крепкий орешек', стал бы русским главкомом. В худшем же для Наполеона случае, с такими 'каменными' людьми, что стояли против него, можно было ничего не добиться, оставшись без половины гвардии.
  
   Вероятно, поэтому Наполеон заявил в ответ на просьбы своих маршалов: 'Успех дня достигнут, но я должен заботиться об успехе всей кампании, и для этого берегу мои резервы'. Это решение французского полководца впоследствии оправдывалось многими военными авторитетами. Клаузевиц считал, что 'Победа была в его руках, Москву он рассчитывал и так занять; выдвигать более крупную цель, поставив на карту последние силы, по его мнению, не вызывалось требованиями ни необходимости, ни разума'.
  
   Зная реальные итоги Бородина, непонятно, на чём основывается мнение Клаузевица, явно противоречащее как этим итогам, так и мнению главного в данном случае авторитета, - самого Наполеона. Он ведь не случайно сказал: 'Успех дня достигнут', а не успех сражения. Не было окончательной победы в его руках. Русскую армию уничтожить не удалось, а ведь именно это, но никак не абстрактная клаузевицева "победа" было целью битвы с его стороны. Русские продолжали стоять на хорошей, "апробированной" позиции, исправив один из крупнейших своих просчётов - недостаток артиллерии на передовой. Приходилось ждать следующего дня. И если Бонапарт ждал очередного, нужного ему шага известного 'беглеца' М.И. Кутузова, то он проявил хорошее знание психологии, без ввода в бой и потерь своей гвардии, добившись лучшего результата одной личной выдержкой. С этой точки зрения отказ императора от ввода в бой своей гвардии, - совсем не ошибка.
  
   Вместе с тем, Бородинская битва выявила в русских рядах по крайней мере одного полководца лучшего, чем главнокомандующий Кутузов, недооцененного ни царём и русским дворянским обществом, ни Наполеоном. М.Б. Барклай де Толли небезосновательно судил о делах своих: 'Если в Бородинском сражении армия не была окончательно и полностью разбита - это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни'.
  
   Главным же 'исправителем' ошибок главнокомандующего, князя М.И. Кутузова, стал русский солдат. Солдаты России сражались в ужасающей Бородинской мясорубке не ради царя, дворян и личной славы, а за свою Родину. Они явили массовый пример 'изумляющей неустрашимости'. Кутузов, не блещущий военным талантом, но понимающий значение воинского духа и постаравшийся всемерно поднять дух своих войск перед битвой, первым сделал подвиг русского солдата важнейшим обоснованием заявки перед царём на победу: 'Французская армия под предводительством самого Наполеона... не превозмогла твёрдость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнию за своё Отечество'.
  
   Низко склоняясь перед этой жертвенностью, пора осознать, что она в полной мере велика и полезна лишь тогда, когда ею не прикрываются руководящие промахи и ошибки. В противном случае, укоренившись, некомпетентные приёмы управления обществом и армией могут поднять число жертв и разрушений 'во благо победы' до неприемлемых для страны и народа значений.
  
   6.4. Оставление Москвы.
  
   От Бородина Кутузов отступал к Москве, изо дня в день уверяя всех вокруг, как московского губернатора, так и своих генералов, в готовности дать новое сражение для 'спасения Москвы' и преуменьшая масштабы Бородинской неудачи. Это было весьма политичное поведение, но по своим последствиям, - зловредное, ибо создавало в столице лишние надежды и иллюзии, скомкавшие и без того слишком поздно начатую эвакуацию.
  
   В письме Ф.В. Растопчину от 27 августа 1812 года, написанном сразу по принятии решения отступать, Кутузов, после хвалебной апелляции к храбрости войск и лукавой полуправды 'неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли со всеми превосходными силами', наводит сомнительные и вкрадчивые причины для отступления. Он не касается самых больных мест, - громаднейших русских потерь и собственного неверия, а заодно создаёт у адресата впечатление, будто намерен отступить недалеко: 'После кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться, и за потерею сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместная. Поэтому, когда дело идёт не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, и ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить шесть вёрст, что будет за Можайском'.
  
   Поразительно, что именно Кутузов сообщает Ростопчину о ранении Багратиона: 'пулею в ляжку', умалчивая все обстоятельства! Что это такое? Не информированность главкома, в какую просто нельзя поверить, или очернение одного из своих конкурентов на ходу? Видимо, главком опасался серьёзного разбора сражения и обвинения в недодаче им сил Багратиону.
  
   Любопытно, что в донесении Александру I о сражении при Бородине, Кутузов, говоря о ранении графа Воронцова, действительно получившего случайную пулю в ляжку ноги ('Я был ранен мушкетною пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши' - повествует о себе граф), пишет царю 'получил жестокую рану'. Поскольку перед этими словами донесения речь идёт о штыковом бое, в советской историографии закрепляется мнение о том, что граф Воронцов получил штыковую рану, что, разумеется, звучит более героически, да только опровергается самим 'виновником торжества'. Вот наглядный пример того, как искусные интриги, в коих поднаторел Кутузов, могут достичь цели, - почём зря очернить одного и возвысить другого. С Багратионом Михаил Илларионович перестарался, - храбрый князь умер, не оправившись от раны.
  
   И уж конечно, в донесении царю Кутузов не упоминает основных и судьбоносных распоряжений М.Б. Барклая де Толли, которому сам дал право распоряжаться. Вместо этого у Кутузова везде звучит 'я'. Указание переместить корпус Багговута на левое русское крыло якобы отдал лично он через генерала Милорадовича 'заметя, что неприятель с левого крыла переводит войски, дабы усилить центр и правое своё крыло' (очевидная ложь, ибо Наполеон сгруппировал свою армию заранее, к тому же разоблачаемая приказаниями и донесениями русских генералов).
  
   В этом важнейшем документе, - донесении своему суверену, - вообще не звучит слово 'отступление". Вместо четкого указания на свой маловразумительный и диссонирующий с героическим описанием сражения приказ, Михаил Илларионович написал: 'я... для соединения армии оттянул войски на высоту близ Можайска лежащую', и почти вдвое занизил свои потери. Одновременно он в полтора раза увеличил потери французского противника.
  
   В общем, царь получил информацию в стиле 'для опубликования', известного и мастерски использованного Михаилом Илларионовичем для прикрытия задов после Аустерлица. В 'Официальных известиях из армии за 27 августа', предназначенных для распространения, осторожная, наводящая тень на плетень, кутузовская ложь приводит к совсем уж гротескным утверждениям: 'Мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для преследования" (противника) "и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино'.
  
   Не ночевал Кутузов на месте сражения, солгав Ростопчину и царю. В 'Диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 27 августа 1812 года к переходу за Можайск', главнокомандующим Кутузовым было ясно велено: 'Артиллерия тотчас выступает, а войски - в 2 часа пополуночи'. Там же в качестве пунктов следования отступающей армии появляются названия деревень Малые Вязёмы, Жаворонки, Акулово, Одинцово и Мамоново, где определялось положение артиллерийского резерва и Главной квартиры. А это никак не 'высота близ Можайска' и не 'шесть вёрст, что будет за Можайском'! Стоит взглянуть на карту, чтобы понять: от Бородино Кутузов тащил за собой врага прямо к воротам Москвы, в своих донесениях и письмах отрицая и маскируя это.
  
   Если Барклай выкладывал в своей переписке слишком много неприкрытой правды (за что и поплатился), то кутузовскую манеру докладов и письма, иначе как лицемерно-лживой, не назовёшь. Примеров тому - легион, но этот - особенно катастрофический. В тот же день 27 августа Кутузов, опасаясь, что его приглаженное уведомление в Москву о 'победоносном отступлении за Можайск' всё равно произведёт в столице фурор, повторно отписывает Ростопчину: 'намерение моё, хотя баталия и совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятелю состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, уже несколько пораженных сил его'.
  
   Правду Москва узнаёт только из письма М.Б. Барклая де Толли Ф.В. Ростопчину от 30 августа: 'По назначению главнокомандующего всех армий, обе армии отступают в укрепляемую позицию за деревнею Мамоново, почему вследствие воли его светлости все обозы отправляются по Московской дороге на расстояние трёх вёрст от Москвы'.
  
   В тот же день 30 августа (11 сентября) 1812 года, следует приказ М.Б. Барклая де Толли N 729, в дальнейшей историографии необоснованно и даже нахально именуемый приказом М.И. Кутузова. Разумеется, он был отдан Барклаем с ведома главкома (в детали, однако, не погружавшегося) и зарегистрирован по книге учёта приказов и распоряжений 1-й Западной армии: 'Его светлость главнокомандующий всех армий поручил мне объявить волю его, чтоб начальник инженеров 2-й армии генерал-майор Ферстер со всеми состоящими в начальстве его чиновниками, пионерными ротами и всеми инструментами, нужными для производства крепостных работ, немедленно отправился по Московской дороге позади деревни Мамоново, где, явясь тотчас к генералу от кавалерии барону Бенигсену, имеет он обще с генерал-лейтенантом Труссоном учинить надлежащие распоряжения для укрепления там позиции'.
  
   Как видно, Барклай даже после Бородино продолжал 'делать соображения действий на поражения неприятеля'. Действительно, дальше тянуть с оборудованием позиции для нового сражения перед Москвой было нельзя. 28 августа наполеоновские войска пришли в движение и выбили русский арьергард Платова из Можайска. Платов отступил на 15 вёрст от города. Скрыть потерю Можайска было нельзя, и это наконец-то побудило главнокомандующего 29 августа (!) отрапортовать Александру I, что армия отступает по Московской дороге, с непременной целью 'закрыть Москву'.
  
   То же самое вновь было отписано и Ростопчину с уверениями: 'Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным'. В приказе главнокомандующего по армиям N 14 от 30 августа 1812 года значится: 'Генеральное сражение, которое неприятель, находясь от недостатка в продовольствии в гибельном положении, конечно предприимет дерзость нам дать, должно решить его участь'. Таким образом, свои уверения в том, что он защитит Москву, Кутузов продолжал раздавать до последнего момента.
  
   Но в узкой и конкретной переписке наблюдалось иное. Так, ещё 29 августа главнокомандующий пишет П.Н. Каверину распоряжение 'все имеющиеся ныне в Калуге продовольствия направлять ко Владимиру'. Затем следует распоряжение о перенесении из Москвы места формирования полков. В коротком письме В.С. Ланскому от 31 августа Кутузов ясно даёт понять свою неуверенность в исходе сражения: 'Хотя я имею надежду на поверхность, но участь у оружья бывает непостоянная'. Из Москвы без объяснения переносится место формирования резервных полков.
  
   Кутузов, получив за Бородино фельдмаршальский жезл и 100 тысяч рублей, а также по 5 рублей из казны для выдачи каждому младшему чину (второй рапорт об отступлении не успел к моменту награждения дойти в Петербург, радость Александра была неомраченной и неподдельной), выяснил, что крупных подкреплений для обороны Москвы он не получит. Михаил Илларионович отказывает Витгенштейну в уже назначенных тому подкреплениях, притягивая к себе все оставшиеся войска из Тверской и Калужской губерний. Одновременно главнокомандующий идёт на меру, предложенную в царском рескрипте от 24 августа: велит генералу И.И. Маркову распределить для пополнения линейных батальонов 14 тысяч бойцов Московского ополчения. Но из последовавших приказов об укомплектовании войск видно, - ружья есть только у каждого четвертого из них. Три четверти ополченцев - с пиками.
  
   Твёрдо декларируемая решимость Кутузова драться за столицу окончательно испаряется. Его не хватает даже на то, чтобы понять: как только он попытается бросить столицу без боя, московские ополченцы, поставленные им в линейные полки, 'взорвут армию', дезертируя сами, и склоняя к этому кадровых солдат.
  
   Переписка и приказы обнаруживают, что Михаил Илларионович после Бородина не верил в возможность отстоять Москву, а лишь поддерживал боевой дух армии, пребывая в затруднении, буквально не зная, на что решиться. Образно говоря, - они изобличают царедворца, пошедшего во все тяжкие.
  
   Заслуживает особого внимания мнение А.П. Ермолова, указавшего, что Кутузов 'желал только показать решительное намерение защищать Москву, совершенно о том не помышляя'. При такой пассивности и неверии перепуганного главнокомандующего победа в грядущем сражении становилась поистине проблематичной. Поэтому с утра 1-го сентября Ермолов высказал главнокомандующему свои сомнения, что на позиции, выбранной под Москвой, можно удержаться.
  
   Михаилу Илларионовичу, однако, нужно было более крепкое обоснование внутренне любезного ему решения очередной раз сбежать от боя, и он прибег к одному из красивых жестов, коими владел мастерски. Так же прилюдно, как ранее при Барклае де Толли у Царева-Займища он вопрошал: 'Как можно отступать с такими молодцами', он в присутствии генералов ощупал пульс Ермолова и спросил: 'Здоров ли ты?' Его начальник штаба был вполне здоров, наблюдая тяжелую угрозу армии вследствие растерянного двуличия своего главнокомандующего.
  
   Поэтому вечером того же дня 'включилась тяжелая артиллерия' в лице прямого и готового жертвовать своей репутацией М.Б. Барклая де Толли. Великий в невзгодах Барклай заявил Кутузову, что считает необходимым оставить Москву, и готов выступить с этим своим мнением на военном совете. Политическая ноша быть инициатором оставления столицы была снята с бездарного и нерешительного главкома, и он 'приказал к 8 часам вечера созвать гг. генералов на совет'.
  
   Вечером 1 сентября 1812 года избу крестьянина Михаила Фролова в подмосковной деревне Фили, где поместился Кутузов, заполнили высшие чины русской армии. Обсуждался вопрос: сдавать Москву Наполеону, или не сдавать.
  
   Едкий Бенигсен, горячий сторонник сражения, открывая совещание по своему старшинству лет, войскового чина и должности начальника Главного штаба армии, надеясь припереть Кутузова к стенке его же победными реляциями, патетически вопросил: 'Может ли общество поверить, что мы выиграли, как это обнародовано, сражение Бородинское, если оно не будет иметь других последствий, кроме потери Москвы, и не будем ли мы вынуждены сознаться, что его проиграли?'
  
   Кутузов недовольно прервал его, и, в свою очередь, 'описал все неудобства позиции' для битвы за Москву, после чего предложил обсудить главный вопрос в такой формулировке: 'Прилично ли ожидать нападения на неудобной позиции или оставить Москву неприятелю?'
  
   С точки зрения Михаила Илларионовича, позиция была определенно неудобной, потому что являлась открытой, чему способствовала окультуренная близ города местность. Открытых же, рискованных для обхода позиций, он против Наполеона не терпел, поскольку не рассчитывал сравниться с последним в изобретательности и искусстве манёвра. Поэтому спор увлекался Кутузовым в ту область, основами которой, как он считал, безукоризненно владел.
  
   Первым по старшинству в прениях выступил М.Б. Барклай де Толли. Как и ожидал М.И. Кутузов, он выразил своё мнение о трудностях отстоять Москву на избранной Бенигсеном позиции. Под влиянием тяжелых бородинских потерь и опасных колебаний главкома, которые грозили принести под стенами столицы ещё больше беды, нежели во время отгремевшего сражения, он перешел обоснованию своей прежней, летней стратегии. 'Сохранив Москву, - сказал Барклай, - Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война может продолжаться с удобством... успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска'.
  
   Эти слова Барклая де Толли спустя 130 лет были вложены советской пропагандой, как некое откровение, в уста повторившего их Кутузова, - того самого человека, 'таланты' которого были причиной огромных потерь при Бородино и неверия Барклая в то, что под Москвой дело обойдется без нового тяжелейшего испытания для армии. Вопреки этому, исторические факты ясно и твёрдо свидетельствуют, что если даже закрыть глаза на многочисленные передержки с нестыковками, оставаясь на консервативной исторической платформе, то всюду и везде в 1812 году Кутузов должен упоминаться и чествоваться неразрывно с Барклаем (а орёл-то, двуглавый!) Увы, с высоты лет мы знаем, что этого не случилось. Ради ура-патриотических фобий и 'лубочных' исторических картинок, продавцы опиума для народа затопчут и сотрут любого.
  
   Всё же шестеро из одиннадцати участников совещания, а именно Бенигсен, Дохтуров, Платов, Коновницын, Уваров, а также Ермолов, не смотря на его опасения, высказались за сражение. Возможно, импульсом к несогласному голосу Ермолова явилось то, как позднее он написал в своих записках, что услышав мнение Барклая, главнокомандующий 'не мог скрыть удовольствия'.
  
   Позицию для боя, выбранную Бенигсеном, одобрил Дохтуров, но признали невыгодною генерал-квартирмейстер Толь и Коновницын, причём последний предложил не держаться за неё, а учинить Наполеону неожиданное встречное сражение: 'итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят'. С ним согласились Остерман-Толстой и Ермолов. Толь также имел особое, компромиссное мнение о манёврах армии, которое заслуживает того, чтобы ниже рассмотреть его особо.
  
   Н.А. Троицкий не без сарказма пишет, что, поскольку один из шестерых противников сдачи Москвы (Бенигсен) был бароном, о совете в Филях в 'Истории СССР с древнейших времён до наших дней' стали писать: 'Особенно воинственно были настроены служившие в русской армии немецкие бароны... Они не считались с национальными интересами России, не жалели крови русских солдат'. Троицкий указывает, что второй присутствовавший в Филях немецкий барон (Толь) высказался за отступление. Мы дополнили, о чём думали и говорили 'исконно русские' генералы (они, что, ещё меньше немецких баронов считались с интересами России?) Воистину, политические сказки в логичных и порядочных основаниях не нуждаются.
  
   В заключение главнокомандующий М.И. Кутузов объявил своё решение оставить Москву, повторив основные доводы М.Б. Барклая де Толли. Разумеется, весь ход войны, вкупе с изложенными перипетиями совета в Филях, до основания опровергают царскую и советскую пропагандистскую сказку о неизбежности сдачи Москвы и том, что 'на такое тяжелое решение мог пойти только Кутузов'. Да, он довёл армию от Царева-Займища до такого плачевного положения, это бесспорно. А некая благоговейная и неприкасаемая 'исключительность' сего решения призвана маскировать его шаткость, неподготовленность, негативные и разрушительные последствия.
  
   На самом деле тогда, в сентябре 1812 года, тяжелое, трагическое решение с подчинением ему русских генералов проистекло из того, что уложить под стенами Москвы ещё столько же солдат, сколько их легло при Бородино, после чего (как того легко было ждать от Кутузова) вновь потянуться отступать, было нельзя. Это не спасало ни армию, ни столицу. Веры в главкома у генералов не было, да и у нижних чинов восторг ослаб, но он был назначенный царём главнокомандующий, свежеиспечённый фельдмаршал, и хотел от боя сбежать. Бунт и перевыборы были невозможны. Это было не войско Разина, а императорская армия.
  
   После совета М.И. Кутузов написал Ф.В. Ростопчину письмо следующего содержания: 'Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить'. Русские резервы, не успевшие прибыть к Москве, приказывалось соединить у Владимира. Причём из содержания письма главкома Д.И. Лобановскому-Ростовскому усматривается, что его резервные полки были уже на подходе: 'прошу Вас следовать на Владимирскую дорогу, отступая к Владимиру, и там соединиться'. Поэтому не есть правда, что Кутузов вообще остался без подкреплений. Он восполнил половину убыли своей армии за счёт московского ополчения, калужских и тверских полков, а Лобановского-Ростовского не дождался.
  
   О сильных душевных переживаниях М.И. Кутузова по поводу сдачи Москвы, которыми напичкана наша холуйская историография 'Несколько раз за эту ночь слышали, что он плачет', при всех изложенных обстоятельствах можно высказаться только цинично.
  
   Как только разнеслась весть, войска пришли в упадок духа. В армии пошли 'всеобщее негодование и ропот'. По воспоминаниям начальника канцелярии Кутузова - С.И. Мацевского, 'Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл приказ сей изменническим'. Бороздину вторил Дохтуров: 'Какой ужас!.. Какой позор!.. Какой стыд для русских!' Солдатская масса гудела, досадуя на главкома: 'Куда он нас завёл?' Первый раз солдаты 'видя его, не кричали 'Ура!'
  
   В один момент произошло такое общественное раздражение и даже омерзение, что недооценивший силу общественного и солдатского мнения 'полководец' быстренько исчез из Филей и попросил поутру 2 сентября проводить его из Москвы 'так, чтоб, сколько можно, ни с кем не встретились'. Он уехал одиноко, без свиты, опять (в решающий момент!) выпустив из рук руководство армией, зато успев распорядиться о сожжении складов и магазинов с продовольствием, фуражом и боеприпасами. Более того, Михаил Илларионович продублировал распоряжение Ф.В. Ростопчина вывезти из города противопожарный инвентарь. Таким образом, Москва была обречена на сожжение, - единственное действие, которым можно было компенсировать отдачу богатств и запасов не эвакуированного города Наполеону, чтобы не позволить ему зазимовать в России.
  
   Утром 4 сентября, капитан Д.Н. Болговский, посланный к Кутузову от Милорадовича, застал фельдмаршала 'у перевоза через Москву-реку по рязанской дороге' в придорожной избе, бездеятельным и подавленным. Горе-полководец размышлял, куда его завела собственная изворотливость, и как теперь оправдываться перед царём, ещё в июле 1812 года провозгласившим, что Москва 'всегда была главою прочих городов российских'.
  
   Вместо Михаила Илларионовича эти дни начала сентября распоряжался отходом и эвакуацией М.Б. Барклай де Толли, не обременённый царедворческими страхами и привычный к ропоту войск. Он лично инспектировал вывод войск из города и был готов пресечь возможные беспорядки. Их угроза, ввиду хлынувшей из города волны беженцев и душераздирающих сцен была весьма велика. 'Просто стон стоял в народе', соединяясь со стонами раненых, оставляемых во власти неприятеля. 'С негодованием смотрели на это войска' (Ермолов). Как вспоминал С.И. Маевский, 'Через Москву шли мы под конвоем кавалерии, которая, сгустивши цепь свою, сторожила целость наших рядов и первого, вышедшего из них, должна была изрубить в куски, несмотря на чин и лицо'. За Москвой, как только предосторожности ослабели, из оставившей столицу армии началось дезертирство, и строгие меры пришлось принять вторично. 'Побеги солдат... весьма увеличились после сдачи Москвы... В один день переловили их четыре тысячи' (из записок А.И. Михайловского-Данилевского). Увеличились и случаи мародерства.
  
   Так Барклай второй раз сохранил русскую армию для России. События очень быстро подтвердили его правоту: с Михаилом Илларионовичем во главе нечего было и думать о новом генеральном сражении с Наполеоном. 'Одноглазый сатир' оконфузился хуже старика-фельдмаршала М.Ф. Каменского (тот хотя бы не втоптал в катастрофу сотни тысяч людей). Император Александр I, сместив Барклая и согласившись на его замену Кутузовым, ошибся. Равно ошиблось русское дворянское общество, возлагая все свои надежды на 'русского полководца, екатерининского орла'. Впрочем, с общества взятки гладки. Оно всегда было и будет не более умно, чем средний, наиболее массовый его представитель.
  
   Но правильно ли вообще, - с военной точки зрения было оставлять Москву, или верный и храбрый Барклай вновь ошибался, как под Смоленском, где его ругал Багратион? Ряд серьёзных тактических, материальных, моральных и военно-политических причин говорит о том, что это решение было неправильным.
  
   Конечно, мы никогда не узнаем, какое решение в Филях принял бы тот же М.Б. Барклай де Толли, будь он главнокомандующим, откажись, наконец, Кутузов во благо интересов родной России от своего высокого поста, занимать который был некомпетентен. Не узнаем и о том, что случилось бы, будь Барклай способен поступить 'с горбатым по горбатому', - ударить Кутузова его же оружием интриги, склонив к военному совету, а после неожиданно высказаться за подмосковный бой. И всё же такой разбор не помешает.
  
   С моральной стороны, вступившая в столицу армия завоевателей чрезвычайно приободрилась. Все, от солдат до маршалов, ждали, что уж теперь-то от русских последуют переговоры о почётном и выгодном мире. Сам Наполеон, въехавши к 14 часам 2 (14) сентября на Поклонную гору, не мог сдержать торжествующего возгласа: 'Вот, наконец, этот знаменитый город!' Входя в русскую столицу, наполеоновские солдаты восторженно 'хлопая в ладоши, повторяли с восторгом: Москва! Москва!- как моряки кричат 'Земля! Земля!' в конце долгого и трудного плавания'.
  
   Известная обструкция с оставлением Москвы большинством жителей и отсутствием делегации от поверженной столицы с ключами от города, не так уж сильно, как то принято в наших исследованиях расписывать, умеряла французский энтузиазм.
  
   С материальной стороны, подходя к Москве, наполеоновская армия стала испытывать трудности с продовольствием и пополнением боевых запасов из-за растянутости своих коммуникаций. Такие сведения, начавшие приходить от Ф.Ф. Винценгероде ещё перед Бородинской битвой, всё чаще поступали в штаб главнокомандующего. Но сдача Москвы, к тому же своевременно не эвакуированной из-за лицемерных уверений главкома в её твердой защите, восполнила все французские недостачи. Французские мемуаристы живописуют оставленные в Москве запасы товаров и продовольствия: 'сахарные заводы, особые склады съестных припасов, калужскую муку, водку и вино со всей страны, суконные, полотняные и меховые магазины'. В столице были брошены арсеналы - 156 пушек с 27 тысячами зарядов к ним, 109 тысяч чугунных дробовых и картечных комплектов, 75 тысяч ружей, 40 тысяч сабель, 608 старинных русских знамён, и многое, многое другое.
  
   Многие богатства и ценности погибли в начавшемся в тот же день, 2-го сентября, и бушевавшем до 8-го числа пожаре Москвы, но не все. Французская армия сохраняла дисциплину и активно вывозила продовольствие с имуществом на собственные, вновь создаваемые склады. Не будь этих запасов, Наполеон не продержался бы в Москве следующие пять недель.
  
   Такого количества своих знамён, как в Москве 2 сентября 1812 года, русские никогда, - ни раньше, ни позже, - врагу не оставляли. Это был неслыханный позор, подходя к освещению которого, ура-патриотические 'источники' сразу теряют прямой словесный дебит, пуская струи фраз в других, произвольных направлениях. Само занятие старой столицы произвело потрясение в русском обществе, увеличились случаи коллаборационизма, бунтарские крестьянские настроения, Наполеон получил вожделенную возможность для склонения царя к миру, и не его вина, но одна из немногих заслуг Александра I, что она не реализовалась. С военно-политической стороны приз, доставшийся Бонапарту, был огромен.
  
   Чудовищным делом было оставление в Москве 22,5 тысяч русских раненых, большинство из которых погибло в пожаре. Виновник их гибели, М.И. Кутузов, всего лишь отправил в адрес начальника Главного штаба Наполеона - маршала Л.Л. Бертье записку о том, что 'раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск'. Записку доставил и вручил Мюрату (для передачи Бертье) штаб-ротмистр Ф.В. Акинфов. Учитывая одновременную подготовку города к сожжению, воспринятому французами как акт варварства, это было верхом цинизма. Действительно, французы спасли лишь раненных офицеров (бросили даже их!), а за лютой смертью прочих лишь издалека наблюдали. С этими брошенными ранеными погиб и некоторый, пусть небольшой (порядка 20 процентов от их общего числа) резерв опытных солдат для русских войск.
  
   Если добавить к числу обреченных в Москве солдат ещё от 10 до 17 тысяч раненых, оставленных по дороге от Бородино, многие из которых тоже горели в пожаре Можайска, - от эпического образа народного полководца, 'спасителя армии и Отечества', не остаётся камня на камне.
  
   Как упоминалось, оставление Москвы вызвало в русской армии всплеск дезертирства, также стоивший ей многие тысячи штыков.
  
   Кроме того, в столице оставались десятки тысяч мирных людей (цифра в шесть тысяч оставшихся граждан не выдерживает никакой проверки и критики). Многие из них погибли. 23 сентября 1812 года, во время встречи с посланцем Наполеона, графом А.Ж.Б. Лористоном, Кутузов заявил о московском пожаре буквально следующее: 'Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к Родине и готовые ради неё на самопожертвование, они гибли в горящем городе'. К тому времени гроза над ним рассеялась, и уцелевший фельдмаршал опять превратился в хорошо знакомого всем пафосного говоруна.
  
   Уже при описании человеческих, материальных, моральных, военно-политических и культурных потерь, становится очевидным, что сражение за Москву всё-таки надо было давать, избегая более крупных потерь и искупая задержку с эвакуацией, оказавшуюся, прежде всего, следствием лживого лицемерия главкома. Сколько бы армия не потеряла в битве за Москву, оставив её, она теряла никак не меньше.
  
   Однако Михаил Илларионович ничего искупать не собирался. Наоборот, он быстро, бездушно и цинично воспользовался единственной возможностью исправить (пусть ценой множества жизней соотечественников и потери российских культурных богатств) свою военную некомпетентность и создать Наполеону проигрышные условия, каких он не умел поставить ему на поле боя.
  
   Наиболее сложна оценка тактической стороны, определявшей успех или неуспех возможного генерального сражения, поскольку русские позиции, выбранные как Л.Л. Бенигсеном так и К.Ф. Толем, в 1812 году располагавшиеся в пригородах, ныне находятся под городской застройкой и местность там изменилась до неузнаваемости.
  
   Разумеется, к нему надо было готовиться заранее. В связи с этим надо послать первый упрёк М.И. Кутузову в том, что после Бородинской баталии он не только поспешно отступил, но и спланировал отход русской армии до самой Москвы, не размышляя ни о каком последнем рубеже прикрытия. Если этого не было сделано, то это ведь совсем не основание, закрыв на такой просчёт глаза, говорить о неизбежности сдачи Москвы. Конечно, тут сказался и учинённый Михаилом Илларионовичем отход от Царёва-Займища, ведь между Бородино и Москвой хороших позиций для армии было уже не много.
  
   Вторым и неустранимым упрёком является то, что при большой маневренности наполеоновских войск, находясь на местности, характеризующейся возрастающей к столице густотой дорог, главнокомандующий должен был понимать: не допустить врага в черту Москвы будет сложно (и он об этом беспокоился, судя по ряду приказов и писем). Поэтому, вместо своего придворного лицемерия М.И. Кутузов был обязан как можно раньше указать на такое обстоятельство Ф.В. Ростопчину и другим московским чинам, требуя скорее начать эвакуационные мероприятия, становившиеся необходимыми при ближней обороне столицы. Михаил Илларионович этого, однако, не сделал.
  
   При отсутствии четких данных о перспективах битвы на Мамоновской и Филёвской позициях, третий упрёк состоит в том, что на совете в Филях вообще не рассматривалась возможность, которую предложил К.Ф. Толь. Он же сказал и подразумевал вещи очень неглупые, разве что не принятые для русской военной среды того времени.
  
   В журнале военных действий о совете в Филях значится, что Толь предложил 'немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьёвой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилова и Воронкова; из сей же позиции, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику главные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению'.
  
   Таким образом, К.Ф. Толь первым предложил отступить по Калужской дороге, в то время как Кутузов ещё с 29 августа обнаружил намерение уходить к Владимиру. По-видимому, принятием во внимание соображений Толя со стороны Барклая, Бенигсена, Ермолова, а затем и Кутузова, получается знаменитый 'Тарутинский манёвр', на самом деле не единый, а поэтапный, не очень-то быстрый и скрытный для Наполеона. Он не мог ввести последнего в долгое заблуждение хотя бы потому, что преследовавшая русскую армию конница Мюрата обнаружила её после ухода с Рязанской дороги, у Подольска.
  
   Ещё важнее другая часть соображений Толя, предложившего переместить армию в такое положение, что её правый фланг оказывался на крупной командной возвышенности и прикрывался с севера Москвой-рекой и городом Москвой, а по возвышенному фронту - рекой Раменка. В этой диспозиции, пока Наполеон был занят столицей, вполне можно было дождаться со стороны Владимира полков Д.И. Лобановского-Ростовского. Можно было весь город не сдавать, оставив за собой Замоскворечье и даже учинив бои за Кремль. Возможным было и отбиться от Бонапарта, если бы он (что маловероятно) не клюнул на Москву как на приманку, а обогнув город, пошёл в сражение на Воробьёвы горы.
  
   Отбить русскую армию от столицы в этой диспозиции Наполеону было крайне затруднительно. При наличии как угрозы, так и приманки, его армия рисковала быть в бою ослабленной (кому же охота сражаться, когда можно грабить). Русская же армия сохраняла возможность обескровливать врага и свободу манёвра уйти с любого своего фланга в нескольких направлениях. Бонапарт не располагал силами, достаточными, чтобы блокировать Москву (и русскую армию на её окраине), подобно тому, как в том же 1812 году его войскам не удалась блокада Риги. Много позже, в 1854-1855 гг. соединённая англо-франко-турецко-пьемонтская армия долго не могла полностью блокировать прижатый к морю и меньший по размерам Севастополь.
  
   Предложение Толя было таким необычным для русского военного сознания начала XIX века, и, на первый взгляд, ничего не решающим в деле отстаивания Москвы, что его попросту не рассмотрели. Но это был последний шанс не быть отбитыми от столицы и разгромить Наполеона. При его реализации неизбежный уже московский пожар становился не напрасным вдвойне, а смертность русского населения от голода и бесчинств оккупантов не растягивалась на дополнительные пять недель. Армия не забивала своими колоннами дороги для исхода беженцев. Войны становились более жестокими, требуя новых подходов, а русское дворянское сознание со своими классовыми предрассудками запаздывало, тщетно сберегая одно, зато теряя другое, - малоценные жизни народные в таких массовых масштабах, что это впервые грозило перерасти в угрозу для империи.
  
   ГЛАВА 7. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им плана Толя, устранение конкурентов.
  
   7.1 Тарутинский маневр.
  
   Документы за 2-3 сентября 1812 года показывают, что М.И. Кутузов не принимал участия в обеспечении чрезвычайно опасного для дисциплины и целости русской армии отвода войск за Москву, и при её штабе не находился. Армия, без преувеличения, действовала и сохранялась по-своему, а её главнокомандующий 'переживал' за её сохранение где-то поодаль.
  
   В 'диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 2 сентября 1812 г. Для перехода к деревне Панки' подписанной А.П. Ермоловым четко определено: 'армии выступают в три часа пополуночи по рязанской дороге'. (Как видим, не по Владимирской, куда хотел направить войска Михаил Илларионович, закрывая Нижний Новгород - последний узел сообщений северной и южной России).
  
   То же самое записано в журнале боевых действий за 2 сентября, с указанием на разумные действия генерала Милорадовича, заключившего с французами перемирие на несколько часов, что позволило ему отступить без потерь, а главное, выбрать много оружия из оставленного арсенала и дать возможность многим жителям выбраться из города. Никаких ссылок на главнокомандующего, известного дипломата, 'хитрую лису севера' М.И. Кутузова в журнале боевых действий нет.
  
   В эти дни совершенно иссякает поток текущих распоряжений Кутузова, по административной и организационно-материальной частям, где он всегда был силён. 'Лис' в это время занимался отдалёнными, не требующими присутствия в гуще войск делами: как-то предписал эвакуировать Серпухов 'Окою, сколько можно далее, хотя и до самой Волги', а резервным полкам - следовать на Владимир, 'куда и армия с Рязанской дороги поворачивает', будучи уверенным, что именно туда пойдёт русская армия.
  
   Эти приказания органично продолжают ставшее со 2 сентября неактуальным стремление Кутузова на Владимир, куда он 1-го числа, сразу после окончания совета в Филях, переадресовал уже подходящие к Москве полки Д.И. Лобанова-Ростовского. Да только армия туда не пошла.
  
   Прикрывая очередную несуразицу, советские консервативные историки снова напустили на эту странную и неприглядную картину поведения Кутузова туман 'военной тайны': 'совершенно очевидно, что все эти распоряжения он делал с целью дезориентации противника'. Ну, да. И потому отослал долгожданные резервы подальше от армии (хе-хе). При этом историков не заботит, что вскоре Михаил Илларионович многократно отписывает, кому не надо, о 'своём' плане перевода армии на Калужскую дорогу (к примеру, Ф.Ф. Винценгероде, заботой которого было прикрытие Клина, Твери и Ярославля). Наоборот, в сем письме они поднимают эти слова Кутузова курсивом, вынуждая к замечанию: позвольте, господа и товарищи, надо остановиться на чём-то одном, - или на военной тайне, или на ярком примере отсутствия таковой (с наличием какой-то другой причины).
  
   Между тем, из текста указанного письма, датированного 3 сентября 1812 года, прямо следует ещё одно, историками не примеченное: в момент его написания при полководце не было ни карты, ни обычных штабных помощников, ибо в нём содержится грубая географическая ошибка, которую с легкостью найдут сведущие читатели.
  
   Интересно, что те же "подслеповатые" историки по своей педантичности заметили, что одно из кутузовских предписаний, - генерал-майору Н.А. Ушакову о переходе из Серпухова на Владимирскую дорогу от 2 сентября 1812 года, - записано в журнале исходящих бумаг дважды, и второй раз - 3 сентября. Это может говорить о том, что журнал заполнялся не раньше третьего числа, и скопом. Ещё вернее будет предположить, что Михаил Илларионович 'развисся' лишь после сочинения им рапорта императору Александру I о причинах оставления Москвы, то есть не ранее утра 4 сентября, как то видел Д.Н. Болговский, после чего отдал на регистрацию свою корреспонденцию.
  
   Главнокомандующий вернулся в свой штаб у Боровского перевоза через Москву-реку, где армия задержалась на много часов по причине скопления у перевоза большого количества беженцев и обозов с ранеными.
  
   Теперь у него была надежда оправдаться, а главное, - армия (не его стараниями) прошла критическую точку и не развалилась! М.И. Кутузов возвращается к руководящей жизни, тотчас приписывает созревавшие не в его голове планы себе и, следом за Барклаем, принимает новые, ещё более жесткие, даже жесточайшие, включая повешение и забивание насмерть шпицрутенами, меры по наведению военной дисциплины. Первый же его приказ по армии от 4 сентября гласит: 'отбывших без позволения... по возвращении к команде наистрожайше наказывать'.
  
   Это есть типичная психологическая картина, - наподобие повторных расправ над стрельцами срочно вернувшимся из-за границы Петром I. А выбалтывание военных планов адресатам, коих это не должно было касаться, преследует цель поднять своё полководческое реноме, закатившееся куда-то под плинтус. Зачем 'военная тайна' была сообщена Винценгероде, объясняется его связями при дворе и последним предложением из письма Кутузова: 'Я возлагаю на ваше превосходительство делать необходимые донесения государю императору, чтобы разуверить его в тех ложных сообщениях, которые могли дойти до Петербурга'. Ему было очень важно, чтобы ничто не перечило насквозь лживому рапорту о причинах оставления Москвы, отправленному царю 4 сентября.
  
   В этом бессовестном документе Кутузов очередной раз преувеличивает расстройство и ослабление армии после Бородина, уверяя самодержца, что не мог он никак 'отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы'. Надо же, 'спаситель', он, оказывается, столицу от пожара уберечь хотел! Затем Михаил Илларионович лжёт царю об успешной эвакуации города: 'из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества как казённые, так и частные вывезены и ни один дворянин в ней не остался'. Оговорка знаковая: дворяне, а простые горожане, коих в городе осталось множество, и Кутузов о том знал, - шут с ними. В версии для опубликования царь вычеркнул из рапорта слово "дворянин" и вместо него написал: "почти житель". С этого росчерка начались потуги нескольких поколений провластных счетоводов-историков доказать, что в Москве яко бы "почти жителей" брошено не было. Ушли, все ушли... Куда, с какими припасами? Многие москвичи такой возможности не имели.
  
   Далее полководец вновь заверяет: 'Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войски, твердою ногою могу ожидать неприятеля'. И тут же пишет пакость на Барклая, который как раз-то и собрал 'его войски': 'Впрочем Ваше императорское величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и тем расстроенным совершенно состоянием войск в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему величеству обстоятельнее положение наших дел'. Можно не сомневаться, что доверенный полковник был тщательно мотивирован и проинструктирован.
  
   К сожалению, император Александр I в 1812 году был всё так же глуп, как в 1805-м, при Аустерлице, постоянно попадаясь на несложные кутузовские фокусы. И смех, и грех (а для армии со страной - ужас), как тот водил его за нос.
  
   Кутузов знал что писать, когда писать и кому писать. Его рапорт о Бородинском сражении был получен царём 30 августа, в день своих именин. В нём не было слова 'победа', но финальные речения были восприняты как реляция о победе и даже некоторая скромность светлейшего князя. В Петербурге началось всеобщее ликование. Сам дурачок-самодержец отстоял благодарственный молебен с коленопреклонением в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Именно этот внушительный 'звон' стал для М.И. Кутузова основанием в дальнейшем твердо и постоянно называть Бородино не полной упущений мясорубкой (до правды он поднимался лишь тогда, когда надо было приструнить генералов-конкурентов), а своей победой. Иначе, что тогда праздновали и зачем царь на коленях стоял?
  
   Более того, Александр вновь начал радостно делиться с Кутузовым своими мыслями и планами. Послав к Михаилу Илларионовичу известного своей честностью и строгостью А.П. Тормасова, царь унизил последнего до крайности, написав, что считает его менее способным, нежели Чичагова, и попросил Кутузова вверить Тормасову 'резерв или другую часть, по вашему лучшему усмотрению'. Конечно же, Михаил Илларионович сделал всё, чтобы не допустить к главной армии генерала Тормасова (о котором сам хвалебно отзывался при Бабадаге и Мачине). Он предписал ему 'пребывать в Волынии и Подолии для охранения того края' с корпусом Сакена, 'имея в предмете защиту тыла' ещё одного царского любимца, бесталанного сухопутного адмирала Чичагова, выдвигающегося к Могилёву.
  
   После вспышки эйфории самодержец растерянно 'проглотил пилюлю' - умело запоздалый рапорт Кутузова об оставлении Бородинского поля, - и бездействовал, пока 7-го сентября не получил, как обухом по голове, известие о том, что 'победоносный' Кутузов сдал 'побеждённому' Наполеону Москву. Выводов Александр опять не сделал. У слепца просто не было запасных полководцев. Он их не вырастил, не подтянул наверх, и даже сам отталкивал от себя и пачкал (как Барклая, Тормасова, Багратиона), надеясь на послушных, сладкоречивых лакеев (которых поначалу не любил, но они быстро пробили дорогу к нему) и мастеров шагистики на парадах. Эту царственную слабость, растерянность и неспособность 'взорваться' гневом хорошо уловил Кутузов, поставив на них в надежде удержаться на вершине военной власти.
  
   Если что и спасло Россию, то отнюдь не выросший ум Александра, а его прогрессирующее упрямство. Он категорически отказался вести переговоры и заключать мир с Наполеоном, к чему толкали многие паникеры при петербургском дворе. А родовые гнезда московских дворян не спасло ничто. Они сполна расплатились за свой слепой, фобический ура-патриотизм. Исконный русак, 'свой в доску' вельможа-зевес Кутузов, которого все хотели, оказался хуже инородца Барклая. Народу же пришлось совсем худо. Там где его хозяева чаще теряли имущество, он пух и мёр с голоду, бросаясь на хорошо вооруженных захватчиков с вилами и топорами.
  
   Борьба полководца не с французами, но с мародерством и дезертирством пошла по нарастающей, не утихая и ожесточаясь по мере исправления последствий от позорной сдачи столицы. Главком констатировал: 'мародерство в армии увеличивается и даже распространилось в губернии от театра войны'. 6 сентября Михаил Илларионович пишет об этой своей заботе царю, предупреждает всех окрестных губернаторов, заверяя их в принятии мер со своей стороны. Тому был его прямой личный и классовый интерес: московская губерния стараниями полководца была разорена, Москва потеряна, престиж русских военных и гражданских властей подорван. Военные поражения грозили аукнуться крестьянскими восстаниями и городскими бунтами.
  
   В отличие от Барклая де Толли, тоже способного на крутые меры, но считавшего основой порядка осознанную, а не палочную дисциплину, Кутузов систематически прибегал к побоям и казням. Никогда он не чувствовал побуждений, и не брал на себя смелость говорить царю, что солдат надо считать 'людьми, наделенными чувствами и патриотизмом, если он не угас в результате плохого обращения и палочных ударов', как то делал Барклай. Эпизодические кутузовские доброта и слезливость носили исключительно меркантильный и напускной характер.
  
   Так, 25 сентября Кутузов приказал всех нижних чинов, уличённых в мародерстве, 'наказывать на месте самыми жестокими телесными наказаниями'. Согласно его распоряжению от 9 октября, 25 человек было трижды прогнано шпицрутенами через строй кого 500, а кого 1000 солдат (фактически, мучительная смертная казнь, получить от 1500 до 3000 ударов). С приказами о повешении он тоже нерешительности не испытывал. Один из таких случаев ему припомнили ещё перед Аустерлицем (И.С. Тургенев в рассказе 'Повесить его!')
  
   Сохранилось более позднее, от 29 марта 1813 года предписание Кутузова генералу Римскому-Корсакову 'наказывать смертью без всякого послабления' виновников 'неблагонамеренных для нас слухов', с припиской, что он сам уже гродненских жителей Бартоломея Агеля и Яна Доминского 'приказал обоих их, в страх другим, повесить'. Слухи, вероятно, множились на почве очередного уклонения главнокомандующего от боевых действий против французов при увлечении конфискациями в Литовских губерниях и Польше.
  
   В постскриптуме Михаил Илларионович приписал: 'народ, которым вы управляете, мало удобен чувствовать кротость правительства и быть за то благодарным, а требует в нынешних обстоятельствах крутых с собою поступков, которые бы перевесить могли те внушения, которыми они ласкаются, может быть, из Варшавского княжества, а может быть и от самих французов. Притом полагаю я, что должно значительно отыскивать [лиц] укрывающих французов в домах дворянских и за то наказывать, как за измену, без пощады'.
  
   Вот такой 'народный' полководец, своим солдатам и мирным обывателям 'отец родной'. Настоящий крепостник и феодальный аристократ своего уходящего времени. Все эти распоряжения, разумеется, 'из лучших побуждений' не были включены в советский шеститомный сборник документов М.И. Кутузова.
  
   Говоря о боевых, тактических аспектах, Кутузов, восстановив в своих руках бразды командования армией, в свойственной его мышлению манере пытается принять решение 'на все превратности войны'. Мнение Толя о необходимости прикрыть в первую очередь Калужское направление (к которому присоединяются другие генералы) всё ещё кажется главкому радикальным, 4 и 5 сентября он взвешивает намерение перейти с Рязанской на Тульскую дорогу, о чём и отписывает царю. Более того, он размышляет остановиться у Подольска и даёт своим квартирмейстерам указание о рекогносцировке там позиции, одновременно предписывая Ермолову выделить казаков для их прикрытия.
  
   Предписание М.И. Кутузова командующему арьергардом генералу М.А. Милорадовичу о дезориентации противника для прикрытия отхода армии от 5 сентября 1812 года также исходит из того, что обманными манёврами на Рязанской дороге следует прикрывать движение армии на Тульскую дорогу, к Подольску.
  
   И только 6-го числа, выказывая своё раздражение тем, что своевременное сосредоточение армии у Подольска срывается, проведя в шесть часов пополудни совещание с командирами 2-го и 4-го корпусов, Кутузов высказывает своё определенное решение о продолжении скрытного флангового марша армии на Калужскую дорогу. Об этом своём намерении он в тот же вечер рапортует царю с донесением об успехе 'фальшивого движения' к Подольску и вновь заверяя: 'Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать дать мне сражение, которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю'. По счастью, он, как обычно, обещаний не выполнил и сражения не дал, и русская армия оказалась избавлена от новых, неизбежных при таком главкоме чудовищных потерь.
  
   В восемь часов пополудни арьергарду Милорадовича отправляется приказание об отступлении к Подольску, и безо всякой секретности излагается, что 'армия имеет в предмете выиграть ещё Калугскую дорогу и потом действовать на коммуникации неприятеля, то есть на Можайскую дорогу'. Там же указывается расположение отделенных войск Раевского. Перемещалось это письмо дорогами, по которым рыскали французские авангарды. Именно на них, при объезде Москвы был взят французами в плен министр финансов России Д.А. Гурьев. Другие письма, из которых совершенно понятно становится, куда движется русская армия, в тот же день отправляются П.Н. Каверину, Д.И. Лобанову-Ростовскому, П.В. Чичагову. Никаких мер засекретить хотя-бы расположение Главной квартиры в них не принимается.
  
   Окончательно 'гениализованная' версия об авторстве Кутузова в скрытном обманном манёвре излагается в журнале военных действий, в записях с 4 по 8 сентября, приводимых в шеститомнике документов Кутузова по копии из ЦГВИА.
  
   Наполеоновские маршалы и генералы, однако, действительно оказались не на высоте и потеряли русскую армию, неправильно интерпретировав появление русских отрядов у Подольска. Лишь 13 сентября они вновь отыскали русских в Красной Пахре, что привело к очередному 'храброму отходу' Михаила Илларионовича к Тарутино.
  
   Кто только впоследствии не приписывал себе идею оказавшегося блестящим по результатам и названного впоследствии Тарутинским маневра: М.Б. Барклай де Толли, Л.Л. Бенигсен, М.С. Вистицкий, К.Ф. Толь, Ж.Б. Кроссар, А.Ф. Мишо де Боретур (куда же без последнего, довереннейшего лица Кутузова), и, конечно, сам М.И. Кутузов.
  
   Российская историография поразительно слепа к явному факту, кто же первый предложил все основные элементы тактической и стратегической идеи, - фланговый марш с последующим и неожиданным для зачарованного Москвой Наполеона прикрытием Калужского направления, с перпендикулярной постановкой армии к движению и коммуникациям противника. Это был генерал-квартирмейстер, полковник К.Ф. Толь, сделавший это не в приватных разговорах 'между прочим', а на полномочном военном совете в Филях, соединяя рекомендуемый им маневр с возможностью дачи московского сражения. По-видимому, эта идея начала рождаться и оформляться во время отступления от Бородино до Москвы как альтернатива - без нового сражения защитить столицу, ограничив продвижение врага к ней перехватом французских коммуникаций. В том числе, начальный импульс мысли мог принадлежать и рассудительному М.Б. Барклаю де Толли, и раненному Багратиону, узнавшему об отступательной диспозиции Кутузова вплоть до деревни Мамоново у самых стен Москвы.
  
   Первый значительный шаг к проведению этого манёвра совершенно определенно сделал Барклай, распоряжавшийся в тяжелые дни оставления Москвы, направивший русскую армию не по Владимирской, а по Рязанской дороге, что не могло не обсуждаться с Бенигсеном и Ермоловым.
  
   Самому же Кутузову понадобилось шесть дней, чтобы осознать продуктивность толевской идеи. Когда день просветления пришёл, он специально собрал совещание не командующих и начальников штабов, ранее высказывавших похожие предположения, но командиров и офицеров отдельных корпусов, чтобы присвоить её себе и ни с кем не делиться. А после этого совещания всё тот же К.Ф. Толь, действуя по поручению главкома, радуясь победе своей (и профессиональной!) точки зрения, принялся писать приказ Милорадовичу, выбалтывая в нём, что надо и не надо. Тщеславный главком этот непомерно широкий для нужд арьергарда текст одобрил (пусть Милорадович знает, каков я).
  
   Барон Толь принадлежал к окружению Кутузова, отсюда и круг прочих претендентов. Так, генерал-майор Вистицкий был непосредственным начальником Толя и вел журнал военных действий во время Отечественной войны, куда, в том числе, были записаны мнения, высказанные в Филях. О том, что Мишо был доверенным лицом главкома, мы уже говорили выше.
  
   Здесь, в истории принятия и уточнения форм тарутинского манёвра, в отличие от остающегося без подкреплений мнения Барклая о местнической, неосновательной причине учинённого Кутузовым отступления от Царева-Займища, мы имеем вереницу документальных подтверждений тому, что именно такова была натура Михаила Илларионовича. Кутузову мало было того, что как главнокомандующему, ему принадлежала главнейшая роль в одобрении или непринятии тех или иных мнений. Впрочем, его позитивной роли в одобрении самого разумного предложения на тот момент, это не отменяет. Мог бы и не одобрить, затащив тем самым Бонапарта за Владимир или позволив ему рвануть на хлебный юг.
  
   Итак, главнокомандующий рассудил к лучшему. Уже на следующий день после совещания с генералами и офицерами корпусов, 7-го сентября, он развивает бурную деятельность, предписывая остановить эвакуацию Тульского оружейного завода, упорядочивая свой штаб, а заодно лишая реальной власти Бенигсена, фактически отдав его полномочия дежурному генералу П.П. Коновницыну, делает массу других распоряжений. Около 8 сентября документально обнаруживается его возросший интерес к партизанскому движению. Кутузов велит генерал-майору И.С. Дорохову разведать Можайскую дорогу и учинить на французов нападение у Перхушково, 'стараясь наиболее истреблять парки неприятельские'. Ливень главкомовских приказов не идёт ни в какое сравнение с унылым, по капельке, затишьем 2-3 сентября.
  
   10 сентября до Михаила Илларионовича докатилась 'пилюля' от императора, - прибыл посланный из Петербурга флигель-адъютант Александра I, полковник А.И. Чернышев с царским планом продолжения войны. Кутузов, который уже отдалил от себя Тормасова и Чичагова, и только-только принялся за уничтожение Бенигсена, был вынужден 'дать заднюю'. Попытавшись прикрыться тем же самым Бенигсеном (который, 'подлец', с царскими предложениями согласился), он тоже согласился с доводами Чернышева употреблять 3-ю и Дунайскую армии соединенными против возможной попытки Наполеона создать крупную группировку войск в районе Минск-Борисов-Смоленск для обеспечения своих путей подвоза.
  
   Полковник Чернышев поскакал дальше в Дунайскую армию, а Кутузов, должно быть, крестился, что ему удалось убедить полковника в том, что 'хотя взятие Москвы произвело везде и во всех большое впечатление, однако же оно взятыми предварительно мерами о вывозе почти всего из города не столь улучшило бедственное положение неприятеля, чтоб он бы мог здесь держаться долго и отнять у нас надежду его уничтожить, ежели не сделают ещё здесь важных ошибок до соединения сил наших в его тылу'.
  
   Эти кутузовские интриги, обостряемые чувством (или страхом?) ответственности за бесславную сдачу Москвы и молчанием русских солдат, переставших кричать 'ура' при его появлении, стали прологом к их ещё более активной и безобразной вспышке в Тарутинском лагере. И была причина! 10 сентября Кабинет Министров Российской империи принял постановление 'О необходимости дать указание М.И. Кутузову представить протокол военного совета в Филях', в котором говорилось: 'Комитет гг. министров... имел рассуждение, что донесения генерал-фельдмаршала князя Голенищева-Кутузова как от 29 прошедшего августа, так и последнее, Комитету сообщенное, из коих первым предваряет он об отступлении армии из позиции под Бородиным, а вторым извещает о неожиданном допущении неприятеля в Москву без всякого сопротивления, не представляют той определительности и полного изображения причин, кои в делах столь величайшей важности необходимы'. Генерал-фельдмаршалу (он только 9-го числа объявил по армиям о присвоении ему высшего чина) грозило серьёзное разбирательство.
  
   Пока происходили эти незаметные, но важные события, а флигель-адъютант - глаз царя, инспектировал русскую армию и намерения её главкома, Михаил Илларионович и большая часть вверенной ему армии находились в Красной Пахре. Это оттуда он 11 сентября, опасаясь Чернышева, послал Александру I пространное донесение об успехе своего обходного манёвра (стало быть, 'краснопахренский' был манёвр?) С 12-го сентября в направлении Пахры стали появляться отряды французской армии. По Калужской дороге на Десну двигался корпус Бессьера, от Подольска приближался Мюрат.
  
   Кутузов колебался. Очередное уклонение от боя в Петербурге могли вообще никак не понять. Он отдаёт распоряжения М.А. Милорадовичу, Н.Н. Раевскому, Остерману-Толстому и Паскевичу атаковать противника. Распоряжение от 12 сентября в адрес Милорадовича подписывает Л.Л. Бенигсен. Но из приказания Кутузова об отправке на помощь Милорадовичу 4-го пехотного и 2-го кавалерийского корпусов хорошо видно, что он в курсе событий (если бой будет проигран, - то вина 'инициатора' Бенигсена, а он мудро придвигал подкрепления). Затем, тревожась, Кутузов своим личным предписанием наказывает Милорадовичу избегать боя с крупными силами противника. Бенигсен, вероятно вспылив, вообще отменяет атаку, чтобы не обнаруживать бессмысленно главные силы русской армии. Возникшая 'непонятка' (а что мог подумать Милорадович, получив такой комплект приказов?) кое-как разъясняется К.Ф. Толем: 'так как вам не велено атаковать, а полагают, что вы можете быть атакованным, то и приказано 4-му корпусу и 2-му кавалерийскому быть готовым на ваше подкрепление, буде вы будете атакованы' (!)
  
   При этом Толю пришлось писать дважды, потому что в своём первом сообщении он снова сослался на Л.Л. Бенигсена, Милорадович же потребовал разъяснения от главкома, которое и было дано уже в полночь с 12 на 13 сентября лишенным отдыха Толем.
  
   На следующий день всё повторилось, уже без участия Бенигсена. Игра в 'наступалки-отменялки' была сыграна с участием Коновницына. По итогу этого 'бродячего цирка' новое сражение заглохло, не начавшись. Результат был правильным. Но зачем было добиваться его таким способом: сначала проявлять инициативу, подпихивая её другим, затем тормозить и делать из генералов дураков? Явно не суворовский стиль руководства войсками.
  
   14 сентября последовало предварительное распоряжение о переходе армии на новые позиции (конечно, не вперёд, а назад, и потому подписанное П.П. Коновницыным). 15 сентября начался переход. Уже в его ходе, после 16 сентября, было упразднено деление русских войск на 1-ю и 2-ю Западные армии. 21 сентября (3 октября) главные русские силы прибыли в Тарутино.
  
   7.2 Тарутинские дела. Общее положение, интриги.
  
   К Тарутину Кутузов, если ориентироваться на цифры его рапортов царю от 22-23 сентября, привёл 77,8 тысяч регулярных войск и 7,7 тысяч рекрут при 622 пушках и 28 казачьих полков (что составляло ещё 14 тысяч человек). Из них 'старых рядовых 52 тысячи', при надежде, что 'в непродолжительном времени до 2 тысяч прибыть могут выздоровевших и мародеров, в разных губерниях пойманных'. К этим войскам в лагере присоединились 8 тысяч новых регулярных войск - 6 полков, сформированных генералом В.А. Русановым в Воронеже, Рязани и Тамбове.
  
   Тут снова видно, какие масштабы приняло при сдаче Москвы дезертирство, и какова была нужда в опытных, обученных бойцах, на которых, из-за неумения использовать ополченцев и слабого применения в Бородинской битве казаков, пришлась львиная доля русских потерь. По позднее опубликованным данным Толя, при Бородине реально участвовало 95 тысяч русского линейного войска (83%), 7 тысяч казаков (64%) и 10 тысяч ополченцев (36% от их общего числа), что, после вычета документальных потерь (45,6 тысяч), хорошо корреспондирует с цифрой 52 тысячи оставшихся старых солдат.
  
   Ополчения в составе кутузовской армии вовсе не стало. Почти все эти более чем 28 тысяч человек, которых можно было использовать в сражении, но не в отступлении, дезертировали. Осталось лишь какое-то количество наиболее дисциплинированных, из числа расписанных по линейным полкам. Фактически, за оставление столицы армия расплатилась убылью, равной потерям в крупном сражении - определяемой в 20-25 тысяч человек (плюс 156 пушек, десятки тысяч ружей, множество знамён и штандартов, брошенных в арсенале). Такова была плата за то, что она управлялась своим командующим не как народная, а типичная феодальная армия, да ещё без военного счастья. В 1807 году в битве под Фридландом, приведшей к подписанию Тильзитского мира, Бенигсен потерял не больше.
  
   Эти цифры, царской историографией не любимые, а советской откровенно умалчиваемые, соединённые с потерей 22,5 тысяч брошенных раненых, часть из которых могла вернуться в строй, и московскими гражданскими потерями, серьёзно поднимают вопрос о преступности отказа Кутузова защищать лицемерно обнадёженную им Москву. Они есть забытая сторона 'московского' вопроса, характеризующая содеянное не как стратегическую мудрость, но как акт малодушного саботажа и крупнейший военный просчёт. Разумеется, в таком никто сознаваться не собирался, ни в ходе войны, ни потом. С высоты же лет судить надо трезво, и давно пора, принимая во внимание обе, как позитивную, так и негативную стороны.
  
   В нашей историографии отсутствуют подсчёты численности и состава русской армии перед Москвой, но, учитывая дезертиров и многие, отделённые от главной армии ко времени прихода в Тарутино отряды, она накануне сдачи столицы была не меньше, а больше Тарутинской, "в почтенном числе", как и проговаривался в своих письмах Кутузов. Драться за Москву было с кем. Было и оружие, к изъятию которого из московского арсенала просто не было употреблено властных, изошедших на метания и плач, усилий.
  
   В соответствии с оборонительными позиционными и тактическими приоритетами главнокомандующего, тарутинская позиция, как и бородинская, была тесной и хорошо прикрытой. Её центр защищала являвшаяся значительным препятствием река Нара, а левый фланг - впадающая в неё речка Истья. На правом фланге были мокрые овраги, устьями выходящие к Наре у деревни Троицкой, а вершинами - в облесенные высоты. В тыл вела хорошая дорога, по которой армия могла отступить. У этой дороги были сосредоточены резервы, в том числе опять - крупный артиллерийский резерв. Гораздо более бородинской, эта позиция была укреплена земляными оборонительными сооружениями, внутри которых располагались батареи.
  
   По понятным причинам, Л.Л. Бенигсен сразу же попытался разбранить тарутинскую позицию, но М.И. Кутузов резко оборвал его, указав, что Леонтию Леонтьевичу нравилась позиция, избранная им под Фридландом (это сражение Бенигсен проиграл, и даже оставил Наполеону 80 пушек и 7 знамён).
  
   Пример был не особо удачный, потому что поражению под Фридландом немало способствовала теснота русских построений плюс удачное применение артиллерии Наполеоном (те же факторы, что недавно привели к большим русским потерям под Бородино), и оскорбил Бенигсена. Но Михаил Илларионович уже понял, что царь стерпел сдачу Москвы, а Наполеон находится в стратегическом проигрыше, и во избежание угроз со стороны Кабинета Министров и прочих критиков, принял решение давить любую фронду.
  
   Закрепившись под Тарутино, Кутузов объявил: 'Теперь ни шагу назад!'. Как мы видим, построение армии этому речению главкома опять (и уже в который раз!) не соответствовало. Если бы Наполеон приступил со своей армией к Тарутино, контратаковать его не было ни единой возможности, да и сама это возможность опять, ровно как при Бородине, не предусматривалась.
  
   Положительной стороной было то, что Михаил Илларионович развел недюжинную хозяйственно-распорядительную деятельность, хорошо знакомую ему по губернаторским должностям (правда, значительную часть её, в самых трудных и мелочных вопросах, он уже в ходе марша переложил на М.Б. Барклая де Толли, буквально изводя этим последнего). Вещевые и провиантские дела армии быстро поправлялись. Большие усилия направлялись на получение обуви и теплого обмундирования, исправление и усиление медицинской части, тем более, что осень вступила в свои права, с холодами начались болезни. Очень много внимания Кутузовым и его окружением стало уделяться развитию партизанского движения.
  
   Отрицательной стороной 'укрепленного бездействия' стали разверзшиеся неприглядные интриги, увенчавшиеся изгнанием из армии Л.Л. Бенигсена и М.Б. Барклая де Толли, сопровождавшиеся усиленными палочными наказаниями солдат, среди которых даже начало распространяться прозвище Кутузова 'темнейший' (как о том засвидетельствовали Ф.В. Ростопчин и его секретарь А.Я. Булгаков). Эта сторона деятельности главнокомандующего и сплотившихся вокруг него 'своих людей' никак не укрепляла армию.
  
   'Всё идёт навыворот, - писал о положении дел в Тарутино Д.С. Дохтуров, - Всё, что я вижу, внушает мне полнейшее отвращение'.
  
   'Я в Главную квартиру почти не езжу, она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а ещё более во всей армии эгоизм, несмотря на обстоятельства России, о коей никто не заботится', - сетовал Н.Н. Раевский.
  
   По воспоминаниям А.П. Ермолова 'Интриги были бесконечные, пролазы (проходимцы) возвышались быстро; полного их падения не было замечено'.
  
   Пригреты Кутузовым оказались такие беспринципные и слабые в военных делах приспешники как полковник П.С. Кайсаров (по письму Ф.В. Ростопчина царю 'уже четыре дня бумаги подписывает вместо князя, подделываясь под его почерк'), зять Кутузова, полковник, князь Н.Д. Кудашев, и даже капитанского ранга квартирьер И.Н. Скобелев. Последний в конце концов 'прославился' тем, что 'составил себе огромное состояние самыми беззаконными способами'.
  
   Основой сплочения камарильи, безусловно, были крупные материальные и денежные злоупотребления, легкие и возможные в обстановке, когда вся Россия, напрягаясь в Отечественной войне, высылала в армию средства, продукты, прочие материальные блага и подношения. Значительный оборот материальных ценностей составляли трофеи и грабежи. В прифронтовой полосе разграблены были целые уезды, включая множество оставленных поместий. Русские мемуаристы, участники Отечественной войны, писали о большом рынке в Тарутинском лагере, на котором 'солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой. Здесь... в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов... забывались на минуту и военное время, и обстоятельства и то, что Россия уже за Нарою'. Прилипалы, однако, не ограничивались этим, требуя себе престижных ролей, чем существенно затрудняли управление войсками.
  
   'Даже через капитана Скобелева, - возмущался А.П. Ермолов, - отдавались из Главной квартиры приказы высшим чинам приказы столь путаные, что возникла бестолочь страшная во всех частях'.
  
   Посреди этого вертепа Кутузов, по возрасту, здоровью и характеру своему, выглядел бездействующим, 'мало показывался, много спал и ничем не занимался', а то и 'спал целыми днями'. По свидетельству генерал-аудитора С.И. Маевского, для него утомительно было поставить два десятка подписей. Но не так всё было просто. Дело заключалось в том, что, в отличие от принятого в русской армии авторитета единоначалия, основой кутузовского стиля командования был притащенный им в армию из дипломатии и кулуаров императорского двора фаворитизм, - перепоручение своим приспешникам тех или иных областей и функций.
  
   Сколько бы Кутузов не спал, он всегда зорко следил, чтобы фавориты были лояльны и исполняли свои функции, а если где возникал протест, - резко и даже злобно применял своё единоначалие.
  
   Справедливости ради, надо сказать, что были в окружении Михаила Илларионовича люди исключительно умные и работоспособные, - К.Ф. Толь, П.П. Коновницын, С.И. Маевский, - своего рода 'негры', плодами усилий и размышлений которых пользовался главнокомандующий (ловко он 'обштопал' блестящую идею Толя в Филях). Но две трети всё же были 'пролазы' и проходимцы. Они делали себе положение, сколачивали состояния. Увы, система фаворитизма предполагает, что делились со своим благодетелем за покровительство. Она же обусловливает упорное отсутствие оперативно-тактического прогресса, который лежит вне её приоритетов. Говоря современным языком, кутузовская система командования и управления была насквозь коррупционной.
  
   Противостоять Наполеону с этим набором элементов военного управления и постоянной тактической отсталостью было нельзя. Большое счастье для России, что Бонапарт, в свою очередь, переоценил собственные возможности, недостаточно обустроил тыл, не создал необходимых запасов и тем допустил грубый стратегический просчёт. Его, вместо требовавшихся неотложных усилий по исправлению ситуации, он 'увенчал' пассивностью московского сидения в ожидании почётного мира от царя. Ко времени создания тарутинского лагеря он уже выбился из сил и был малоспособен осуществить новые крупные удары и движения. Иначе очередная неподвижная позиция 'а-ля Бородино' с ослаблением управления и духа русской армии на ней, могла кончиться плохо.
  
   Впрочем, сам М.И. Кутузов в наступившем 'параличе' Наполеона был почему-то уверен (или просто распространял такую уверенность) уже к середине сентября. Об этом свидетельствуют как весьма неспешный тарутинский марш (200 километров за 19 дней), так и его письма домой. 19 сентября главнокомандующий даже послал письмо Тамбовскому гражданскому губернатору П.А. Нилову об отсутствии необходимости в сборе ополчения, придавая значение лишь губернским мероприятиям по поимке мародеров. На следующий день Кутузов хвастливо пишет П.Х. Витгенштейну: 'После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает'. А как же Москва? О, если бы написанное было точной правдой, без саморекламы!
  
   Безусловно, сентябрьские действия французов были уже вялыми, оставшись расторопными лишь в грабежах и фуражировках. Но было ли это достаточным признаком, позволяющим судить без оглядки на то, что ещё может предпринять Наполеон? Вероятно, нет. А иначе, почему имели место колебания Кутузова 12-14 сентября, и зачем он так тщательно выбирал закрытое и отдаленное место для лагеря?
  
   Мы не знаем, как в действительности могли развернуться события, если бы император Александр I, в военном деле безграмотный и пассивный, неожиданно не воспрепятствовал кутузовским намерениям отослать как можно дальше от себя Тормасова и оттянуть армию Чичагова на Днепр, - к Могилёву и Смоленску. Он также начал серьёзно придавливать западные наполеоновские корпуса с севера, чтобы не дать Бонапарту сложить из них вторую крупную группировку в Белоруссии для обеспечения 'второго дыхания' Великой армии. Затем, совместно с главными силами, царь намеревался раздавить обессиленного врага, как щипцами. Стратегически это было мудрее, чем планы хвалимого в качестве непревзойденного стратега Михаила Илларионовича, который надеялся лишь издергать партизанскими наскоками, заморить голодом и проводить из России главную армию Наполеона, совсем не думая о том, что западнее Днепра у Бонапарта ещё остаются силы.
  
   Здесь чувствуется рука каких-то петербургских военных советников, посчитавших: пока Кутузов таскает и обессиливает в глубине России самого опасного врага, у них хватит сил разделаться с силами его обеспечения, - Шварценбергом, Ренье, Удино и прочими. Возможно, это был совет набравшего вес генерала П.Х. Витгенштейна, корпус которого вскоре превратился в самостоятельную армию. С.В. Шведов указывает, что подобные мысли высказывались всё тем же М.Б. Барклаем де Толли и даже Чичаговым.
  
   Этот план, доставленный Кутузову флигель-адъютантом полковником Чернышевым, которому главнокомандующий в своём неустойчивом положении не рискнул возражать, сыграл существенную роль в разгроме нашествия, заслуживая того, чтобы ещё раз вернуться к нему ниже по тексту.
  
   А пока, 19 сентября, на следующий день после отыскания тарутинской позиции, Барклай де Толли, терзаемый мелочными поручениями главкома, постоянными неприглядными ситуациями при их исполнении (с ним совершенно перестали считаться порученцы из Главной квартиры), а равно обидой за откровенные кутузовские поклёпы императору, подал рапорт об увольнении от исправляемой должности по болезни. Этот рапорт Михаил Илларионович немедленно сопроводил Александру I со своим согласием, 'уважая сие обстоятельство'. Потеря выдающегося и нравственно безупречного генерала для него была желанным моментом, а не утратой для армии.
  
   Дата подачи рапорта, возможно, свидетельствует о том, что Барклай, как и Бенигсен, был совершенно не согласен с тарутинской диспозицией, помня уроки Бородина. Он также изложил главнокомандующему своё негодование сумбурными и противоречивыми распоряжениями в ходе длительного марша: 'Тот, кто носит звание главнокомандующего, и его штаб не имеют... сведений до такой степени, что в последнее время я должен был за получением сведений о различных войсках, которые были отделены от 1-й армии, обратиться к Вашему дежурному генералу, но и он сам ничего не знал'. В отличие от Бенигсена, с Барклая было довольно. К этому времени он был в курсе о переваливании Кутузовым на него всей ответственности за оставление Москвы 'начиная со Смоленска'.
  
   'Весьма трудно истолковать, - написал М.Б. Барклай де Толли Александру I, - какую связь между собою могли иметь Смоленск с Москвою, дабы заключать, что занятие неприятелем первого города могло повлечь за собою и взятие последнего'. С этим вполне согласны французские участники событий и историки. Так, Жозеф де Местр по этому поводу заметил: 'Оставление Смоленска столь же повлияло на сдачу Москвы, как и переход французов через Неман. Если бы Кутузов взял на себя труд одержать полную победу при Бородине, Москва, несомненно, уцелела бы. У Барклая было куда больше резона сказать: 'Оставление Москвы вынуждено было сомнительным исходом Бородинской баталии'. Заметим, что 130 лет спустя, при несравненно возросшем размахе и мобильности германских сил вторжения в Великой Отечественной войне, судьба Москвы (на этот раз врагом не взятой) решилась как раз на бородинских рубежах, и даже намного ближе к великому городу.
  
   Хитрый Кутузов, когда хотел добиться своего и замаскировать какие-то неблаговидности, всегда старался сообщить царю что-то приятное. Так и в этом случае, с рапортом на отставку Барклая, в адрес Александра I пошёл другой рапорт: 'Об авангардных боях с французскими войсками и ухудшении продовольственного положения армии противника', к которому Михаил Илларионович, против своего обыкновения, присовокупил строки об успехах генерала Тормасова с приложением его рапортов ('съесть' Барклая было важнее, да вдруг ещё Тормасов теперь в милости у царя с его новым военным планом?)
  
   Самому Барклаю Кутузов ответил на следующий день, уже после того, как послал рапорты в Петербург (чтобы гордый шотландец, одумавшись и прислушавшись снова к чувству долга, на попятный не пошёл), и тут же объявил о его отставке по армии.
  
   Вот один из ярчайших и многочисленных примеров справедливости образного выражения о М.И. Кутузове, оставленного С.И. Маевским: 'тех, которых он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо'. Даже А.И. Михайловский-Данилевский, известный как панегирист Кутузова, написал о почитаемом полководце, что тот, 'получив власть главнокомандующего, 'не мог скрыть ни торжества своего, ни памяти оскорбления, что ему сначала предпочтен был Барклай де Толли'.
  
   Сам М.Б. Барклай де Толли, который, надо думать, неплохо знал старого главкома, в разговоре со своим адъютантом В.И. Левенштерном (впоследствии генерал-майором, военным писателем) перед отъездом из армии сказал просто: 'Фельдмаршал не хочет ни с кем разделить славу изгнания неприятеля со священной земли нашего Отечества'.
  
   Теперь на очереди быть 'съеденным' оказался Л.Л. Бенигсен, за которого Кутузов уже приступал в первую очередь, как за противника, в отличие от Барклая, допускающего пользование интригой, а потому наиболее опасного. Его задача облегчалась тем, что единого фронта 'антикутузовской' оппозиции эти два военных деятеля никогда не составляли, поскольку Барклай помнил интриги Бенигсена против него самого, а ещё больше осуждал Леонтия Леонтьевича за его авантюризм.
  
   Дело ускорилось тем, что уязвленный Бенигсен 'переступил черту'. Не имея превосходного таланта сразиться со своим главкомом в тщательном и заблаговременном распространении лживых и вкрадчивых слухов, он ударил ниже пояса, послав Александру I 'донос на Кутузова в том, что тот оставляет армию в бездействии и лишь предаётся неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака' (А.А. Щербинин).
  
   Но ни сладострастность весьма непривлекательного собой на старости лет Кутузова, ни способность Бенигсена дать и проиграть сражение, не были новостью для царя. Он не видел необходимости в сложившейся ситуации 'менять шило на мыло'. Более того, такие 'наветы' в военной среде осуждались. 'Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это - не наше дело', - сказал тогда же, в 1812 году, генерал от инфантерии Б.Ф. Кнорринг, практически одногодок Кутузова, один из нескольких не оправдавших военные надежды Александра 'екатерининских орлов' (это его, кстати, сменил в милости царя М.Б. Барклай де Толли).
  
   Российское дворянско-крепостническое общество начала XIX века было далеко от современных понятий. На сексуальные прихоти господ и эксплуатацию ими зависимых молодых женщин (и не только) смотрели без презрения. А потому вместо положительного эффекта для Бенигсена такой выпад дал оправдание Кутузову своей властью отделаться от него. Многие генералы и офицеры армии встретили этот шаг главкома с пониманием. Солдатской же массе Леонтий Леонтьевич был безразличен.
  
   Случай представился Михаилу Илларионовичу в ходе и по результатам Тарутинского боя.
  
   7.3. Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  
   С повеления и одобрения М.И. Кутузова было создано 11 партизанских отрядов для малой войны на коммуникациях противника. Это были отнюдь не отряды из разных слоев оккупированного населения и отставших солдат, известные нам по Великой Отечественной войне ХХ века, а исключительно армейские, 'летучие' отряды. Население ни М.Б. Барклай де Толли, ни новый русский главнокомандующий с дворянами cвоего штаба никогда организовывать не собирались. Не хватало им ещё, после изгнания французов иметь дело с собственным вооруженным народом. Наоборот, в зоне русской юрисдикции несанкционированные отряды преследовались как мародерские.
  
   Вслед за созданным М.Б. Барклаем де Толли отрядом генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде, Кутузов за четыре дня до Бородина одобряет создание второго партизанского отряда под командованием подполковника Д.В. Давыдова. По своему осторожному, не приемлющему быстро загораться новеллами военного дела характеру, он, в отличие от Барклая (сразу давшего довольно сил первому партизанскому отряду), определяет его в мизерном составе 50 гусар и 80 казаков. При отступлении от Бородина до Москвы и оставлении столицы продолжать партизанское дело было недосуг, но по пути в Красную Пахру и Тарутино, наряду с тактическими и стратегическими идеями К.Ф. Толя, главнокомандующий глубоко проникается идеей партизанской войны, не требующей вступления в крупные сражения, зато сулящей хорошие перспективы.
  
   В Красной Пахре под влиянием положительного опыта Винценгероде происходит преобразование отряда генерал-майора И.С. Дорохова в крупный партизанский отряд. Примерно в то же время Винценгероде отделяет от своего 'партизанского войска' отряд майора В.А. Пренделя (вот и ещё один, уже третий, после Барклая и Кутузова, организатор летучей войны). На подходе армии к Тарутино из Мариупольского гусарского полка и 500 казаков был составлен и отряжен на Кубинку отряд полковника, князя-рюриковича И.М. Вадбольского. Уже в Тарутинском лагере один за другим создаются отряды или, как их ещё называли, 'партии' (в смысле - малые части) поручика М.А. Фонвизина, капитанов А.С. Фигнера и А.Н. Всеславина (бывший адъютант Барклая), майора С.И. Лесовского, полковников И.Ф. Чернозубова, И.Е. Ефремова, Н.Д. Кудашева.
  
   Наиболее удачливые командиры партизанских отрядов Давыдов, Фигнер и Всеславин пользовались благорасположением Михаила Илларионовича, он охотно хлопотал о чинах и наградах армейским партизанам, среди которых наградил и своего далеко не так удачливого зятя, полковника князя Кудашева. Его расположения к Фигнеру не умеряла и крайняя жестокость последнего, по мнению Давыдова проявлявшего 'алчность к смертоубийству, 'варварство' и 'бесчеловечие', десятками и сотнями убивая пленных, даже выпрашивая их у Давыдова, чтобы 'растерзать'. Кутузов в донесении царю восславил 'великость духа' Фигнера, о коей известно 'не токмо нашей армии, но и неприятельской', и восхищался им в даже личном письме к собственной жене. Наполеон в свою очередь отозвался о Фигнере так: 'Немецкого происхождения, но в деле настоящий татарин'.
  
   Это было прагматично, - прекрасны все, кто полезны, а 'попиариться' на чужих подвигах, скрывая, когда надо, то сами подвиги, то их тёмные стороны, Михаил Илларионович умел. Характерно, что 'искренний' восторг не помешал Кутузову представить Фигнера к чину на один меньше, нежели Давыдова. Об их розни он, видимо, знал, и подхлестывать пересуды не хотел.
  
   От казачьих войск главнокомандующий упорно добивался, чтобы они исправно исполняли все обязанности как регулярной (на случай крупного сражения), так и лёгкой, партизанской конницы. На это были направлены его негативная оценка действий казаков Платова при Бородино, последующие выговоры (по поводу 'болезни' казачьих полковников) и поощрения отличившихся в боях казаков.
  
   На казачью конницу, считавшуюся по боевым качествам лучше ополчения, возлагались большие надежды в партизанской войне и не меньшие ожидания в преследовании вынуждаемого к уходу из России Наполеона. По мере возрастания нужды в коннице, подтягивания дисциплины казачьих полков и увеличения их доли в общей численности русских войск, Михаил Илларионович всё любезнее относился к казакам.
  
   Запасные казачьи войска в числе 26 полков численностью 15 тысяч человек при 6 орудиях конной артиллерии получили приказ на движение к Москве ещё 29 августа. Первые 5 донских казачьих полков пришли в Тарутино 29 сентября. Их приход Кутузов предварил приказом: 'Ожидаются к армии усердные, хорошо вооруженные и доброконные Войска Донского воины. Г. генералу от кавалерии оного войска атаману Платову поручаю собрать поспешнее рассеянных разными случаями от своих команд казаков, кроме находящихся в отрядах по повелениям, и приготовить их к действиям, кои будут ему предназначены'.
  
   А вот касаемо народного ополчения, - вопреки мнению большинства историков, объявляющих Михаила Илларионовича его видным организатором, - Кутузов использовать ополченцев не умел. В Бородинской битве он применил только треть их количества, да не лучшим образом, а после оставления Москвы присоединением ополченцев к своей армии вообще не горел. Лишь в отдельных случаях он приказывал использовать части ополчения для формирования смешанных корпусов, действующих вдалеке от основной русской армии с целью отпора неприятельским поискам в новые места фуражировок (подобное он предписал 25 сентября генерал-лейтенанту Ф.В. Шепелеву для прикрытия Брянска).
  
   Хотя Александр I повелел созывать ополчение только в 16 близких к театру войны губерниях, дворяне и свободный разночинный люд рвались к оружию даже в Сибири. За пределами указанных царём губерний были собраны 100 тысяч ратников, а общая численность русского ополчения превысила 420 тысяч человек, подавляющему числу из которых на большой войне места не нашлось. На обширных второстепенных направлениях ополченцы сыграли свою роль, оконтуривая, не давая распространиться обширному наполеоновскому 'мешку', но главкому были нужны не они, а рекруты. Тому были, по крайней мере, две веские причины.
  
   Во-первых, распределение московских ополченцев по линейным полкам, которое могло уменьшить потери опытных солдат при увеличении силы действия по врагу, если бы оно было произведено перед Бородинской битвой, было осуществлено Кутузовым лишь после неё и перед оставлением Москвы, а потому уронило дисциплину в войсках и увеличило дезертирство. Московские ополченцы, с руганью и проклятиями покидая регулярные батальоны, увлекали за собой других солдат. По итогу вышел чистый вред без всякой боевой пользы (что вообще было характерно для имманентных Кутузову запаздываний c решениями). Он это понял, и коль уж нового сражения всячески избегал, то не видел и нужды в живущих надеждой на участие в нём, готовых взбунтоваться ополченцах.
  
   Во-вторых, для большого числа ополченцев были нужны обувь, одежда и провиант на зиму. Из этих средств менее всего хватало хорошей обуви. Главное - после утраты московского арсенала не хватало ружей, они закупались в Англии. Королевский комиссар при Главной квартире М.И. Кутузова Р. Вильсон 27 сентября уведомил посла Англии в Петербурге лорда В.-Ш. Кэткарта о том, что из числа кутузовских солдат 'может быть, до 15000 не имеют ещё ружей'.
  
   Отправляемое 'на супостата' народное ополчение повсеместно вооружалось плохо, главным образом 'бесполезными и безвредными' пиками, представляя собой незначительную, зато при его большой численности материально и морально проблемную военную силу. 'Кавалерия не имеет пистолетов, а пехота - без ружей, большая часть без сапогов, без рубах, и вскоре будет вовсе без одежды' - так характеризовалось большинство губернских ополчений. Ополченцев после прибытия в армию одевать и довооружать было нечем. Отсюда происходят уже упомянутые выше кутузовские письма с просьбами не собирать и не отправлять к нему ополчения, обращая местные силы на борьбу с мародерами. Вслед за Тамбовом аналогичный лист главкома 25 сентября был направлен в Воронеж.
  
   Таким образом, М.И. Кутузов по результатам и формам своей военной деятельности выглядит как типичный дворянский полководец, - саботажник привлечения на службу сил народного ополчения, - патриотического движения, заметного по всей России, но так и не получившего на войне с Наполеоном большей роли, чем при Бородине (где она была только вспомогательной). Признанная советскими историками численность ополчения, якобы присоединённого к русской армии в тарутинском лагере, - 120 тысяч человек, - является фантастической, основанной на простом сложении мобилизационных цифр, без понимания реально происходивших событий. Потому и отсутствуют следы применения этой огромной человеческой массы в дальнейших боях кутузовской армии. Большинство готовых прибыть к ней ополченцев Кутузов удержал в стороне, на обеспечении собравших их губерний.
  
   Более того, М.И. Кутузов рассылает письма не присоединять к армиям вновь набранные и необученные рекрутские (регулярные) полки, о чём 23 сентября обстоятельно сообщает военному министру А.И. Горчакову: 'Убыль, в полках происшедшая, пополняется некоторыми прибывшими рекрутскими партиями и вновь сформированными полками... Дабы сберечь людей по наступившему холодному времени и на весну иметь хороших солдат, признал я полезнейшим не присоединять к армиям некоторых рекрутских партий, тож 9-го, 10-го и 11-го пехотных полков и 1-го и 2-го Ярославских, 1-го и 2-го Владимирских, 3-го и 4-го Костромских'. И вообще ни слова об ополчении.
  
   В отношении крестьянского патриотического и освободительного движения Михаил Илларионович также вёл себя как истинно дворянский полководец, крупный помещик, охранитель существующего крепостного строя, и невозможно питать иллюзий, ожидая иного. Кроме военных неудач, 1812 год характеризовался опасением русских дворянских верхов, что Наполеон может освободить крестьян и увеличением числа крестьянских бунтов, для подавления которых Кутузов неоднократно выделял военные силы. Часть этих фактов за период с 7 октября по 9 ноября (когда уже вновь пошли интенсивные боевые действия против потерявших надежду на мир с царём и удержаться в Москве французских войск) опубликовал Н.А. Троицкий.
  
   Большинство крестьян, живущих в прифронтовых уездах и губерниях, было настроено против любых, как французских, так и русских вооруженных отрядов, со стороны которых они подвергались реквизициям, а чаще, - обычным грабежам. Земские суды были завалены жалобами на произвол ополченцев, казаков и регулярных войск. К примеру, в ноябре 1812 года (после прохождения армии) тарусский исправник сообщил в Калугу о том, что все деревни уезда, не исключая и господских домов, разорены, 'а в особенности состоящия близ реки Протвы от которых в недальнем расстоянии была расположена наша армия, отчего многих селениев жители находятся совсем почти без всякого пропитания'.
  
   Как видим, постоянная борьба Кутузова с мародерством оказалась не очень-то эффективной, будучи направленной в первую очередь на укрепление состава и дисциплины армии, защиту помещиков, и лишь в последнюю очередь - на охранение от разорения простого народа. При устройстве Тарутинского лагеря, на котором постоянно лежал глаз главнокомандующего, с крестьянами тоже не церемонились. Из Тарутина и других окрестных деревень население было попросту выслано, оставшись без пристанища к зиме.
  
   В ряде случаев (при малочисленности проходящих войск) крестьяне оказывали сопротивление и сами нападали на российских воинов, как это произошло в конце сентября в деревне Новая Слобода Малоярославецкого уезда, где крестьянами были перебиты казаки во главе со своим офицером.
  
   В том числе по этой причине М.И. Кутузов не присоединял к армии, оставляя в губерниях местные ополчения в дополнение к тем полицейским полубатальонам, которые были заготовлены по указанию Александра I для подавления крестьянских и местечковых бунтов. Для ликвидации мятежей в первую очередь употреблялось именно оно (получалось, собирались на завоевателей, а вместо того в ряде случаев били русских крестьян). Там же, где (например, в Пензенской губернии), помещики массово записывали в ополчение своих крепостных, неблагонадёжным было и ополчение.
  
   Генерал Раевский Н.Н., предвосхищая и боясь более крупных событий, писал в конце июня 1812 года: 'Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств'. Бонапарт действительно задумывался над подобным шагом, но отказался от него. Уже составленные прокламации не были пущены в дело. Учреждённая по повелению Наполеона комиссия временного правительства великого княжества Литовского в своём воззвании городским, уездным и сельским властям от 5 июля 1812 года объявила, что 'все крестьяне и земледельцы обязаны повиноваться своим помещикам,.. ничем не нарушать господской собственности, отбывать работы и повинности'. Наполеоновские войска подавили ряд крестьянских восстаний в Минской и Витебской губерниях.
  
   В своей речи, произнесенной 20 декабря 1812 года перед сенаторами в Париже, французский император сказал: 'Я веду против России чисто политическую войну... Я мог бы вооружить против неё самой большую часть её населения, провозгласив освобождение рабов; во множестве деревень меня просили об этом. Но когда я увидел огрубение этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы множество семейств на смерть и самые ужасные мучения'. Это была ещё одна (после расчёта на скоротечную войну и упования на переговоры с царём) стратегическая и политическая ошибка Наполеона в России.
  
   Поскольку на оккупированных российских территориях Бонапарт не освободил крестьян, как сделал это в герцогстве Варшавском, а его фуражиры отбирали в деревнях продовольствие, не интересуясь дальнейшей судьбой местных жителей, чиня насилия и убийства, их гнев повернулся против него. Там развернулось крестьянское партизанское движение.
  
   Крестьянских партизанских отрядов было в несколько раз больше чем армейских. Они порой достигали значительной численности. Отряд Герасима Курина насчитывал почти 6 тысяч бойцов, Ермолая Четвертакова - 4 тысячи, Фёдора Потапова - 3 тысячи. Возглавляли их как сами крестьяне, так и выходцы из других сословий.
  
   Руководить крестьянским партизанским движением на оккупированной территории Кутузов не мог, но, не будучи в числе наиболее жестоких помещиков, весьма прогрессивно не сторонился, а через армейские партизанские отряды пытался направлять его, обязывал 'ободрять мужиков подвигами, которые оказали их товарищи в других местах', и даже 'отобранным у неприятеля оружием вооружать крестьян'.
  
   К этим нетрадиционным для дворянского сознания мерам он был подготовлен своей обширной деятельностью в должности военного губернатора и гражданского управителя нескольких российских губерний. Кутузову неоднократно приходилось разбирать жалобы на действия помещиков, и в ряде вопиющих случаев, разбирая дела по закону, он становился на сторону крестьян. Так, ещё в 1801 году, по его предложению была предана суду помещица Гдовского уезда Петербургской губернии Славищева за жестокое обращение с крестьянами. Восемью-девятью годами позже Кутузов тонко манипулировал не всегда благоприятным к России мнением населения пограничных областей в должности литовского военного губернатора.
  
   К ещё более интенсивному манипулированию тонко чувствующего социальные грани Михаила Илларионовича побуждали военные неудачи, - особенно сдача Москвы, после которой он всецело надеялся на разрушение французского тыла. Тогда же начали усиленно распространяться слухи о намерении царя Александра освободить крестьян и даже о переходе в подданство Наполеона. Этим слухам и стихийным крестьянским бунтам 'против всех' надо было противостоять, и лучшим способом было перенаправление народного недовольства в русло борьбы с неприятелем.
  
   В отличие от крестьянских выступлений в русском тылу, которые подавлялись немедленно, со спросом с мужиков за разгромленные ими в зоне военных действий помещичьи усадьбы целесообразно было подождать, и армия Кутузова мудро не выступала там в роли карательной. Лишь после изгнания Наполеона, те крестьяне, которые не хотели возвращаться в своё первоначальное положение, были постепенно усмирены и наказаны.
  
   7.4. Тарутинский бой.
  
   Наполеон, всё ещё ожидавший мира в завоёванной им Москве, выдвинул к Тарутино авангард Мюрата численностью 24,5 тысяч человек, расположившийся в 6-8 километрах от русского лагеря на реке Чернишне. По её течению, у деревень Винково и Тетеринки, французские корпуса растянулись на добрых 13 километров, имея левый фланг, загнутый по течению речки назад, у деревеньки Рождествено. Войска Мюрата имели смешанный национальный состав (французы, немцы, поляки). Перед лицом 110-тысячной русской армии (без учёта рекрут) маршал Мюрат и его генералы вели себя беспечно, будучи убеждены в пассивности Кутузова, а, возможно, имея своего информатора в Тарутинском лагере.
  
   Тем временем в русском генералитете шла борьба против Кутузова группы генералов, требующих сражения. Дело, разумеется было вовсе не в том, что 'ястребы и вредители' во главе с Бенигсеном мешали гениальным планам полководца покончить с ослабевшим Бонапартом без крови и боёв. Наполеон был ещё силён и подтягивал резервы. 27 сентября с запада в Смоленск прибыл 30-ти тысячный резервный корпус Великой армии под командованием маршала К. Виктора. Для того, чтобы восстановить соотношение сил, возникла разумная идея уничтожить корпус Мюрата.
  
   Активных действий по истощению наполеоновского противника требовал и Александр I, ибо прибытие Виктора создавало угрозу принятому царём и Кутузовым петербургскому плану войны. Резервный французский корпус мог сильно помешать, обратись он на Витгенштейна, и создав Наполеону возможность отступить не дальше Смоленска. Поэтому его надлежало увлечь к Москве, не создав при этом новой угрозы для главной русской армии. В этих условиях уничтожение Мюрата виделось Л.Л. Бенигсену самым правильным и быстрым решением.
  
   В рескрипте Кутузову от 2 октября Александр I с раздражением излагает имеющиеся у него сведения о раздроблении наполеоновских сил и их движениях вглубь страны по разным дорогам, резюмируя: 'он вас преследует отрядами или, по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или. По меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и протчих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительной корпус на Петербург... Вспомните, что вы ещё должны отчётом оскорбленному отечеству в потере Москвы'. Разжевано, как говорится, до такой степени, что не допускает возражений. В заключение царь, чтобы излишней резкостью не убить кутузовскую инициативу, предлагает ему благосклонность в обмен на победу: 'Вы имели опыты моей готовности вас награждать... но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов'. Тут и советским, сталинским историкам нечего было возразить, а потому этот рескрипт императора, 'излишне' подробный и в корне подрывающий 'гениальность' тарутинской стратегии Кутузова, которому яко бы оставалось только ждать, пока Наполеон побежит, был тихонечко убран в сторону (вместе с маршалом Виктором) из поля общественного зрения.
  
   В начале октября 1812 года сложившаяся обстановка была такова, что Кутузову оставалось лишь принять необходимое решение на бой с Мюратом. И тут ему снова повезло, что собственные генералы толкнули главнокомандующего к действиям раньше, чем он ознакомился с императорским рескриптом. В тот же день, когда были отправлены опасные для Кутузова царственные рассуждения и повеления, от Давыдова были получены сведения о том, что 'близ Вязьмы неприятель полками и сильными партиями тянется по Большой Московской дороге от Смоленска, препровождая в немалом количестве как артиллерию, так и парки'. Немедля после этого, 3 октября Бенигсен, при поддержке Милорадовича, в письменном виде (чтобы главком не соскочил с темы, и не сделал потом правых виноватыми) предложил Кутузову атаковать Мюрата. Генерал-фельдмаршал вынужден был согласиться, и назначил выступление на 6 часов пополудни 4 октября. После ночного сближения с противником атака должна была начаться на рассвете 5-го числа.
  
   В составленной в штабе М.И. Кутузова диспозиции к битве не была названа её цель, а указано лишь: 'Прежде соединения всех неприятельских сил и корпуса г. Виктора необходимо нужно воспользоваться слабостью вражеского авангарда, противу нас находящегося', но по обстановке, да исходя из того, что выступала вся тарутинская армия, за исключением музыкантов и резервной артиллерии, она могла быть только самой решительной.
  
   Помимо основных сил Тарутинского лагеря, в верхней течении Нары находился отряд генерал-лейтенанта И. С. Дорохова, а также отряды А. П. Сеславина и А. С. Фигнера, и поэтому прорабатывавший диспозицию сражения К.Ф. Толь предписал Дорохову, чтобы тот 'соединенно с Фигнером действовал на Вороново' (севернее Спас-Купли), чтобы отрезать противнику пути отступления.
  
   Обычно считается, что управление боем Михаил Илларионович вверил Бенигсену, командовавшему главным, правым флангом наступающей армии, в то время как над совершающим отвлекающий манёвр левым командовал Милорадович. Однако, по диспозиции к сражению и приказам главнокомандующего это было совершенно не так. Удивительно, как ангажированная история может исказить вполне понятные источники, а в последующем никто не обращается к ним, из года в год повторяя безосновательное.
  
   В известной нам конструкции Тарутинского боя верно лишь то, что наступающие русские войска делились на два крыла, но в приказе М.И. Кутузова по армии от 4 октября о назначении командующих, ни генерал от инфантерии М.А. Милорадович, ни генерал от кавалерии Л.Л. Бенигсен непосредственных командных полномочий не удостоены. Там говорится, что они 'имеют примечание' на действия соответственно левого и правого флангов, то есть являются кураторами. В то же время каждый корпусной начальник полностью отвечал за свой корпус. Расположение артиллерии также было предоставлено 'распоряжению корпусных командиров'. Отсутствие войск в непосредственном подчинении при необходимости согласовывать свои приказы и рекомендации с главнокомандующим, существенно ограничивало инициативу Бенигсена и Милорадовича.
  
   Более того, этим приказом были установлены войска кордебаталии (а именно 2-й и 6-й корпуса), которые вверены генералу от инфантерии Д.С. Дохтурову (то есть, поставлена дополнительная препона в управлении 2-м корпусом Багговута 'примечающему' за ним Бенигсену). Но самое заметное состоит в том, что пять из семи армейских пехотных корпусов (3-й, 4-й, 5-й, 7-й и 8-й) определены в резерв, значительно увеличенный Кутузовым сверх предположений Толя. Следовательно, кураторы вообще никак не могли ими распоряжаться без главнокомандующего. В резерве же (как обычно) состояло и большинство кавалерии (кроме сводной дивизии Орлова-Денисова).
  
   Далее, Бенигсен не мог эффективно распоряжаться кавалерией 'своего' фланга и согласовывать её движение с продвижением 2-го пехотного корпуса Багговута, поскольку всей кавалерией было приказано командовать генералу Ф.П. Уварову. Действовать надлежало сообща с ним, но Уварова на правом фланге не было. Он, вполне логично, был не с казачьей кавалерией Орлова-Денисова, которую определили действовать под "примечанием" Бенигсена, а с регулярной русской конницей. При такой неразберихе в командовании с огромной разницей в скорости движения и дисциплине атакующих войск (линейный пехотный корпус и сводная казачья дивизия) добиться единства исполнения маневра и нанесения удара русскими войсками правого фланга было очень сложно. К сожалению, в реальном бою так и произошло.
  
   Наконец, главным русским флангом был вовсе не правый, а левый (!), на котором было сосредоточена большая часть армии - три пехотных, три кавалерийских корпуса, две кирасирские дивизии. При нём же определялось положение главнокомандующего М.И. Кутузова. Эти войска были предназначены 'когда услышат, что на правом нашем фланге началось дело, тотчас всею кавалериею атаковать всё, что перед собою найдут'. Правый же фланг был обходящим, состоя номинально из трёх (2-го, 3-го и 4-го) пехотных корпусов, а фактически - из одного, потому что 4-й корпус по ходу марша уходил налево к Дохтурову, а 3-й находился в резерве, и конницы Орлова-Денисова. Лишь по его активности, изо всех сил подогреваемой Бенигсеном, он по ходу битвы, а затем истории, превратился в главный.
  
   Между флангами имелся центр, состоящий из 6-го и должного подойти к нему справа 4-го корпуса, вверенный Дохтурову. При этом у Дохтурова точно так же оказались спутанными руки из-за того, что оба корпуса двигались совершенно разными маршрутами, без связи с завязавшими бой войсками. Предполагалось, что идущие разными дорогами войска к моменту атаки сблизятся, сложатся в три организованные группы, и будут действовать против Мюрата совместно, но этого не получилось. Добавим: и не могло получиться в условиях, когда Кутузов с одной стороны вручил Бенигсену войсковую пересортицу, устроил командную неразбериху и чересполосицу, а удар главных сил левого фланга стремился всячески придержать.
  
   Характерная деталь: на левом фланге, где находился Михаил Илларионович, вообще не оказалось войск кордебаталии, - сплошные резервы (вспомним Бородино, где самая многочисленная из русских армий также играла роль резервной)! Уже по диспозиции и 'поправившим' её приказам главнокомандующего от 4 октября было видно, что он намерен держаться пассивно.
  
   Глядя на всё это, складывается впечатление, что Кутузов, как мог, отстранил высокопоставленных генералов-инициаторов от руководства сражением, при этом, не только держа бразды в собственных руках, но намеренно снижая ударную силу своих войск, чтобы они не увлеклись преследованием Мюрата и не вытянули всю русскую армию далеко от Тарутинского лагеря. Теперь становится понятным, почему русская диспозиция политично не содержала слов 'уничтожить' и 'окружить' при очевидном замахе на врага столь же очевидно ослабленным правым атакующим флангом.
  
   Это были старые 'грабли Кремса' выложенные на Калужскую землю во всей своей красе. Только вместо русско-австрийской 'пересортицы' Дохтурова, направленной к Дюренштерну, в аналогичный, затрудненный не горами, но лесами обход, была направлена пехотно-казачья пересортица Бенигсена. Преследовать в обоих случаях был назначен Милорадович (на этот раз вообще без собственных войск), зато с гигантским резервом самого Кутузова позади. Требующийся разгром Мюрата с самого начала был поставлен под вопрос, как не сумели с аналогичными тактическими решениями разбить Мортье. Дисциплина у Мюрата была слабее. Но и с русской стороны, процветавшие в Тарутинском лагере злоупотребления и 'бестолочь' грозили утечкой информации к врагу, а то и вовсе отменой сражения. И действительно, утром 5-го октября наступление не состоялось.
  
   Вечером 4-го числа Кутузов выехал из деревни Леташевки в лагерь, чтобы лично проследить, как идет подготовка к атаке, и обнаружил, что приказ о ней не поступил в армейские корпуса (за исключением 2-го и 4-го, где распорядился Бенигсен). Как выяснилось, нигде не могли найти начальника штаба А.П. Ермолова (который отбыл на званый обед), а без него вскрыть пакет не решились. Кутузов перенес срок наступления на 6 октября.
  
   Диспозиция осталась прежней. Отменилось лишь участие по тылам Мюрата летучих отрядов партизан, поскольку И.С. Дорохов, получив известие об отмене атаки, возвратился на Боровскую дорогу. Кутузов также приказал произвести расследование инцидента. Очевидцы сей вопиющей нераспорядительности вспоминали, что давно не видели Михаила Илларионовича таким разгневанным (это и понятно, глядя на угрозу от не оплошавшего Бенигсена и требования царя, не выполнить которые было крайне опасно).
  
   Позднейшие историки справедливо подозревали в этой истории какой-то подвох. П.А. Жилин полагал, что не кто иной, как сам Михаил Илларионович произвёл задержку сознательно, так как получил неверную информацию о движении главных сил Наполеона по новой Калужской дороге. Но если подвох был, то вовсе не там. Факты, как всегда, лежат на поверхности, но сограждан уводят в сторону от них.
  
   Не смотря на строжайшие меры секретности, французы узнали о подготовке нападения и приняли необходимые меры. По свидетельству А.П. Ермолова 'За день пред сим неприятель имел сведения о намерении нашем сделать нападение; войска были в готовности... но ожидание было напрасным'. Учитывая, что диспозиция Толя и приказы Кутузова (которые он сам не писал из-за подагры рук, диктуя доверенным лицам) как раз составлялись 'за день пред сим', вражеский информатор находился где-то вблизи самого Михаила Илларионовича, среди 'возвысившихся пролаз'. Похоже, русские генералы - Ермолов, Милорадович и Бенигсен сознательно 'сыграли в дурочку', смоделировав ситуацию так, будто готовится вылазка всего лишь двумя русскими корпусами, и тут же дезавуировав полученное Мюратом донесение. Повторного доноса о переносе русской атаки на 6 октября либо не было (по причине опасности для информатора), либо расхоложенный Мюрат ему не поверил. И внезапность наступления была достигнута. 'Наши войска нашли их почти сонными, стражу оплошную, лошадей в кавалерии неоседланных', - утверждает тот же Ермолов. Если вражеский корпус не потерпел полного разгрома, то лишь по причине плохого управления войсками с русской стороны и отказа Кутузова бросить в бой свои более чем многочисленные резервы.
  
   Из двух 'имеющих примечание' генералов лишь Бенигсен развил бурную деятельность, а Милорадовичу, прекрасно сознававшему, во что его втравливают, вполне хватало воспоминаний о своей активности под Унтер-Лойбеном и Штайном в 1805 году, и он держался пассивно.
  
   Передвижение русских колонн в ночном лесу привело к опозданию 2-го и 4-го пехотных корпусов Багговута и Остермана-Толстого (первый имел самый дальний, а второй - самый сложный маршрут). Генерал Орлов-Денисов, используя момент, решился атаковать немедленно. Атака, начатая около 7 часов утра, была такой внезапной, что французы, побросав обозы и артиллерию, стали поспешно отступать за ближайший овраг. Весь лагерь генерала Себастиани и свыше 30 орудий оказались в руках казаков. Возникла угроза полного разгрома левого фланга маршала Мюрата и окружения его основных сил. Увы, вскоре казаки рассыпались по захваченному ими неприятельскому лагерю и занялись грабежом. С большим трудом Орлов-Денисов пытался собрать свои войска, чтобы продолжить движение в тыл французам к Спас-Купле и сломить сопротивление бежавших, но начавших приходить в себя врагов, собиравшихся за большим оврагом, где протекала речка Чернишна.
  
   Это дало Мюрату время привести свои войска в чувство. По свидетельству одного из французских офицеров 'Король Мюрат немедленно бросился к атакованномy пункту и своим присутствием духа и мужеством приостановил начавшееся отступление. Он... собирал всех попадавшихся ему всадников и, как только успевал набрать таковых с эскадрон, так мгновенно бросался с ними в атаку'. Против рассеявшихся за добычей казаков и один компактный эскадрон был силой, - и так Мюрат остановил их продвижение, а заодно собрал свою кавалерию. Резервная конница Латур-Мобура, подоспев, полностью стабилизировала ситуацию. Мюрат благоразумно и в порядке стал отступать к Спас-Купле.
  
   В это время близ деревни Тетеринки и сельца Дмитровское, куда через лес вышел авангард 2-го пехотного корпуса, его командир Багговут нашёл французов готовыми к отражению атаки благодаря шуму от поспешных действий Орлова-Денисова. Понимая, что нельзя упускать время, он не стал дожидаться подхода своих основных сил, и устремился в атаку на деревню. Увы, в ней он был сражён ядром чуть ли не первого вражеского пушечного выстрела. Гибель Багговута внесла смятение в русские ряды, наступление остановилось. Но тут появление из леса головных колонн 3-го корпуса генерал-майора графа Строганова убедило Мюрата в необходимости не держаться за удобную позицию, а ускорить общий отход. Как по этой причине, так и от рассеяния казаков и общего недостатка сил правого русского фланга, охват неприятельских войск не состоялся. На место действий прибыли Бенигсен и Коновницын, но неразбериху пришлось долго улаживать, в том числе потому, что Кутузов инструктировал Коновницына совсем иначе, нежели оказывать полное содействие Беннигсену.
  
   На тихом пока левом фланге войска 5-го, 7-го и 8-го корпусов, с которыми находился 'имеющий примечание' Милорадович, наступали на деревню Винково. Как только произошло соприкосновение и атака русской кавалерии на охранение неприятеля, как 'в эту минуту Милорадович был отозван к Кутузову и все оставлено было отсутствием начальника'. (Командующего кордебаталией Дохтурова рядом тоже не было, так как его 6-й корпус вышел из лесу значительно правее, к сельцу Ходырево). Отрезанную атакой кавалерии колонну польской пехоты Клапареда упустили, что называется, у себя на глазах. Появившийся тут вскоре энергичный Беннигсен был озадачен отсутствием Милорадовича, а собственных полномочий не имел. Ничего не вышло и здесь.
  
   Мюрат окончательно отступил, бросив разграбленный и сожжённый его же солдатами обоз (он мешал движению). На новых позициях у Спас-Купли и Вороново маршал установил приведённые в порядок батареи и открыл с них фронтальный огонь. Он вполне заслужил те же похвалы, что и попавший в 1805 году в западню маршал Мортье. Беннигсен, Милорадович, Толь и другие генералы настойчиво просили у Кутузова ввода в бой дополнительных войск для окончательного разгрома Мюрата, но генерал-фельдмаршал отказал им, заявив: 'Коль скоро не умели мы его вчера живьем схватить и сегодня прийти вовремя на те места, где было назначено, преследование сие пользы не принесет и потому не нужно, - это нас отдалит от позиции и от операционной линии нашей'.
  
   Таким образом, цель операции не была достигнута. Тартутинский бой, он же битва под Чернишнею (как называл её сам Кутузов), показал, что со времён Кремса в полководческих навыках Михаила Илларионовича ничего не прибавилось, не только генеральные сражения, но и частные бои с крупным перевесом собственных сил против активного врага им не выигрываются. Тем не менее, Кутузов посчитал, что для оправдания перед царём исполнено достаточно. В рапорте Александру I главнокомандующий, как обычно, вдвое преувеличил силы Мюрата, исчислив их 'тысячах в 50-ти', приукрасил русские трофеи, существенно преуменьшил потери собственных войск, и умолчал о возникших проблемах. Наоборот, путаный переход войск с разновременным выходом к рубежам атаки был уподоблен полководцем 'учебному маневру с рачением приготовленному'.
  
   Не разбив наголову французов, Михаил Илларионович торопился создать этому полную видимость, оттого и рапорт самодержцу последовал быстро, - на следующий день 7 октября, - безо всяких задержек, какие были в его переписке после Бородино и оставления столицы. В нём он вынужден был признать, что 'победа сия решилась действием правого фланга' и руководящую роль Л.Л. Беннигсена. Именно здесь появляется фраза 'всё сие под начальством генерала от кавалерии Беннигсена', как бы "выпрямляющая" реально имевшуюся в бою неразбериху.
  
   В своем письме к Е. И. Кутузовой, на радостях отправленном в тот же день 7 октября, генерал-фельдмаршал весьма хвастливо надиктовал: 'Не мудрено было их разбить, но надобно было разбить дешево для нас и мы потеряли всего с ранеными только до трехсот человек... Первой раз французы потеряли столько пушек, и первой раз бежали как зайцы'. Он и сам понимал, насколько его замысел был похож на Кремский бой: 'Не достало ещё немножко счастия, и была бы совсем баталия Кремская' (типун ему на язык, ибо исполнение и результаты были почти одинаково плохие: заверши Беннигсен охват, Мюрат прорвался бы через него по трупам, как в своё время Мортье через Дохтурова, ухудшив для русских соотношение потерь). Тут, радуясь возможности приписать себе и растрезвонить очередную победу, Кутузов фактически сознается в своей шаблонности, в отсутствии у себя полководческого прогресса и понимания основ активной тактики.
  
   Как обычно, нет оснований верить названной главкомом в рапорте царю и письме к супруге цифре собственных потерь. Днем позже, в 'рекламном' письме П.Х. Витгенштейну, он произвольно сократил их до 200 человек. Объективные же данные показывают, что только убитых русских воинов было около 300, а раненых - 904. Мюрат, по-видимому, потерял от 2 до 2,5 тысячи человек убитыми и ранеными, не более 1 тысячи пленными, и не 38, а от 19 до 36 орудий.
  
   Такие данные получаются сопоставлением написанных русскими генералами - участниками сражения рапортов, а точно установить невозможно. Имеются свидетельства, что казаки порубили во французском лагере и обозе много присутствовавших там гражданских лиц.
  
   Касательно трофейных пушек, разнобой цифр, скорее всего, объясняется тем, что захвачено было 19 исправных, и это число было сразу же увеличено вдвое даже не Кутузовым, а столь же хвастливым и заждавшимся славы Беннигсеном. Но затем выяснилось, что ещё 17 было выведено из строя самими наполеоновскими войсками при отступлении по причине отсутствия конной тяги.
  
   В своем рапорте главнокомандующему, Беннигсен указывает: 'малая часть бывших под командою моею войск имели... честь и славу принудить армию под предводительством короля Неаполитанского к совершенному и скорому отступлению'. В ответ раздраженный Кутузов пытается обойти его награждением.
  
   Понятен и логичен был взрыв негодования Л.Л. Беннигсена после всех его усилий, превозмогавших казавшиеся непреодолимыми кутузовские подлое упрямство и оперативно-тактический бардак. Тут-то он и начинает резать всем в глаза правду-матку о том, как стотысячная армия кое-как возобладала над застигнутым врасплох вражеским 25-тысячным корпусом со сниженной боеспособностью, принудив его отступить на 25 километров. При этом Наполеоновские войска потеряли не больше, чем в правильном арьергардном бою. Как известно, при Шенграбене Багратион при том же соотношении сил близком к 1:4 потерял не намного меньше.
  
   Своё награждение Л.Л. Беннигсен вырвал непосредственно у императора, алмазными знаками к ордену Св. Андрея Первозванного. Кроме того, царь пожаловал ему 100 тысяч рублей, а Кутузову - лишь золотую шпагу с алмазами, бывшую одним из знаков отличия ордена Св. Георгия. Завистливый и уже было приготовившийся разделаться с ним за любую оплошность, Кутузов перестал допускать Беннигсена к себе, давать ему поручения, и в ноябре, используя дальнейшее упрочение своего положения, отослал из армии 'по болезни'.
  
   В тот же день, что гремела битва на Чернишне, в Москве проходил парад войск 'Великой армии'. Он длился почти 2 часа и Наполеон уже готовился приступить к раздаче наград, когда около часу дня, появился адъютант Мюрата Беранже с несколько преувеличенным известием о поражении своего короля. Узнав об этом, Наполеон принял решение выступать из Москвы. Об отступлении французов из России речь пока не шла. Бонапарт устремился на Калугу в попытке разделаться с усилившейся и проявившей инициативу русской армией. Таким образом, Тарутинский бой не обозначал того военного перелома, о котором у нас принято говорить. Перелом был ещё впереди. Вскоре войскам М.И. Кутузова предстояло выдержать серьезный экзамен под Малоярославцем.
  
  
   ЧАСТЬ III. Поражение и уход Наполеона.
  
   ГЛАВА 8. Московское сидение.
  
   8.1. Провал авантюрной стратегии Бонапарта в России и всех его попыток договориться о мире.
  
  
  
   Продолжение следует.

Оценка: 3.31*12  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017