ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Спаситель Отечества? Войны генерал-фельдмаршала М.И.Голенищева-Кутузова без прикрас

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 3.45*13  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перед Вами черновик монографии, основанной на множестве первоисточников, из которых десятилетиями дергали отдельные фразы, уходя все дальше от содержания и смысла документов эпохи. Цитаты даны по тексту курсивом (сноски в процессе оформления). Работа содержит не публиковавшиеся для любителей военной истории данные. Автор просит учесть, что текст постоянно дорабатывается и будет рад любым дельным замечаниям, особенно на первоисточниках основанным.

  
   []
  
  ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  Предисловие.
  ВВЕДЕНИЕ. Отечественные войны и современное сознание.
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ.
  ГЛАВА 1. Становление и надлом.
  1.1. Начальное противоречие в биографии М.И. Кутузова и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  1.2. От капитана до генерала.
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  ГЛАВА 2. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  2.1. Первый дипломатический опыт.
  2.2. При екатерининском дворе.
  2.3. При павловском дворе.
  2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию после опалы.
  ГЛАВА 3. Война 1805 года.
  3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  3.2. Аустерлиц.
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  4.1. Браиловская трагедия.
  4.2. Завершение кампании 1809 года и неудача Багратиона. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  4.3. Рущукская несуразица.
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  ЧАСТЬ II. НАШЕСТВИЕ
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  5.3. Призвание Кутузова.
  5.4. Дорогой Барклая.
  ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  6.1. Силы сторон и подготовка к сражению.
  6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  6.4. Оставление Москвы.
  ГЛАВА 7. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им плана Толя, устранение конкурентов.
  7.1 Тарутинский маневр.
  7.2 Тарутинские дела. Общее положение, интриги.
  7.3 Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  7.4 Тарутинский бой.
  ЧАСТЬ III. Поражение и уход Наполеона.
  ГЛАВА 8. Московское сидение.
  8.1 Провал авантюрной стратегии Бонапарта в России и всех его попыток договориться о мире.
  
  ...
  
  
  "Всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей и таить в себе повторение ошибок".
  
  Н.Г. Кузнецов.
  
  
  
  
  Личное предисловие автора
  
   В далёких уже 1982-1984 годах в средней школе N 235 имени космонавта В.М. Комарова г. Москвы историю преподавала Т.Г. Бубнова, - светленькая, сухонькая, опрятная старая женщина с хорошо поставленным громким, чуть резковатым голосом. Свой предмет она подавала академически. Пройдя высшую школу и оглянувшись в прошлое, легко можно представить её начитывающей лекцию в аудитории какого-нибудь престижного ВУЗа.
  
   Она не растекалась "мыслию по древу", как в более поздние, "перестроечные" времена модно стало начитывать общественные науки: "может быть, правильно так, а, может быть, и не так, есть такая точка зрения, - есть и другая". Она строго преподавала основы и требовала знания этих основ, обращая внимание учеников на источники, настаивая на соответствии хода наших незрелых рассуждений методам исторического познания.
  
   Много позднее мне стало понятно, что это и есть лучшая категория учителей, потому что начитывать науки по схеме "может быть так, а, может, не так" молодым людям, незрелым в принципах, юношески-самомнительным, но ещё не понимающим системы предмета и его методологии, - просто нельзя. Так получаются "специалисты", на извержение умственной энергии которых хочется отвечать словами К. Пруткова: "Если у тебя есть фонтан, - заткни его!": юристы вроде Горбачёва, экономисты типа Гайдара, историки наподобие... Ну, в общем, не будем в преддверии данного исследования нагнетать. Они сами распознают удар по своим тезисам.
  
   Спустя треть века думается, что перестройка была намеренно уведена в безбрежную говорильню столпившимися у парткомов лжедемократами, этими своеобразными "коммунистическо-феодальными придворными", вознамерившимися ради своего блага в очередной раз саботировать развитие страны, обмануть и обокрасть народ. Ничто не было так губительно для их эгоистичных целей, как твердое следование системе и методам познания, вскрывающее ошибки, укрепляющее основы. Никто не был им так полезен, как встревоженные этой говорильней советские консерваторы и ортодоксальные коммунисты-мракобесы. Между этими двумя полюсами общественного давления было расплющено, угнетено всё разумное и живое.
  
   Только тогда, когда учениками освоены достаточные знания о предмете, ухвачены принципы и приёмы работы с источниками, фактами и связями, - тогда только возможно начало их самостоятельного творчества. Зачинается оно всегда в форме перепроверки усвоенного. Конечно, по общему правилу человеческой лени, перепроверять начнёт меньшинство, а большинство останется в пределах некритически выученных ими строк и фраз. Но и это будет благом, потому что они усвоят хоть какую-то систему, а не байду "может быть так, а, может, не так".
  
   Поэтому не вина, но прямая заслуга Т.Г. Бубновой в том, что ученик начал ревизовать начитанные ею основы. Авантюрная жилка, впоследствии вызвавшая добровольный уход в армию (не смотря на бронь), а затем перемену ВУЗа, места жительства, поступление в ряды милиции ПМР и участие в Приднестровском вооруженном конфликте, сидела во мне уже тогда. Недоумевать, благодаря заидеологизированности официальной истории, было от чего.
  
   Ума и осторожности промолчать в юные годы не имелось. Я поставил учителя в трудное положение, публично заявив, что не считаю М.И. Кутузова великим полководцем, и в его деятельности главнокомандующего ничего, кроме народного смертоубийства и вреда для России, не вижу.
  
   Второе высказывание было ещё опрометчивее: "В России 1917 года не было двух революций, - февральской и октябрьской. На самом деле произошла одна революция, которая окончилась вовсе не в 1917, а в 1922 году, с образованием Союза ССР, - Великая русская революция 1917-1922 годов".
  
   Оба тезиса я пытался обосновать. Ну как же, вот мы изучали великую французскую революцию 1789-1794 годов, считаем, что она длилась целых пять лет (сейчас полагают, что десять). Учебный курс расписывает, как в ходе этой революции действовали одни и те же люди, последовательно сменяли друг друга политические силы. Почему же тогда для России 1917 года мы меняем подход, утверждая, что в одном этом году с участием одних и тех же закономерно развивающихся сил, произошли сразу две революции? Ведь октябрь стоит на плечах февраля! В момент октябрьского штурма движение к социализму было только провозглашено. Никуда не делись монархисты, ещё не были отстранены от власти эсеры, большинство преобразований было впереди!
  
   В общем, пришлось Т.Г. Бубновой из соображений политической безопасности поставить мне в аттестат четвёрку по истории. За что я на неё не в обиде. Она дала мне больше.
  
  Много позднее, в 1989 году, университетского преподавателя зримо напугало, когда в ответ на реплику о том, что за кремлевскими стенами находится сердце страны (расхожая фраза советских времён), я ляпнул, что у нашей страны "стенокардит". Был в замешательстве поправлен: "правильно - стенокардия". И добавил: "да, но сказал так потому, что кордитом скоро будут вонять все союзные республики".
  
  Это было на семинаре по иностранному языку. Примитивную идеологию, которая в итоге СССР ничем не помогла, густо вкрапляли во все учебные тексты. По истории спорить было не с кем, потому что преподаватель истории КПСС в КГУ, один доцент с отнюдь не элитарной фамилией, был не понимающим никаких отступлений от "генеральной линии" ретроградом. При этом он был так увлечен своим предметом, будто преподавал некую истину в последней инстанции, любые возражения воспринимал как личные оскорбления. После первой же стычки я это сообразил и тактически уступил, щадя как свои оценки, так и нетронутую целину коммунистического сознания. Имени-отчества этого "учителя" я не запомнил, и подобных ему педагогов не уважаю. Ибо ретрограды ничего не сделали для оздоровления и спасения страны, а живых ростков не пустили в рост и задавили много.
  
  В последующие годы читались книги, понемногу собирался материал, оформлялись мысли. Благодаря электронным копиям в Интернете доступными оказались источники, за которыми раньше надо было выбираться в столицы. Многое из ниженаписанного будет изложением известных фактов, фигур, высказываний, событий. Это увеличивает объём, но от исторической основы никуда не деться. В то же время восполняются купюры, указываются связи, даются опровержения риторических, никогда и никем не доказанных (по идеологическим мотивам оставшихся аксиоматическими) положений. Устанавливается новый, внутренне связный подход к событиям поворотного периода (1796-1825) российской истории.
  
  Думается, читателям будет интересно узнать подлинные причины поражений русских войск под Аустерлицем и Бородино (купюры на месте этих фактов, едва прикрытые латками типа "план Вейротера был плохой" и "позиция при Бородино была хорошей" продолжают кочевать по публикациям и монографиям). Полезно будет расстаться с представлениями об особом и непостижимом военном гении Наполеона. Надо упорядочить имена русских генералов и военных теоретиков, на плечах которых стоит изрядно раздутая фигура Кутузова как "спасителя отечества", приклеенная к постаменту славы причитаниями типа "только он мог...". Их надо вернуть на принадлежащие им места в истории. Это будет ответом плачу, вою и нападкам "кутузоборцев", толкующих о некоем "предательстве" прогрессистов и ниспровержении "идеалов патриотизма". Конечно, это всё пустая и удобная ложь, - утверждать, что любые оппозиционные взгляды менее патриотичны, чем верноподданнические. На месте одного, по-слоновьи громадного, точимого трещинами пьедестала окажется целый пантеон, - не один, а множество примеров для подражания.
  
  Нет хуже "идеалов" и скрытого предательства, чем умалчивать дела множества сынов Отечества в угоду одной единственной, вздымаемой вверх канонизированной фигуре. Подобно поднятому знамени, за которым марширует храбрый полк, за идолом обычно прячутся и плетутся толпы мародёров. На то он идол, а не знамя. Пятна на знамени являются отметинами крови, пуль и осколков. Они увеличивают его славу. Блеск на идоле - следами постоянного "пластического" подмазывания, исправления недостатков, для того чтобы подольше удержать и повыше поднять градус восторга непосвящённых. Так легче похитить их разум, жизнь и обчистить карманы.
  
  Нет горше исторической судьбы, - быть поднятым на щит мародёрами истории. Период индуцируемой ими благоговейной, недоступной известности рано или поздно сменяется насмешками, недоверием, оскоминой. Такая судьба на наших глазах, неотвратимо и жестоко настигает одного из первых русских царедворцев, дипломатов и генералов (и не его одного). Ничего тут не поделаешь. Тернии, возникшие из логически ущербной, неправдивой писанины консерваторов, пересоливших своими слезами и окропивших сладкими слюнями всё что можно, и что нельзя, "втюханный" ими народу облизанный образ Кутузова обязан пройти.
  
  
  ВВЕДЕНИЕ
  Отечественные войны и современное сознание.
  
   Сегодня снова наметился уход от факта, что наши "общепринятая" история и массовое политическое сознание в существенной степени сформированы идеологическими концепциями и пропагандой, вмонтированными в подлинную историю России, особенно в историю двух наиболее тяжелых и кровопролитных, поставивших под угрозу само существование государства, Отечественных войн 1812 и 1941-1945 годов.
  
   Как одна, так и другая, они были страшными потрясениями для народа. Эти грандиозные войны, без преувеличения, создали современную русскую нацию, подняли чувство её достоинства и общественные запросы, основанные на выстраданном героизме и чувстве элементарной справедливости. Поэтому обе войны мощно сотрясли современное им здание российской власти, надолго направив её историко-идеологические изыскания к прикрытию собственных промахов и неудач, на создание той модели народного поведения, которая подкрепила бы её победные амбиции на международной арене, а заодно обеспечила мир и отсутствие социальной борьбы внутри державы.
  
   Служившие этой цели консервативные концепции в царской и советской историографии несложны, и очевидно связаны между собой как надстройка с цоколем первоначального здания. Их основа - воспевание народного подвига с позиций внеклассовой, общественной солидарности царя, дворян и народа (того же народа, вождя и советского правительства), как примера для подражания. Центральной фигурой-связкой в них является близкий царю (вождю) полководец, одновременно элитарный и народный. Он (как и власть) не ошибается, а только последовательно преодолевает невесть откуда возникшие трудности, для чего понимающий, терпеливый народ даёт ему время и силу.
  
   Что народ получает за свои великие жертвы, кроме пустых моральных поглаживаний и абстрактных славословий, в обоих случаях остаётся за обрезом "полотна". Прочие заметные фигуры и персонажи, сыгравшие роль в разгроме нашествия - одобряются, но оттесняются из царско-полководческой ложи в партер, а коллаборационисты и предатели, - картинно бичуются и порицаются (а заодно с ними - любые сомневающиеся в правдивости и пользе помпезного лицедейства).
  
   Чтобы быть "своим" на этих парадах и праздниках победы, надо, упаси Господи, не перечить, не думать, а восторженно поддерживать заявленную линию и льстить, показывая свою нужность.
  
   Минимальное изучение и сопоставление истории Отечественных войн открывает, что наиболее талантливыми объявляются придворные полководцы, в чьём облике мало сходства с насмешливым Суворовым, самостоятельными Меншиковым и Потёмкиным, или с переполненным военно-техническими идеями Тухачевским, умевшим прямо в глаза сказать ближайшему руководителю, что тот некомпетентен. Если такие генералы имеются, - им отводят вторые роли. Не о них напоминают бубны и тамтамы пропаганды, неустанно грохочущие по связкам: царь Александр I - Кутузов, и Сталин - Жуков. В результате роль обоих "культовых" полководцев оказывается преувеличенной, их подлинные качества, не всегда хорошие, елейно сглаженными.
  
   И тот, и другой, прежде всего, были люди. Если бы их не затащили на слишком высокий пьедестал, отказав при этом в соразмерных почестях другим заслуженным современникам, не поднималась бы волна возмущения историческим подлогом среди самостоятельно думающих людей, никому не пришло бы в голову скидывать их с этого пьедестала. Они всё равно принадлежат истории. Если бы этим "перекосом" все "неправильности" заканчивались, ситуация с исторической правдой была бы легко поправима.
  
   Более глубокое погружение в историю Отечественных войн потрясает картиной военно-политической некомпетентности александровского и сталинского правительств, их неготовности к набиравшей силу европейской войне, в которой они, тем не менее, искали удовлетворения своих великодержавных амбиций. Ужасает наплевательство на гибель масс населения (ну и что, зато молодцы, режим спасли), в общем-то, понятное для начала XIX века, но дикое и омерзительное для середины народно-социалистического XX.
  
  Вот тут-то, чтобы никто не прозрел, под покровом лучей блеска от позолоченных исторических фигур, начинается ложь концептуальная и крупная. Перевираются не только история в её связи с политикой, но даже стратегия, базовые представления о врагах России, важнейшие вопросы подготовки и управления вооруженными силами! Этому начинают учить будущую элиту страны и офицеров в военных училищах! А это уже явная "медвежья услуга" и опасность для дальнейшего существования государства.
  
   На деле консервативные, прилизанные, "наркотическо-патриотические" концепции Отечественной войны оказываются выгодны только охамевшим и бесталанным придворным кликам, натягивающим на себя дела великих предшественников, - но не народу и государству российскому.
  
  Во времена подлинно великих правлений, какими были царствования Петра I и Екатерины II, на повестке дня стояла беспрерывная модернизация, а не консервация России с фиксацией на каком-то прошлом "великом примере". Этому направлению были присущи прогрессизм, отсутствие боязни к заимствованиям и сравнительно высокий (для той эпохи) уровень терпимости высшей власти к нестандартному поведению и критике (в пределах дворянского класса). То же самое явление характерно для первой генерации руководителей нового Советского государства, всерьёз рассуждавших о классовой пролетарской демократии, не стеснявшихся подбирать таланты и специалистов где бы то ни было, хоть в имперском Генеральном штабе.
  
  Но правления императора Александра I и нового самозваного вождя русской и мировой революции Сталина были временами отката от высшей точки народной и державной активности (что роднит их между собой). Процессы, запущенные их предшественниками, привели к возрастанию потенциала государства и обусловили его продолжающееся движение вперёд, но, к сожалению, с постепенным замедлением и всё возрастающей ценой, платимой за низкие качества наследников и формирование вокруг них беспринципных придворных клик, стремящихся окончательно перехватить управление на себя.
  
  Не случайно, один обещал "жить по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой", а закончилось его правление за полный упокой екатерининской эпохи под гром пушек на Сенатской площади. Ещё через 30 лет Россия впервые проиграла войну. Другой объявил себя верным наследником и продолжателем дела Ленина, после чего сдал в утиль все социальные ориентиры революции, которые двигали его предшественником. Спустя 38 лет после кончины "хозяина" второсортные члены "очищенной" и выдрессированной им партийной клики наконец-то добились своего: вырвались к непосредственной власти, приговорив к распаду созданный Лениным СССР (проиграли холодную войну). Оба допустили в глубину своей страны орды иноземного нашествия, едва сладив с ними.
  
   С тех пор, как отгремела вторая, Великая Отечественная война, прошло более семидесяти лет. Мир за это время изменился, продвинувшись в качественно новую эпоху. В России и на всём постсоветском пространстве будто бы произошёл отказ от идеологического наследия сталинизма. Однако, глядя на прежнее баханье в литавры Отечественных войн, упрямые попытки "крестных ходов" с теми же "святыми" ликами, примерку старых схем на современные, совсем другой природы конфликты, хочется спросить: ой ли?
  
  Новой правящей группой устаревшие, неадекватные, тянущие народный разум назад, ущербно-цезаристские представления о защите отечества взяты на вооружение практически без изменений. Российские необуржуазные власти, кучкуясь вокруг очередного "непогрешимого", украли их у коммунистических предшественников ровно так же, как те стащили это "богатство" у монархистов, профукавших империю. Вновь и вновь реакция происходит на фоне потери ожиданий от социальных перемен и сопровождается стагнацией развития России.
  
  Несоответствие этого идеологического шлака задачам современного государственного и военного строительства, духу времени, внутренней и международной обстановке нарастает. Зато позволяет держать людей во тьме, подхлестывая узколобый, черносотенный "патриотизм" в ущерб патриотизму рассудочному и созидательному.
  
   Чем заканчиваются обман народного сознания, попытки отделаться от народа моральными поощрениями свысока и науськиванием на действительных и мнимых врагов, - истории хорошо известно. В долгосрочной перспективе так можно лишь дискредитировать высокий подвиг сынов народа в Отечественных войнах, что, кстати говоря, и происходит. Пожалуй, только попытки возвеличить Мазепу и воспеть худшие времена гетманщины в Украине, выглядят хуже.
  
   Справедливо порицая и смеясь над мазеповщиной и бандеровщиной, не следует, однако, упускать из виду, что скроены эти украинские историко-идеологические кампании по тем же российским лекалам (недалеко мы друг от друга ушли). От привычных русскому уху славословий они отличаются лишь мещанским малороссийским гротеском, так умело подмеченным и бичёванным Н.В. Гоголем, да ещё невозможностью приписать дутым "национальным героям" хоть какую-нибудь победу. Как и в России, подлинные герои Украины оттесняются на второй план и замалчиваются.
  
   Лицемерная игра самодержавия с народностью при неспособности возглавить модернизацию страны, не спасла его от краха в 1917 году. Экспедиция 1848 года в революционную Венгрию не принесла консерватору Николаю I ни международных выгод, ни благодарности Габсбургов и венгерского народа. Упивание прежними победами окончилось поражениями в Крымской войне 1853-1856, русско-японской 1904-1905 и Первой мировой, в которой Россия потерпела серию неудач, оказавшихся последними гвоздями в крышку гроба династии Романовых.
  
   Равным образом, жертвенная победа народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов не хранила Советский Союз. Подобно царской подачке 1861 года (отмена крепостного права, давшая крестьянам вместо благополучия фиктивную свободу), роспуск Союза СССР с призывом "брать независимости столько, сколько можете", не осчастливил никого, кроме нуворишей.
  
   Мало кто задумывается, но политически и ментально - это равные жесты, ставшие проявлениями одной и той же, неизменной (и негодной) психологии российской власти. Кто был главной внутренней угрозой на рубеже 60-х годов XIX века? - крестьянство. Его "освободили". Эйфория была недолгой. Социальные бунты приняли новые формы и усилились. Кто стал основной внутренней угрозой в начале 90-х годов XX века? - раскормленные в союзных республиках партийно-советские национальные клики, начавшие толкать перед собой националистов, как когда-то более рассудительные крестьяне подталкивали к выступлениям сельских смутьянов. Союз распустили, партийно-советские клики освободили. И начались истощающие периферийные конфликты. Оба широких политических жеста не помогли стабилизации России. Для улучшения обстановки нужно было совсем другое.
  
  Мы стали свидетелями украинской авантюры, повторяющей ошибку 1848 года и могущей быть прологом лишь к новой Крымской войне. Российская власть снова не решила важных внутренних задач, под гипнозом представлений о былом советском величии забрела в международную изоляцию, и отводит глаза от очевидных ошибок, "подбадривая" народ Отечественной войной и давая ему бесплатное "счастье" улюлюкать по "франшистам/фашистам/бандеровцам".
  
  Украинские власти занимаются ровно тем же, отвлекая народ от внутренних проблем науськиванием его на "рашистских оккупантов", изыскивая "героев" не по принципу, сколько блага они принесли Украине, а сколько навредили восточному соседу. Историко-идеологическое бескультурье, никуда не девшееся после распада СССР и доставшееся всем поровну, препятствует налаживанию цивилизованных отношений на постсоветском пространстве. Тяжёлое, опасное прошлое продолжает цепко держать в лапах настоящее, заставляет расставаться с иллюзиями о светлом и развитом будущем.
  
  Нельзя позволять народному сознанию быть порабощенным не выдерживающими критики взглядами 70-200 летней давности. Враги были и будут всегда. Но жизнь народа и государства редко зависит от них. Больше - от КПД собственного правительства, а этот последний - от адекватности политико-исторических концепций, владеющих умами. В конце концов, при каждой смене общественной власти, новые правители рекрутируются из народной среды.
  
  За последние четверть века историческая наука сделала шаг вперед в деле деидеологизации. Однако на Отечественной войне 1812 года до сих пор остаются громадные пятна не снятой царской и советской ретуши, а новые, серьёзно аргументированные работы вроде монографии Н.А. Троицкого "Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты", изданной в 2002 году, пока не проникли в массовое сознание. В сравнении с Великой Отечественной войной 1941-1945, где ретрограды предпринимают последние попытки отстоять свои лженаучные и антинародные позиции, она остаётся не освобождённой из плена "идеологических прилипал" Отечественной войной.
  
  Прежде всего, требует независимого освещения и разъяснения фигура М.И. Кутузова как центральная идеологическая фигура данного пласта истории.
  
  Пусть не во всём можно согласиться с Н.А. Троицким, и ещё меньше с резко морализаторствующим Е.Н. Понасенковым, но подлинное место М.И. Кутузова в российской военной истории на самом деле ближе к А.Н. Куропаткину, чем к А.В. Суворову. Генерал Куропаткин, - храбрый офицер, неплохой придворный и военный министр, но слабый полководец, - стал бы ровно таким же героем, если бы японцы позволили ему это, совершив грубейший стратегический промах.
  
  "Куропаткин, не обладая талантом крупного военачальника, проявил нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отд. соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали стратегию Куропаткина, что было одной из гл. причин поражения в рус.-япон. войне 1904-05". - Эта характеристика из Советской исторической энциклопедии будто пропечатана про Кутузова, только в конце фразы надо писать: "что было одной из гл. причин поражения при Бородино, сдачи Москвы, Березинской неудачи, затягивания победоносной кампании, несоразмерных потерь русских войск и жертв среди мирного населения".
  
  Тем не менее, победу в войне 1812 года нельзя умалить. Значит, были люди, живые и мёртвые, приведшие русскую армию к этой великой победе, не обязательно присутствовавшие на Бородинском поле и в ставке (или как в то время говорили - в квартире) русского главнокомандующего, но чья деятельность существенно сказалась на ходе войны. Это на их забвении, на отрицании многих важных достижений и идей, возданы М.И. Кутузову почести сверх дел его. Перед лицом их укоризненного молчания прячутся в отблеске старого идола новые лизоблюды и бездари, медленно, но верно проигрывающие современное геополитическое противостояние, готовые для своей защиты призвать к новой отечественной войне по правилам и законам, которых они не знают.
  
  
  ЧАСТЬ I. НА ЗАКАТЕ ЭПОХИ, НАКАНУНЕ ИСПЫТАНИЙ
  
  ГЛАВА I. Становление и надлом.
  
  1.1. Начальное противоречие в биографии М.И. Кутузова и русская военная среда конца XVIII - начала XIX веков.
  
   Михаил Илларионович Кутузов, 5 сентября 1745 года рождения, был отпрыском одного из древнейших русских дворянских родов, сыном заслуженного генерала-поручика Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова (1717-1784). В 1777 году И.М. Кутузов был избран первым предводителем дворянства Псковской губернии, являлся довольно состоятельным помещиком и одним из образованнейших людей своего времени. В 1759 году, после прекрасного домашнего обучения, Михаил был отдан отцом в Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу в Петербурге, на артиллерийское отделение.
  
   Во время учёбы М.И. Кутузов отмечался 'за его особую прилежность и в языках и математике знание, а паче что принадлежит до инженера имеет склонность', и был оставлен при школе 'к вспоможению офицерам для обучения прочих'[1]. Школу он окончил с отличным аттестатом, в котором указано: 'Науку артиллерийскую и инженерную знает, по французки и по немецки говорит и переводит весьма изрядно, по латыни автора разумеет, а в гистории и географии хорошее начало имеет; состояния доброго и к перемене достоин' [2].
  
   Не был Кутузов и 'ученым хлипким мальчиком', а потому его первые шаги по службе были стремительными. Вступив на военную службу 10 октября 1759 года артиллерии капралом, всего через десять дней он был произведен каптенармусом. Ещё через два месяца с небольшим, 1 января 1760 года он был пожалован в Инженерный корпус кондуктором. Через год, 28 февраля 1761 года (по другим данным, 1 января 1761 года), молодой человек получает чин инженер-прапорщика [3, 4].
  
   Эти успехи и аттестат - первое свидетельство крупного противоречия (почему-то не подмечаемого историками), связанного с тем, что М.И. Кутузов, как и Наполеон Бонапарт, был сведущим артиллерийским офицером с неплохими волевыми и строевыми, в данном случае второстепенными, но очень нужными военному человеку качествами. Но, в отличие от Бонапарта, это не помогло ему артиллерию применять. Ряд сражений, данных М.И. Кутузовым, показывают его заботу о сохранении материальной части артиллерии, но не о том, чтобы она в достаточном количестве появилась на поле боя в нужном месте и в нужный момент. Заодно будущий генерал-фельдмаршал не имел искры творчества к хорошо усвоенному им инженерному, сапёрному делу, не распространяя своего интереса дальше полевой фортификации, что было шагом назад по сравнению с наметившимся развитием этого дела в России. Указанные моменты, наряду с особенностями личности, усилившимися после двух тяжелейших ранений, внесли, по меткому определению П.И. Багратиона, определяющий вклад в внесли определяющий вклад в "особенный дар Кутузова драться неудачно" [5], самым негативным образом проявившись под Бородино.
  
   Возникло такое противоречие, разумеется, не просто так, а по причине совершенно разного происхождения и эволюции двух полководцев, чем дальше, тем больше направлявшей их интересы в разные стороны приложения. Перед тем, как их столкнула на поле брани судьба, у Бонапарта не было в биографии ни элитного военного учебного заведения (вряд ли таким можно назвать Парижскую военную школу), ни дворцовой альтернативы в службе. Тем более, за ним не числилось целых двенадцати лет придворной карьеры, в которую Кутузов в 1790-х ушёл из действующей армии осознанно, почитая её более лёгким и вознаграждаемым делом, нежели суровую службу по-суворовски.
  
   Поэтому известные военные успехи пришли к ним по-разному. Наполеон никогда не изменял армии и артиллерии. На пушки опирался он при взятии Тулона в декабре 1793 года, пушками же он безжалостно уничтожал и разгонял роялистов на узких улицах Парижа осенью 1795-го. Подавление роялистского восстания против Директории выдвинуло его в дивизионные генералы [6], итальянская кампания 1796-1797 сделала признанным полководцем.
  
   Кутузов же, едва окончив специализированную военную школу, проявил свое типичное, сопровождающее его всю жизнь стремление к столичной, придворной жизни. Уже 1 марта 1761 года, на следующий день после того, как был издан приказ зачислить его 'в действительную службу и из школы исключить', он зачисляется флигель-адъютантом к генерал-фельдмаршалу П.А. Голштейн-Беку (принцу Гольштейн-Бекскому) [7].
  
   Так Михаил Илларионович с ходу начал свою самостоятельную военную деятельность на поприще, в котором, кроме знания иностранных языков, действующих военных уставов и светских манер, прочие науки, преподанные ему в Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школе, были не нужны. Зато весной 1762 года, не будучи ещё семнадцати лет от роду, он получил капитанский чин.
  
   Для сравнения: А.В. Суворов чин поручика получил после 14 лет службы, в возрасте 29 лет. Через капитанский чин в премьер-майоры он перепрыгнул спустя ещё два года, в 1756-м году [8]. П.А. Румянцеву потребовалось 10 лет службы, чтобы одолеть тот же капитанский чин [9].
  
   По данным первого биографа Михаила Илларионовича, - Ф.М. Синельникова, - он был обязан этим этому счастливому для него событию случаю с будущей императрицей, заметившей молодого, красивого офицера во время смотра столичных полков (или выпуска школы) в 1761 году. Тогда же Екатерина рекомендовала молодого прапорщика своему супругу Петру III, а тот своему ближайшему родственнику, - принцу Гольштейн-Бекскому [10].
  
   В августе 1762 года, после ликвидации штаба принца Гольштейн-Бекского, по решению военной коллегии капитан Михайло Голенищев-Кутузов 'для определения в полки здешней (петербургской) команды' был отослан в распоряжение фельдмаршала К.Г. Разумовского [11]. Так он оказался в Астраханском пехотном полку, где ему предстояло первое и не очень продолжительное знакомство с А.В. Суворовым.
  
   В дальнейшем служба Кутузова в пехотном полку перемежалась командировками в мятежную Польшу и отвлеченной от армейских будней работой в Уложенной комиссии, созванной по указу императрицы Екатерины II для подготовки нового свода законов [12]. После этого Михаил Кутузов с помощью отца перебирается на службу по квартирмейстерской части, а затем - по превратностям судьбы, - снова оказывается в пехоте. Полковником, бригадиром и генералом он становится в мирное время, ни одно из его сражений в русско-польских конфликтах и русско-турецких войнах XVIII века не было связано с решением задач по первоначальной артиллерийской специальности. Подразделения, а затем отряды и корпуса Кутузова действуют преимущественно против слабого, плохо организованного противника, нередко именуемого биографами М.И. Кутузова просто толпами: 'Кутузов разбивает толпу мятежников' [13], а действия против них называются 'усмирением бунтов' или 'восставших' [14].
  
   В таких войнах негде было применить передовые тактические приемы и способы артиллерийской стрельбы. Не удивительно, что Кутузов не очень-то проникся тактическим новаторством и суворовской 'наукой побеждать'. Даже вплотную столкнувшись с её вдохновляющим (но и ужасным) примером при штурме Измаила, он продолжал следовать типовым шаблонам современной ему линейной тактики. Уже осенью 1792 года Михаил Илларионович вновь отбывает в Петербург и переходит на дипломатическую стезю, а по окончании своего посольства, - укрепляется при царском дворе.
  
   В итоге человек, могущий быть выше Наполеона (в стратегических дарованиях методичный, расчётливый и владевший своими порывами Кутузов (и не он один!) превосходил корсиканца), оказался не ровней своему сопернику, которому значительно уступал в практическом применении артиллерии, инициативно и тактически, да ещё не умел настаивать на вопросах первостепенной важности перед царём. К войне с французской наполеоновской армией образца 1805 года Кутузов, плохо знавший русскую армию в нижних чинах и серьезно отставший от прогрессивных опытов европейской военной науки, был не готов. Даже в борьбе со сравнительно отсталой турецкой армией победы перемежались у него с неудачами и поражениями, Михаилу Илларионовичу требовалось искать себе подпорку в дипломатии.
  
   В дальнейшем продолжались его длительные отлучки от военных действий, - в 1806-1808, 1809-1811, когда Кутузов назначался Киевским и Литовским военным губернатором, выполняя административную и тыловую подготовительную работу. Это, в совокупности со вступлением в возраст, когда самой биологией предрасположено коснеть в предрассудках, не дало ему возможности подтянуться к тактическому уровню Наполеона, которого он был вынужден рассчитывать не победить, а 'перехитрить' [15, 16, 17]. Эти моменты будут подробно разобраны ниже, в главах и пунктах, посвященных отдельным кутузовским войнам, операциям, сражениям.
  
   Подобное положение дел в те времена было изъяном не одного М.И. Кутузова, но всей русской "постекатерининской и послесуворовской" императорской армии, многочисленной, достойно вооруженной, крепкой духом, но уже растерявшей своих легендарных полководцев и возглавляемой всего лишь удовлетворительными тактиками с интригами и вспышками соперничества между ними. 'Нестало полководцев Екатерины; оставались их сподвижники, но общественное мнение, убежденное в их мужестве, не доверяло их искусству' [18]. До проклятия Аустерлица, где впервые со всей силой этот изъян сказался, русская армия сто лет не проигрывала сражений. У такой армии, сохраняющей хорошую материальную базу мощного российского государства и крепкую солдатскую выучку, по-прежнему трудно было выиграть войну, но нанести ей поражение в ряде боёв, пользуясь негибкостью русского командования, добившись психологического надлома царя и его правительства, а, тем самым, - победы над Россией, - стало возможно.
  
   Уже в екатерининское время шло постепенное развращение и 'обояривание' дворянской служилой верхушки, выражавшееся, в частности, и в том, что дети дворянские все быстрее добивались высоких чинов, зачастую не достигая должного опыта в делах, какими потом руководили. Одновременно дворянское сословие пришло к жесткой системе старшинства, защищавшей привилегии богатых и родовитых дворян (они получали чины быстрее, а по старшинству никто не мог обогнать их). При враждебных фаворитизму государях уже никто, даже случайно, не поднимался быстро наверх, как Меншиков, Потемкин, Тормасов и другие 'фавориты фаворитов'. За влияние на царей продолжал соревноваться и толкаться лишь ближний родовитый и сановный круг, все дальше отдалявшийся от реалий, косневший в шовинистических предрассудках, лести, придворных балах, склоках и анекдотах.
  
   В довершение намечающегося голода на талантливых и знающих жизнь снизу доверху назначенцев, император Павел I погромил и перетасовал екатерининские военные кадры. Александр I, прекратив чехарду, не сумел избавиться от её последствий, не справился с задачей постоянного поиска и выдвижения в командующие лучших офицеров и генералов, которую незаметно и успешно решала его великая бабка Екатерина. Поэтому, после смерти А.В. Суворова и обладавшего большими военными дарованиями Н.М. Каменского 2-го, которого современники называли 'светлой надеждой России' [19], ход русских антинаполеоновских экспедиций и Отечественной войны 1812 года был в высокой степени заданным. Не один только Кутузов видел положение дел в обезглавленной армии, делая из него выводы о пределах её возможностей. Не он, а М.Б. Барклай де Толли первым сформулировал и применил стратегическую концепцию глубокого отступления вглубь России с целью истощения наполеоновских резервов и напряжения коммуникаций [20]. Аналогичные идеи высказывал и русский посол в Париже князь А.Б. Куракин [21]. Затем непоследовательный царь лишил своего покровительства и главную свою кадровую находку - Барклая.
  
   Первоначально мысль об отступлении вглубь страны казалась царю и дворянско-помещичьей верхушке, зациклившейся на екатерининских подвигах, неприемлемой, как малодушная и ставящая под угрозу основы государства - помещичьи доходы, крепостное право и землевладение. Было бы удивительным, если бы такой взгляд, вопреки всему русскому обществу, обосновал Кутузов - к тому времени состоявшийся придворный интриган, приучившийся не противопоставлять себя верхам, и крупный помещик, имения которого были сосредоточены в западной части страны. Однако он сам высказывал подобные взгляды перед Аустерлицем (предлагая отказаться от сражения и заманить Бонапарта в Галицию), ничего другого не мог предложить, а потому продолжил действовать по ходу событий, заданному военно-политическими ошибками Александра I и трезвым, оценивающим умом Барклая. Наполеон Бонапарт о предложениях Барклая де Толли тоже знал, но оказался стратегически недалёк. Надеясь морально раздавить молодого царя, он их проигнорировал, умудрившись, к тому же, недооценить особенности русского театра военных действий.
  
   В отсутствие полководцев первой величины, в распоряжении Александра I осталась всего одна комбинация (связка) военачальников: М.Б. Барклай де Толли (стратег) и Л.Л. Бенигсен (выше среднего тактик, довольно умело возмещавший свои огрехи напором, чего не хватало Барклаю). Но оба были соперниками - иностранцами. Стратегию Барклая окружение царя не воспринимало. Ему завидовали, как стремительно поднявшемуся перед войной в обход старшинства. Горячность Бенигсена под угрозой проиграть последнее сражение, начинала пугать. Царь попытался было задействовать эту связку, но быстро понял: для преодоления непопулярности иностранцев, которых тёмный люд, и не блещущее науками мелкопоместное дворянство, как обычно, считали виновниками неудач, ему придётся лично возглавить армию. Александр I был к этому не готов. Поэтому понадобилось сделать политическую уступку начавшему воспаляться национальному чувству и чванству, определив командующим третье (если не четвёртое-пятое, зато русское) в негласной табели о полководческих рангах и подходящее по старшинству лицо, - М.И. Кутузова.
  
   При этом царь обрёк себя на сидение в Петербурге, поскольку в своих военных дарованиях Александр уже не заблуждался, а неспособность Кутузова командовать при наличии в армии особ властью выше него, - воочию наблюдал в 1805 и 1809 годах. Имеются признаки, что после пожара и оставления Москвы самодержец пожалел о своём решении, догадавшись, что лучшим преемником М.Б. Барклаю де Толли был вовсе не М.И. Кутузов, но А.П. Тормасов. Увы, было уже поздно.
  
   Первое, что сделал Михаил Илларионович - отдалил от себя Барклая и Бенигсена, опасного уже тем, что именно Л.Л. Бенигсен единственный мог не проиграть Бонапарту крупного сражения, "сыграв вничью" в битвах при Прейсиш-Эйлау Гудштадте и Гейсбельрге. Он, конечно, отстоял своё единоличное командование, но заодно саботировал кое-что из того, что "конкуренты" могли ему предложить. Между тем Бенигсен под Прейсиш-Эйлау, Гейсбельргом и Пултуском активнее использовал артиллерию, чем Кутузов при Бородино, что привело к более благоприятному раскладу потерь, - французы потеряли больше людей, чем русские (а под Бородино, как известно, наоборот). Тот же Бенигсен представил отклонённый главнокомандующим план обороны Москвы, спланировал и провёл Тарутинский бой, после которого в сердцах обвинил Кутузова в пассивности и утрате полной победы. Вскоре он был удалён из армии. Это были на редкость негодные, конкурентно-политические отношения между командующим и начальником его штаба, способные осветить часть причин кровавой Бородинской драмы.
  
   Подобные отношения пронизывают последний, самый масштабный этап полководческой деятельности Михаила Илларионовича, будучи привнесёнными им в своё военное окружение из дворцового соперничества, в котором он оказался весьма успешен в период 1793-1804 годов. Неудивительны поэтому негативные отзывы о нём целого ряда русских генералов, как можно дальше убранные с глаз советскими историками. Эти "дворцовые" навыки и отношения по самой своей природе не мешали, даже скорее помогали главнокомандующему следовать к стратегическим ориентирам, но они же - очевидно негативны, враждебны задачам тактического взаимодействия и тактической изобретательности.
  
   Отсюда и ниоткуда больше, берут своё начало как геркулесово достоинство, так и ахиллесова пята Кутузова: стратегическая прозорливость при низком и однобоком оперативном искусстве, которое по самой природе такого дефекта (нарушение органичной связи стратегии с тактикой), не могло быть у такого человека высоким.
  
   Благодаря жизненному пути, сделавшему из разностороннего молодого человека сначала неплохого генерала, потом - отличного дипломата и лакея, а затем бросившему его в главнокомандующие, - в личных качествах Михаила Илларионовича была обострена главная беда русской армии начала XIX века: стагнация высшего уровня профессионального военного сознания. Оно больше не соответствовало увеличившей свой размах и мобильность войне. И этих же его качествах был доведен до совершенства единственный видимый способ её устранения, - своеобразный компенсаторный механизм, - более прочно подчинить повседневное ведение войны требованиям стратегии, тесно связанной с задачами и приёмами большой политики. Там, казалось, имелось ясное видение, и падения компетентности не замечалось.
  
   Увы, как и 130 лет спустя, когда тот же механизм был использован вновь и в ещё больших масштабах, это оказалось не так. Политический талант не является заменой военному. Палиативы и политические сдержки на войне всегда ведут к затягиванию кампаний, большому числу проигранных боёв и огромным, истощающим жертвам. Никакой альтернативы чуткому отношению к армии, генералам-правдорубам, терпеливому ращению офицерства и поддержке военной науки (без грубого вмешательства в неё), никогда не было. Однако совершенствовать, поддерживать и контролировать множество непростых отношений всегда сложнее, чем через манипуляцию наличными кадрами приводить к руководству лиц, пусть не талантливых, зато способных задействовать палиативы.
  
   Если после такого эрзац-руководства вооруженными силами случается победа, дальнейшие выводы обычно не делаются (или производятся не в полном объёме). Не были они сделаны и после победоносного завершения Отечественной войны 1812 года и наполеоновских войн. Грубейшие промахи в вооруженной борьбе стали маскироваться передергиваниями и купюрами в собственной военно-исторической науке, превознесением наряду с деятельностью Кутузова искусства и таланта Наполеона. И это тоже отнюдь не прогрессивный момент, ибо 'образцы полководческой практики Наполеона, возведенные... на степень незыблемых принципов, надолго сковали европейскую военную мысль, прошедшую мимо новых явлений'. В этих оковах наступления ради наступления находилась перед Первой и Второй мировыми войнами, перед Великой Отечественной войной, русская и советская военная мысль. Многие русские полководцы, начиная от М.И. Кутузова и заканчивая А.Н. Куропаткиным и советскими генералами, приспосабливались, а затем воспитывались 'кривым зеркалом' Наполеона [22]. К чему это привело в 1941-1942 годах, мы знаем.
  
   Никакого военно-теоретического и практического наследия М.И. Кутузова не оказалось. Он не создал ничего равного 'Полковому учреждению' и 'Науке побеждать' А.В. Суворова [23], 'Обряду службы' или 'Мысли' П.А. Румянцева [24], 'Воинскому уставу о пехотной службе' и 'Наставлению господам пехотным офицерам в день сражения' М.Б. Барклая де Толли [25]. Единственный военно-теоретический труд Кутузова 'Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно' [26], относится к 1786 году и носит черты сильного крена в классическую линейную тактику пехоты, с отсутствием внимания к тактической специфике егерей. В понимании Кутузова егеря - просто меткие стрелки, выносливые для маршей в авангардах, использовать которых надо как пехоту. Даже в год своего издания от этого 'Примечания' разило ретроградчиной. Характерно, что при публикации в 1955 году, предисловие Л.Г. Бескровного, введение Ю.Н. Яблочкина и прочие документальные дополнения составили 60% общего содержания книги с кутузовской 'нетленкой'.
  
   Таким же консервативным было отношение М.И. Кутузова к русскому солдату. Особое внимание, вопреки имевшимся перед ним суворовскому, наполеоновскому и барклаевскому образцам, настаивавших на понимании нижними чинами своего маневра, их осознанном действии, которое не может опираться лишь на уже отданный приказ и палочную дисциплину, он придавал жесткой воинской дисциплине, воспитывая слепое повиновение, в том числе телесными истязаниями. 'Не тот истинно храбр, - говорил Кутузов, - кто по своему произволу мечется в опасность, а тот, кто повинуется' [27]. Наиболее ужасное из зафиксированных в истории последствий этот кутузовский принцип возымел при отступлении русской армии от Браилова в 1809 году. Тремя годами позже Михаил Илларионович уже примерял на себя личину народного полководца, но и только. За исключением показных сцен перед армией, его дисциплинарная практика осталась прежней.
  
   Вместо некоего актуального наследия, каковое современники и их ближайшие потомки вправе были ждать от действительно великого полководца, русскую армию постигла носковыпрямительная аракчеевщина. Ближайшая же русско-турецкая война 1829-1830 гг. оказалась отмечена невиданными доселе в турецких войнах потерями, хоть и завершилась победой, а следующая Крымская, - и вовсе проиграна. Кстати, не осталось теоретического наследия и у Г.К. Жукова. Вместо проработки на богатейшем материале Второй мировой войны ряда 'неброских' оперативных вопросов, он изрекал 'глобальные' афоризмы и носился с милой Хрущёву атомной бомбой. Советскую, а затем новую российскую армию тихо поразил затяжной кризис, опаснейшим проявлением которого стало отсутствие обратной связи генералитета с политическим руководством. Чего их, военных, слушать-то, когда у них самих идей на нужный случай нет, зато привычка брать перед любой политической авантюрой под козырек, вполне выработана?
  
   Такие соображения не оставляют места некоему априори установленному 'спасительному гению' Кутузова. С ним остаются лишь лавры главнокомандующего победоносной армией, совершившего ряд тяжелых ошибок, но зато сумевшего распознать и поддержать несколько правильных, важнейших предложений и решений. Спасителями Отечества следует назвать М.Б. Барклая де Толли, ценой своего престижа выправившего начальный просчёт распыления русских сил, А.П. Тормасова и П.Х Витгенштейна, командовавших фланговыми армиями и не давших нашествию разлиться на север к Петербургу и по Украине, П.И. Багратиона и павших с ним под Бородино. Это они своими жизнями и упорством не дали Наполеону реализовать его деятельное преимущество и вволю 'погулять' по России.
  
   Спаситель оказывается коллективным, и пантеон его ликов на порядок ценнее художественной Бородинской панорамы и двухвековой литературной трескотни вокруг одного идола. Развенчанный от "пророческой непогрешимости" М.И. Кутузов остаётся в нём интереснейшей, ценнейшей для военной психологии и науки фигурой, из изучения достоинств и недостатков которой можно извлечь массу пользы с предостережениями на будущее. Ибо в современном мире вести войны так, как их вёл Михаил Илларионович, категорически нельзя.
  
   Еще академик Е.В. Тарле указывал, что 'в основных целях нашествия и в характере действий неприятеля на русской территории существует огромная разница между войной 1812 года и Великой Отечественной войной' [28]. Однако от этой посылки по идеологическим соображениям не строился мостик к очевидному выводу о том, что вынужденное, часто некритическое копирование старого опыта явилось одной из причин более крупных, чем в 1812 году, потерь. Причины этих удручающих потерь предпочитали видеть не в собственной устаревшей доктрине войны и неадекватных мерах по достижению общественного согласия, а подальше: в людоедстве Гитлера и жестокости фашистских оккупантов. Сегодня же дистанция между реальными действиями международных противников России и ответными мерами на основе доставшейся в наследство российскому народу и его властям концепции 'священности' Отечественных войн, велика как никогда.
  
  Да и двести лет тому назад слишком уж затягивать марш-манёвры и лагерные сидения, рассчитывая на плохие коммуникации, зиму, голод, и другие естественные трудности нашествия (до чего мог довести дело Кутузов, не противодействуй ему солдатский, народный дух и вспыльчивые иностранцы), конечно, было неправильно. На самом деле не было необходимости сдавать Москву, а под Бородино было сделано далеко не всё возможное, к чему русского командующего призывали воинский, патриотический долг и осознание мук народа. Впрочем, по массе исторических свидетельств, последний был ему глубоко безразличен.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 2, с.6.
   2. Там же. Том 5, дополнительные документы, док. N 4, с. 593.
   3. Там же, док. N 3, с. 593.
   4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 27.
   5. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 159 со ссылкой на ВУА, Т.5, с. 74.
   6. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 10-11, 13.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. NN 5, 6, с. 594-595.
   8. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. N 2 , с. 33.
   9. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 1, с. 2.
   10. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 27-28.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. N 7, с. 595.
   12. Там же, док. 9, с. 598; док. 10, с. 598-599.
   13. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 30.
   14. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.5.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. - Том 3, с. 145.
   16. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб., 1836. С. 35-36.
   17. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 157.
   18. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.1.
   19. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 198.
   20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. - Том 1, с. 104.
   21. Там же, с. 79.
   22. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 5.
   23 Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. N 24 , с. 73-151; М.: Воениздат, 1952. - Том 3, док. N 514, с. 501-508.
   24. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. NN 120, 259, с. 233-254, 516-517; М.: Воениздат, 1959. - Том 3, док. N 14, с. 19-33.
   25. Военный сборник, 1902, ? 7, стр. 242-244. См. также: Богданов Л.П. Русская армия в 1812 году. М., 179. С. 126-131.
   26. Кутузов М.И. Примечание о пехотной службе вообще и егерской особенно / с введением Ю.Н. Яблочкина. М.: Военное издательство Министерства Обороны Союза ССР, 1955.
   27. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. Том 3, с. 155.
   28. Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах. М.: Издательство Академии Наук СССР. Том 7. Наполеон. С. 436.
  
  
   1.2. От капитана до генерала.
  
   Начало настоящей военной карьеры М.И. Кутузова, открывшейся после 'придворного экскурса с голштинцем', было вполне достойным. Он был разумен, исполнителен, храбр, усердно служил и успешно дрался под более опытной и твёрдой рукой (как и А.Н. Куропаткин). В 1762-1763 годах, будучи молодым капитаном, командиром роты Астраханского полка, семь месяцев прослужил под командованием А.В. Суворова. Тот успел дать свою первую, полковую служебную характеристику на Кутузова, вписанную в формулярный список офицера: "По усердной его службе к повышению чина быть достоин"[1].
  
   Последующие 24 года, пока шло окончательное становление военных знаний, карьеры и характера Михаила Илларионовича, полководцы не пересекались, что сразу же ставит под сомнение официозную версию о М.И. Кутузове как непосредственном и лучшем ученике А.В. Суворова.
  
   Первый опыт в действующей армии Кутузов получил в Польше, куда в течение года с весны 1764 до 1 марта 1765 года откомандировывался волонтёром для участия в борьбе против мятежников, действовавших против польского короля Станислава Понятовского, поддержанного Россией [2].
  
   Имея скромный боевой опыт (участвовал лишь в паре стычек с поляками в составе отряда под командованием подполковника Бока), но будучи хорошо образованным, к наукам способным и исполнительным, в августе 1767 года он был вторично откомандирован из полка. На этот раз - для участия в работе Уложенной комиссии [3].
  
   По утверждению Ф.М. Синельникова, данное поручение было следствием доброй памяти о М.И. Кутузове со стороны Екатерины II. Во время путешествия императрицы в остзейские провинции в 1764-м году она снова заметила Кутузова, и имела с ним разговор [4]. И вот царица снова вспомнила о нем.
  
   Кутузов вернулся в полк в январе 1769 года и уже в феврале вновь оказывается в мятежной Польше. Это могло быть как его собственной инициативой, так и требованием отца, считавшего, что без боевых заслуг сыну не сделать карьеры. На этот раз, будучи прикомандированным к корпусу генерала И.И. Веймарна, капитан Кутузов заметно для командования проявляет себя в стычках с отрядами Барской конфедерации, в боях при Орыне и Овручи. Последний был первым для Кутузова большим делом 'с пушечною пальбою'. В дальнейшем ему доверяют командование самостоятельным отрядом [5].
  
   С хорошей боевой аттестацией, И.М. Кутузов считает возможным хлопотать о назначении сына в действующую русскую армию П.А. Румянцева, ведущую русско-турецкую войну 1768-1774 гг. К знаменитому полководцу Кутузов прибыл в начале 1770 года в качестве третьего по старшинству офицера Смоленского пехотного полка.
  
   Рядом с отцом, будучи офицером квартирмейстерской части, Михаил Илларионович хорошо проявляет себя в деле при Рябой Могиле (где Кутузов, судя по реляции П.А. Румянцева, находился при строительстве и в охранении понтонной переправы)[6], сражениях при Ларге и Кагуле. У Ларги его действия были названы подвигом, и капитан Кутузов награжден производством в 'обер-квартермистры премьер-майорского ранга' [7].
  
   И все же, в реляции Румянцева в адрес Екатерины II за совершенные подвиги попадает не он, а его однофамилец, поручик, затем капитан Астраханского пехотного полка Петр Кутузов, разбивший татарскую партию у Бершади и павший в сражении при Кагуле, упоминаемый в описании этого сражения наряду с генералом И.М. Кутузовым [8].
  
   Затем, в октябре 1770 года, 'обер-квартермистр Михайла Голенищев-Кутузов, за неимением в генеральном штабе того чина порозжей ваканции, и по собственной его просьбе переименован в премьер-майоры и определен в Смоленский пехотный полк' [9] из состава той же 1-й армии П.А. Румянцева.
  
  В следующем, 1771 году, он уже служит в Старооскольском полку, согласно расписанию полков [10] действующем в составе второй русской армии П.И. Панина [11].
  
   Служебное перемещение М.И. Кутузова во 2-ю армию, весьма вероятно, было связано с длительной (с апреля 1771 года) командировкой от Румянцева к Панину его начальника и покровителя, - генерал-квартирмейстера Боура, который, в конечном счете, принял в свое командование один из корпусов армии Панина. После отъезда Боура в Петербург Кутузов служит у его преемника, генерал-майора П.А. Текели (Текелия) [12].
  
   Поэтому не вполне ясно, каким образом, и в каком качестве М.И. Кутузов мог участвовать в кровопролитном, но успешном штурме Бендер, произведенном Паниным в сентябре 1770 года. Во всяком случае, первые авторитетные биографы М.И. Кутузова, - Ф.М. Синельников и А.И. Михайловский-Данилевский, об этом не упоминают. Заблуждаются и последующие историки, заканчивая Н.А. Троицким, почему-то посчитавшим, будто Кутузов получил чин премьер-майора в награду за участие в штурме Бендер. Никакого награждения Кутузова по этому поводу не было.
  
   Теоретически и практически, М.И. Кутузов мог находиться в составе подкреплений Панину, направленных по его просьбе Румянцевым для участия в готовящемся штурме Бендерской крепости, но командующий 2-й армией Панин их не дождался, поскольку не хотел рисковать сильной миной, работы по закладке которой под крепость были уже закончены [13].
  
   Это означает, что участие или, скорее, присутствие М.И. Кутузова при штурме Бендер могло иметь место только в ходе одной из инженерных командировок во главе все с тем же Боуром, которого Румянцев употреблял буквально на все случаи и поручения. Инженерные специалисты вполне могли быть посланы к осажденной крепости раньше, чем подкрепляющий отряд. В противном случае Кутузов мог присутствовать только при многодневном пожаре города.
  
   В кампании 1771 года Михаил Илларионович отлично зарекомендовал себя в бою 20 октября при Попештах (близ Бухареста), состоявшемся между отрядом генерал-поручика Христофора фон Эссена и 40-тысячным турецко-болгарско-боснийским войском, где, по реляции командования, он "напрашивался на все опасные случаи", после чего произведён в подполковники [14].
  
   Битва при Попештах первоначально была недооценена Румянцевым, оказавшись в тени побед при Тулче и Мачине [15]. Награждение Кутузова производством в подполковники состоялось по рекомендации П.А. Текели и представлению генерал-майора О.А. Вейсмана, а не самого генерал-фельдмаршала Румянцева, как то ошибочно указывает Ф.М. Синельников, и следом за ним - остальные историки, на него ссылающиеся.
  
   Хотя боевой список М.И. Кутузова оказывается не таким внушительным, как то пытаются представить апологеты, мы, по-видимому, наблюдаем безупречно храброго офицера, что было в духе военного воспитания и обычаев дворянской среды времён наивысшего прогресса в дворянском классе России. Массово призванное на службу Петром I для решения исполинских, по сравнению с "тишайшим" XVII веком, задач государства, не стесняемое косной боярской олигархией, русское мелкопоместное дворянство выдвинуло плеяду поистине выдающихся деятелей омолодившейся страны.
  
   Однако во второй половине XVIII столетия в верхах русского общества вновь проявляются псевдоэлитарные и боярские замашки. Царский двор, его фавориты, некоторые из пока ещё заслуженных полководцев, вместо петровской деловитости и дворянской демократичности обрастают сановной нетерпимостью и олигархической спесью. Офицеру 1770-х, рассчитывающему на продвижение, следовало бы это учитывать.
  
   В 1772 году Кутузов переводится в крымскую армию князя В.М. Долгорукова, но на этот раз не по своей инициативе, а по свидетельству Михайловского-Данилевского и Гейсмана, изгнан Румянцевым за оплошность: передразнивание командующего на дружеской пирушке. Кто-то из присутствующих донёс об этом, и Румянцев нелепо разгневался. Отмечают, что с этого времени Кутузов стал очень сдержанным, в его характере развились скрытность и недоверчивость. Правилом Михаила Илларионовича стало: 'Лучше быть излишне осторожным, нежели слишком оплошным, и допустить обмануть себя кому-нибудь' [16].
  
   Вообще-то А.В. Суворов терпел подобные превратности неоднократно, в том числе от того же П.А. Румянцева, который был крайне вспыльчив и не умел дослушивать объяснения до конца. Резкий и деспотический характер Румянцева тоже заставлял его просить о переводе. О чинимых Румянцевых сценах некоторое представление дает, адресованная П.И. Турчанинову суворовская фраза: 'Я и вчера, милостивый государь мой! Чуть не умер' [17]. Но при этом Суворов остался сам собой. Если опала Румянцева сыграла видную роль в М.И. Кутузове, это ведёт к мнению, что гладкая карьера для Михаила Илларионовича значила больше, чем для Александра Васильевича. Мог тут сыграть свою роль и жестокий выговор от Иллариона Матвеевича, который наверняка последовал за неудачной выходкой.
  
   Будучи в Крымской армии, с Кутузовым происходит интересный биографический эпизод его личной причастности к украинскому казачеству: в январе 1773 года Михаил Илларионович зачисляется в состав Запорожского казачьего войска: 'В товарищи в курень Ирклеевский, - его высокоблагородие г. подполковник Михаил Кутузов' [18].
  
   24 июля 1774 года, командуя гренадерским батальоном при отражении турецкого десанта близ Алушты, М.И. Кутузов по своей безрассудной храбрости, получил первую из двух своих страшных ран в голову, смертельных по медицинским канонам того времени. Год он лечился от ранения, а затем испросил ещё годичный отпуск для завершения лечения за границей. Милостью императрицы ему был пожалован орден Св. Георгия 4 класса и дан отпуск без вычета жалованья.
  
   По возвращению из-за границы М.И. Кутузов, в ряду других офицеров был переведен на службу в гусарские и пикинерные полки, а вскоре произведён в полковники. 10 июля 1777 года он становится командиром Луганского пикинерного полка [19]. Командуя полком, Михаил Илларионович не забывал обновлять своё присутствие в Петербурге. В 1778 году он пробыл в командировке в столицу почти полгода, - с 10 марта по 1 сентября [20].
  
   В мирное же время, между двумя войнами Кутузов получил следующие чины бригадира (июнь 1782) и генерал-майора (ноябрь 1784) В тот год, испросив в сентябре двухмесячный отпуск по смерти отца, он, вероятно, не упустил в его память похлопотать в Петербурге [21]. В 1785 году Кутузов становится командиром Бугского егерского корпуса, формирующегося из разнородных выделенных для егерской службы частей, предназначенных усилить бугский участок границы России, защищаемый Бугским казачьим войском. Михаил Илларионович уже опережает в чинах своих одногодков, с которыми участвовал в русско-турецкой войне.
  
   Важной вехой для него стали апрельский 1787 года смотр войск перед императрицей Екатериной II в Кременчуге, где части нового корпуса показали похвальную выучку, и июльские манёвры под Полтавой, воссоздававшие ход знаменитой Полтавской баталии. После манёвров императрица милостиво сообщила Кутузову, что "отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов" [22]. По версии, пересказанной А.И. Михайловским-Данилевским, 'заметя, что Кутузов ездил во время маневров на горячей лошади, императрица с улыбкой сказала ему: 'Вы должны беречь себя. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях, и никогда не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания' [23].
  
   Впоследствии Михаил Илларионович многократно подтвердил своё умение "ставить манёвры" и делать карьеру в мирное время. Умение полезное, чтобы не терпеть "раны при дворе", о каких сетовал Суворов. Но это означает также, что в бригадирском и генерал-майорском чинах он не получил такого же обширного, как Суворов, боевого опыта. Пока это была не вина, а судьба, поскольку своего боевого задора после страшнейшей раны Кутузов не утратил, хотя у него остались косоглазие и постоянные боли.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, док. N 8, с. 597.
   2. Там же. Том 1, док. 1, с. 3.
   3. Там же. Том 5, дополнительные документы, док. 9, с. 598; док. 10, с. 598-599.
   4. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 28.
   5. Там же, с. 30-32.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 3, с. 10.
   7. Там же, док. N 4, с. 11.
   8. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. NN 118, 155, 158, с. 230, 337, 344.
   9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 5, с. 11.
   10. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 106, с. 203, 206.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 6, с. 12.
   12. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 38.
   13. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. СПБ.: Типография Э. Веймара, 1866. Том 3, с. 329-330.
   14. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 39.
   15. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953. - Том 2. док. N 246, с. 486-487.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.4.
   17. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 92, с. 115-117.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 5, дополнительные документы, док. N 12, с. 601.
   19. Там же. Том 1, док. NN 10-13, с. 18-20.
   20. Там же. Том 1, док. N 14, с. 20-21.
   21. Там же. Том 1, док. NN 23, 24, с. 25-26.
   22. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 66.
   23. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с.5-6.
  
  
  1.3. Кинбурн и Очаков.
  
   В сентябре 1787 года началась очередная война с Турцией. Генерал-аншеф Ю.В. Долгоруков по приказанию главнокомандующего русскими войсками генерал-фельдмаршала Г.А. Потёмкина отправил для усиления обороны устья Буга и приморского Очаково-Кинбурнского района отряд из трёх егерских батальонов и двух легкоконных полков во главе с генерал-майором М.И. Кутузовым [1].
  
   Вопреки распространённому мнению, Кутузов не участвовал в знаменитом Кинбурнском сражении А.В. Суворова, произошедшем 1 (12) октября 1787 года южнее, на Кинбурнской косе. Об этом, совершенно определенно, не допуская никаких кривотолков, будто бы он 'случайно' не упомянут в реляции Суворова о сражении, свидетельствуют донесения Михаила Илларионовича Суворову, которые тот переправлял Потёмкину [2]. Полководцы снова встретились позднее, при осаде Очакова, и опять ненадолго. Там, 27 июля (7 августа) 1788 года с участием бугских казаков произошёл неприятный тактический эпизод, стоивший А.В. Суворову размолвки с Г.А. Потёмкиным.
  
   В тот день турки произвели вылазку из крепости сильным отрядом из 500 пехотинцев и 50 всадников, атаковавших пикет бугских казаков, с которыми должны были взаимодействовать егеря Кутузова. Казачий отряд П.М. Скаржинского отошёл. Где в это время находился Михаил Илларионович, неясно. Вмешался Суворов, стороны наращивали силы, контратаку возглавил генерал-майор И.А. Загряжский. Разгорелся крупный бой, в котором русские потеряли 154 человека убитыми и 211 раненными. Хотя турки потеряли вдвое больше людей, это было плохим соотношением потерь для тогдашних русско-турецких войн, и Потёмкин счёл случившееся излишним кровопролитием [3].
  
   Суворов, в свою очередь, под предлогом лечения полученных ран, уехал обратно в Кинбурн и сообщил Потёмкину: "Здесь меня не почитают, невинность не терпит оправданиев... Всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно" [4].
  
   По трагическому стечению обстоятельств, 18 августа 1788 года, Михаил Илларионович во время опасной рекогносцировки (возможно, он оправдывал своё отсутствие) вновь был тяжело ранен пулей в голову. Ожидали, что он умрёт, но молодой генерал поправился быстрее, чем после первого ранения. Главный хирург русской армии Ж. Массо был поражён. "Должно полагать, - заявил он, - что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки". Конечно, Массо не предполагал, что зачинает вековую легенду [5].
  
   Это была неожиданная и широкая известность. Императрица Екатерина II, уже благоволившая Кутузову, неоднократно справлялась о нём [6, 7]. За участие в боях под Очаковом Кутузов получил сразу две монарших награды: орден Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, хотя, как видим, обстоятельства и тяжёлая рана вынудили его не участвовать ни в крупных боях, ни в успешном штурме Очакова, который состоялся 6 (17) декабря.
  
   Историческая наука почему-то до сих пор недооценивает индивидуально-психологические аспекты, проистёкшие из славных и ужасных ранений М.И. Кутузова. Между тем, по современным представлениям, для последнего это наверняка была большая психологическая травма, рубеж и грозный знак: пора перестать испытывать судьбу, направив свои усилия по своим лучшим способностям и монаршему благоволению. По медицинским канонам, ранение лобных долей мозга также могло привести к некоторым особенностям поведения и мышления, - раскрепощению в житейских деталях при затруднениях в обосновании, принятии крупных решений, сопровождающимся чувством обостренной самозащиты и конкуренции. Отсюда и последовавшая трансформация по типу велеречивого сибарита-ловеласа-интригана-кунктатора.
  
   По-видимому, это был переломный момент, когда М.И. Кутузов, продолжая военную службу, начал охладевать к ней, полагая менее опасным и более полезным занятием для себя дворцовую карьеру и дипломатию. Ума, образования и обходительности для успехов на этих поприщах ему хватало с лихвой. Не настолько велики, как впоследствии умножилось старостью, были причиненные ему ранениями лицевые изъяны. Михаил Илларионович начинает неодобрительно относиться ко всякому риску, а его тактические и стратегические расчёты всё более начинают сводиться к уклонению от боя и решению вопроса достижения превосходства над противником с привлечением политических, дипломатических и всех прочих сколько-нибудь значимых факторов.
  
   21 января 1789 года Кутузов, излечившись, получает от Г.А. Потёмкина предписание вновь принять командование Бугским егерским корпусом (он возглавлял его с 1785 года) [8]. Во главе этого немногочисленного корпуса из отдельных батальонов, выполнявшего функции пограничной стражи и не очень активно действовавшего после Кинбурна и Очакова, осенью следующего 1790 года, Кутузов присоединяется к русским войскам, осадившим турецкую крепость Измаил. В начале декабря, с поставленной Потёмкиным задачей взять эту первоклассную крепость, туда прибыл Суворов.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 40-44, с. 42-44.
   2. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. NN 313, 314, 342, с. 336-337, 364
   3. Там же, док. NN 468, 469, с. 434-435.
   4. Там же, док. N 474, с. 438.
   5. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 67.
   6. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 884, 885, 890, 891, 901, с. 310-311, 314-316, 325-326.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 107, с. 75.
   8. Там же, док. NN 108, 109, с. 76.
  
  
  1.4. Измаил и завершение русско-турецкой войны.
  
   Под Измаилом у Кутузова больше нет того дерзания, с которым он когда-то шёл на штурм Бендер и на турецкие укрепления под Алуштой, нет и равнодушного отношения к опасности, как под Очаковом. До прибытия будущего генералиссимуса главную роль в боевых операциях против турок в Измаиле играла флотилия генерал-майора О.М. Де Рибаса, сухопутные же войска 'находились в полном бездействии'. Михаил Илларионович успевает высказаться на военном совете 26 ноября за снятие осады. Записки этого совета, излагающие решение, какое 'согласно положили', являются образцом лукавого военно-эпистолярного жанра, какого в течение всей своей последующей карьеры придерживался М.И. Кутузов: 'Как осадной артиллерии нет, кроме морских орудий на эскадре... батареи ненадежны... при приближении зимней суровой погоды... потом приступить к штурму. Но как успех сего сомнителен... По сим затруднениям, если не быть штурму...должно облежание переменить в блокаду... но токмо, чтобы потребные части войск... достаточный провиант и довольно дров для каши и обогрения... имели'. Коли не имеют - отступить, но вместо этого краткого и понятного слова прописано: 'принять благопоспешныя меры' [1].
  
   Граф Г.И. Чернышев так описал ситуацию в русском лагере под Измаилом: 'Несчастье наше в том, что все три генерала, Потёмкин (Павел Сергеевич), Кутузов и Рибас не только не зависят друг от друга, но действуют вовсе не дружно и не хотят даже помогать друг другу' [2].
  
   Незадолго до сих событий главнокомандующий Г.А. Потемкин, считающий необходимым взятие Измаила для лучшей перспективы завершения войны, писал Суворову, назначенному им для этого дела: 'Моя надежда на Бога и на вашу храбрость... Рибас будет Вам во всём на пользу по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым' [3]. Всего несколько дней спустя, разъяренный Потёмкин шлет Суворову новый секретный приказ: 'Прежде, нежели достигли мои ордера к господину генерал-аншефу Гудовичу, генерал-поручику Потемкину и генерал-маиору Де Рибасу о препоручении Вам команды над всеми войсками, у Дуная находящимися, и о произведении штурма на Измаил, они решились отступить. Я, получа сей час о том рапорт, предоставляю Вашему Сиятельству поступить тут по лучшему вашему усмотрению: продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением онаго' [4]. Кутузов не упомянут здесь потому, что был лишь четвертым по старшинству, после Де Рибаса, который по определению не мог штурмовать Измаил одной своей флотилией и был вынужден согласиться с общим мнением 'сухопутных' генералов.
  
   Вечером 1 декабря к Измаилу прибыл А.В. Суворов, оказавшийся вынужденным прямо с дороги возвращать уже начавшие отход от крепости русские войска. На новом военном совете 9 декабря, Михаил Илларионович вновь пытается дипломатично отговорить Александра Васильевича от штурма крепости. Этот эпизод, на основании первоисточников, описан в истории следующим образом:
  
   Суворов поставил вопрос "Что делать?" Младший из командиров, М.И. Платов, высказался первым: "Штурмовать!" Вновь воспаривший духом Де Рибас заявил, что главную роль при этом должна сыграть его морская артиллерия. "Если вы согласитесь с Рибасом, - подал реплику Кутузов, - вся слава взятия Измаила будет принадлежать ему".
  
   Далее, Суворов, будто бы оценив столь изощрённую мысль, заметил: "Кутузова и Рибас не обманет!"[5] Это замечание Суворова стало историческим, и его при случае цитировали расширительно - обобщающе: "Кутузова никто не обманет!"
  
   Понятно, почему апологеты консервативной и неправдивой истории Отечественных войн подхватили и растиражировали в своих интересах такой неглубокий вывод, но совсем непонятно, почему его до сих пор некритически повторяют, в том числе А.Н. Троицкий. Зная военную психологию и историю, смысл высказывания Михаила Илларионовича и последовавшей реплики Суворова следует понимать иначе.
  
   Вряд ли генерал-майор Де Рибас хотел, мог и рассчитывал "подсидеть" генерал-аншефа Суворова. Каковы бы ни были интриги в тогдашней военной и дворянской среде, это - полная чушь. Так что же было?
  
   Существует аналогичная байка, по которой, прибыв к армии в 1812 году, Кутузов первым делом приказал сняться с выгодной позиции у Царева-Займища, которую выбрал Барклай. Эту мысль ему подали два офицера, интриговавшие против Барклая: "Оба условились заметить Князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царевом-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был Князь, чтобы снять армию с сильной позиции" [6].
  
   Вот она, психология подобной риторики того времени. Кутузов явно пытался сыграть на самолюбии и тщеславии А.В. Суворова, предполагая, что тот не захочет делиться даже толикой победы, чтобы, прямо не возражая, отговорить его от штурма крепости. Ведь можно было и проиграть. Смысл: либо проиграешь, либо разделишь лавры с Рибасом!
  
   Командующий понял это, но, совершенно чуждый подобным соображениям, принимая во внимание заслуги и раны Михаила Илларионовича, а также благожелательное отношение к нему Потёмкина и царицы, ответил шуткой. Вот-де какой проницательный Кутузов, - вскрыл планы тайного карьериста и славолюбца Де Рибаса! Тем самым он уколол обоих своих главных помощников, которых ему с надеждой определил Г.А. Потёмкин, что, без сомнения, понравилось остальным присутствующим.
  
   Кстати, С.Н. Глинка в своих записках утверждал, что у него 'есть собственноручное письмо Де Рибаса, в котором он выставляет величайшими хитрецами Мордвинова и Суворова', а вовсе не Кутузова [7].
  
   Как и Потёмкин, Суворов был уже недоволен. Ему создавали препоны в успехе дела. Не мог же он всюду поспеть на пару с Де Рибасом. А потому разработал такой план штурма Измаила, по какому на приступ шли сразу девять колонн, что позволяло ему назначить командирами многих из них младших по старшинству, но более решительных офицеров. Кутузов получил под своё начало 6-ю. Произведённые Суворовым учения по преодолению крепостных рвов и стен укрепили дух русских солдат.
  
   Ночной штурм 11 (22) декабря 1790 года был дружным. Прежде других взобралась на крепостной вал 2-я колонна генерал-майора Б.П. Ласси. Войска 1-й колонны генерал-майора С. Л. Львова (герой штурма Очакова) также опрокинули неприятеля и, овладев Хотинскими воротами, соединились с войсками Ласси. Хотинские ворота были открыты для кавалерии. Одновременно на противоположном конце крепости у Килийских ворот забралась на вал 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова.
  
   Хотелось бы воздать Кутузову нераздельную и единоличную славу в этом успехе, но это не соответствует действительности. Войска 6-й колонны вместе с ним вел адъютант Потемкина, приближенный императрицы Екатерины, - прибывший на службу в Россию с рекомендательным письмом от Вольтера, - бригадир И.С. Рибопьер. Он пал смертью храбрых в начале штурма, у закидываемого под его руководством фашинами крепостного рва [8]. Без указания на эту легендарную в то время личность, по выражению Екатерины II - 'бога молчания' [9], ценимого ею за честность, сдержанность и сумасшедшую храбрость, ореол Кутузова как героя штурма Измаила и яко бы единоличного руководителя 6-й колонны, нельзя оценить правильно. Суворов не зря свел вместе двух потемкинских и екатерининских фаворитов, подкрепляя одним другого.
  
   Над левым флангом, стало быть, над Кутузовым и Рибопьером, при штурме непосредственно начальствовал не Суворов, а генерал-поручик А.Н. Самойлов, который до того командовал одной из русских колонн при штурме Очакова, но из последующей нашей 'распропагандированной' истории он, вместе с Рибопьером, просто как-то выпал [10]. Через Дунай начал высаживаться в город Де Рибас. Но дело ещё не было сделано, внутри крепости находилось много турецких войск.
  
   Турки контратаковали, Кутузов отправил Суворову просьбу об отступлении (через Самойлова?) Никто не просил о таком, даже попавший в наиболее трудное положение Ф.И. Мекноб. Знаменитый ответ Суворова, уже знавшего об успехе Ласси, вероятно, предназначенный и Кутузову, и Самойлову, гласил: 'Я донёс уже в Петербург о покорении Измаила, а Кутузова назначаю измаильским комендантом' [11].
  
   Этим Суворов ободрял и подталкивал, тонко играя характером подчинённого, блестяще вернув тому собственную "подачу" с военного совета. (Хочешь больше славы чем Де Рибас, - иди вперёд!) В самом деле, как было объяснить Потёмкину и императрице сдачу города, в котором уже был назначен русский комендант? Отступление погубило бы так благоприятно поднявшуюся репутацию Михаила Илларионовича, и он был вынужден употребить все свои силы на развитие приступа.
  
   По русским военным традициям Суворов обошел Ласси, который первым вошёл в крепость и прорвался к центру города. Обошёл Суворов и Де Рибаса, принявшего капитуляцию всего города от губернатора Мехмеда-паши. Но с точки зрения военной необходимости Александр Васильевич был прав: лучше поощрить Кутузова, чем угробить Ласси и Рибаса, позволив первому проявить нерешительность, а туркам - сосредоточить резервы против вторых.
  
   Штурм и сражение были небывалые. Г.А. Потемкин писал императрице Екатерине II: 'Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Обрадованы Вы взятьем Измаила и, правду сказать, есть чем. В большом числе отборная армия наголову истреблена, чего никогда не случалось. В Кагульскую баталию не убито ни трех сот турков' [12].
  
   Наградами за успех Суворов и Потёмкин распорядились мудро. Комендант Измаила М.И. Кутузов был представлен к чину генерала-поручика и ордену Святого Георгия 3-го класса, не получив материальных наград. Кое-что он мог возместить за счёт должности коменданта, но при Суворове было не разгуляться. А.Н. Самойлов был награжден орденом Св. Владимира 1-го класса.
  
   Де Рибасу были пожалованы золотая шпага с бриллиантами, а также (что важнее) имение с 800 крестьянами в Полоцкой (Могилёвской) губернии потомственно.
  
   Б.П. Ласси, как и М.И. Кутузов, был награжден орденом Святого Георгия 3-го класса, ему также было пожаловано имение с крестьянами под Гродно.
  
   Кого же из трех-четырёх "именинников" наиболее отличал Суворов, на самом деле вопрос трудный. Более-менее уверенно можно утверждать о не благоволении Суворова к Львову, в то время более Кутузова отличавшегося (наряду с храбростью) придворными качествами. История донесла до нас дрязги о не вполне достойном поведении Львова при штурме (удалился от своей колонны после легкой раны), что тогдашними понятиями осуждалось (остальные христиане продолжали отдавать живот свой).
  
   Возможно, в пику А.Н. Самойлову и С.Л. Львову, в списке представляемых к наградам за взятие Измаила А.В. Суворов собственноручно приписал против имени другого потёмкинского фаворита: 'Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле, но был правою моей рукою' [13], из чего впоследствии делался вывод об особой близости Кутузова к Суворову, его ученичестве у великого полководца. Но того же Де Рибаса Суворов называл не иначе как 'Дунайским Героем' и своим 'истинным другом', говоря, что для них двоих нет ничего невозможного [14, 15]. Пожалуй, о Кутузове по итогам штурма он не мог такого сказать. 'Правая рука' тоже звучало весомо, заодно как бы уменьшая роль А.Н. Самойлова (по диспозиции к штурму - настоящей 'руки' Суворова), согласившегося было с отступлением 6-й колонны. 'Шпилька' понятна: командующий надеялся на его распорядительность, но в итоге был вынужден вмешаться сам.
  
   Показательно, каковы были переживания самого Михаила Илларионовича. После штурма Измаила он написал своей жене письмо, в котором говорилось: 'Я не ранен и бог знает как. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашней день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой как в пустыню... Кого в лагере не спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами' [16]. Ничего подобного тому, что он чувствовал при других кровавых штурмах Бендер и Очакова! Теперь мучения и смерть товарищей пропущены им глубоко в душу, через себя самого.
  
   Между тем, потери были не так уж и велики. Но колонна Кутузова, замешкавшись на валу, пострадала больше других, почти наравне с колонной Мекноба.
  
   В дальнейшем Кутузов, по возросшему чину, командовал крупными корпусами русской армии. Он мог не присутствовать на поле боя, не водить своих офицеров и солдат в жестокие мясорубки, как то перепадало на долю офицеров полкового, бригадного и генерал-майорского рангов. Его слёзы по поводу потерь прекращаются. Вместе с тем, его уникальный (смертельные ранения!), и не столь большой военный опыт в этих чинах (прошёл их большей частью в мирное время), сформировал в нём меньше деятельной и требовательной жёсткости, чем у А.В. Суворова или П.И. Багратиона. Кутузов не стал генералом поля боя в полном смысле этого слова. Стремительное продвижение по службе скрыло этот недостаток и смягчило серьёзный психологический надлом от ран.
  
   1791 год принёс М.И. Кутузову лавры ещё двух побед - при Бабадаге и Мачине, где корпус Кутузова весьма способствовал разгрому 80-тысячной турецкой армии. Командующий армией Репнин докладывал Екатерине II: "Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу" [17]. Кутузов был награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Георгия 2-го класса.
  
   При Мачине и Бабадаге отличился также генерал-майор А.П. Тормасов, которому, как командиру конницы, принадлежали (по признанию и рапортам самого Михаила Илларионовича) значительная часть "расторопности и сообразительности" [18], а потом, в 1812 году - заслуга в блокаде наполеоновских войск с юга. Вскоре закончилась и русско-турецкая война.
  
   Успешным и отдалённым от крови стало для Кутузова и третье направление в Польшу. Там Михаил Илларионович командовал корпусом оккупационных русских войск, подавляя сопротивление сторонников польской конституции, заслужив своей деятельностью одобрение главнокомандующего оккупационными войсками генерал-аншефа М.В. Каховского. Казалось, и дальше будет продолжаться его удачная командная стезя.
  
  
   1. Петров А.Н. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. 1787-1791 гг. СПб.: Типография Р. Голике, 1880. Том 2. 1789-1791 гг., с 171, а также отдельно пронумерованные 'Приложения ко 2-му тому 2-й турецкой войны 1789 и 1791'. Приложение N 20, с. 50.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, прим. к док. N 168, с. 113.
   3. Там же.
   4. Лопатин В.С. Светлейший князь Потёмкин. М.: 'Олма-Пресс', 2005, с.182.
   5. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 633.
   6. Н.А. Гастфрейнд. Изображение военных действий 1812 года. Сочинение Барклая де Толли. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912, с.22.
   7. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 198.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 170, с. 116.
   9. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Императорской Академии Наук. Том 16 (1913), с. 179-180.
   10. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 637, с. 544.
   11. Петров А.Н. К биографии Светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского // Военный сборник. 1900. N 4, с. 233.
   12. Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769-1791). М.: 'Наука', 1997, док. 1102, с.447.
   13. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография 3-го департамента Министерства государственных имуществ, 1840. Ч.3, с. 34.
   14. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Императорской Академии Наук. Том 16 (1913), с. 170.
   15. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N, 630, с. 540, Том 3, док N, 269, с. 239-240.
   16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 169, с. 114.
   17. Русский биографический словарь/ под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 637.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 205, 208, 209, с. 146, 148-149, 152.
  
  
   ГЛАВА II. Переход М.И. Кутузова к дипломатической и дворцовой карьере.
  
   2.1. Первый дипломатический опыт.
  
   Тем большей неожиданностью для всех, кроме самого М.И. Кутузова и императрицы Екатерины II стало его назначение чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь.
  
   Будучи в Польше, Кутузов не забывал напоминать о себе в Петербурге, где он уже был известен императрице. Чтобы выкроить время на эти дела, 12 мая 1792 года он учреждает при войсковом лагере (при себе было невместно) должность дежурного генерала, которому препоручает 'всё то, что в рассуждении военных обстоятельств требует осторожности и скорого распоряжения' [1]. (Впоследствии он вернется к этому приёму саморазгрузки в 1812 году, в Тарутинском лагере).
  
   Как хлопотал генерал-поручик при дворе, остаётся тайной, но 25 октября 1792 года Екатерина II, действуя через голову Каховского, предписывает лично Кутузову: 'Михайло Ларионович! Вознамеревая отправить Вас чрезвычайным и полномочным послом к Порте Оттоманской, повелеваем для получения надлежащих наставлений поспешить Вашим сюда приездом' [2]. Не дожидаясь оного, на следующий день указом государыни императрицы Михаил Илларионович назначается послом в Турцию вместо А.Н. Самойлова [3].
  
   Как только в армию дошли царское письмо и указ, генерал-поручик Кутузов получил увольнительную в Санкт-Петербург с самой положительной реляцией М. В. Каховского, осмелившегося 'повергнуть его обще с собою к освященным вашего императорского величества стопам' [4]. В ноябре царица дала ему несколько аудиенций с наставлениями. Перед отправлением дипломатической миссии, 21 февраля 1793 года, Кутузову даны были письменные указания о его предстоящей деятельности в Турции [5].
  
   Одновременно Михаил Илларионович получил секретную политическую инструкцию: 'сохранить мир и доброе согласие с Портою, нужные для отдохновения по толиких трудах и беспокойствах'; добиться со стороны турок 'точного исполнения постановленных между нами соседственных и торговых условий'; не оставлять без внимания 'исправления мореходных и сухопутных сил' Турции; противостоять влиянию на султана 'со стороны извергов, во Франции правление похитивших'; обеспечить невмешательство Порты в польские дела; осторожно поддерживать христиан, и многое другое [6].
  
   Речь шла об обмене торжественными посольствами, предусмотренном статьей 10 Ясского мирного договора. Для выполнения своих задач, русское посольстве везло огромные подарки султану, визирю и прочим высшим чинам Оттоманской империи. Сверх того, на чрезвычайные расходы послу было определено тридцать тысяч рублей.
  
   Весной 1793 года, во главе многолюдного посольства Михаил Илларионович отбыл в Константинополь. Был в его составе и С.Л. Львов. Императрица желала как можно полнее использовать то гнетущее впечатление, которое возымел на турецкие верхи штурм русскими неприступного Измаила.
  
   Кутузов блестяще справился с возложенными на него поручениями, предотвратив вмешательство Турции в польские дела и нейтрализовав европейское влияние на Турцию, тем самым подготовив неожиданный союз Турции с Россией против наполеоновской Франции. Между делом посол предотвратил невыгодную для России смену господарей Молдовы и Валахии. Он продемонстрировал всё своё личное обаяние, сумев очаровать султана Селима III и его высших чинов. Султан и его двор удивлялись тому, как человек, "столь ужасный в баталиях мог быть столь любезен в обществе" [7]. Сераскер Ахмед-паша (будущий противник Кутузова в 1811 году), стал его добрым приятелем.
  
   Михаил Илларионович и сам получал удовольствие от своего дебюта в качестве дипломата. В письмах жене из Константинополя он живописует красоты города, роскошную азиатскую и посольскую жизнь, подносимые ему турецкими официальными лицами подарки, особо отмечая выделенное ему султаном содержание в 600 пиастров в день. (Сверх денег, определенных русской императрицей!) [8] "Всё не так мудрено, как я думал... Дипломатическая карьера, - делится он своими впечатлениями, - сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели её делать как надобно..." [9]. В другом письме Кутузов признаётся своей супруге: кругом все плуты 'и надобно не только стеречься и их, но и их обманывать' [10], что, видимо, ему удавалось.
  
   Армейская жизнь по сравнению с посольством выглядела серой и нищей. Это определило дальнейшие кутузовские жизненные ориентиры. При умении составить себе блестящее реноме часто находились возможности вытянуть дополнительные деньги из казны. 30 тысяч рублей на чрезвычайные расходы посол истратил полностью, и нашел способ получить ещё [11].
  
   В это время Кутузов вводит в практику напоминания о собственных заслугах с вежливыми просьбами материального вознаграждения. 'С должным высокопочитанием и неограниченною преданностию', 9 августа 1793 года он обращается к фавориту императрицы П.А. Зубову (с которым состоял в переписке по военно-дипломатическим вопросам), прося исхлопотать ему за заслуги материальное поощрение [12]. Михаил Илларионович правильно рассудил. Лучше было получить двойное покровительство, зайдя со стороны. Зубов понял. Просимое не заставило себя ждать. 2 сентября 1793 года государыня пожаловала Кутузову "за службу его, в вечное и потомственное владение 2000 душ" [13].
  
   Это было весомее всех ранее полученных орденов. С тех пор Кутузов стал высказывать Зубову всяческую преданность и признательность. И вскоре это сработало вторично.
  
   Можно лишь улыбнуться над суждением, что Екатерина II будто бы разглядела в Кутузове способности не только дипломата, но педагога. Зато Платон Зубов разглядел в нём верного, играющего на его авторитет перед царицей члена собственной свиты. Он находит ему место в столице.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 239, с. 172.
   2. Там же, док. N 276, с. 189.
   3. Там же, док. N 277, с. 189-190.
   4. Там же, док. N 274, с. 185-186.
   5. Там же, док. N 279, с. 190-195.
   6. Там же, док. N 280, с. 195-203.
   7. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 71.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 328, с. 231-232.
   9. Там же, док. N 375, с. 274.
   10. Там же, док. N 413, с. 305.
   11. Там же, док. N 433, с. 321.
   12. Там же, док. N 310, с. 221.
   13. Там же, док. N 321, с. 227.
  
  
   2.2. При екатерининском дворе.
  
   В конце мая 1794 года Кутузов возвращается в Россию, и в июне прибывает в Санкт-Петербург. 15 сентября того же года Михаил Илларионович назначается главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса [1] и получает возможность регулярно бывать при дворе, находя там новых заступников. В недалёком будущем они ему пригодились.
  
   Финансовые дела корпуса новый директор застал в запущенном состоянии, денег не было, на учреждении висели долги, в связи с чем обратился к императрице за позволением продать принадлежащие кадетскому корпусу земли на Васильевском острове [2]. Продажа была произведена, и в последующем, при Павле I, граф И.Е. Ферзен, открытый недоброжелатель Михаила Илларионовича и его преемник в должности директора корпуса, выдвинул обвинения 'по бывшим будто бы злоупотреблениям, генералом Кутузовым допущенным'. За Кутузова вступился генерал-адъютант граф Е.Ф. Комаровский, в благовидном для него свете изложивший конфликтный вопрос великому князю Константину Павловичу, и тот приказал Ферзену 'впредь на генерала Кутузова никаких представлений более не делать'. В декабре 1798 года Ферзен вышел в отставку и конфликтный вопрос окончательно закрылся.
  
   Вероятно, не было дыма без огня, потому что Е.Ф. Комаровский в своих 'Записках' пишет: 'Я знал строгость императора, и еслиб сии бумаги доведены были до сведения его величества, то генерал Кутузов непременно бы пострадал'. За организованную протекцию Кутузов 'чрезвычайно благодарил' Комаровского [3, 4].
  
   На должности директора кадетского корпуса, наряду с широчайшим образованием, дипломатическим и организаторским даром, в Кутузове всё больше стали проявляться осуждаемые современниками черты: угодливость перед императрицей и её фаворитами, перераставшая в раболепие, сопровождавшаяся ростом вспыльчивости по отношению к подчинённым (оно и понятно: подавляешь себя вверху, срываешься внизу). Кутузов каждые утро и вечер ездил на поклон к Платону Зубову. Многие знали, что заслуженный 50-летний генерал часами просиживал в приёмной Зубова, ожидая приглашения [5], и собственноручно готовил по константинопольскому рецепту, подавая по утрам в постель 27-летнему фавориту горячий кофе.
  
   А.С. Пушкин в своих "Заметках по русской истории XVIII века" называл "кофейник Кутузова" в ряду самых показательных символов унижения дворянского духа" [6].
  
   Вероятно, по протекции П.А. Зубова, Кутузов вошёл в круг ближайших к государыне лиц. Екатерина II стала ежедневно приглашать его в своё общество. Ужинал он с императрицей и перед роковой ноябрьской ночью 1796 года, когда её хватил удар.
  
   В последние годы правления Екатерина II всё более благосклонно принимала лесть. Кутузов мастерски использовал это. В августе 1795 года к его благосостоянию прибавились секвестрированные у польских мятежников 9 фольварков (имений) и местечко Райгородок с 2667 ревизских, то есть мужских, крестьянских душ. (Всего, надо полагать, там было около 6000 крепостных) [7]. Михаил Илларионович стал богаче многих других видных русских генералов и полководцев.
  
   Подаренными крепостными душами выгодные придворные дела, однако, не заканчивались. В марте 1795 года, без освобождения от должности директора шляхетского кадетского корпуса, Михаил Илларионович назначается командующим сухопутными войсками в Финляндии. Росло его влияние, он вновь, как во времена почетного посольства к султану, стал распоряжаться большими казенными деньгами. Командующий отвечал за строительство оборонительных сооружений, деньги на которое выделял П.А. Зубов. В мае Зубов известил Кутузова о выделении на эти цели 176688 рублей, которые 'доставлены будут в канцелярию Главной артиллерии и фортификации, которой дано от меня надлежащее предписание, чтобы сии деньги употребляемы были в расход не иначе, как по Вашим требованиям и назначениям' [8].
  
   Во время своих частых и порой длительных отлучек в Финляндию и на 'придворные маневры' М.И. Кутузов все обязанности директора шляхетского кадетского корпуса возлагал на генерал-майора К.П. Ридингера, к которому по этой причине был весьма благосклонен, часто поощряя материально и морально благодарностями. 'Его превосходительству генерал-майору и кавалеру Карле Петровичу Ридингеру, имевшему на себе общее обо всем учреждение и попечение во время частых моих по другим обязанностям отлучек, чрез сие поспешаю отдать должную справедливость' [9]. (Из приказа по Корпусу от 29 ноября 1796 года, перед оставлением должности директора). Как и Кутузов, Ридингер был масоном.
  
   Усердные "упражнения" Кутузова в угодничестве быстро стали достоянием гласности. Наряду с гипертрофированным женолюбием, на которое раньше закрывали глаза, они стали портить ему репутацию. Однажды, когда Кутузов садился в карету, наблюдавшие за ним кадеты закричали вслед своему директору: "Подлец, хвост Зубова!"[10]. Разумеется, такое поведение было антипедагогично. Михаилу Илларионовичу не удалось компенсировать этот негатив ни своей боевой харизмой, ни строгостью, как он на то рассчитывал, при первом же своём появлении в корпусе заявив кадетам: 'Граф Ангальт (прежний директор корпуса) обходился с вами как с детьми, а я буду обходиться с вами как с солдатами'. Как вспоминал С.Н. Глинка, 'Мертвое молчание было единственным на это ответом' [11].
  
   Учебный процесс Кутузов (вероятно, не без некоторых указаний императрицы), скорректировал и зажал в самом реакционном духе: 'Между тем, какая-то невидимая рука в нашей зале с окон и столов отбирала книги и газеты и снимала со стен все собственноручные памятники графа Ангальта. Постепенно исчезли со стен нашего сада и надписи, и эмблемы, и изображение систем Тихобрага, Птоломея и Коперника; вместе с ними отживали и пирамиды, и стены Вавилонския, и все чудеса древнего мира... Не стало у нас ни французских журналов и никаких заграничных газет... Кутузов переселился в корпус, но жил в нем невидимкою... Он жил в стенах корпуса, но не с нами... Между им и нами было какое-то безмолвное недоверие...' Допускал Михаил Илларионович по отношению к кадетам и откровенную грубость, надо полагать, матерную [12]. Подобная манера 'обучения' негативно воспринималась кадетами, да и передовыми людьми Петербурга тоже.
  
   Последствия черствости нового директора и уклонения им от своих обязанностей в пользу поклонов при дворе быстро дали о себе знать: 'забушевали у нас человек шесть силачей: они задирали и обижали слабых' [13]. Следы этих побоев и драк остались на памяти К.Ф. Толя и теле С.Н. Глинки. Шагистика и глупистика при строгости бездействующего командования всегда и во все времена порождали дедовщину.
  
   Лишь широкий жест Михаила Илларионовича при досрочном выпуске кадет (повелел за счет корпуса сшить малоимущим дворянам мундиры) и его экспрессивная, лаконичная патриотическая риторика на выпускном сборе сгладили у воспитанников неблагоприятное впечатление о директоре. Впрочем, это отвечало его собственным целям. Он не мог показать императрице оборванцев, да и оппозицию тоже умножать не хотел.
  
   Как мы видим, нет никаких оснований объявлять Кутузова хорошим педагогом, вырастившим ряд военных кадров, только на том совпадении, что они обучались в корпусе во время директорства Михаила Илларионовича. Рассуждения некоторых советских и российских историографов на эту тему являются панегирическими, основанными на серьёзных умолчаниях. Гораздо больше прав на высокую педагогическую оценку имеет тот же Ридингер, неотлучно занимавшийся делами кадетского корпуса и кадетами.
  
   Прямолинейный А.В. Суворов тоже изменил отношение к "ученику": "Я не кланяюсь Кутузову: он поклонится раз, а обманет десять раз", - говорил он [14]. Вскоре к этой оценке моральных качеств будущего "великого полководца и спасителя" прибавится масса негативных свидетельств авторитетных современников, в том числе ряда генералов русской армии: П.И. Багратиона, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, М.А. Милорадовича, Н.Н. Раевского и других. Порядка двадцати таких ссылок собрал тот же А.Н. Троицкий [15].
  
   В задачу данной работы не входит изложение всех негативных отзывов о нраве М.И. Кутузова. Многие из сомнительных его качеств были имманентны крепостническому и дворянскому обществу в целом, не имея отношения к исполнению обязанностей военного руководителя и полководца. Но от указания на такие укрепившиеся и прогрессирующие в его характере свойства как гипертрофированное угодничество и доходящее до лживости лицемерие, сопровождавшиеся чрезмерной долей тщеславия и повышенной конкурентной активностью, анализ полководческих качеств Кутузова обойтись не может.
  
   Увы, в конце концов, они остановили развитие военных способностей Михаила Илларионовича, не компенсируясь при этом ни широчайшей образованностью, ни прекрасной способностью к военной расчетливости и хитрости, ни мастерством риторики, могущим сделать (но не сделавшем) из него настоящего военного вождя и трибуна. Неумение возразить наверх даже на специально собранном для обсуждения какого-то сложного вопроса совете, лишние интриги против равных и грубый зажим подчинённых, - враждебны военному искусству, - равно как постоянное отвлечение сил и способностей от скучной армейской работы по должности на 'смазку салазок в социальных лифтах'. Это всё более провоцировало должностную лень и перепоручение своих прямых обязанностей доверенным лицам, что стали отмечать в Кутузове современники. Заканчивалась эта эволюция тем, что Кутузовым, которому судьба упорно назначала должности главнокомандующего (отчасти, благодаря его же высокой конкурентоспособности с умением возвеличивать свои спорные бои), терялись точные знания и ощущения о возможностях собственной армии, начинались перестраховки и банальное выпадение из новинок военного дела. Невозможно было вечно 'ехать вперед' на знаниях из Соединённой Артиллерийской и инженерной дворянской школы и практике русско-турецких войн XVIII века.
  
   Плохие человеческие качества мешали реализоваться военному дару не одного только Михаила Илларионовича. Другой яркий пример тому - С.М. Каменский 1-й, жестокий крепостник, склочный и надменный, не уживавшийся ни со своим братом, Н.М. Каменским 2-м, ни с А.П. Тормасовым, под началом которых ему довелось воевать с турками и Наполеоном. Свой большой потенциал он доказал при Аустерлице, Брайлове, Батине, Городечно, но, мотаясь на поводу у себя, закончил тем, что бросил армию во время самых тяжких невзгод, и с 19 октября 1812 года получил бессрочный отпуск "для излечения болезни".
  
   В большую государственную политику Екатерина II льстивого и услужливого краснобая Кутузова всё же не допускала. Это не позволило ему вмешаться на стороне Зубовых в крупную государственную интригу после её смерти. Возможно и другое: Михаил Илларионович не хотел ввязываться в серьёзную политическую драку, в которой многое можно было потерять, надеялся вернуть свои позиции постепенно, лояльностью, лестью и хитростью. Так оно, в итоге, и произошло.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. NN 456, 457, с. 345-346.
   2. Там же, док. N 473, с. 353-354.
   3. Там же, прим. к док N 473, с. 354.
   4. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров издательства 'Огни', с. 65-66.
   5. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 125.
   6. Пушкин А.С. Собр. соч.: в 10 т. Т.7, с. 275-276.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 516, с. 382-383.
   8. Там же, док. N 514, с. 378-381.
   9. Там же, док. NN 480, 484, с. 358, 360.
   10. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 122.
   11. Там же, с. 114.
   12. Там же, с. 115-116, 119, 121.
   13. Там же, с. 120.
   14. Цит. по: Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб, 1836, с. 181.
   15. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 79-82.
  
  
   2.3. При павловском дворе.
  
   На престоле, вопреки готовой объявиться воле Екатерины II, оказался Павел I, не унаследовавший образа мыслей своей матери, имеющий совершенно другие ориентиры, в том числе по отношению к русской армии. Если Екатерина покровительствовала русской школе военного искусства, корифеями которой считались Румянцев и Суворов, то Павел пытался реформировать успешную армию на прусский лад, по модели Фридриха Великого, не удосуживаясь помыслить о том, что она должна соответствовать русскому а не прусскому обществу. Его он тоже хотел европеизировать и пруссизировать.
  
   Недовольных своими импульсивными реформами Павел изгонял, не взирая ни на какие чины и заслуги. Он уволил 7 генерал-фельдмаршалов, включая Румянцева и Суворова, 333 генерала и 2260 офицеров, иных - в оскорбительной форме. Император ни во что не ставил русское дворянство, заявив: "Дворянин в России лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю".
  
   Перемена была так велика, что сравнивалась современниками с результатами вражеского нашествия на Петербург.
  
   Михаил Илларионович никого не защищал. В отличие от Суворова, он никак, даже приватно и словесно не протестовал. Наоборот, он ведёт себя тише воды, ниже травы, не будучи замеченным среди враждующих партий [1]. Он продолжал исполнять обязанности директора шляхетского кадетского корпуса. Его не коснулась волна царских репрессий против военных. Что именно он предпринимал, осталось неясным. Но Павел I убедился в его верноподданническом прилежании. Всего через год новый царь уже благоволит Кутузову.
  
   14 декабря 1797 года император доверяет ему ответственную миссию в Берлин с поздравлениями королю Пруссии Фридриху-Вильгельму III по случаю его восшествия на престол [2]. В ходе этого визита требовалось склонить нового монарха и Пруссию к союзу с Россией и участию в предполагаемой антифранцузской коалиции. Практически одновременно, 24 декабря, Кутузов назначается инспектором Финляндской дивизии и шефом Рязанского мушкетерского полка взамен уволенного Павлом генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского [3]. Это тоже была важная победа Михаила Илларионовича, - чтобы по следам его с Зубовым финляндских дел и распоряжений не 'топтались' недруги вроде И.Е. Ферзена.
  
   Кутузов решил как личные, защитив свои 'тылы' так и новую государственную, дипломатическую задачу. Он очаровал прусского короля не меньше, чем турецкого султана, не забыв про благорасположение генерал-фельдмаршала Меллендорфа. Важно также, что Михаил Илларионович получил полное благорасположение графа Н.П. Панина, пользовавшегося большим доверием Павла I. Берлинская миссия сразу поставила Кутузова в ряд доверенных советников русского императора.
  
   Ещё до прибытия посланца в Берлин, ему был пожалован (4 января 1798 года) чин генерала от инфантерии [4]. Задержаться в Берлине Павел Кутузову не дал, что было связано с подготовкой к войне со Швецией и желанием царя, чтобы его протеже как можно быстрее возглавил финляндскую инспекцию. М.И. Кутузову немалым трудом удалось и тут ублажить вздорного монарха, поручения и переписка с которым часто носили противоречивый и мелочный характер, вплоть до разбора царём проступков унтер-офицеров и рядовых. Современники восхищались оборотистостью Михаила Илларионовича, одновременно всё более опасаясь её направления в свой адрес. Интриган, лгун, 'хитрейший из людей', величайший и неодолимый царедворец, - такие характеристики в его адрес встречаются всё чаще.
  
   Между тем, Кутузов продолжает выполнять поручения Павла I, одно важнее другого. 27 сентября 1799 года царь назначает его командующим русским экспедиционным корпусом в Голландии вместо генерала от инфантерии Германа фон Ферзена, разбитого и взятого в плен французами при Бергене [5]. Обстановка в Голландии вскоре изменилась, Кутузов успел доехать только до Гамбурга, но орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым "напутствовал" его царь, он уже получил.
  
   В Гамбурге Кутузов неожиданно для себя узнаёт о своем назначении литовским военным губернатором и инспектором инфантерии литовской инспекции вместо вышедшего в отставку Б.П. Ласси [6]. К этому времени сумбурный царь Кутузову донельзя надоел, он даже начинает надеяться на службу в хорошем месте поодаль от Петербурга. 'Очень не хочется жить в Гродне, где, думаю так же скучно, как в Выбурхе. А хорошо бы в Вильне' - пишет он Е.И. Кутузовой [7].
  
   В дополнение к литовским и прусским пограничным заботам, в августе 1800 года, Михаил Илларионович становится командующим одной из резервных армий, которые Павел предполагал отправить в поддержку А.В. Суворову, если французы 'будут угрожать низвержением римского императора' [8, 9]. На летних войсковых маневрах в Гатчине, куда Кутузов вызывается Павлом, активность императора бьёт ключом, и его приказом от 2 сентября армия М.И. Кутузова готовится в поход. Он сам задерживается при свите самодержца [10].
  
   Военные манёвры в сентябре 1800 года прошли блестяще. Император был так доволен, что за пару дней несколько раз отметил участвовавшие войска и собственноручно вручил Кутузову высший орден Российской империи - Святого Андрея Первозванного [11, 12]. Это награждение, вообще-то, было верхом царского произвола и безобразия. Оно наглядно показывает, что тогда, как и ныне, нельзя было судить о подлинных заслугах человека по его орденам. В том числе из восьми орденов М.И. Кутузова, украшавших к тому времени его грудь, три не имели отношения к реальным заслугам, равно как и досрочно полученный от Павла чин генерала от инфантерии, давший ему преимущество в старшинстве при позднейших, Александровских перестановках.
  
   Вскоре Павел I, кинувшись в другую крайность, покатился к искреннему союзу с Наполеоном. В ноябре 1800 года приказом царя Кутузову подчиняются все западные пограничные инспекции. Действуя по поручению царя, Михаил Илларионович встретил у границы и проводил в Петербург шведского короля Густава I V Адольфа, который подписал с Павлом I договор о совместных действиях против Англии в защиту свободной морской торговли [13].
  
   К концу 1800 года вполне назрел странный союз между Францией и Россией. 14 декабря самодержец приказал сформировать те же три армии, - под командованием П.А. Палена под Брест-Литовском, М.И. Кутузова на Волыни и И.П. Салтыкова при Витебске, но уже для совместных действий с Бонапартом [14]. Атаману Войска Донского В.П. Орлову 12 января было предписано идти завоёвывать Индию, а Наполеона царь подталкивал 'предпринять что-нибудь на берегах Англии' [15]. Пошедшее в поход с Дона на Индию 22,5 тысячное казачье войско при 24 пушках, потерпело страшные зимние и весенние лишения по бездорожью. 18 марта казаки с трудом переправились через Волгу, на которой стал вскрываться лед [16]. Эти грандиозные, полудетские и небезопасные для России планы безумного царя были разрушены переворотом и цареубийством 11 марта 1801 года.
  
   Накануне переворота Кутузов, как один из доверенных полководцев государя, был целиком поглощён подготовкой русских войск к войне с главным врагом Наполеона Бонапарта - Англией, командуя своей армией из Петербурга. Он был осыпан знаками признательности царя: помимо орденов, новых крепостных и назначения своим личным секундантом (в разборках с европейскими монархами, буде таковые случатся), Павел крестил двух его внуков (от старшей дочери Прасковьи Михайловны). Двум дочерям - Прасковье и Анне, царь пожаловал звания фрейлин царского двора, а жену Михаила Илларионовича, Екатерину Ильиничну, определил статс-дамой.
  
   Из-за очевидной близости Кутузова к Павлу I, Михаила Илларионовича сторонились оппозиционные дворянские верхи. Он, по-видимому, ничего не знал о заговоре, который возглавил его соперник по милостям императора - граф Пален. Будучи одним из немногих, кто был в фаворе как у покойной великой императрицы, так и её взбалмошного сына, единственным царедворцем, который провёл последние вечери в обществе Екатерины II и Павла I (!), в первые месяцы правления Александра I Кутузов снова остаётся не у дел. Материальной устойчивости выжидать ему хватало. Покойный Павел успел пожаловать фавориту очередную тысячу ревизских душ, так что по сравнению с 600 ревизскими (мужскими) душами своего отца, у Кутузова стало 6267 ревизских душ, или более 12000 крепостных обоего пола. Фактически, он один владел населением среднего российского уезда.
  
  
   1. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 76-77.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 531, с. 395.
   3. Там же, док. N 535, с. 398.
   4. Там же, док. N 537, с. 399.
   5. Там же, док. N 659, с. 491.
   6. Там же, док. N 665, с. 495.
   7. Там же, док. N 667, с. 496.
   8. Там же, коммент. к док. N 670, с. 501.
   9. Там же, док. N 809, с. 581-582.
   10. Там же, док. N 810, с. 582.
   11. Там же, док. NN 811, 812, с. 583.
   12. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: 'Русская симфония', Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 131.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 835, коммент. к док. N 836, с. 605.
   14. Там же, док. N 840, с. 607.
   15. Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1901, с. 418, 420.
   16. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 1, с. 202.
  
  
   2.4. Начало Александровской эпохи. Конец придворной карьеры М.И. Кутузова и его возвращение в армию после опалы.
  
   Едва заняв престол, Александр I, ко всеобщему удовольствию дворянства принялся исправлять вред от деяний Павла I, объявив в манифесте от 12 марта 1801 года, что "будет править по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой" [1]. Он уволил отовсюду самых одиозных приближенных своего отца, и торжественно подтвердил екатерининскую Жалованную грамоту дворянству.
  
   И всё же полной реставрации екатерининских порядков не произошло, потому что в глубине души Александр, выросший под избыточным давлением конфликтующих между собой Павла и Екатерины, приучился к упрямству, скрытности и уклончивому лицемерию. Его система ценностей оказалась критической и смешанной, а собственные письма и высказывания свидетельствуют о том, что молодой человек 'не только не сочувствовал политической системе своей бабки, но относился к ней отрицательно и даже враждебно'. Отмечали, 'что в Александре отсутствовали даже личные чувства расположения и привязанности к императрице... Вся эта печальная обстановка, семейная и политическая, была, конечно, вызвана гатчинскими внушениями... Александр во многом стал на точку зрения цесаревича Павла Петровича' [2].
  
   К участию в дворцовом перевороте Александра, продолжавшего лавировать между полюсами политической силы, подтолкнули отнюдь не сочувствие гибнущей екатерининской системе, а прогрессирующая строгость Павла I, 'лишенная малейшей справедливости' и обстоятельства, о которых наследник собственноручно и откровенно написал своему учителю Ф.С. Лагарпу: 'Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать всё решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Всё сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился ещё более... Одним словом, мое несчастное Отечество находится в положении, не поддающемся описанию... Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера... Я сделался теперь самым несчастным человеком' [3].
  
   В отличие от восторгов дворянского большинства, это заставляло ждать немногих посвященных, что восстановление екатерининской политической системы будет более провозглашено, чем на деле исполнено.
  
   Конечно, характера новый царь был несравненно более взвешенного и мягкого. Самые открытые заговорщики были лишь удалены из Петербурга, но не понесли наказания. По милости Александра на службу вернулись до 12 тысяч изгнанных Павлом военных и гражданских чинов [4], дела в облегченно вздохнувшей империи пошли на лад. Вместе с тем, отсутствие цезаризма в характере Александра и унаследованная им от отца немецкая склонность к ранжиру, повернутая на русский, местнический манер, сулили много средней руки положительных перемен, но мало хорошего в главном: основах политики и подборе самодержцем своих ближайших помощников, высших гражданских и военных руководителей страны.
  
   Александр осуждал павловский и екатерининский фаворитизм. В то же время, он не понимал, что это явление, в зависимости от личности монарха, может быть злом, но может и являть собой 'социальный лифт', необходимый для обновления верхов и прилива в них талантливых представителей небогатого и неродовитого дворянства. В условиях, когда петровская реформенная система за сто лет исчерпала себя в качестве 'лебедки' социальных лифтов, екатерининский фаворитизм оставался последним путем для поступления талантов на царственный олимп. Павел I пресек его, и сам, будучи мелкой личностью, наплодил вокруг себя ничтожных сателлитов. Увы, Александр I тоже оказался духовно невелик, не приоткрыв дверей, захлопнутых его отцом. От личных симпатий, он, конечно, не избавился, но не держал вокруг себя слишком ярких избранников, часто в них разочаровывался, и много доверял дворянской бюрократии с её правилами старшинства.
  
   В гражданской сфере голод на руководителей первой величины пока не ощущался. Но наступивший XIX век стал временем грозных военных вызовов, а в обойме находились всё боле дряхлеющие екатерининские полководцы второго плана и лица, продвинувшиеся в службе по милостям Павла I. Новых Суворовых, Румянцевых, Орловых и Потемкиных не предвиделось. Адекватных усилий взрастить молодых крупных генералов и фельдмаршалов не прилагалось. Дворянское местничество, конкурентные интриги и плотные ряды старшинства заводили высшие военные кадровые вопросы в тупик. Пробиться через них и устоять возле не дающего никакой опоры самодержца, могли только генералы из знатнейших семей, владеющие недюжинными навыками социальной конкуренции (военные же удача и навыки отодвигались на второй план). Наиболее ярким представителем таких 'конкурентоспособных' полководцев как раз и оказался М.И. Кутузов. Да и то, даже ему пробиваться было нелегко.
  
   Так Россия встала на порог новой эпохи, - всё ещё озаренной светом расширяющейся империи, со всеми её великими пороками и столь же могучими достижениями, но с уже наметившимся необратимым ослаблением царской власти и донельзя оживившейся в тени дворянской бюрократической и местнической вознёй, свойственными какому-нибудь отсталому московскому или германскому княжеству. Высшая точка была пройдена, путь к военным поражениям, а затем и к социальным потрясениям, - начат.
  
   Вступившему на престол Александру не подобало назначать на вакантные должности лиц, причастных к цареубийству, и он понимал это. В то же время молодой император, как следует из его подлинных настроений, не испытывал к кому-либо неприязни на том основании, что человек был близок к Павлу I. К тому же он был скован в своём выборе строгими отношениями старшинства среди военных и гражданских чинов. Слишком высоко отличив младших, дав кому-то чин впереди ожидавшей повышения очереди 'старших', можно было вызвать недовольство и даже отставки. Поэтому Александр ещё быстрее Павла извлекает из небытия Кутузова. 18 июня 1801 года Михаил Илларионович назначается на пост Петербургского военного губернатора [5]. Указом Сената от 30 июня, ему поручается управление и гражданской частью Санкт-Петербургской губернии [6].
  
   24 июня Михаил Илларионович вводится царём в состав Воинской комиссии для пересчета и проверки государственных расходов на армию, а 10 июля возобновляется в должности инспектора финляндской инспекции [7]. 22 июля ему поручается управление гражданской частью Выборгской губернии [8]. Таким образом, в его руках сосредоточивается внушительная власть.
  
   Как повелось ещё с назначения Кутузова директором шляхетского кадетского корпуса, при вступлении в новые должности, он поспешил инициировать несколько благодеяний для укрепления собственного реноме. Он вносит Александру представление о предании суду помещицы Гдовского уезда Славищевой за жестокое обращение с крестьянами и просит об отпуске больницам денег, какие им задолжало государство в правление Павла I.
  
   Но, вскоре М.И. Кутузов неожиданно отправляется в отставку. 20 августа 1802 года он освобожден от должности петербургского военного губернатора и автоматически - от других должностей (хотя дела инспектора финляндской инспекции он сдал позже), а ещё через неделю увольняется в отпуск по болезни на год. Это увольнение стало ответом разгневанного государя на прошение М.И. Кутузова о разрешении вопроса о его дальнейшей службе от 24 августа [9]. Вдали от двора, в своём волынском родовом имении Горошки, Кутузов пробыл не один, а два года. Все его хлопоты занять новую должность (инспектора инфантерии Днепровской инспекции в 1803 году) были неудачны.
  
   Причины отставки и глубокой опалы доподлинно неизвестны, возможно, сложились несколько порочащих Михаила Илларионовича фактов и обстоятельств. Более-менее достоверно можно судить о том, что одной из составляющих и 'спусковым крючком' отставки было то, что М.И. Кутузов не устроил Александра I в роли 'хозяина столицы', не сумев на этот раз замаскировать свои промахи лестью и угодливостью. Когда они вскрылись, - произошёл взрыв царского негодования.
  
   В первые годы правления молодой Александр I подхалимства не жаловал. До аракчеевщины было ещё далеко. Царь ждал от приближённых работоспособности, мудрости, тактичных советов, а Кутузов их не давал, соглашаясь со всем подряд, да ещё умалчивая при этом острые моменты с недостатками. За годы придворной карьеры он был поражён ленью, барством и стяжательством в большей степени, чем это пристало военному губернатору. Такое поведение Михаила Илларионовича понемногу подтачивало царское к нему расположение. Одно дело - наблюдать пороки и гримасы со стороны, другое - постоянно общаться с таким помощником и возлагать на его показную деловитость несбыточные и разочарованные надежды.
  
   По свидетельству Е.Ф. Комаровского император был 'действиями петербургской полиции весьма недоволен', особенно после того, как жертвой разбоя стал брат воспитателя великих князей Николая и Михаила Павловичей, и тут же случилось громкое происшествие в Летнем саду. Михаил Илларионович по своему обыкновению, сказался больным [10].
  
   Терпение самодержца лопнуло, была собрана комиссия из генерал-адъютантов, Кутузов отставлен, вместо него назначены Н.М. Каменский командующим войсками в столице, а Е.Ф. Комаровский - начальником Петербургской полиции. Он проявил достаточно рвения, чтобы в первые же дни раскрыть оба громких преступления, а заодно изучить неудовлетворительное положение дел в полиции. Когда он подал об этом записку императору, Александр удивился: 'Как, здешняя полиция находится в таком положении, и мне никто сем по сие время не говорил!' [11]. Это, без сомнения, укрепило царя в отрицательном отношении к Кутузову и упорстве в его отставке.
  
   Изучение документов позволяет выявить ещё один возможный и серьёзный конфликт, связанный с протекционизмом Кутузова в отношении хлебной торговли и вывоза хлеба из России. Так, 6 мая 1802 года Кутузов написал письмо генерал-прокурору Сената А.А. Беклешову с просьбой содействовать беспрепятственному вывозу 13 тысяч кулей ржи и муки в Швецию через балтийские порты, сославшись при этом на наличие 'высочайшей апробации' [12]. Однако в 1802-й и предыдущие годы был неурожай, хлеба не хватало, выросли цены.
  
   Положение было настолько серьёзным, что 27 июня император выдал Кутузову свой указ о принятии мер по снабжению столицы продовольствием. В нём царь категорически запретил вывоз ржи за границу 'во всё продолжение настоящей навигации' и предписал в Финляндии 'сделать точнейшее распоряжение, чтобы отпускаемая туда в помощь продовольствия рожь и мука никак не были обращаемы на заграничную торговлю'. Следующим пунктом Александр сделал Михаилу Илларионовичу выговор за недостаточные запасы хлеба в столичных магазинах [13].
  
   Как видно, устремления Александра и губернатора Кутузова по хлебному предмету не совпадали, и если последний где-то слукавил, то известие от 'доброжелателей' о вывозе из России хлеба (13 тысяч кулей - ровно столько же, сколько оставалось в Петербурге), из портов, находящихся при местностях, куда император направлял продовольственную помощь, могло вызвать серьёзный гнев. Менее чем через месяц после Михаила Илларионовича получил отставку и А.А. Беклешов. В октябре в Лифляндии грянуло Каугурское крестьянское восстание, получившее большой резонанс.
  
   Тут бы карьере Кутузова и конец, но в 1804 году в полную силу задули ветры близких Наполеоновских войн, а у Александра не было полководцев. В 1796 году умер П.А. Румянцев, в 1801 году - А.В. Суворов и Н.В. Репнин. Генерал-фельдмаршал М.Ф. Каменский был стар и не очень-то "в себе". В преклонном возрасте находился уволенный со службы генерал-аншеф А.В. Гудович (В 1806 году, после Аустерлица, царь попытается вновь поставить на службу обоих). Из фельдмаршальских детей явными военными талантами обладал только Н.М. Каменский 2-й, но к этому времени они ещё не раскрылись. Уволенный со службы в 1799 году генерал-лейтенант А.П. Тормасов получил в 1801 году (позже Кутузова) чин генерала от кавалерии, но, обладая тяжелым характером, продолжал сторониться двора. М.Б. Барклай де Толли, П.И. Багратион, П.Х. Витгенштейн, Н.Н. Раевский в 1804 году были всего лишь генерал-майорами (последний ушёл со службы), и т.д. и т.п.
  
   Всё это заставляло Александра I держать при себе Л.Л. Бенигсена, прямо причастного к убийству его отца, ценя в нём опытного генерала, имевшего заслуги в боях в Польше и войне с Персией. В августе 1804 года царь вызывает обратно в Петербург Кутузова, приглядываясь к нему и поручая командование корпусом на манёврах. Михаил Илларионович не ударил лицом в грязь, временно вверенный ему 2-й корпус прошел испытание исправно [14].
  
   Вскоре после этих манёвров государь окончательно вызвал М.И. Кутузова из Горошек и назначил командующим 1-й (Подольской) армией. Под начало нового-старого командующего были отданы, по разным данным, от 46,5 до 49,3 тысяч человек при 327 орудиях [15, 16]. Командующим 2-й (Волынской) армией был назначен генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден, подчинённый Кутузову как главнокомандующему.
  
  
   1. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 2, с. 6.
   2. Там же. Т.1, с. 122.
   3. Там же. Т.1, с. 162.
   4. Там же, Т.2, с. 16.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 848, с. 615.
   6. Там же, док. N 851, с. 616-617.
   7. Там же, док. N 853, с. 617.
   8. Там же, док. N 857, с. 620.
   9. Там же, док. NN 882-885, с. 636-638.
   10. Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: 1914. - Библиотека мемуаров издательства 'Огни', с.123-124.
   11. Там же, с. 127.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 1, док. N 877, с. 633.
   13. Там же, док. N 881, с. 635-636.
   14. Там же, док. N 889, с. 641.
   15. Там же, Том 2, док. NN 3, 5, с. 20, 36.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 31-34.
  
  
   ГЛАВА III. Война 1805 года.
  
   3.1. Марш-манёвр от Браунау.
  
   Начиная в союзе с Австрией войну 1805 года, - первую из шести русских войн с Наполеоном, Александр I призвал русские войска "потщиться возвысить ещё более приобретенную и поддержанную ими славу". Впервые после Петра I, царь отбыл с войсками на войну. Несмотря на шапкозакидательские патриотические настроения, расцветшие в русском дворянском обществе и российской армии, он понимал, что у него нет 'военачальника, которому с надеждою на успех, мог бы вверить судьбу своего воинства', и продолжал искать новых, достойных опасности сразиться с Бонапартом военных вождей. Александр сделал предложение известному французскому генералу Ж.-В. Моро, изгнанному из Франции за заговор против Наполеона [1], но в этом не преуспел.
  
   Получив рескрипт Александра I о ведении войны с Францией, М.И. Кутузов догнал свои выступившие в поход войска 9 (21) сентября в местечке Мысленице. Приняв армию, Кутузов повёл её дальше на запад, - к Браунау, на соединение с австрийской армией фельдмаршала Карла Мака фон Лейбериха. 10 (22) сентября Михаил Илларионович назначил генерал-майора И.Н. Инзова дежурным генералом, дав ему право отдавать повеления начальникам колонн именем главнокомандующего [2].
  
   Не смотря на форсированность марша, о чём очень просили австрийцы, предоставляя конные подводы для русской пехоты, по достижении русскими 3 (15) октября Браунау-на-Инне, избранному местом сосредоточения армии, выяснилось, что австрийские войска, будучи неожиданно атакованными стремительно выдвинувшимся вперёд Наполеоном, капитулировали в Ульме.
  
   К сожалению, этому известию предшествовало сообщение о победе австрийцев над дивизией французского генерала Дюпона под Ульмом, о чём Кутузов объявил в приказе по своей армии от 5 (17) октября [3]. Когда через два дня, 7 (19) октября пришло сообщение о поражении австрийцев под Ульмом, в их полный разгром русский главнокомандующий, обнадеженный неточными известиями, не поверил. Он даже высказал в письме А.А. Чарторижскому (Чарторыйскому) - фавориту Александра I, опасение, 'чтоб известие о поражении, которое понёс под Ульмом эрцгерцог Фердинанд, не достигло до нашего августейшего двора в преувеличенном виде' [4]. Поэтому вместо принятия решения об отступлении, Кутузов предположил закончить сосредоточение русской армии в Браунау.
  
   В рапорте Александру I Михаил Илларионович обнадеживает царя известием о соединении своей армии с корпусом австрийского генерала Кинкмайера 'у коего 24 баталиона и 60 ескадронов' (умалчивая, что австрийские войска некомплектны и не в лучшем состоянии после поражения при Донауверте и быстрого марша к Браунау). Он даже бравирует, что готов был идти навстречу неприятелю [5].
  
   К 9 (21) октября М.И. Кутузов, наконец-то правильно оценил обстановку. Но опасаясь принять решение вразрез с ранее полученными инструкциями, он пишет письмо послу России в Вене А.К. Разумовскому с просьбой сообщить предложения австрийского правительства в данной ситуации, одновременно высказывая свои соображения о целесообразности отступления на Дунай [6]. Русская армия завершала сосредоточение, ожидая отставшие колонны своей артиллерии.
  
   10 (22) октября поскучневший Кутузов рапортует Александру I о необходимости отхода к Вене. На следующий день 11 октября пишет австрийскому императору и А.К. Разумовскому о необходимости отступления к Линцу (чтобы слово Вена не звучало). В город Линц отправляются частные обозы и лазареты, дается распоряжение о приостановлении движения к Браунау отставших колонн. Увы, он и теперь не принимает решения, к которому начал готовиться, и о необходимости какового всех уведомил [7].
  
   12 (24) октября Михаил Илларионович отписывает Чарторижскому и Разумовскому о сведениях, полученных им от проезжавшего через Браунау австрийского фельдмаршала Карла Мака (фактического главнокомандующего разгромленной австрийской армией эрцгерцога Фердинанда), оценившего французские силы в Баварии в 140 тысяч человек и советовавшего не продолжать наступление. В письме Чарторижскому, предназначенном для сведения императора Александра I, бегающий ответственности придворный хитрец Кутузов (слишком свежа была его память о недавней опале) изображает свое давно назревшее (и уже кричащее!) решение как коллективное: 'Поэтому мы, генерал Макк, генерал граф Мерфельд и я, с общего согласия решили, что я постепенно буду оттягивать свои силы к Линцу, откуда буду отступать по мере того, как противник будет нажимать с флангов'. Свое предположение отступить дальше от Линца не к австрийской столице, где не было подкреплений, а к Ольмюцу на соединение с другими русскими и австрийскими войсками, Кутузов ещё более осторожно вкладывает в чужие уста: 'Мысль об удобстве движения в Богемию принадлежала генералу графу Мерфельду, но я не мог к ней присоединиться ввиду того, что она может обескуражить венский двор' [8].
  
   Наконец, утром 13 (25) октября Кутузов начал отступление от Браунау к Линцу и мимо него к Ольмюцу (Оломоуцу), куда направлялась 2-я русская армия Буксгевдена. Там же находились сохранившиеся части австрийских войск. Воспользовавшись промедлением русского главкома, Наполеон успел отрезать ему кратчайшие пути на Линц и Ольмюц. Располагая более чем двукратным превосходством (100 тысяч человек против 45 тысяч у Кутузова), он мог маневрировать отдельными корпусами, пуская их по разным дорогам, чтобы быстрее догнать и разбить русских.
  
   Так из-за опасной 'политической' нерешительности, впервые и сразу со всей отчетливостью проявившейся в его главнокомандовании (не командовал Кутузов самостоятельными войсками и операциями до того), 1-я Подольская русская армия оказалась перед лицом превосходящего противника, только и ждавшего возможности продолжить громить союзные русско-австрийские силы по частям. В нашей типовой историографии 'поденной раскадровки' событий, подобной той, что приведена выше за период с 3 по 12 октября 1805 года, не даётся. Отступательный марш-маневр от Браунау подается как блестящий успех, после которого неожиданно наступает катастрофа Аустерлица, для объяснения которой применяется простенький тезис: 'виноваты другие'. Но, как видим, проблемы с принятием решения у Михаила Илларионовича возникли уже в Браунау. Не допусти Кутузов промедления на четверо суток, он оторвался бы от наполеоновских войск, и привел к Ольмюцу менее измотанную и не понёсшую потерь армию. В реалиях произошло иначе. Отступление началось, 'когда на берегах р. Инна появились передовые французские отряды' [9]. Кутузову сели на пятки корпуса Мюрата и Мортье.
  
   Австрийские власти, весьма глупо рассчитывавшие на то, что русская армия, не смотря ни на что, будет сражаться с французами на Инне, сразу потеряли к ней интерес, начав уклоняться от своих и раньше нехорошо выполнявшихся обязательств по обеспечению войск продовольствием, чиня мелкие препятствия в предоставлении помещений для обозных команд и лазаретов. Как результат, русские солдаты начали шастать 'в погребах... и по огородам', за что Кутузовым было велено 'нижних чинов наказать строго'. 16 (28) октября были уменьшены нормы выдачи продовольствия офицерам [10]. Не хватало изорванного в долгих маршах обмундирования.
  
   19 (31) октября у Ламбаха произошел арьергардный бой. Рапортуя о бое при Ламбахе, главнокомандующий докладывает царю об изнурении войск и плохом положении с продовольствием: 'От самого Браунау стоят в лагере без палаток, пропитание только от одного дня к другому'. [11]. Что сказать? Тем более не стоило лишние дни стоять в Браунау. С началом арьергардных боев многие русские командиры не взирая на предписания главкома, были вынуждены смягчить отношение к своим голодным солдатам, по воспоминаниям 'приказано было жителей не грабить, а съестные припасы разрешалось брать' [12].
  
   Проявились в Ламбахском бою и недостатки русской тактики, ориентировавшейся на ближний, штыковой бой. На такой образ действий, знакомый ему по боям с турками в 70-х - 80-х годах XVIII века, главнокомандующий Кутузов ещё 6 октября ориентировал русские войска своим приказом по армии о тактике в предстоящих сражениях с французскими войсками: 'Свойственное храбрости российское действие вперёд в штыки употребляться будет часто'. Но ни вооружение и моральное состояние французских подразделений, ни облесенная и пересеченная предальпийская местность результативности штыкового боя не благоприятствовали. Возникая обычно в каком-то дефиле, такой бой носил очаговый характер, что снижало его общее психологическое воздействие на противника (что было сутью штыковых атак, ибо только деморализованных врагов легко было сбить с позиции, а затем в ходе преследования переколоть). Враг мог понести заметные локальные потери, но французы уже тогда ориентировались на мощный ружейный и пушечный огонь, который причинял большой ответный урон плотным русским боевым порядкам.
  
   В этих условиях кутузовские предписания 'наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов', 'держаться во фрунте сколько можно' и останавливаться на поле боя по приказу 'Стой! Равняйся' - были либо мертворожденными, либо имели только отрицательное боевое значение [13]. Французы уже тогда ориентировались на мощный ружейный и пушечный огонь. В результате, ударивший в штыки 8-й егерский полк (егеря, предназначенные действовать по-иному, вообще не должны были такого делать!) потерял около 100 человек убитыми и пропавшими без вести, и ещё 40 ранеными, в том числе был смертельно ранен полковник граф Головкин. Общие потери составили 153 человека. Была подбита и брошена одна русская 6-фунтовая пушка [14].
  
   После Ламбахского боя Кутузов предписывает создавать команды для очищения дорог перед отступающей армией от обозов, чтобы ускорить движение. Но и наполеоновские маршалы без отдыха гнали свои войска в погоню за союзной русско-австрийской армией. Поэтому, несмотря на меры по ускорению маршей, вскоре произошло следующее, ночное столкновение у моста через реку Энс. Участвовали в нём, в основном, австрийские войска. После сожжения за собой моста кутузовская армия отступила. [15].
  
   25 октября (6 ноября) при Амштеттене русский арьергард под командованием князя П.И. Багратиона был атакован корпусом маршала Мюрата. 'Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича'. Рапортуя о битве русскому императору, Кутузов опять отмечает похвалою стремление своих войск ударить в штыки, но характерно умалчивает о потерях [16]. Они же, судя по перечислению выбывших из строя старших офицеров, были весьма значительными, даже если не учитывать деморализованных и сдававшихся в плен австрийцев.
  
   К сожалению, новая истина, что против наполеоновской армии штыком так же успешно, как против турок, не повоюешь, с трудом входила в понимание не одного только главнокомандующего, но всего русского генералитета и офицерства. Во многом это был вопрос психологический, - штыковой удар порождал сильный нервный шок, убитых штыками врагов, наваленных друг вблизи друга, видели все. И собственные потери от ружейного и пушечного огня противника, распределенные по гораздо большей площади поля боя, считали меньшими. Потому столь часты оценки типа: 'Убитых и раненых в сем сражении с неприятельской стороны довольно, с нашей - мало' [17]. Лишь сравнительный подсчёт, обычно невозможный, мог показать, что соотношение потерь не такое хорошее, как казалось.
   Благодаря ожесточенному Амштеттенскому сражению, русская армия временно оторвалась от преследовавших её французских войск и продолжила отход на восток, к мостам через Дунай у Кремса и Маутерна.
  
   Наполеон разделил войска, переправив по восстановленному мосту у Линца на левый берег Дуная корпус Мортье, который должен был двигаться ускоренным маршем и занять переправы, а на правом берегу приказал преследовать русских Мюрату. Из-за ошибки Мюрата, упустившего русских у Сент-Пельтена, и принявшего решение искать их на дороге в Вену, французские корпуса потеряли взаимодействие. "Порознь идти, вместе биться" у французов не вышло. Мюрат не поспел за Кутузовым, и тот переправился через Дунай у Кремса, оказавшись один на один с Мортье, не знавшим обстановки и не успевшим занять позицию перед мостами.
  
   Зато русским удалось вечером 10 ноября взять в плен несколько французских мародеров и наблюдателей из авангарда генерала Грендоржа, указавших, что Мортье с передовой дивизией генерала О. Газана находится у Дюренштерна, а следующая дивизия французского корпуса отстала на 12 верст. Тем же вечером на окраине городка Штайн между авангардами Грендоржа и Милорадовича произошло небольшое столкновение, подтвердившее показания пленных [18, 19].
  
   Авангардной дивизии французов под командованием генерала Газана численностью 6000 человек можно было противопоставить 24000 русских и 2500 австрийских войск [20]. Используя опасное, изолированное положение Мортье между горами и Дунаем, Кутузов решил дать бой с целью уничтожения дивизии Газана, известный как сражение при Кремсе, а также - как битва при Дюренштерне.
  
   Такая малая численность союзных русско-австрийских войск объясняется тем, что прошедшая 300 верст от Браунау до Кремса, в некстати случившуюся плохую погоду, Подольская армия находилась в изрядном расстройстве от усталости, холода и недостатка всех видов довольствия. По словам Ф. Глинки 'шли мы день и ночь и во всё время становились лагерем всегда на голом поле, без палаток и всякого прикрытия, кроме самых худых шалашей из соломы или тростника... Надобно испытать такую нужду, чтобы о ней иметь понятие' [21]. Подполковник А.П. Ермолов описывает: 'От полков множество было отсталых людей, и мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствование нами от французов. Они собирались толпами и в некотором виде устройства, ибо посланный один раз эскадрон гусар для воспрепятствования грабежа видел в них готовность без страха принять атаку' [22]. С. Боуден писал о том, что 'Целых 20 эскадронов бежали через мост без приказа и офицеры ускользнули прочь с полками, сославшись на больное здоровье. Егерские батальоны имели огромную убыль; даже бдительные усилия князя Багратиона не могли остановить дезертирство' [23, 24].
  
   К началу боя неприятные обстоятельства в значительной степени были преодолены суровым приказом главнокомандующего об усилении дисциплины от 28 октября (9 ноября). Однако армия дополнительно ослабилась тем, что при переходе через Дунай, когда выявилось намерение Кутузова отступить в Богемию и Моравию, австрийские войска фельдмаршала-лейтенанта Мейферльда ушли, повернув на Вену, оставив Кутузову отряд генерал-майора Ностица.
  
   Кутузов мог уничтожить дивизию Газана и с малыми собственными потерями обескровить корпус Мортье, но упустил эту возможность, не желая связывать боем всю армию и выделив для решения задачи недостаточные силы. Головная французская дивизия вступила в сражение наобум, надеясь отбросить русских и австрийцев обратно к переправам, Ей противостоял отряд Милорадовича (2500 чел. при четырех шестифунтовых пушках). Более крупный отряд Дохтурова (8000 человек, из них 2000 австрийцы Штрика) совершил обходной маневр и окружил французов со стороны гор, замкнув кольцо у деревни Дюренштерн. Войска Багратиона (6000) и генерал-лейтенанта А.А. Эссена 2-го (3500) были в резерве. Подавляющее количество русской артиллерии - 162 орудия с более чем 3000 человек их прислуги, были расположены вдоль берега Дуная между Штайном и Кремсом для борьбы с французской флотилией. Её массы на узкой местности в бой вступить не могли, однако Милорадовичу можно было выделить хотя бы дюжину 6-8 фунтовых пушек, о чём, увлекаясь штыками, не подумали. Ему повезло, что у Газана оказалось при себе только три из восьми штатных орудий.
  
   В довершение изначальной малочисленности своих войск, Милорадович, вместо обороны, был отправлен вести наступательные действия за деревню Унтер-Лойбен между Штайном и Дюренштерном (имел место встречный бой с сильнейшим врагом). В результате его потери составили более 900 человек убитыми и ранеными, более 600 солдат и офицеров попали в плен, в конце концов, французами были захвачены все четыре русских пушки. Газан продвинулся до Штайна. И только в этот момент в бой вступила часть войск Эссена 2-го. Французы остановились [25].
  
   Судя по рапорту Эссена 2-го, тот держался пассивно, не выходя за пределы поставленной ему Кутузовым задачи оборонять Штайн и берег Дуная. Его артиллерия продолжала действовать по реке. А по рапорту Милорадовича из его четырёх орудий 'два после к нам прибыли' (!) [26].
  
   Тем не менее, генерал Газан и прибывший к нему командир корпуса маршал Мортье попали в тяжёлое положение, как только в тылу у них появился задержавшийся на несколько часов во время трудного обходного марша Дохтуров, и в горах - австрийский генерал-майор Штрик с русским Бутырским мушкетерским полком. Однако в критический момент неожиданно подошла и с ходу двинулась в бой дивизия Дюпона, что изменило ситуацию. Теперь уже попал в переделку Дохтуров, который такого поворота событий не ждал, да ещё из-за труднопроходимой местности не сумел привести к Дюренштерну артиллерию и кавалерию. Первым ударом Дюпона был разгромлен батальон Вятского мушкетерского полка и потеряно его знамя (за что Дохтуров удостоился порицания в записках Ермолова, впрочем, и тот в будущем знаменитый генерал оказался без особого понятия о тактических причинах происшествия). Дохтуров выдерживал яростные атаки Дюпона и Газана, а потрепанный к тому времени Милорадович, которому изначально было выделено мало войск, не мог обеспечить нажима на Газана с тыла.
  
   Жаркий бой за Дюренштерн продолжался в темноте. Когда стало невозможно управлять войсками, русские уступили, и французы во главе с Газаном и Мортье прорвались. При этом прорвавшийся 100-й полк дивизии Газана сумел вывести трофейную русскую пушку и какое-то количество военнопленных. Резня в Дюренштерне и на Дунайском берегу была необычайная Русская артиллерия до поздней ночи и временами не без успеха вела огонь по силуэтам французских лодок, перевозивших раненых и оставшиеся на берегу группы французских солдат. Окончательно дело завершилось отходом войск Дюпона к Спицу, а Кутузова к Кремсу, в ходе которого по плохой погоде и крайней усталости войск было брошено всё, что можно бросить [27].
  
   Это был первый эпизод 'прекрасных маршей и плохих баталий', которые начали преследовать Кутузова. Силы оказались распределены русским командующим так, что сначала Газан превосходящими силами атаковал Милорадовича. Затем, вследствие появления Дюпона, численное превосходство утратил Дохтуров, подвергнувшись атакам с двух сторон. Зато 'сохраняемый' от ввода в бой резерв оказался непомерно велик. Таким образом, вопреки общему русскому перевесу, войска Кутузова в течение всей битвы оказывались на решающих участках в меньшинстве, что свело на нет его первоначальный план и позиционное преимущество, приведя к большим потерям. Частые удары обеих равно ожесточенных сторон в штыки, отмеченные Дюпоном, тоже приводили к большим и примерно равным потерям, что в условиях общего превосходства преследующих Кутузова французских корпусов тоже было нехорошо. Везде, где боевые задачи пытались решить штыком, а не заранее созданным перевесом сил, меткой ружейной стрельбой и пушками, рекой лилась русская кровь.
  
   Чтобы добиться лучших результатов сражения, Кутузову следовало выделить больше сил Милорадовичу (что ему изначально предлагали), с тем, чтобы тот мог решительно контратаковать Газана и рассеять его между собой и Дохтуровым, а не "зализывать раны" после кровопролитного боя в меньшинстве. Тогда можно было полностью уничтожить головную французскую дивизию, начавшую помышлять лишь о прорыве назад. Возможность уйти была ей дарована слабостью и пассивностью русских "клещей".
  
   Тактическая целесообразность была истощена и принесена Кутузовым в жертву его опасливому желанию не связываться боем слишком сильно, чтобы "не мешать" избранной стратегии - сохранить армию. Итог - плохое исполнение хорошего замысла и лишние, равные с угодившими в западню французами, потери.
  
   После боя у Кремса оба полководца, - и генерал Кутузов, и маршал Мортье, рапортовали о своей победе (впредь Михаил Илларионович не забывал делать это при каждом сомнительном сражении). Русский главком донёс царю, что 'неприятель разбит совершенно, целая дивизия истреблена' (с оговоркой - 'часть спаслась за Дунай на лодках'), а также о взятии 1500 пленных, включая генерала Грендоржа, 5 пушек, 'из которых 2 мог взять с собою' (неудивительно, поскольку Газан имел всего 3 пушки, значит, в трофеи были записаны отбитые обратно шестифунтовки Милорадовича). А знамён не взяли, потому что 'знамёна, коих нашли древки, неприятелем истреблены' [28].
  
   От этого бравурного донесения с уходом от вопроса о собственных потерях, и постскриптумом о том, что Мортье и Газана едва не взяли в плен, но 'они спаслись на лодке за Дунай', ведет начало наша совершенно неосновательная историческая традиция, объявлять разбитым весь корпус Мортье, чего не могло быть по обстоятельствам боя.
  
   В отечественных и европейских источниках результаты битвы оцениваются противоположно. Будучи беспристрастным, понятно, что о победе наполеоновских войск не может идти речи, - французы только деблокировали свою дивизию и сняли с берега Дуная раненых и отставших, дальнейшей активности не проявляли. Но и замысел Кутузова провалился. Неблагоприятное соотношение сил, которое русские пытались улучшить, уничтожив Газана и обескровив Мортье, - не изменилось. Важная моральная и психологическая победа над врагом была упущена, как то всегда бывает при прорыве окружения и спасении противником своих войск. Бумажная реляция с хвалебными литературными экзерсисами компенсировать этого факта никак не могла.
  
   Для окончательного вердикта очень важно знать соотношение потерь, вдвойне болезненных для голодной и отступающей армии. По данным на 15 ноября, в рядах дивизии Газана было собрано 3848 человек (возможно, назад убежала часть французских пленных, равно как в Кремсе были оставлены Кутузовым свои и французские раненые). Это говорит о том, что его потери вместе с Дюпоном составили около трех тысяч. Общие русские потери (Милорадовича, Дохтурова и Штрика) составили примерно три с половиной - четыре тысячи человек. Французы заявили о взятии 1300 пленных (вероятно, переловив многих отставших от армии русских солдат). Действительно, многие сотни отставших на обходном маневре солдат так и не вышли из придунайских гор, Подольская армия их не дождалась. Были потеряны две пушки (равно как и захвачены две). То есть, русские потери даже превысили французские, что свидетельствует о провале замысла русского главнокомандующего [29].
  
   Остановившись для уничтожения зарвавшейся части врага мощным ударом всей армии, получили почти тот же результат, что дал бы арьергардный бой, - ценой больших потерь оторвались от неприятеля. Кутузов день простоял у Кремса, где к нему присоединилась 6-я колонна войск русской Подольской армии (8 тысяч человек, отделенная вскоре после перехода русской границы и теперь нагнавшая его), и продолжил беспрепятственное движение к Ольмюцу. Вот единственная причина считать Кремс русской (или союзной) победой. Но, в отличие от обычного арьергардного боя, сражение всё-таки задержало русскую армию, а Мортье был не один. Задержка позволила подтянуться Мюрату, что позволяет "евроскептикам" говорить о том, что Мортье свою задачу тоже выполнил.
  
   Император Александр I, получив рапорт Кутузова о победе, поспешил возложить на него 'венец славы для российского воинства и для того, кто оным предводительствовал'. Австрийский император Франц I наградил Кутузова орденом Марии-Терезии 1-й степени, чего за военные заслуги был ранее удостоен лишь А.В. Суворов [30]. Наполеон был гораздо адекватнее, признав в 22-м бюллетене Великой армии: 'Этот день был днём резни'.
  
   Действительно, перевести удачный замысел, опережение во времени и превосходство своих сил в резню, в которой русская армия, и без того истощенная, потеряла больше неприятеля, - не есть пример безупречного военного искусства, каким битву между Кремсом и Дюренштерном нам уже двести лет пытаются подать. Это сражение заслуживает подробного описания как раз потому, что в нём проявились все кутузовские тактические пороки, впоследствии так и не изжитые, как то: недодача артиллерии решающим главную задачу войскам; отделение слишком больших резервов ценой ослабления собственных группировок; плохая синхронизация действий отдельных отрядов и колонн; малоподвижность командующего после начала боя с запаздыванием его реакции на изменения обстановки. Эти пороки так и не были исправлены вплоть до 1812 года, 'ассиметрично' компенсируясь лишь всё более придирчивым выбором мест для сражений и умением писать рапорты и реляции.
  
   Правда о Кремсе показывает, что к близкому уже Аустерлицу военные дела главнокомандующего М.И. Кутузова обстояли совсем не блестяще, вынуждая приукрашивать их и сторониться инициативы в генеральном сражении с Бонапартом. Зато его политические акции неожиданно поднялись. Сразу же после Кремского боя, к 2 (14) ноября 1805 года, в результате событий вокруг австрийской столицы выяснилось, что решение Михаила Илларионовича отступать не на Вену, а на Брюнн и Ольмюц, оказалось стратегически правильным. Возможно, этим объясняется щедрости австрийского императора [31].
  
   Следующий арьергардный бой произошёл у деревни Шенграбен, где Кутузов оставил семитысячный заслон во главе с П.А. Багратионом.
  
   Поскольку Мюрат поначалу настиг Кутузова с одной усталой конницей, он решил пойти на хитрость и вступить с русскими в переговоры, чтобы иметь возможность подтянуть силы своего корпуса. С таким искусным дипломатом и обманщиком как Кутузов, - это была заведомо проигрышная затея. В историческом описании Михайловского-Данилевского соответствующий параграф так и назван: 'Тщетное намерение Мюрата обмануть Кутузова'. Михаил Илларионович для виду согласился и послал к Мюрату генерал-адъютанта Ф.Ф. Винценгероде, который согласовал и подписал с маршалом предварительный текст договора. Пока длились проволочки, Кутузов продолжал отступать, прикрывшись отрядом Багратиона [32, 33]. В итоге Мюрат потерял драгоценные сутки, начав действовать лишь после письменного выговора от Наполеона.
  
   Получив это категорическое приказание, маршал, собрав к этому моменту до 25 тысяч войск, несмотря на приближение ночи (4 ноября), немедленно атаковал русских, расположившихся за деревнями Шенграбен и Грунд и поставившими на дороге позади дефиле свою 12-орудийную батарею. Сражение развернулось посреди наступившей ночной темноты, освещаемое пожаром деревень, сослужившим дурную службу французам, поскольку отходящие русские могли лучше целиться на свет и ближе подходить к врагу из тьмы для броска в штыковой бой. Собственно говоря, это было единственное сражение 1805 года, по специфическим условиям которого установка Кутузова на штыковые атаки полностью оправдала себя.
  
   В неразберихе дивизии Леграна всё же удалось обойти Багратиона, но тот сосредоточенным ударом в штыки прорвался и начал быстро отступать под покровом ночи. Французы организовали его преследование кавалерией, но не сумели рассеять. Багратион потерял 2400 человек против 1200 у Мюрата и 8 из 12 пушек, разбитых французским батарейным огнём, но остальных своих солдат организованно увёл.
  
   Таким образом, потери отряда П.А. Багратиона в этом невероятном бою (где он действовал самостоятельно) были меньше, чем у Дохтурова и Милорадовича под руководством Кутузова под Кремсом. Он заслужил высокую репутацию у Наполеона и был высоко отмечен Александром I, наградившим Петра Ивановича орденом Святого Георгия 2-го класса и производством в генерал-лейтенанты. М.И. Кутузов же не чаял свидеться, предполагая, что он оставил Багратиона на неминуемую гибель.
  
   Князь Багратион, командир эмоциональный, но лишенный рисовки, раздумий о политических интригах и адекватный, в своём рапорте о сражении отметил мощное действие французских стрелков и артиллерии: 'неприятель открыл со многих батарей сильную канонаду', 'сильное его стремление на правой фланг при сильном ружейном и пушечном огне' [34].
  
   Характерно, что в последовавшем через два дня рапорте Кутузова на имя императора Александра I все оценки Багратиона о действии французских ружейного огня и артиллерии пропали, заменившись 'штыкоманией': 'солдаты пробивались повсюду на штыках, коими опрокинули неоднократно и самую кавалерию неприятельскую' [35]. Тут налицо подмена трезвого военного взгляда на звучную военно-политическую кампанейщину, некритическое использование суворовского боевого опыта на новом театре и против нового противника по давно подмеченному русским народом принципу 'заставь дурака Богу молиться, он себе и лоб разобьет'.
  
   По многочисленным свидетельствам русских генералов, штыковые бои возникали не так уж и часто, для их эффективности требовались особые, как правило, стеснительные условия поля боя, в которые попадали массы деморализованного противника. Но из-за кампанейщины солдат часто гнали в штыки там, где не было надежды на успех этой тактики. Принц Евгений Вюртембергский отмечал, что для русских характерно особое пристрастие к холодному оружию, но в боях против них французы встречали эти атаки хорошо направленным ружейным огнем, не стыдились оставлять свое место и немного отступали, а затем, в нескольких шагах позади, соединясь с резервной линией, снова открывали убийственный огонь. Эта процедура расстройства и истребления русской штыковой атаки могла повторяться двумя-тремя линиями наполеоновских войск. Тому есть свидетельства участников штыковых атак с русской стороны. Если не в 1805, то к 1807 году эта тактика наполеоновской пехотой была уже вполне проработана [36].
  
   В то же время русское командование почивало на лаврах покойного генералиссимуса Суворова и страницах красиво написанных, героических рапортов и реляций, в которых Михаил Илларионович, как назло, был особенно политичен и литературно одарен, задавая в этом виде 'фэнтэзи' и стандарт, и тон. Но с сугубо военной точки зрения такое положение дел совершенно не красит М.И. Кутузова как главнокомандующего. Остается отговариваться лишь тем, что не он один был такой, а те русские генералы, которые внимательно изучали французскую тактику и предлагали свои контрновеллы, в александровскую и николаевскую эпоху главнокомандующими так и не стали.
  
   7 (19) ноября 1805 года армия Кутузова встретила авангард Буксгевдена. На следующий день 8 (20) ноября произошёл последний кавалерийский бой при Раусснице, в котором русские потеряли до 100 человек убитых и раненых, истребив несколько десятков французов и захватив 90 пленных. Преследователи отстали. Наполеон, оказавшийся теперь в меньшинстве, занял Брюнн (ныне Брно).
  
   10 (22) ноября все русские силы соединились в Ольмюце. Кутузовская 'ретирада 1805 года', во время которой русская армия с боями прошла около 450 километров до Вишау (а до Ольмюца - все 500), стала одним из образцов успешного стратегического марш-маневра, что сразу же было признано современниками [37]. Спорная битва под Кремсом не сыграла заметной роли в этом результате. К тому же, она была объявлена полной победой. О том, насколько это сражение прошло не гладко, надо было специально расследовать и дознаваться, к чему никакого позыва от радости при соединении войск не было. Пытливые теоретики типа Суворова или Клаузевица в русском и австрийском военном руководстве отсутствовали начисто. Критические замечания и верные наблюдения носили отдельный характер (например, Ермолов о действиях Дохтурова в Дюренштерне, Багратион о действиях французских войск огнем), не обобщались, и до ушей военно-политических императорских верхов не поднимались. В довершение всего, 'кремский' вопрос был затенен блестящим Шенграбенским арьергардным боем. Первым Михаила Илларионовича искренне поздравил командующий 2-й русской армией генерал от инфантерии Ф.Ф. Буксгевден [38].
  
   Конечно, отход мог произойти совсем не так. У Кутузова была возможность своевременно увести свою армию за Дунай и в спокойной обстановке соединиться с отставшей 6-й колонной своих войск, что поставило бы другую задачу перед Наполеоном и не менее чем на 6-8 тысяч человек увеличило силы русской армии перед генеральным сражением. Вероятно, это был бы ещё более блестящий маневр, но менее заметный, наподобие того, как несложно упустить из глаз отошедшего от берега реки человека, а вот если он соскользнет в воду и после этого с усилиями вылезет обратно на берег, - это уже целое событие. Но такая возможность перешла в предмет альтернативной истории.
  
   Император Александр I, конечно же, ожидал большего. Поэтому Кутузов не получил от него ничего. Лишь в феврале 1806 года, прислушавшись к мнению военных, царь наградил его за успешное отступление от Браунау орденом Святого Владимира 1-й степени. К сожалению, к этому времени многие солдаты и офицеры, выведенные из неблагоприятного положения Кутузовым, погибли или были пленены под Аустерлицем, вследствие специфических черт характера того же Кутузова как человека и главнокомандующего. Его приукрашенная реляция о "победе" под Кремсом тоже сыграла в этом свою печальную роль.
  
  
   1. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.1, 4.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 32, с. 51.
   3. Там же, док. N 81, с. 92-93.
   4. Там же, док. N 87, с. 97.
   5. Там же, док. N 88, с. 97-98.
   6. Там же, док. N 103, с. 109.
   7. Там же, док. NN 104, 107-109, 112, с. 110, 111-114.
   8. Там же, док. N 114, с. 118.
   9. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 273.
   10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 123, 126, 127, с. 125, 127-128.
   11. Там же, док. N 148, с. 140.
   12. Там же, коммент. к док. NN 96, 148, с. 105, 140.
   13. Там же, док. N 86, с. 96.
   14. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 274.
   15. Там же.
   16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 157, с. 146-147.
   17. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 275.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 164, 168, с. 150, 154.
   19. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700-1892. СПб.: 1892. Том 1, с. 277.
   20. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.33.
   21. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М.: 1990, с.29.
   22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 38.
   23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 165, с. 151.
   24. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.32.
   25. Там же, с. 33-36.
   26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 186, 199, с. 170, 180-184.
   27. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.41-44.
   28.
   Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 171, с. 156-157.
   29. Васильев А.А. Сражение при Кремсе 11 ноября 1805 г. Воин, 2002. N 9, с.44-45.
   30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. NN 173, 181, с. 158-159, 166.
   31. Там же, док. N 174, с. 160.
   32. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 111, 125-127.
   33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 187, с. 170-172.
   34. Там же, док. N 180, с. 164-165.
   35. Там же, док. N 187, с. 171.
   36. Жмодиков А.Л., Жмодиков Ю.Л. Штыковая атака и штыковой бой в сражениях Наполеоновской эпохи // Сборник исследований и материалов военно-исторического Музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. СПб, 2015, Вып. X, с. 82.
   37. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826 гг. / сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 50.
   38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 185, с. 169.
  
  
   3.2. Аустерлиц.
  
   10 ноября М.И. Кутузов вступил в Ольмюц, где находились русский и австрийский императоры, и был назначен 'Главнокомандующим соединенными в Моравии австрийскими и русскими войсками'. Дежурным генералом армии был определен генерал-адъютант князь П.М. Волконский, а генерал-квартирмейстером - австрийский генерал-майор Франц фон Вейротер [1].
  
   Такое распределение высших командных должностей сразу ставит под большое сомнение российскую историческую тенденцию, оформленную ещё А.И. Михайловским-Данилевским в 40-х годах 19-го века, склонную полагать, что Кутузов был фактически отстранен от командования и ни на что не мог влиять (особенно на австрийцев). В частности, Михайловский-Данилевский предпочитает не раскрывать, какими правами обладал столь высокого ранга главнокомандующий, и не сопоставлять упрочившееся положение Михаила Илларионовича со своими дальнейшими выводами. Однако, указанный им факт, что генерал-майор Ф. Вейротер находился в прямом подчинении генерал-аншефа, главнокомандующего соединенными русско-австрийскими войсками М.И. Кутузова, - есть факт неопровержимый.
  
   Понятное дело, - что правильное указание на командную должность М.И. Кутузова и подчиненную роль Вейротера в последующих 'историко-фантазийных изложениях', призванных 'погладить национальную гордость великороссов', исчезло начисто. Михаил Илларионович скромно продолжает всюду и везде называться просто 'главнокомандующим' (чтобы читатель думал: только русскими войсками, и мнил себе Вейротера таким же влиятельным лицом австрийским, на коего в таком случае вполне удобно списать поражение и свалить вину). Но на самом-то деле, записывать всю тяжесть аустерлицкого разгрома на Вейротера, крича, что армией и сражением руководил он, - это все равно, что утверждать, будто при Бородине командовал генерал-квартирмейстер, полковник К.Ф. Толь (исполнявший в 1812 году при Кутузове такую же должность).
  
   Для ещё более ясного понимания последующих взаимоотношений между русскими и австрийскими высшими военными и политическими чинами необходимо раскрыть ещё один 'секрет Полишинеля', от которого тщательно бегает 200 лет наша историческая, куда более надушено-патриотическая, чем правдивая и профессиональная литература. Он состоит в том, что австрийские войска просто не имели в Ольмюце военных руководителей таких высоких рангов, как М.И. Кутузов и Ф.Ф. Бусгевден. И это понятно, потому что австрийскими армиями в 1805 году изначально командовали эрцгерцоги Карл и Фердинанд, оказавшиеся со своими войсками в других пунктах. Дискредитировавший себя Карл Макк был отдан австрийским императором под суд. А ольмюцкая группировка австрияков представляла собой собрание нескольких слабых корпусов, старшинство в командовании которыми принадлежало князю Иоганну фон Лихтенштейну, который имел чин, соответствующий русскому генерал-лейтенанту. В аустерлицком сражении он командовал кавалерией 5-й колонны, находясь при князе Багратионе. То есть, с австрийской стороны просто не было военного руководителя, способного оказать на Кутузова большее влияние, чем пресловутый Вейротер.
  
   Через два дня союзные силы увеличились прибытием русской гвардии (8500 человек под командованием цесаревича Константина Павловича). Гвардия, естественно, тоже вступила под начало Кутузова, и никто тут даже не думает заикаться о том, будто Константин Павлович как-то ущемил единоначалие Михаила Илларионовича. Всего в соединенной армии насчитывалось от 82,5 до 86 тысяч человек, в том числе 14 тысяч австрийцев, при 330 пушках. Союзный лагерь был расположен на удобной для обороны местности. Сверх того, в Богемии, близ Иглау, находились около 10 тысяч солдат эрцгерцога Фердинанда - остатки избежавших капитуляции под Ульмом австрийских войск [2, 3].
  
   Наполеон Бонапарт привел к Брюнну по разным оценкам, от 50 до 75 тысяч французских войск при 250 орудиях. Нижняя оценка сил является профессиональной, принадлежа Г.А. Лееру, указывавшему, что войска Наполеона 'были сильно разбросаны, настолько, что... он мог подвести к решительному пункту театра военных действий (к полю сражения) только 50000, а остальные должен был оставить для обеспечения тыла и флангов'. Этим обстоятельством как раз и намеревались воспользоваться союзники, оптимистично исчисляя силы противника в 40 тысяч человек [4]. Однако, согласовывая общий план действий, они несколько дней медлили с наступлением, допустив ту же ошибку, которую Кутузов совершил в Браунау. Каковым бы ни было решение, его надо было принимать и выполнять быстро. Воспользовавшись этим, французский полководец успел устроить свой тыл и притянуть к себе ещё 23-24 тысячи солдат во главе с маршалами Даву и Бернадотом, прибывшими буквально накануне битвы, чего союзники не ожидали [5].
  
   Положение Наполеона виделось им уязвимым и опасным ввиду непобедимой русской армии, с частью которой он не сумел разделаться под Браунау и Кремсом. Из России шли резервные корпуса под командованием Л.Л. Бенигсена и И.Н. Эссена 1-го. Заканчивались близкие к провалу франко-прусские переговоры, после чего Пруссия могла ударить ему в тыл. В долине Дравы соединились австрийские войска эрцгерцогов Карла и Иоанна, образовав ещё одну 80-ти тысячную армию.
  
   Наполеон, напротив, не сомневался в своей победе, и не собирался затягивать кампанию. Он понимал, что время работало против него. Бонапарту надо было навязать союзникам битву, выманив их из укрепленного Ольмюцкого лагеря, и выиграть её. Эту задачу он успешно решил, пользуясь австро-прусскими противоречиями (австрияки не хотели быть обязанными в победе пруссакам, да и вообще, вполне логично, хотели быстрее победить на своей земле, вместо того, чтобы делать её ареной разорительной борьбы трех мощных армий), глупостью русского царя и самодовольством его походного двора.
  
   Между противниками, в 25 километрах от Брюнна и 70 километрах от Ольмюца находилась деревня Аустерлиц (ныне чешский городок Славков-у-Брна). Ей и предстояло стать местом молнией поразившего современников, судьбоносного сражения.
  
   На стороне Наполеона был продолжающийся в русских и австрийских войсках недостаток продовольствия, настоящий голод, вызванный тем, что австрийское правительство не ждало быстрого прихода в войны в Моравию и не запасло здесь продуктов для пропитания армии. От пребывания большой массы войск окрестности Ольмюца были разорены, крестьяне разбегались, селения пустели. Оставаться в Ольмюце без надежды на быстрое возобновление подвоза было опасно. Но, когда был собран военный совет, только один человек, - главнокомандующий Кутузов, - высказался на нем в пользу отхода к русским источникам снабжения, и против авантюрного сближения с французами при попытке пройти в Венгрию, ведущему к генеральному сражению с Наполеоном. В противовес оппонентам, предлагавшим либо дать сражение у Брюнна, либо обойти французов фланговым маршем, чтобы подойти ближе к Вене и сблизиться со второй австрийской армией эрцгерцога Карла, он предложил начать отступление к Карпатам на соединение с корпусами Бенигсена и Эссена 1-го, выждав заодно вступления в войну Пруссии. 'Чем дальше завлечём Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов', - говорил Михаил Илларионович [6, 7].
  
   Разумеется, австрийцы были против осуществляемого лишь в русских интересах отступления. Маловероятно было, что под угрозой из Пруссии Бонапарт и дальше будет растягивать свою операционную линию, идя к русским границам. Вместо этого, освободившись от угрозы со стороны союзной Моравской армии, он мог продолжать разорять Австрию и ударить по оторвавшемуся от преследования Массены, идущему к Вене эрцгерцогу Карлу. А Фердинанду с остатками его войск вообще деваться было некуда.
  
   Предложение Кутузова было чревато для царя исключительно большими политическими издержками, поэтому тяжело упрекнуть Александра в негативном отношении к этой идее. Внутренних, русско-патриотических мотивов возражать против отхода тоже хватало. Достаточно сказать, что Суворов подобное никогда бы не предложил, а постарался бы как можно быстрее нанести удар по врагу, не давая ему устроить тыл и подвоз, используя могущий ускользнуть численный перевес. К сожалению, лица, толкавшие на такой путь действий, не понимали, что время пришло другое: и враг грознее, и некому хорошо спланировать подобный бросок на него.
  
   В итоге союзнические обязательства и преувеличенное осознание собственной силы победили. Главнокомандующий соединенной армией М.И. Кутузов, сразу уловивший настроение царя, на своем видении военной ситуации не настоял (да и трудно было ему настаивать на отходе, одновременно изображая из себя полного победителя при Кремсе), союзная армия неспешно выступила к Аустерлицу, избавив Бонапарта от лишних трудов.
  
   Наполеон, тщательно готовя к бою французскую армию, подобно Кутузову, начал разыгрывать усталость, нерешительность и готовность к переговорам. Едва союзники двинулись вперед, утром 17 ноября Бонапарт прислал к Александру I в Вишау (место первой стычки авангардов) своего генерал-адъютанта Р. Савари "поздравить Его Величество с прибытием в армию" и просить его 'о личном свидании между авангардами'. . Царь встречаться с Наполеоном не захотел, прислав к нему с требованиями своего генерал-адъютанта князя П.П. Долгорукова, перед которым был разыгран очередной нерешительный спектакль. Молодой князь вернулся из стана врага в приподнятом настроении, утверждая, что "наш успех несомненен" [8]. Вслед за этим, император французов продолжил держаться пассивно, отводя назад свои авангарды.
  
   Генерал-майор, князь П.П. Долгоруков, очень удобно для ответственных виновников аустерлицкой катастрофы, скончался от тифозной горячки в декабре 1806 года в Петербурге. Значительную часть вины за поражение в русских военных и дворянских кругах стали приписывать ему. Франц фон Вейротер умер в том же году, став ещё одним удобным 'стрелочником'.
  
   За суждение, высказанное за отступление и против генерального сражения, поддержанное в свите царя лишь молодыми Н.Н. Новосильцевым и А.А. Чарторыйским, М.И. Кутузова впоследствии объявили провидцем, снимая с него всю вину за аустерлицкий разгром по уникальной схеме - командовал, но не виноват. Сам полководец положил начало этой выгодной для него военно-исторической оценке, в 1812 году заявив при виде захваченного французского знамени с надписью "За Аустерлиц" буквально следующее: "После всего, что совершается теперь перед нашими глазами, одной победой или одной неудачей больше или меньше, всё равно для моей славы, но запомните: я не виноват в Аустерлицком сражении!" [9]. Что-что, а красноречиво говорить и использовать в свою пользу события и повороты судьбы, Михаил Илларионович умел.
  
   Впоследствии А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, высказал ничем не обоснованное мнение о том, что Александр I якобы считал, что 'Австрийцы в многолетних походах против французов изучили основательно образ войны с ними'. Поэтому царь предоставил австрийским генералам 'главные распоряжения' и фактически 'отстранил' колеблющегося Кутузова и сам 'руководил' битвой при Аустерлице, а Михаил Илларионович 'покорился обстоятельствам, объявлял по армии даваемые ему приказания, и оставался простым зрителем событий' [10]. Эти удивительные рассуждения начисто игнорируют общеизвестный в 1805 году факт, что все победы над французами в то время принадлежали русским полководцам, - А.В. Суворову и излишне разрекламировавшему свой Кремский бой М.И. Кутузову, а до победы эрцгерцога Карла под Асперном в 1809 году было ещё далеко.
  
   В советское время эта позиция стала расхожей, будучи с радостью подхвачена историками, традиционно бичевавшими царизм, но строившими на его наработках историко-идеологическую подпорку для советского вождизма. Даже в 2000 году сию неправду дословно повторяет В.В. Бешанов в своём компилятивном труде "Шестьдесят сражений Наполеона". Примечательно, что А.И. Михайловский-Данилевский пришёл к описанию войны 1805 года и данному своему мнению в 1843 году, а события Отечественной войны 1812 года систематически и панегирически описал раньше, - в 1839-м. Принимая это во внимание, становится понятным, зачем ему потребовалась грубая коррекция фактов. Лучше было приписать поражение покойному царю (потом победителю, как и Петр I после Нарвы), чем поставить под сомнение и отправить в утиль всю консервативную концепцию.
  
   Но даже в 1843 году Михайловский-Данилевский, уже вкрапляя в свой труд о войне 1805 года весьма тенденциозные и бездоказательные замечания, ничего определенного об 'отстранении' Кутузова не пишет. Эти его намеки соседствуют с противоречащими им фактами и критичными к главкому оценками. Затем, в том же сумбурном виде эта позиция снова появляется в 1846 году, - в работе историка 'Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах'. И лишь позднее господа-товарищи ура-патриоты, считающие возможным учить следующие поколения на отсутствии анализа и признания ошибок из предыдущих войн, надергали из наследия историка то, что им хотелось, и умолчали все, что им не нравилось.
  
   В 'Описании первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году' сказано дословно следующее: 'Однако ж общее мнение в армии осуждало его (Кутузова), зачем, видя ошибочные распоряжения доверенных при императоре Александре и Франце лиц, не опровергал он упорно действий их всеми доводами, почерпнутыми из многолетней опытности и глубокого разума его. В таком же смысле выражался император Александр... 'В Аустерлицком походе, - сказал он однажды, - Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надобно действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее'. Здесь опускается завеса. Исследования не могут простираться за пределы могил великого монарха и первого полководца его' [11].
  
   Выше уже говорилось о том, что в силу общепризнанной военной иерархии отношений не может идти слова о каком-то сковывающем и подминающем влиянии Вейротера на главнокомандующего соединенными русско-австрийскими силами Кутузова. Никто не мешал Михаилу Илларионовичу внести хотя бы частные изменения в планы и диспозицию своего генерала-квартирмейстера. Куда большая проблема, от которой отчаянно отводят глаза, кроется в том, что никаких уточнений со стороны главнокомандующего не последовало, равно как он не допустил изменений в составленную К.Ф. Толем и одобренную им диспозицию битвы при Бородино, хотя уж там-то дельные возражения М.Б. Барклая де Толли и Л.Л. Беннигсена известны. Это говорит о том, что ни в 1805, ни в 1812 году М.И. Кутузов по каким-то субъективным причинам не придавал значения коллективному обсуждению важнейших военных решений.
  
   Ввиду малочисленности австрийских войск при Аустерлице и отсутствии в их рядах другого заметного генерала и теоретика кроме Вейротера, продолжает бытовать и другая, столь же неаргументированная точка зрения, будто под Аустерлицем главнокомандование принадлежало австрийскому императору Францу I. Но в источниках первой половины XIX века прорывается правда: 'Таково было почти общее мнение в нашей главной квартире. Боялись, что Наполеон не примет сражения, и торопились составлять диспозицию' [12]. Современному читателю надо лишь пояснить, что 'главная квартира' - это не императорская, а, согласно терминологии того времени, армейская 'квартира', то есть местоположение штаба соединенной армии в присутствии её главнокомандующего Кутузова и наполненная русскими генералами и офицерами. Тот же Михайловский-Данилевский, со ссылкой на донесение русского посла графа Разумовского от 11 января 1806 года, приводит исчерпывающую цитату о роли в сражении австрийского императора Франца I: 'Через шесть недель после Аустерлицкой битвы Император Франц говорил... 'Конечно, вас удивит, что до сегодняшнего дня я ещё не знаю плана Аустерлицкому сражению' [13].
  
   Как видно, все попытки вручить главнокомандование и ответственность за поражение то Вейротеру, то Александру I или Францу I с треском проваливаются. Речь может идти только о ненормальном понимании Михаилом Илларионовичем своих отношений с императорскими дворами, нежелании идти наперекор царским и общим ожиданиям, тем более удивительном, что, по уверениям всех современников и документам, эти отношения не были конфликтными. Да и не был сколько-нибудь опасен для Кутузова такой профессиональный конфликт. У всех на памяти был недавний пример А.В. Суворова, довольно жестко и успешно отстаивавшего свои полководческие решения перед австрийцами, к чему его фиктивный ученик даже не приступил.
  
   Конечно, никто М.И. Кутузова от командования не отстранял. Даже самая консервативная подборка документов свидетельствует против такого предположения. После того, как 'вопреки мнению' Кутузова было принято решение о выступлении к Аустерлицу, он продолжал отдавать (как лично, так и через своего дежурного генерала Инзова) приказы по войскам соединённой армии о движении войск и подготовке к сражению. В этом движении ему рапортовал командир авангарда генерал-лейтенант князь Багратион, обращаясь при этом за приказаниями: 'покорнейше прошу ваше превосходительство снабдить меня своим повелением, как мне поступить завтре, в случае что неприятель не совсем отступит' [14]. Если катастрофическую диспозицию союзной армии на 20 ноября (2 декабря) 1805 года всецело приписывать австриякам и опрометчиво одобрившему её Александру I, то диспозиция на 19 ноября - явно русского происхождения и подписана дежурным генералом князем П.М. Волконским, сменившим на этой должности генерал-майора Инзова. Любителям как-то вывернуться и заявить, что эта диспозиция мало-де значит, следует прямо в лоб указать, что озаглавлена она 'Диспозиция наступательным действиям к Меницу и Сокольницу или к правому неприятельскому крылу' [15].
  
   Выступи Наполеон навстречу, сражение развернулось бы по диспозиции Волконского. И кто в этом случае был бы виноват? Кутузову же отдавали свои рапорта русские генералы о сражении при Аустерлице. По результатам битвы Михаил Илларионович хлопотал о наградах для гвардии, для солдат и офицеров, спасших знамёна и пушки, рапортовал царю об увольнении от службы с лишением чинов проявивших трусость офицеров, а также готовил общие реляции о сражении. Всё это пристало лишь действующему главнокомандующему.
  
   Поэтому откровенно чужеродно, глупо и антинаучно выглядят ориентирующие и подытоживающие пассажи Михайловского-Данилевского о том, что австрийцы даже 'не озаботились составлением резерва' (по военной науке это прерогатива главнокомандующего, обладающего правом на его определение и использование), и что 'Кутузов распоряжался, ничего не решая' [16, 17]. К сожалению, следующие поколения, уже советских исследователей, науку и правду решили не искать, а потому хорошо знакомые историкам документы составителям многотомного сборника документов М.И. Кутузова 1950-1956 гг. издания пришлось 'исправлять' при помощи вольных примечаний, не допуская к ним других многочисленных свидетельств очевидцев и современников аустерлицкого позора.
  
   Серьёзное рассмотрение роли Михаила Илларионовича под Ольмюцем и Аустерлицем показывает обратное, - он виноват в разгроме, самой прямой военной и гражданской виной. Такую вину возлагает на него авторитетнейший военный историк, профессор военного искусства, начальник Академии генерального штаба, член Военного совета Российской империи, генерал от инфантерии Г.А. Леер, утверждая, что армия 'не имела во главе полководца, потому что таким нельзя признать безгласного, бесправного и безвластного Кутузова, вся роль которого в сражении свелась на начальствование 4-й колонной, а по разбитии её, - на командование бригадой'. Описания Леера настолько профессиональны, что лишь как уступку давно сформировавшемуся общественному мнению можно воспринять его подстрочные ремарки о том, что Кутузов в данном случае 'виноват не как полководец, а как гражданин земли Русской' [18]. На самом же деле, любой разумный человек должен понимать и признавать, что говоря о военачальнике и полководце, которому юридически и фактически была вверена армия, невозможно ни де-юре, ни де-факто разделить эти две формы вины. Они разделимы лишь для лица, которому не были вверены войска, и какое не участвовало в одобрении диспозиции сражения, но было агентом влияния, имеющим вес при принятии военных решений, - например, для Александра I, А.К. Разумовского или А.А. Чарторыйского.
  
   На эту же тему, в меру личного разумения и дозволенного цензурой, прямо или косвенно, рассуждали многие и многие, - начиная от очевидцев трагического разгрома, и заканчивая С.М. Соловьевым и П.А. Гейсманом, указывавшими широкой публике на 'недостаток гражданского мужества высказать всю правду юному императору'. По их солидарному с Г.А. Леером мнению, не сделав этого, Кутузов 'допустил исполнение плана, приведшего к погибели армии' [19, 20].
  
   Действительно, главнокомандующий соединенной русско-австрийской армией М.И. Кутузов, уловив общее негативное отношение к своему предложению отступить среди влиятельных лиц и обитателей походных императорских дворов, не стал настаивать, конфликтовать, не подал в отставку, не написал какой-либо докладной записки, а просто самоустранился от событий. Вместо проявления командного и гражданского долга, Михаил Илларионович, чтобы 'не подставляться', попытался вторично, скрыто от своего штаба и общественности, воздействовать на царя через обер-гофмаршала графа Н.А. Толстого: "Уговорите государя не давать сражения, мы его проиграем", - попросил он. На это Толстой вполне резонно возразил: "Моё дело - соусы да жаркое. Война - Ваше дело". И Кутузов замолчал. Наш авторитетнейший дореволюционный историк С.М. Соловьев после изложения этих обстоятельств весьма резонно спрашивает: 'Зачем же он после этого оставался главнокомандующим?' [21].
  
   Как высказался по этому же вопросу участник Аустерлицкой баталии, будущий генерал и декабрист М.А. Фонвизин, 'Наш главнокомандующий из человекоугодничества согласился приводить в исполнение чужие мысли, которые в душе своей не одобрял' [19]. Того же мнения об избытке у Кутузова 'придворной выправки' и робости перед царем придерживались А.А. Чарторыйский, А.С. Шишков, Ж. де Местр [23, 24, 25].
  
   Недостаток гражданского духа и лакейские навыки, не позволившие возражать царственной особе и общему для её двора мнению, это, однако, не всё. Было бы полбеды, если бы Михаил Илларионович молчал, но продолжил работу полководца, - рассматривал планы ставшей неизбежной баталии, давал советы и выдвигал возражения, отдал распоряжения для облегчения отступления в предвидении возможного неуспеха, - одним словом, готовил армию к испытанию. Лишь тогда можно было бы рассуждать об отсутствии гражданского мужества, но избавлении от прямой военной вины. У Кутузова было под рукой достаточно генералов, которые приняли бы к сведению дельные соображения и высказались в их поддержку на военном совете. Но вблизи двух императоров с их фаворитами, Кутузов по видимости стушевался и перестал делать важнейшую часть работы главнокомандующего, в то же время не оставляя эту должность, красуясь в ней и распоряжаясь в организационных вопросах и рутине! Подобное поведение совсем не пристало боевому генералу.
  
   Приходится ставить следующий вопрос: действительно ли Кутузов, после того как решил не обострять противоречий, полностью стушевался и уклонился от проработки важнейших планов и решений главнокомандующего? Или он только хитро делал подобный вид с целью избежать ответственности на случай 'как бы чего не вышло', но сам, как военный специалист, будучи солидарен с Вейротером?
  
   Да, при видимом бездействии Кутузова диспозицию битвы при Аустерлице подготовил, как это и было положено ему по службе, генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер. В своё время, в 1799 году, он состоял при штабе у генералиссимуса А.В. Суворова, и считался квалифицированным военным специалистом. При этом невозможно допустить, чтобы он сделал это без ведома и предварительного доклада главкому перед военным советом, ибо таковы штабные порядки. Смысл плана состоял в том, чтобы усиленным левым крылом из трёх русских колонн обойти правое крыло Наполеона и разбить его ударом во фланг и тыл. Правое крыло не должно было выпустить разгромленного противника, вместе с войсками, оставшимися на центральной позиции, обеспечивая его окружение и преследование. В случае неудачи обще предполагалось, что русско-австрийские войска без проблем смогут вернуться в свой лагерь.
  
   Как отмечает Г.А. Леер в своем специальном труде, Вейротер отнесся к делу 'вполне предвзято', в предположении, что французы будут вести оборонительный бой. Вместе с тем, он мыслил стандартно, как будто речь шла об одном из многих сражений, которые до того давала и выигрывала австрийская армия. В связи с этим, он воспроизводит одно из примечаний к описанию Аустерлицкого сражения, приписываемых Наполеону: 'Сам по себе маневр австрийцев был хорош... но он был дурно скомбинирован', то есть, не отвечал силам сторон, характеру противника и обстановке. 'Против неприятеля пассивного, инертного, неподвижного, этот план мог бы удаться' [26]. Иначе говоря, план состоял ровно в тех шаблонах, к которым привык по старому опыту против турок М.И. Кутузов. Замечания Михаила Илларионовича, нигде не зафиксированные и улавливаемые Г.А. Леером по педантичному анализу источников (надо же хоть как-то оправдать национального героя), могли состоять лишь в осторожных пожеланиях установить более короткий путь обхода противника и дольше держать союзную армию сосредоточенно. Вот только к чему пожелания, когда имелась возможность обсудить, убедить, приказать? Но, как бы там ни было, подобные замечания, - это всего лишь детали, которые не могли судьбоносно повлиять на ход сражения и предотвратить наполеоновский контрудар. Они могли его ослабить, но зато широкий охват сулил больший успех. И это есть существенная часть ответа на вопрос, почему замечаний Кутузова не было.
  
   Таким образом, Вейротер вовсе не был 'генералом совершенно неспособным составить диспозицию для сражения, или он хотел предать нашу армию; середины нет между этими двумя предположениями', как в сердцах высказался А.Ф. Ланжерон [27], тем более разозленный, когда часть ответственности за провал попытались спихнуть на него. Вейротер был всего лишь типичным дворянским тактиком и стратегом своего времени, вслед за Макком не сумевшим внести поправку в известное ему военное искусство и применить его к новому противнику. В этих своих качествах он был далеко не одинок. Кутузову, судя по задержке в отступлении от Браунау и Кремскому бою, это тоже не очень-то удалось. Он не был на голову выше Вейротера, как нам это пытаются преподнести. К тому же, главком вполне определился со своей тактикой минимизации личных и политических рисков, которая дополнительно настраивала его на прохладцу к своей прямой работе и против возражений. Главнокомандующий, открыв заседание совета, вскоре заснул!
  
   Вейротера это не смутило, и не могло смутить, если как мы обоснованно предполагаем, он имел предварительное одобрение Кутузова. Он был готов настаивать на своём. Видя такое, собравшиеся русские генералы отмалчивались. Только Ланжерон полюбопытствовал, что Вейротер намерен делать, если Наполеон атакует союзников первыми. Автор плана такую возможность исключил. В этот момент Кутузов (было уже три часа ночи) проснулся и отпустил генералов, сказав: "в семь часов утра атакуем неприятеля в занимаемой им позиции". [28, 29]. Тем самым, план генерал-квартирмейстера соединенной армии Франца фон Вейротера был принят без изменений.
  
   Русский император, не имея никакого военного опыта, по характеру слабый и не наблюдательный, не только не встревожился, но продолжал надеяться на своего главнокомандующего. Наряду с этим он совершил и политическую ошибку, позволив австрийцам вести самостоятельные переговоры с Наполеоном перед сражением, что вскоре стало пищей для раздраженных кривотолков и домыслов. Между тем, трудно даже представить, какое количество ударов сапога получил бы генерал типа Кутузова от Петра Великого, и насколько обеспокоилась бы странным поведением полководца-избранника Екатерина II. Отстранение М.И. Кутузова от обязанностей главкома и неразрывно связанный с этим шагом отказ царя действовать по наступательному плану действий вполне назрели, но не были осуществлены.
  
   С рассветом 2 декабря 1805 года союзные войска изготовились к бою. Первая, вторая и третья русские колонны под командованием генерал-лейтенантов Д.С. Дохтурова, А.Ф. Ланжерона и П.Ф. Пржибышевского (половина всех союзных войск) составили ударное левое крыло армии под общим командованием генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. С ним взаимодействовал австрийский отряд Кинкмайера. Четвёртая русско-австрийская колонна генерал-лейтенантов И.К. Коловрата и А.М. Милорадовича (17000 человек) занимала положение в центре, подчиняясь непосредственно М.И. Кутузову. За ней размещался гвардейский резерв численностью 8500 человек под командованием великого князя Константина Павловича. При этой колонне находились оба императора. Пятая колонна генерал-лейтенанта П.И. Багратиона и австрийского князя И. Лихтенштейна (13000 русских и 4600 австрийцев) составили правое крыло, которым командовал Багратион.
  
   Армия оказалась развёрнута на широком фронте до 12-14 верст, при этом левое крыло должно было исполнить весьма глубокий, до 10 верст, охватывающий манёвр. Её группы оказались разделены значительными промежутками, что затрудняло взаимодействие. Главное, - это позволяло Наполеону скрытно сосредоточить большую часть французских войск в плотных боевых порядках в центре позиции для нанесения оттуда сокрушительного удара. О такой возможности не думал никто.
  
   Александр I появился перед войском под гром приветствий, и спросил Кутузова: "Ну что, Михайло Ларионович, как вы полагаете, дело пойдёт хорошо?" На это Кутузов, не повторяя ранее высказанных и отставленных сомнений, с улыбкой ответил пустой лестью: "Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!" И нарвался. "Нет, нет! Командуете Вы! Я только зритель" - простодушно ответил царь. По свидетельству Шильдера, Кутузов вновь поклонился, но уже без улыбки [30].
  
   Это не помогло бесхребетному царедворцу не совершить хотя бы последней из ошибок, превративших начинающееся сражение в катастрофу. Колонны левого крыла шли в наступление, а Кутузов интуитивно задерживал четвёртую колонну на Праценских высотах. Александр I осведомился у него, почему главнокомандующий не даёт команду двигаться вперёд? Кутузов ответствовал неправдиво: "Я поджидаю, чтобы все войска колонны подсобрались". Теперь снова улыбнулся император, которому из-за этой лжи совершенно не передалась тревога опытного генерала: "Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки". "Государь, - округло возразил Кутузов, - потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете..." И распоряжение, как согласны все наши историки, было Кутузовым отдано. [31, 32, 33].
  
   Налицо разговор восторженного правящего дилетанта и не смеющего возражать, расчётливо-робкого придворного, совершенно не считающего ни жизни солдат, ни чей либо престиж (России, царя, армии), кроме собственных выгод, - но никак не генерала и главнокомандующего, коими Михаил Илларионович являлся.
  
   Центральная колонна союзников с обоими императорами пошла вперёд, не понимая, что этого момента очень ждал Наполеон, чтобы нанести по ней сокрушительный удар, настолько быстрый, чтобы не дать среагировать русско-австрийским войскам левого и правого крыльев, разобщить их, и превратить собственное "окружение" в уничтожение по частям разделенного противника.
  
   Удар главных сил французов по четвёртой колонне был такой мощи, что она была опрокинута и рассеяна всего в полчаса. Кутузов сразу потерял управление боем. Всё что он успел - передать приказ об отступлении, не доставленный и не исполненный вовремя войсками. Другой картина событий быть и не могла, поскольку пятьдесят тысяч наполеоновских войск наступали в узкой полосе шириной три версты.
  
   Первым удрал австрийский император. Александр I пытался призывать к спокойствию своих солдат, даже послал к Кутузову врача, получив известие о его ране. Его не слушали. Царю тоже пришлось бежать. Сам Кутузов едва не попал в плен, успев лишь передать приказ об отступлении. Он не сумел (возможно, к лучшему для себя) вовремя прибыть к ожидавшему его после битвы растерянному царю, который впервые в жизни был вынужден отдавать боевые распоряжения о порядке и прикрытии дальнейшего отхода русских войск в Венгрию [34]. Любимый зять Михаила Илларионовича, флигель-адъютант Тизенгаузен, был убит у него на глазах. Растянутые войска под началом Буксгевдена, на которые обрушился следующий удар, были разобщены. Они отчаянно сопротивлялись, но, понеся большие потери, были вынуждены частью сдаться в плен, а частью - в беспорядке отходить. Командование принял на себя Дохтуров. Наполеон "подбадривал" их отступление артиллерией, которой он управлял великолепно, поливая русских картечью и разбивая ядрами естественные ледовые переправы на преграждавших отступающим дорогу полузамёрзших прудах. Это говорит о том, насколько близко к передовой была французская артиллерия, усиливая своим огнём и без того мощный удар французских войск. Только на противоположном фланге, Багратион и Лихтенштейн, убедившись в недостатке своих сил, чтобы повлиять на исход сражения, отступили без паники.
  
   В тяжелейших условиях, вопреки диктовавшей воле противника, впервые отчётливо проявился военный талант братьев Каменских 1-го и 2-го. С.М. Каменский 1-й сумел перебросить свою бригаду, находившуюся в составе 2-й колонны, к Праценским высотам. Туда же пробился с остатками Курского полка А.Ф. Ланжерон. Но эти скудные подкрепления лишь несколько замедлили ход событий. Н.М. Каменский 2-й упорным сопротивлением своего Архангелогородского полка перед превосходящими силами Ланна помог отступить Багратиону. С разгромом центра союзников и потерей Праценских высот исход сражения предрешался не в их пользу.
  
   Архив Военного министерства Франции хранит сведения о потерях сторон при Аустерлице: союзники - 15000 убитых и раненных, 20000 пленных (из них 8 генералов - все русские), 180 орудий, 45 знамён. Французские потери составили 1290 убитых и 6943 раненных. Союзные ведомости дают цифры 27000 убитых, раненных и пленных, 158 потерянных орудий, но по сравнению с восемью тысячами французских потерь и рассеянием союзной армии, они ничего не меняют.
  
   Михайловский-Данилевский указывает, что под Аустерлицем русская армия лишилась до 21000 человек убитыми, ранеными и пленными, присовокупляя, что изначально пленных было больше, но многие из них в одиночку и группами сбежали от не особо бдительных, уставших и растянувшихся от боя на широкое расстояние французов. Число вернувшихся вскоре к армии и приставших к её вагенбургу, он оценивает в 5600 человек. Многие и потом разными путями пробирались в Россию. Было потеряно 133 русских пушки. У австрийцев выбыло из строя 5922 человека (примерно равные в процентном отношении к русским потери, что не позволяет говорить о каком-то их уклонении от боя). Ответственность за поражение союзники валили друг на друга [35].
  
   Если бы Кутузов не был главнокомандующим соединенной армией; не возглавлял военный совет; не имел прямого указания императора о том, что командует безраздельно он; если бы он, вместо использования своих полномочий не продолжал волочиться на поводу у любых желаний Александра I и заправил двора, к которому он был извлечен из опалы незадолго до роковых событий, можно было бы рассуждать об отсутствии за ним военной вины и наличии только вины гражданской. Но, как видим, всё было не так.
  
   Это потом всё списали с главнокомандующего, пользуясь поспешным покаянием слабохарактерного императора Александра и смертью Долгорукова с Вейротером, - как с гуся воду слили, - а конечный успех далёкого пока 1812 года, наоборот, приписали одному только главнокомандующему. Очевидно, что неверно ни то ни другое. Ни тезис об отсутствии вины Кутузова за Аустерлиц, делаемый как уступка уже сформированному общественному мнению, ни его 'военный гений', по крайней мере, по состоянию на 1805 год, не выдерживают критики.
  
   При Аустерлице Кутузов оказался равен нулю. Всё, что он сумел, - не погубить страшным поражением свою последующую карьеру, что следует приписать его сильным качествам придворного. Его верные стратегические взгляды никакой роли не сыграли. Одним из основополагающих положений военной науки является связь тактики и стратегии, в своей совокупности создающая оперативное искусство. Если есть стратегия, но нет понимания и умения провести в жизнь адекватную тактику, - нет и оперативного искусства.
  
   Применительно к единичному сражению это положение верно вдвойне. Аустерлицкая катастрофа стала результатом тактики и диспозиции Вейротера, которые Кутузов принял, ничего к ним не добавив, хотя австрийский план состоял в вопиющем противоречии с его стратегией. План даже не предусматривал отступления союзной армии с поля боя, на случай, если что-то пойдёт не так! Не возразить, допустить исполнение этого плана вопреки верно понимаемым стратегическим аспектам, могли только сложившийся придворный лицемер и не завершивший своё боевое "образование" военный специалист, - слабый тактик. К сожалению, эти два негатива сошлись в одном лице. Обидно, даже трагично говорить такое применительно к заслуженному екатерининскому генералу, которого Михаил Илларионович в себе изжил, перейдя на "плутоватую" придворную стезю.
  
   За короткое время, которое прошло со дня возобновления Кутузова на полевой военной службе, профессионального восстановления не произошло, да и не могло произойти. Михаил Илларионович продолжал равняться на свои дипломатические и придворные успехи, к тому же переоценивая собственные знания в отставленном им в сторону на целых 12 лет военном деле. Учиться у подчинённых - не придворная традиция. По ряду свидетельств, в том числе А.Ф. Ланжерона, главнокомандующий 'не только никогда не производил рекогносцировки местности, но даже не осматривал стоянку своих войск... Пробыв как-то около четырех месяцев в лагере, он ничего не знал, кроме своей палатки' [36] (а это немаловажная часть работы и уверенности настоящего полководца). Его редкие появления перед войсками были посвящены, как на привычных парадах, лицедейским спектаклям, в которых командующий напускал на себя ореол мудреца и отца родного. В остальное время он дистанцировался от нижних чинов, требовал строгой дисциплины и распоряжался о суровых наказаниях.
  
   Могут возразить, что вышеприведенное замечание Ланжерона относится к более позднему времени, дунайской кампании Кутузова 1811-1812 гг., - и все же, в купе со сном главкома на военном совете перед Аустерлицем и ещё более поздней критикой, что Михаил Илларионович не видел своими глазами Бородинского боя, оно показательно. Об Аустерлице Ланжерон говорит другое, но не менее красноречивое: 'Мне уже случалось видеть проигранные сражения, но о таком поражении я не имел понятия... не оставалось двух человек одной и той же роты вместе...' [37] Что это, как не косвенная оценка результатов деятельности полководца, отнюдь не только в поддержании дисциплины армии на марше состоящей?
  
   Вот факты, на которые из-за засилья консервативных историко-патриотических сочинений мало кто указывает. Между тем, именно по этой причине Кутузов возражал против битвы под Аустерлицем не только слабо, что объясняется его "придворной выправкой", но ещё не аргументированно и абстрактно. Он не привёл никаких военных выкладок и резонов, которые могли существенно смягчить неприятие его "пораженческих" взглядов, впечатлить царя и закрыть рот насмешникам, хихикавшим за спиной, утверждая, что старик "помешался на ретирадах" [38]. Вползать в душу царям он умел, но в данном случае не с чем было ползти, не было арсенала доводов, с помощью которых раскрывались угрозы и преодолевались очевидные для всех негативные политические последствия отступления.
  
   Доверяться интуиции, но не думать предметно, не анализировать и перепроверять (а зачем, когда полагаешь, что постиг пружины отношений между людьми) - это ещё одна придворная традиция, действие которой армейские наблюдатели подмечали за характером своего командующего и называли просто - лень.
  
   Самое очевидное объяснение аустерлицких событий, если отрешиться от попыток тешить себя самообманом, состоит в том, что к плану Франца фон Вейротера 'военный гений' М.И. Кутузова образца 1805 года ничего добавить не мог. Не только гражданские качества, но военные его знания оказались ниже требуемых высокой должностью и ответственным моментом. Кутузов не умел спланировать крупный бой против такого противника как Наполеон, а равно не обосновал и поленился проработать свое предложение общего отступления (каким маршрутом идти, как не быть разбитым по дороге, куда деваться заведомо отстающим австрийским войскам). В результате разгромленная русская армия отступила по чрезвычайно угрожаемой дороге в Венгрию, на которой непременно была бы полностью уничтожена, если бы Наполеон не добился при Аустерлице всех своих целей, а император Франц I не послал срочно за миром. Самое печальное, Михаил Илларионович не понимал связи форм тактики и стратегии, считая возможным её игнорировать, а в русской армии было полно офицеров, бубнивших о предательстве австрийцев, сводивших свое поражение лишь к одному этому малоумному предположению. К их числу принадлежал даже очень уважаемый в будущем генерал А.П. Ермолов.
  
   Увы, не будь Вейротера, Кутузов выработал бы точно такую же диспозицию (кстати, очень похожим было его собственное планирование боя с Мортье при Кремсе), но тогда пришлось бы брать на себя ответственность за ожидаемое с высокой интуитивной вероятностью поражение. Поэтому он на военном совете и спал, заняв идеальную для себя как придворного (но не главнокомандующего!) позицию. Удостоверился, что с военной точки зрения сделано всё, по его мнению, возможное, но в результате не уверен, а потому, пользуясь слабостями молодого царя и зная законы дворцовых 'шу-шу', снял не снимаемую ответственность с себя. Будучи морально подготовленным к любому исходу событий, после разгрома он сразу же сложил с себя 'всякую ответственность за поражение' союзных войск, выражаясь при этом в словах Понтия Пилата: 'Я омываю себе руки' [39].
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 144.
   2. Там же, с. 146-147.
   3. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888, с. 1.
   4. Там же, с. 1-3, 28.
   5. Там же, с. 23.
   6. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 154, 161.
   7. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Типография Главного Штаба ЕИВ. 1858, с. 37.
   8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 147, 163-165.
   9. Там же, с. 212-213, а равно: Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. СПб.: Издание И. Песоцкого, 1846. Т.3, с. 22-23.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 157-158.
   11. Там же, с. 213.
   12. Там же, с. 173.
   13. Там же, с. 212.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 231, с. 221-222.
   15. Там же, док. N 232, с. 222-223.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 211.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814. 1815 годах. СПб.: Издание И. Песоцкого, 1846. Т.3, с. 21.
   18. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 28, 33.
   19. Гейсман П.А. М.И. Голенищев-Кутузов-Смоленский. / Русский биографический словарь / Под набл. А.А. Половцева, Т.9, с. 652.
   20. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. С. 91.
   21. Там же.
   22. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Иркутск.: Восточно-сибирское книжное издательство, 1982, Т.2, с. 153.
   23. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. Т.2, с. 168-169.
   24. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995, с. 63.
   25. Русский двор в конце XVIII и начале XIX столетия. Из записок князя Адама Чарторыйского. 1795-1805. С. 158.
   26. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 28, 31, 33.
   27. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с.44.
   28. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.2, с. 57-58.
   29. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 175.
   30. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб.: Издание А.В. Суворина, 1897. Т.2, с. 139.
   31. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.2, с. 63-64.
   32. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 181-182.
   33. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб.: Издание А.В. Суворина, 1897. Т.2, с. 140.
   34. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 208.
   35. Там же, с. 209-211
   36. Ланжерон А.Ф. Записки // Фельдмаршал Кутузов. Документы. Дневники. Воспоминания. М., 1995, с. 327
   37. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с.45.
   38. Бутовский И.Г. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща: первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г. СПб.: Военная Типография Главного Штаба ЕИВ. 1858, с. 37.
   39. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи. 1844. С. 212.
  
  
  3.3. Откуда взялись планы Вейротера и Наполеона, и как Кутузов оказался на стороне первого, не подумав о втором.
  
   Начало XIX века было временем, когда боевые возможности французской, австрийской и русской армий были наиболее близки друг к другу. Технический прогресс ещё не успел создать дисбаланса в вооружениях. Обилие прошедших во второй половине XVIII века войн, совместное участие в них как на одной стороне, так и друг против друга, сблизило штатную организацию и тактику армий. Эпоха просвещения, войн и революций вела к ускорению перемещения из страны в страну образованных людей, информации, систем взглядов и образов мыслей.
  
   Вместе с тем, стратегия и тактика были всё ещё теоретически не проработаны и шаблонны. Эти шаблоны опирались скорее на прецеденты (ранее выигранных сражений, успешной командной деятельности отдельных полководцев), на зазубренные в ходе офицерской дворянской жизни 'от пеленок' правила и обычаи войны, чем на какое-то аналитическое осмысление, развиваясь медленно и постепенно.
  
   Жомини писал: 'Я имел от роду 23 года, когда в конце революционной войны (в 1802 году), нашел Европу наполненную ложными понятиями о сей науке, решающей судьбу государств; я чувствовал, что военное искусство имеет правила, и долженствовал убедить в том военных людей, отвергавших существование оных... ибо многие из них не верят даже тому, чтобы могли быть правила для управления войною, и, по мнению их, все дело состоит в том, чтобы смелее броситься на неприятеля' [1].
  
   Обобщение опыта прусских и наполеоновских войн К. фон Клаузевицем в его основополагающем труде 'О войне' (1832-1834), равно как и оказавшие огромное влияние на русскую военную мысль работы Жомини (с 1803 года), а также менее известные труды Ксиландера и эрцгерцога Карла Тешенского, были ещё впереди.
  
   В конце XVIII - начале XIX веков военное искусство европейских армий продолжало характеризоваться господством линейной тактики, которая появилась ещё на рубеже XVI и XVII веков как результат перевооружения сухопутных армий огнестрельным оружием и повышения роли огня в бою. В ходе тридцатилетней войны 1618-1648 гг. линейная тактика овладела Европой, а классические развитые формы получила в XVIII веке, ставшим временем её расцвета. Но стратегия даже к концу этого периода не вполне отделилась от политики, и полководцы, включая самого великого Наполеона, ею частенько пренебрегали, подвергая разгрому свои армии в кампаниях, мотивированных и рассчитанных политически, но не стратегически. Примеры тому - его египетский и русский походы.
  
   Войска для ведения боя располагались в линии, состоявшие из нескольких шеренг (их количество определялось в зависимости от скорострельности оружия), что позволяло вести одновременную стрельбу из наибольшего количества ружей. Как результат, тактические маневры войск сводились, в основном, к приходу пехоты во фронтальное столкновение и попыткам более маневренной кавалерии расстроить враждебные порядки, пользуясь приемом обхода линий, имевших на флангах наименьшую огневую мощь, длительностью перезарядки примитивных гладкоствольных ружей и невысокой меткостью их огня. Солдаты удерживались в сомкнутых пехотных линиях и шеренгах с помощью палочной дисциплины.
  
   Не была исключением из этого правила и Россия, хотя в развитии тактики и стратегии русской армии обнаруживались отклонения от общего направления, наиболее ярко проявившиеся в полководческой деятельности А.В. Суворова. В отличие от Фридриха II, который жесточайшей муштрой и некоторыми усовершенствованиями довёл боевую скорострельность прусских линий до 4,5 - 5 залпов в минуту, Суворов, опираясь на высокие качества русского солдата и особенности ведомых Россией на обширнейших театрах войн, в которой беспрерывные походы были правилом, развивал другие идеи. Он первым соединил элементы марша и тактического боевого маневра, требуя без промедления переходить в мощный натиск. Так он пришел к практике опрокидывания вражеских пехотных линий одной русской пехотой же, вводимой в бой прямо с марша, без задержки на заряжание ружей, - при помощи демонстративного и соединенного штыкового удара.
  
   Быстрое сближение с противником, использование неготовности его линий к обороне и открытию сосредоточенного огня, задействование высокого устрашающего потенциала штыков, одновременный натиск на разных участках поля боя, рассеивающий силы и огонь обороняющихся, - так воевал Суворов. Впрочем, он не пренебрегал ружейным и артиллерийским огнем, давая ему место там, где не предвиделось плотного сближения, и надо было другими мерами воздействовать на врага.
  
   Использованные в этой тактике особые качества русского солдата, не бывшего наемником, вместо своей сельской общины вступавшего в воинское братство, соединенные с маневренностью и неприхотливостью войска, выработанными в далеких польских, турецких, персидских походах, - дали русской армии столетний перевес над всеми противниками. Разумеется, это произошло на основе преодоления Петром I общей отсталости русской армии.
  
   'Ничего кроме наступательного. Быстрота в походах, натиск в нападениях, холодное ружье... Не нужна (заумная) методика; глазомер. Полная мочь главнокомандующему. Нападать и бить неприятеля в поле. Не терять времени на осадах... брать крепости приступом или штурмом, менее теряешь. Никогда не разделять сил, дабы стеречь разные пункты. Если неприятель их перейдет, тем лучше; он приблизится, чтобы его разбить' [2]. Таковы были правила Суворова в войне с французами, которые он высказал генерал-майору Прево де Лукиану 5 сентября 1798 года во время своей ссылки в селе Кончанском.
  
   Суворовские требования как нельзя лучше выражали суть 'русского' способа ведения боевых действий. На этой основе великий полководец первым в Европе пришел к такой высокой форме военного дела, как соединение разнонаправленных тактических маршей по одному месту и времени, где раздельно идущие части армии вступали в согласованный бой. Благодаря этому умению Суворов совершил знаменитый Альпийский поход, заслужив восторженные оценки современников, включая своего противника - маршала А. Массену, сказавшего: 'Я отдал бы все свои победы за один Швейцарский поход Суворова' [3].
  
   'Любимое дитя победы' - как почти восторженно называл Массену сам Наполеон Бонапарт [4], - сумел увидеть то, что совершил у него на глазах русский полководец, успешно применив новую форму тактики, как никогда раньше связанную со стратегией. Первоначально она была названа современниками 'порознь идти, вместе биться'. В наше время то, что совершил Суворов, называется образцом оперативного искусства.
  
   Пример А.В. Суворова, дальнейший рост производительных сил и развитие путей сообщения в XVIII веке, привнесли в европейское военное дело понимание важности способов разгрома врага не только на избранном месте сражения, но на марше, и методов маневренной борьбы за коммуникации. Лучше обмундированные, материально обеспеченные, снабжённые конно-колёсной тягой войска стало быстрее водить. Они меньше страдали от неустройства и болезней. Длинные марши, разнообразные тактические обходные маневры, целью которых было расстроить вражеские линейные построения, всё более опасные силой своего огня, а то и вовсе перерезать пути подвоза и пополнения противника, стали правилом. Наполеон и его маршалы применили эту маневренную тактику наиболее последовательно и решительно, что со всей очевидностью сказалось в погоне за Кутузовым от Браунау.
  
   Этим русских было не удивить, - даже с невыразительными командующими во главе, царские армии по-прежнему были сильны в марш-маневрах. Русские оставались сильнейшими стратегами уже по той простой причине, что их понимание стратегии с самого начало шло не от одной политики (как в Европе), а ещё от гораздо глубже проработанной логистики передвижения на огромные расстояния больших масс войск, к чему европейская военная мысль с началом масштабных наполеоновских войн только приступила. (Развал австрийской системы снабжения всего лишь за три месяца кампании 1805 года был более чем характерен, и внес немалый вклад в поражение союзников). Исторически и практически особое положение русских военных дел опережающими темпами привело русскую военную школу к признанию эффективности такой формы борьбы, как разорение тыла противника, какую в Европе того времени вообще отказывались понимать.
  
   Однако, сказанное не отменяет того гораздо менее приятного факта, что большинство современников и последователей Суворова, хорошо выученных по основам линейной тактики, не усвоили сути его 'науки побеждать' ни в частном, ни в главном. В частном они не понимали, что без учета меняющейся обстановки и характера противника, штыковой удар мертв. В главном - не удосуживались домыслить, что он является лишь одной из возможных форм острого и массированного боевого воздействия на врага, проглядели, как унификация огнестрельного оружия и увеличение мощи артиллерии дадут Наполеону альтернативу в таком инструменте, а революционный энтузиазм укрепит дух французской армии, нивелируя былое русское превосходство в солдатском материале.
  
   Практический суворовский принцип, гласящий, что эффективность применения любого ударного средства опирается не только на точный маневр, но и на массирование ударных сил (впрочем, он плохо и очень кратко был выражен Суворовым теоретически - одним словом 'натиск'), остался необобщенным и мало посещал головы генералов. Натиск они понимали неправильно, ровно в том дилетантском смысле, в каком его критиковал Жомини, - подменяя необходимое соединение и массирование решимостью и отвагой. Они видели, как Суворов разделял силы в бою, но не зрили, что ударную мощь своей армии он при этом держал соединенной, примиряя между собой разнонаправленные требования широкого маневра и максимального сосредоточения сил. Поэтому они не умели правильно распределять силы на поле боя и организовывать наиболее далеко выходящую за пределы классической линейной тактики высшую суворовскую форму боя 'порознь идти, - вместе биться'.
  
   Сознание благоговейного непонимания науки войны, уже уверенное, что есть какие-то правила, но не постигающее их научной системы, а потому продолжающее восславлять и перебирать личности полководцев, хорошо выражено С.Н. Глинкой: 'Но тактику Героев трудно проникнуть: они обличают зависть делами, и доказывают, что победа, слава и щастие зависят от правил. Не осмелясь описывать Суворова, я предложил только различные свойства, отличавшие героев в разные времена в различных странах. Их свойства, их правила свидетельствуют о том, что Суворов понимал их' [5]. И это было написано образованнейшим офицером после войны 1812 года!
  
   Ровно таков был и М.И. Кутузов, выражаясь в сходных же словах. В своем письме Е.И. Кутузовой, написанной по поводу известия о победе над Наполеоном под Прейсиш-Эйлау, он написал только: 'Дай бог! Я нынеча себя узнал, что независтлив' [6]. Никаких восклицаний типа 'Вот бы узнать, как это было! Что же нового сделал Беннигсен!'
  
   Как было показано выше, при освещении требований, которые М.И. Кутузов предъявлял своим войскам во время отступательного марш-маневра от Браунау, он вполне принадлежал к 'классикам линий' и тактическим 'механистам', склонным некритически переносить апробированное куда бы то ни было. В результате, его войскам не удались ни большинство штыковых ударов, ни согласованный проход через горно-речные дефиле у Кремса, где Милорадович и Дохтуров вступили в бой разновременно, да к тому же не снабженные необходимой ударной мощью. Аустерлиц выявил непонимание Кутузова, каким инструментом для нанесения ущерба и деморализации русско-австрийской армии воспользуется Наполеон. Если бы такое понимание было, то в соответствии с известными ему назубок принципами линейной тактики и образцами русского военного искусства, пришло бы и осознание того, что Бонапарт постарается держать свои силы соединенно, поливать и разделять союзников сильнейшим огнем, при этом не стоя на месте, а в движении.
  
   Модификация Наполеоном принципов линейной тактики принципиально не отличалась от той, которую ранее произвел Суворов, - в том смысле, что она тоже была чисто инструментальной. Русский гвардейский офицер Суворов сгруппировал сияющие на парадах и производящие сильное впечатление штыки, артиллерийский офицер Бонапарт - пушки. Если в вышеприведенных тезисах Суворова из разговора в Кончанском с Прево де Лукианом слова 'холодное ружьё' заменить на 'залпы и пушки', в остальном Бонапарт слово в слово мог повторить то же самое, и повторял за Суворовым неоднократно.
  
   Суворов требовал: 'Недовольно, чтобы одни главные начальники были извещены о плане действия. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его; по той же причине даже унтер офицеры и рядовые. Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог больше вредный, чем полезный. Болтун и без того будет наказан'. Так и Наполеон, - в приказе по армии на Аустерлицкий бой он посвятил в свой план всех своих офицеров и даже солдат [7, 8]. Но русский главнокомандующий соединенными русско-австрийскими силами Кутузов, имея в биографии личное общение и действия с великим Суворовым, ничего подобного перед сражением не предпринял и в приказе не огласил, ограничившись доведением диспозиции до 'колоножных начальников'.
  
   В этом смысле, скорее Наполеон, говоривший, что 'познание высшей стороны войны приобретается только опытом и изучением истории войн, веденных великими полководцами' [9], был учеником русского генералиссимуса, нежели Кутузов, который, будучи поражен эгоизмом и субъективизмом, даже не тщился на это. Русские и советские довоенные историки часто и прямо сопоставляли Наполеона с Суворовым, заявляя: 'Многое из того, что дал военному искусству Суворов, было воспринято Наполеоном и получило законченное развитие' [10], пока подобное сравнение не оказалось под прокрустовым идеологическим табу. Причинившая собственному народу гигантское горе и жертвы некомпетентная сталинская власть, долго ориентировавшаяся на полководцев из серии 'рогами вперед, а в остальном, - чего изволите', не могла допустить иллюстраций о том, как в XIX веке, в своем отчестве, отвернулись от наследия Суворова, и как оно было подхвачено соперниками России. Слишком уж прямо это вело к аналогии с веком XX, в котором И.В. Сталин искоренил все наследие революционных войн, начав строить РККА как гигантскую феодальную армию, и к чему это привело.
  
   'Титулом' ученика Суворова Михаил Илларионович был 'награжден' много потом, консервативными и восторженными, прежде всего советскими историками, а современники считали учениками покойного князя Италийского П.И. Багратиона и Н.М. Каменского. К примеру, А.С. Шишков, много и в целом очень благожелательно рассуждая о князе Смоленском, учеником Суворова называет не его, а Багратиона [11]. Сам же Суворов буквально называл своими учениками князя Алексея Горчакова (будущего венного министра России, сменившего на этом посту М.Б. Барклая де Толли в 1812 году) и австрийского принца Кобурга [12].
  
   В остальном Наполеон недалеко ушел от своих 'оппонентов'. По его собственному признанию (эта цитата вынесена в эпиграф В.В. Бешановым), 'Я провел шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую' [13]. Корсиканец не лукавил. Он был субъективен не меньше русских и австрийских командующих, и, разделяя всеобщую для того времени тягу к образцам военной истории, не на много более их теоретичен. Он действовал по наитию и вдохновению, но тщательно учитывая конкретные для каждого случая обстоятельства. Хороший организатор, чуткий наблюдатель, быстрый импровизатор, - этим он успешно дополнял практически единственный усвоенный им новый принцип массирования ударных сил, часто отступая от него в самые разные стороны.
  
   Так, учитывая характер своего русского противника, в своих приказах и предписаниях перед Аустерлицем, Наполеон в явное подражание Кутузову и русским наставлениям рекомендовал 'каждому солдату иметь при себе штык, оружие, всегда предпочитаемое французскою армией'. Какое же оно было предпочитаемое, если во многих французских корпусах штыки были брошены, как лишняя обуза? Но обстоятельства потребовали, и Бонапарт тут же отступает от своего принципа и шаблона. Более того, учитывая вероятность боя на близком расстоянии, он предписал Бертье Сульту установить 'боевой порядок, отвечающий как требованиям огнестрельного боя, так и в особенности боя холодным оружием' [14].
  
   Вот почему наполеоновская модификация военного искусства так много дала Бонапарту на поле боя (ружье и пушка есть более мощные средства, чем штык, особенно в соединении с подвижностью тактического мышления), и мало стратегически. Условия европейских театров оставались прежними, глубокую расчетливость долгих и протяженных походов негде было почерпнуть, и он над ней мало думал. Это дает основание определить тактику наполеоновской армии не как совершенно новую тактику 'буржуазного времени', а как самую позднюю, развитую и переходную форму линейной тактики перед началом буржуазной промышленной революции. Дальнейшее увеличение мощи средств поражения привело к невозможности построения и удержания линий, рассыпному строю и маневренной войне в полном смысле этого слова. Господство маневра, удлинение фронтов и увеличение масс войск окончательно вызвало к жизни и сформировало современную науку стратегии, в которой Наполеон был слаб, а первенство, на самом деле, принадлежит русским и немцам.
  
   Не было наполеоновское боевое мастерство таким уж неодолимо высоким, особенно в стратегически спланированной войне. На поверку оно оказывается в высокой степени подражательным. При этом Бонапарт лучше использовал любые, в том числе русские, передовые образцы, чем русские дворянские полководцы. Если бы у них, в том числе у М.И. Кутузова, достало наблюдательности и хватило подвижности ума преодолеть личную амбициозность и зашоренность своего дворянского военного сознания, и на деле, а не пустословно чтить методы Суворова, великая и ужасная война 1812 года на русской территории могла не состояться.
  
   Тактическое преимущество Наполеона не могло быть вечным. Торопливо реализуя его, Бонапарт считал важнейшей задачей ввести свои главные силы в контакт с основной группировкой противника, после чего надеялся на собственные таланты и... на авось, который его, в конце концов, погубил. Со всей встречной русской, австрийской и прусской непонятливостью, это кредо просуществовало всего десять лет, уже к 1807 году начав сопровождаться сражениями-мясорубками, в которых французские войска несли тяжелые потери. Если бы корсиканцу противостоял полководец масштаба Суворова - оно развеялось бы в течение одной кампании. Но Суворова уже не было, а тех генералов, кто мог заменить его, самодовольный царский бомонд либо отверг, либо не поддержал. Австрийцы же их вообще не имели. У них только-только подрастал Карл Тешенский.
  
   Поэтому в реальной истории произошло не так. Каким бы простым не было отличие тактики Наполеона от современной ему русской и австрийской тактики и маленьким шажок вперед, его противники в то время сделали шаг назад, слепо следуя другой, более классической разновидности линейной схемы. В ней действительно, на протяжении всего XVIII века, в некотором забвении был принцип сосредоточения сил. 'Может показаться невероятным, и все же это случалось сотни раз, что вооруженные силы дробились и разъединялись по одному лишь темному подражанию традиционной манере без ясного сознания, зачем собственно это делается'. - Так писал Клаузевиц, настаивая на том, что для каждого разделения сил, мешающего быть 'вообще возможно сильным, а затем - и на решающем пункте' [15], необходимы разумные основания.
  
   При том, что возможности для обходного манёвра всегда следовало тщательно взвешивать, он, постоянно применяемый для преодоления недостатков собственных и взлома вражеских линейных построений, безотказно работал против сравнительно отсталого турецкого противника, и стал своеобразной 'идеей фикс' австрийской и русской военной мысли. В первые годы XIX века он продолжал использоваться под Кремсом, Аустерлицем, Арпачаем (А.В. Гудовичем, закончившим ту же, что и М.И. Кутузов Соединённую Артиллерийскую и инженерную дворянскую школу), и много где ещё. Под Арпачаем манёвр тоже провалился, но из-за общего боевого превосходства русской армии, турки все равно проиграли сражение.
  
   При таком положении дел соблюдение высшей стратегической аксиомы сосредоточения сил всецело отдавалось на произвол военачальника, зависело от его личных качеств, в полной мере не сознаваясь ни им, ни подчиненными ему генералами. Обычно главнокомандующий единолично определял, какие силы нужно выделить для каждой колонны, линии, позиции, в каждый манёвр. На военных советах и подчиненными квартирмейстерами редко вносились какие-нибудь изменения. При встрече на поле брани двух полководцев, один из которых понимал важность принципа сосредоточения сил лучше другого, а обе их армии были одинаково хороши, это грозило 'непонятливому собрату' тем, что его маневр превратится во взмах плетью, которой обуха не перешибешь', и проигрышем сражения.
  
   У Кутузова из-за особенностей его характера и ограниченности подготовки (до Кремса и Аустерлица он не был главнокомандующим ни в одной битве, а последние 12 лет провел больше при дворе, чем при войсках), распределение сил вообще, а ударных сил в особенности, - выходило плохо. Силы выделялись неадекватные, взаимодействия не получалось, много ударной мощи бесполезно оставалось в резерве. Но из соображений престижа никто не стал бы выносить на военный совет серьезную критику. Коррекция была произведена заранее. Более понятна теперь и пассивность на военном совете со стороны подчинённых Кутузову русских генералов: действуя в рамках общепринятой тактики Ф. фон Вейротер у них на глазах исправлял 'кремскую' ошибку Михаила Илларионовича. Он массировал силы, отказавшись от создания слишком большого резерва, наряжая в бой не 40, а 90% армии, планируя задействовать в обходном манёвре не 30, а 50% войск. Других крупных ошибок, - лишнего растяжения сил в пространстве, и их по-прежнему распыленной ударной мощи перед сгруппированными стрелками и орудиями Наполеона они, недооценивая его как противника, просто не видели.
  
   Объективно высочайшая роль полководцев в те времена обосновывалась прямо и чувствовалась всеми интуитивно. Понимая это, командующие тщательно изучали личности 'оппонентов', оценивая их способности. Очень большое внимание уделялось разбору данных ими сражений, особенно последних (ещё одна причина, по которой следует уделять большое внимание Кремскому бою). Часто встречался элемент подражания успешным хитростям и приёмам. При многих равных условиях, тот, кто лучше применял общедоступный арсенал, - тот и побеждал. Отличным примером такого рода деятельности являлся Наполеон Бонапарт, оставивший массу характеристик своих противников, как верных, так и ложных. Хорошие навыки в психологии тоже были составной частью его мастерства.
  
   Выше уже упоминалось о том, как Наполеон 'окутузился', творчески применив против руководителей коалиции под Ольмюцем тот же приём, каким Кутузов провёл за нос Мюрата, убедив французского маршала в своей пассивности. Случилось это всего через месяц после Шенграбенских 'переговоров'. Самозваный император французов, хоть и не был династическим монархом, отлично сыграл спектакль для ура-патриотических, поддакивающих, льстиво-сплетенных, породисто-вырожденных императорских дворов, поневоле оказавшихся его главными пособниками.
  
   Как мог не рассмотреть очевидную аналогию только что применявший ту же самую хитрость Михаил Илларионович? Постановка элементарного вопроса 'для чего?' сразу подводила к правильной мысли о том, что французская армия будет действовать активно. А характер диспозиции (статичной из двух сосредоточившихся армий вместо прежних догонялок) легко вёл к следующему выводу, что Наполеон собрался нанести удар по типу распрямившейся пружины, в тот момент, когда противник сам подойдёт к нему. Видимо, о чём-то таком подумал А.Ф Ланжерон, задавая свой вопрос Ф. фон Вейротеру.
  
   В общем, умный и внимательный главком на военном совете, услышав ответ Вейротера на вопрос Ланжерона, должен был тактично сказать австрийцу, что тот - глупец. Суворов бы точно сказал что-то типа: 'О! Вейротера сам Бонапарт не обманет!' К сожалению, этого не позволили ни уровень полководческого мастерства Михаила Илларионовича, ни атмосфера совета, который Суворов никогда не повел бы в таком конторском ключе. И Кутузов ведь что-то подобное тоже подозревал, потому и медлил со сходом центральной колонны войск с Праценских высот. Но осознать в полном объёме не сумел. Не было у него отгадки, что же сделает Наполеон. Не на такие вещи его мозг последние двенадцать лет был направлен. Зато у Бонапарта отгадка, что сделают русские и австрийцы, была.
  
   От внимания Наполеона, конечно, не укрылся успех Багратиона в Шенграбенском бою, и корсиканец хорошо понимал, как трудно, даже превосходящими силами, нанести поражение спаянным, плотным потоком движущимся войскам. Даже судьба артиллерии Багратиона была показательной: князь не стал дробить свои 12 пушек, сумев хорошо пострелять по французам, и даже увезти 4 из них. Поэтому Бонапарт приготовился держать и вести свою армию сосредоточенно, за исключением заслонов при путях отступления (в отличие от Вейротера и Кутузова, Наполеон о нём думал) и небольших отрядов, изображающих контакт обходящей массы союзных войск с главными силами французской армии.
  
   Бонапарт знал подлинные результаты боя армии Кутузова и корпуса Мортье при Кремсе-Дюренштерне, где примерно 14000-16000 союзников на благоприятной для окружения местности не удалось взять верх над 8500-10000 французских войск и добиться плотной изоляции Мортье. А Вейротер - только победные сочинения, на которые был так горазд Михаил Илларионович. Простая экстраполяция, основанная на равной боеспособности обеих армий, вела к тому, что для надёжного охвата 75 тысяч французов (да ещё на открытой местности) по аналогичному плану Вейротера, союзникам потребуется не 85, а не менее 120 тысяч войск. Без сомнения, будучи в курсе истошных патриотических воплей и бурных радостей по случаю кремской 'победы', Наполеон предполагал, что союзники не отступят от своей типовой тактики разделения сил для совершения обходного манёвра, и в реалиях ему придется иметь дело с меньшими группировками, которые надо будет окончательно разобщить.
  
   В довершение всего, мнение Вейротера о том, что у французов есть единственный путь отступления с правого фланга на Вену, было неверным. Армия Наполеона могла отступить и с левого фланга, по пути через Брюнна на Иглау (Йиглаву). Остатки войск эрцгерцога Фердинанда не были серьезным препятствием. Вот почему Бонапарт нисколько не боялся союзного наступления. Более того, ему нужно было толкнуть противников на этот сценарий.
  
   На Аустерлицком поле не было таких естественных препятствий и географической разобщённости, как под Кремсом, поэтому, чтобы рассечь вражескую армию, император французов планировал мощный удар в центр. Он приготовился нанести его независимо от того, как бы Кутузов и Вейротер не игрались своими силами на флангах (например, вовремя сообразили, что французы готовятся к отступлению на Иглау и перегруппировали силы с левого на правое крыло).
  
   Вот почему Наполеон собирался дождаться своего полуохвата, а потом, двигая французскую армию сосредоточенной массой, разрубить полукольцо на две половинки, после чего последовательно покончить с каждой из них. Бояться ему в этой ситуации было нечего. У врага, вовлеченного в его план, не хватало ни сил, ни времени для какого-либо другого манёвра. Действуя на короткой руке, из центра сражения, Наполеон оперировал резервами быстрее. Он был грамотным артиллерийским офицером, и безошибочно направлял артиллерию, смело выдвигаемую в передовые порядки, ничего не боящуюся при больших плотностях собственных войск рядом с батареями.
  
   А что же Кутузов и Вейротер? Они, планируя бой строго по канонам поздней линейной тактики, не творчески опираясь на опыт тех же самых сражений и столкновений, переоценили опыт Кремса (первой и единственной 'победы' союзников над французскими войсками в этой кампании) и не воспользовались уроками Шенграбена. Заодно они недооценили противника (грозные французские пушки и дисциплинированные ружья спрятались за восхвалениями удалых русских штыков). В результате, наивно предполагалось, что Наполеон поведёт себя как турки или как 'разбитый' Мортье. Вейротера частично извиняет лишь то, что он не присутствовал при Дюренштерне. Но главнокомандующего не извиняет ничто.
  
   По древнему крылатому выражению арабского поэта XI века Ибрагима-Аль-Хусри, 'лжец - всё равно, что вор, только вор крадет твоё имущество, а лжец - твой ум'. Не кто иной, как М.И. Кутузов, действуя по придворным законам и выдав Кремс за полную победу, украл часть ума у Вейротера, не добавив к его рассуждениям ни капли собственного.
  
   Михаил Илларионович всё знал доподлинно! Мог догадаться, что для охвата чрезвычайно боеспособной армии Наполеона союзных сил недостаточно, как их не распределяй. Не было для него труда понять, что гвардейский резерв, поставленный за центральной четвёртой колонной, при той быстроте, какую демонстрировали французские маршалы в погоне за ним, ни на один из флангов боя не успеет, а в случае удара французов по слабому центру - ситуацию не спасёт. И он молчал! Конечно, сказать правду, после собственных приукрашенных реляций ему было трудно, но его армии, монарху, стране - очень нужно. Увы, главнокомандующий не нашёл для этого душевных сил. Он непрофессионально понадеялся на механическое массирование обходящих войск Вейротером и даже не попытался выпрыгнуть мыслью за пределы многократно приносившего успех с турками типового плана, подобно тому, как Гудович даже в 1807 году следовал строго по нему.
  
   В результате произошло то, что произошло. Внезапность оказалась на стороне наполеоновских войск. На поле Аустерлица не было географического разобщения, как под Кремсом-Дюренштерном, из-за чего Милорадович и Дохтуров могли действовать только раздельно, но Наполеон сам создал его, уже в начале сражения высадив всей силой союзный центр. Против него он задействовал до 49 тысяч своих войск [16]. Правый фланг Багратиона оказался таким же бессильным, как слишком слабый отряд Милорадовича перед дивизией Газана. А левый попал в такое же полуокружение, как Дохтуров, поскольку за ним оказалась неудобная к отступлению местность. В итоге тот же Дохтуров принял командование в момент фиаско, и те части, что кое-как отступили, обязаны этим ему. Общее соотношение сил на поле боя было несравненно более благоприятным для французов. Вслед за центром левый фланг ждал полный разгром. А потом он перешёл бы и на фланг правый, если бы Багратион вовремя не начал управляемое (по типу шенграбенского) отступление.
  
   И где же тут гениальность и 'революционность' Наполеона перед такими противниками? Он действовал всего лишь как умный, внимательный человек, на том же самом сравнительном материале, что и они, достаточно прямо, чтобы его замысел несложно было разгадать. Но разгадывать простенький наполеоновский ребус оказалось некому. В этом смысле, по справедливому замечанию Г.А. Леера, 'успех, одержанный Наполеоном под Аустерлицем, является не только блестящим по результатам, но и вполне заслуженным', а корни его гениальности находятся, как и у Суворова, в 'громадном труде' полководца, [17] которого со стороны его противников не наблюдалось. Они почти всецело уповали на свое великое прошлое и непобедимую шовинистическо-патриотическую надутость.
  
   Единственная 'революционность' Наполеона состояла в том, что он не сторонился людей ниже себя положением, постоянно и деятельно находился за пределами своего шатра среди войск и лично ездил на рекогносцировки, в то время как Вейротер, Кутузов и оба императора ограничивались парадными смотринами, получением докладов и отдачей распоряжений не сходя с места. Это ухудшало их знания о собственных и вражеских войсках, лишало возможности проверки и критического отношения к полученным докладам. Они были самым обветшалым звеном союзной армии, наиболее полно представляя в ней ущербные придворно-феодальные порядки, и, к сожалению, звеном командным. Общество, как и рыба, гниёт с головы.
  
   Ни Россия, ни даже Австрия в 1805 году не были близки к революции, а Франция глубоко скатилась в реакцию новой империи. Не было других факторов, существенно повышавших боеспособность наполеоновских войск над феодальной русской армией. Русские генералы поля боя были превосходны, в их среду ещё не успел спуститься голод на командные кадры, провоцируемый нелепыми установками Павловского и Александровского дворов. Семь лет спустя, в 1812 году, генералы это опять доказали. Офицеры и солдаты были выше похвал. Имперские и патриотические мотивы, двигавшие ими, были практически идентичны французским стремлениям. Будь эта армия под началом Суворова, олицетворявшего всё тот же единый военный прогресс, - история Европы и России пошла бы по-другому.
  
   Есть все резоны отойти от марксистского клише о неизбежности победы прогрессивной буржуазной армии над отсталой феодальной (не так прост путь истории, - скоро французская армия закончит иначе), и не согласиться с Энгельсом в том, что Аустерлиц представляет чудо стратегии. Не чудо. Не явил там Наполеон никакой новой стратегии, а лишь новую активную тактику, оказавшись на оперативной высоте.
  
   Вся последующая российская и советская историография, благоговея к Наполеону (по принципу: чем ужаснее представляется враг, тем ценнее конечная победа и меньше спросят за поражения и потери) пестрит ремарками о том, что план Вейротера был плохой, но при этом никто детально не объясняет, почему. Если объяснить, придётся до конца развенчать и Кутузова. Не нужен был Суворову такой ученик. Проще было подавать примеры деревянной колоде с резными эполетами. Не нужен был Александру I такой главком. Но царь сам, по сравнению со своей бабкой Екатериной Великой, был такой же колодой.
  
   Жестокий урок Аустерлица Кутузов, не будучи передовым военным мыслителем, запомнил не сразу. Не тщась взять верх над Наполеоном, но презирая турок, он умудрился потерпеть поражение под Браиловом в 1809 году, и чуть не оскандалиться под Слободзеей в 1811-м. Вся балканская кампания Кутузова 1811-1812 гг. в качестве главнокомандующего несёт на себе тот же отпечаток разобщения сил, причём сверх того, - ленивого пренебрежения к быстрым манёврам и маршам, к которым его систематически вынуждал в Австрии Наполеон. Лишь после повторного упражнения от слабого противника, вернувшись к противостоянию с Бонапартом при ведении Отечественной войны, он дорастёт до мысли о необходимости сосредоточения всех русских сил. Но, сводя их в кулак под Бородино и Тарутино, он всё равно будет ослаблять фронтальные линии отделением огромных резервов, и не найдёт ту нужную тактику противодействия, которую давно уже отыскал Суворов, успешно выковыривая 'пробки' французских войск из полевых дефиле и горных ущелий.
  
  
   1. Жомини Г.А. Аналитический обзор главных соображений военного искусства, и об отношениях оных с политикой государств. СПб.: Типография Временного департамента Военных Поселений, 1833. Предуведомление сочинителя, с. I, II.
   2. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 120-121.
   3. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Военное издательство министерства обороны Союза ССР, 1958. С. 629.
   4. Биографическая библиотека Ф. Павленкова: жизнь замечательных людей: В 3 т. Том 2: XVII- XVIII вв. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 428.
   5. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 312.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 443, с. 433.
   7. Головин Н.Н. Суворов и его 'Наука побеждать'. М.: 2000 (репринт издания 1931 г.), с. 94.
   8. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 24-25.
   9. Н.А. Левицкий. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны Союза ССР, 1938, с. 7.
   10. Там же.
   11. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Berlin : B. Behr's Buchhandlung, изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. 1870. Т.2, с. 154.
   12. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 3, док. N 351, с. 338; Том 4, док. N 501, с. 440.
   13. Бешанов В.В. Шестьдесят сражений Наполеона. М.: Изд-во Харвест, 2000. С.1.
   14. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 10-11.
   15. Клаузевиц К. О войне. М.: ЭКСМО, 2007. Часть 3. Глава 11. Сосредоточение сил в пространстве. С. 76.
   16. Леер Г.А. Подробный конспект. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. СПб.: Типография В. Безобразова, 1888. С. 26.
   17. Там же, с. 65-67.
  
  
  3.4. Последствия и не выученные уроки разгрома. Новая опала Кутузова.
  
   Аустерлицкий разгром обрушил союзные отношения России и Австрии, став концом 3-ей коалиции. Император Австрии Франц I уже через день после битвы малодушно явился к Наполеону с повинной. 14 декабря (26) декабря в Прессбурге между австрийским императором и французским правительством был подписан унизительный мир. Австрия вышла из войны. Прибывший к Бонапарту прусский посланник Х.-А. Гаугвиц запрятал подальше свой ультиматум и поздравил Наполеона с победой. Вся русская внешняя политика потерпела крах. Петровский и екатерининский, доселе самоуверенный русский мир стал перед опаснейшей угрозой.
  
   В России поражение воспринимали тем больнее, что за последние сто лет привыкли к непрерывным победам своего оружия. "Здесь действие Аустерлицкой баталии на общественное мнение подобно волшебству, - писал 4 января 1806 года в Лондон Ж. де Местр. - Все генералы просят об отставке и кажется, что поражение в одной битве парализовало целую империю" [1].
  
   Исключительно болезненный удар по репутации получил император Александр, который впервые после Петра I находился при действующей армии. Спасая престиж и торопясь пресечь воздействие наполеоновских прокламаций на русское общество, он сразу же повелел Кутузову составить и прислать две реляции о проигранном сражении: одну, содержащую "по чистой совести и совершенной справедливости" изложенные действия, а другую "для опубликования", с обстоятельствами, 'кои были нам препонами к удаче' [2].
  
   В последней (но первой по времени сочинения, 14 января 1806 года, реляции) говорилось, что урон русской армии "не доходит до 12000", а у французов "простирается до 18000". Вина за разгром осторожно, мелкими штрихами, и оттого убедительно, перекладывалась Кутузовым на австрийцев: 'Вообще всею кавалериею командовал австрийский генерал-фельд-лейтенант князь Лихтенштейн'; 'Неприятель, напав на австрийский фронт опрокинул его, отчего пришёл в замешательство и Новый Ингерманландский полк'; 'я дал повеление резерву из австрийских войск состоящему... Резерв сей действительно занял назначенную ему позицию; но при первых выстрелах отступил'; пушки были потеряны потому, что 'колонны сии были ведены австрийскими колонновожатыми ошибкою по такой дороге, по коей едва было возможно провести пушки' и т.д. [3].
  
   Сам Михаил Илларионович, разумеется, нисколько не верил наклепанное им против австрийцев, но знал, что оно упадет как бальзам на душу всем невежам и ура-патриотам. Яркий пример тому, - его собственный приказ по армии от 4 декабря 1805 года: 'Известно мне, что господа офицеры дозволяют себе в разговорах с местными жителями не только осуждать австрийцев за последнее сражение, но даже уверяют, что ими, конечно, проданы были. Столь неосновательное и безрассудное суждение не иное что про извести может, как худые последствия, и служит к стыду русского имени. Я, остерегая всех господ офицеров, рекомендую от подобных разговоров удержаться, как же скоро узнаю о ком либо, то наистрожайше ответствовать будет' [4]. Разумеется, советские 'историки' сразу бросились в защиту уязвленных шовинистических настроений, 'отлаживая' этот приказ своими комментариями: главнокомандующий эти невежественные настроения разделял, но, находясь в Австрии, считал себя обязанным.
  
   Общественное мнение обратилось против австрийцев, и с тех пор масса "патриотов" принялась рассуждать об Аустерлице по неправдивой кутузовской реляции, а если даже и признала правильные цифры, то всё равно расхваливая Михаила Илларионовича и снимая ответственность за поражение с него.
  
   Жестокая правда и современные знания о человеческих взаимоотношениях в пирамиде государства заставляет предположить, что, не смотря на просьбу царя 'чтобы в подобных случаях от меня ничего скрыто не было', неправдивы были обе полученные самодержцем реляции. Такого прекрасного шанса 'отмыться' М.И. Кутузов не мог упустить. Тем более интересно содержание реляции Михаила Илларионовича, написанной им 'по чистой совести и совершенной справедливости'.
  
   Удивительно, что до сих пор этот важнейший документ никто не искал или не замечал, не акцентировал на нём внимание, чтобы удостовериться, что же там такое сокровенное, какие думы, цифры и подкрепленные суровой правдой тактические выводы полководца написаны.
  
   А ведь, между прочим, в сборнике документов Кутузова есть эта реляция, написанная позже первой, - с умелой оттяжкой на формирование благоприятного общественного мнения по ней, - датированная 1 марта 1806 года. О том, что это именно она, говорит сопоставление её текста с рескриптом Александра I от 22 декабря 1805 года, повелевшего составить и прислать ему две упомянутые писульки.
  
   И тут глаза у читателя открываются как у сказочной собаки Ганса Христиана Андерсена: в реляцию Кутузова 'по чистой совести и совершенной справедливости', нет никаких цифр и схем, полностью отсутствует анализ хода сражения и причин поражения, которые она должна была в первую очередь содержать. В ней содержится только информация о русских батальонах, генералах и офицерах, которые, по мнению главкома, не исполнили свой долг на поле боя!
  
   Пользуясь глупостью молодого императора Александра, некорректно поставившего требование, обнаружившего самолюбование, будто он 'отчасти уже сведущ о том, что происходило' и болтливо приоткрывшего свои ожидания найти виновных, Михаил Илларионович прямо не солгал, но и своего долга полководца не выполнил. Он подсунул царёнку мелкую и лишённую военной мысли инфу, под стать мелкой самодержавной душе, тем отведя удар от себя и возведя на подчинённых напраслину, воспринятую ничтожным в военном деле самодержцем за правду просто потому, что она различалась с ранее переданной ему версией для общества.
  
   Вот что Кутузов написал: 'Ваше императорское величество были сами свидетелем, что 4-я колонна была наиболее причиною поверхности, которую имел неприятель в сей день; два баталиона мушкатерские Новогородского полка не держались нимало и, обратившись в бегство, привели колонну в робость и замешательство. За сею 3-я колонна наиболее виновна; начальник её вошел в деревню Кобельниц, не приняв никаких осторожностей, что и подало неприятелю средство обойтить оную колонну и взять большую часть людей в плен' [5]. К этому Кутузов предлагает меры наказания и присовокупляет списки лиц, его заслуживающих. Так ничтожный Александр I и поступил.
  
   Так Александр I и поступил. По возвращении из плена в Россию, командующий 3-ей колонной генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский был отдан под суд. Генерал-аудиторат оправдал его. Тогда дело было велено перенести в Государственный Совет, который приговорил его к разжалованию на месяц в рядовые и отставлению от службы. Царь утвердил приговор. Невиновный генерал, не выдающийся, но характеризовавшийся современниками как храбрый и честный, расплатился за ошибки и малодушие русского главнокомандующего. А.Ф. Ланжерону за яко бы неудачные манёвры под Аустерлицем сначала было предложено подать в отставку, а потом 'милостиво' произведено задержание в дальнейших чинах. Огульно пострадал указанный главкомом как 'нестойкий' Новгородский мушкетерский полк, были наказаны генерал-майор И.А. Лошаков и другие лица по кутузовским спискам.
  
   Ноль стратегии, ноль тактики. Документ настолько пуст, что никому в голову не пришло его секретить. И неудивительно, что с высоты лет это военно-интеллектуальное ничтожество, просто сломавшее много судеб, никто из историков не замечает. В. Безотосный, к примеру, думает, что эта реляция, - не реляция, а ответ Михаила Илларионовича на другое поручение царя.
  
   Но она, пустая бумажонка, уничтожившая Пржибышевского и причинившая неприятности Ланжерону, - та самая. Другого военного анализа, чем в реляции 'для опубликования', не было. Об этом свидетельствует письмо М.И. Кутузова А.А. Чарторижскому от 17 января 1806 года, также предназначенное для косвенного убеждения императора Александра через его фаворита: 'Не знаю, понравится ли императорскому величеству изложение реляции, но мне оно казалось наиболее отвечающим действительности' [6].
  
   Таким образом, куцый анализ хода и тактики сражения был дан Кутузовым только в реляции 'для опубликования', другого анализа не было, вместо этого он сыграл с царём в 'поддавки', а потому веских причин поражения, которые неминуемо указали бы на отвратительную работу главнокомандующего, не искали. Зато неудачливый главком спас себя от новой опалы. А затем наступил хорошо известный ныне эффект пропаганды: когда властные лукавцы добиваются и видят искреннее убеждение широкой аудитории, то вскоре сами начинают верить в ложь, какую поначалу от правды хорошо отличали. Как только это случилось, и прекратились наказания мелких 'стрелочников', Кутузову больше ничто не грозило.
  
   О причинах поражения и что можно было в той ситуации предпринять, думали кто угодно, но только не Кутузов, 'омывший себе руки'. К примеру, А.Ф. Ланжерон в своих записках пишет: 'В этот момент (получив сообщение о натиске французов на центр) я находился в деревне Сокольниц; я поручил генералу Олсуфьеву продолжать атаку, а сам поехал к бригаде Каменского. Это было ошибкою, может быть простительною в нашем положении, но все-таки ошибкою, которую я всегда буду ставить себе в упрек; я должен был тогда остановить голову своей колонны, сговориться с Пржибышевским, предупредить о случившемся Буксгевдена и Дохтурова и спешить на помощь Каменскому...'. Описывая неудачи четвертой колонны, Ланжерон говорит об ошибке генерала Милорадовича, подставившего Наполеону свою колонну, а с ней и всю армию, не ведая, что усугубивший положение приказ на сход колонны с Праценских высот был отдан слабовольным Кутузовым. После этого он суммирует, поднимаясь до стратегических выводов: 'никогда не давать бесцельного сражения, выигрыш которого не может окупить ужасных последствий в случае поражения... Мы должны быть битыми благодаря одной нашей диспозиции, которая была нелепой; мы были побиты скорее по непонятной недальновидности Милорадовича и затем из-за нерешительности Буксгевдена... Ни полки, ни начальники, ни генералы не имели необходимой опытности...' [7]. Жаль, что при Аустерлице командовал не Ланжерон. Он, безусловно, своим тактическим мышлением превосходил Кутузова, как и Багратион.
  
   Хотя царь пережил Аустерлиц как потрясение, и все свидетели его личного конфуза стали самодержцу неприятны, Кутузов опять в критический момент оказался поодаль от перетрусившего царя и не был свидетелем худших минут его плаксивого малодушия. И на этот раз Кутузов не допустил промаха, подобного тому, какой стоил ему губернаторства. Поэтому Александр не обидел Михаила Илларионовича своей немилостью. Он принял от него для награждения списки отличившихся при Аустерлице. 5 февраля 1806 года Кутузов был назначен командующим войсками трёх (5-й, 6-й и 7-й) территориальных дивизий (Суворов всегда командовал только одной!), которые готовились к новой войне с Францией [8]. 24 февраля года экс-главкому был пожалован орден Св. Владимира 1-й степени. В том же месяце дочь полководца Дарья Михайловна была назначена фрейлиной.
  
   Однако Кутузов продолжал проситься в Петербург, о чём подавал прошение Александру I, копию которого отослал Е.И. Кутузовой для повторной подачи через кого-нибудь в удобном случае, а также писал Х.А. Ливену [9]. И это сработало. В марте царь вызвал Михаила Илларионовича в столицу. В мае переписка М.И. Кутузова уже исходит из Санкт-Петербурга. До сентября он командовал приграничными дивизиями (уже 6-й, 7-й и 8-й) оттуда. Понятно, что при таком 'дистанционном' командовании полководцу вряд ли принадлежат существенные заслуги в подготовке новой армии против Наполеона, которые пытались ему приписать в советское время.
  
   В то же время М.И. Кутузов заседал как член военного совета при императоре вместе с двумя оставшимися престарелыми генерал-фельдмаршалами М.Ф. Каменским и Н.И. Салтыковым, генералами от инфантерии Б.П. Ласси, С.К. Вязмитиновым (адъютант П.А Румянцева, в дальнейшем сделал карьеру как полицейский офицер) и другими [10]. Это был большой личный успех Кутузова на фоне аустерлицкого разгрома.
  
   Лишь в начале осени 1806 года произошло что-то похожее на новую опалу. 3 сентября царь велит М.И. Кутузову готовить войска 'к выступлению в поход через 24 часа'. Дальнейшие документы бесстыдно говорят о том, что к походу вверенные Михаилу Илларионовичу дивизии, несмотря на его кипучую деятельность после возвращения к ним, не готовы. 19 сентября командующий рапортует императору 'о недостающих в полках вещах' и одержимости нижних чинов 'в немалом числе тяжкими болезньми'. В тот же день он обращается в Провиантскую экспедицию, к генерал-майору В.К. Безродному с письмом, из которого следует, что его войска не обеспечены продовольствием. В артиллерии также открылись неисправности: падеж коней, некомплект зарядов и 'худоба лафетов' [11].
  
   Как говорится, докомандовался. И проворовался. Последнее обвинение сомнению практически не подлежит, потому что в то же самое время денежные дела М.И. Кутузова становятся объектом пристального внимания Министерства финансов. В 'Записке о общих долгах генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова', поданной Александру I министром финансов А.И. Васильевым, специально ездившим 'на разведку' к Е.И. Кутузовой, значится, что общая сумма его долгов равна 243 тыс. 416 руб. [12]. Таким образом, мотив царем был установлен.
  
   После этого самодержец действует четко 'по понятиям' тогдашнего дворянского общества: 19 сентября 1806 года он жалует Кутузову 50000 рублей 'для оплаты долгов по службе нажитых', проследив за тем, чтобы ни копейки средств, предназначенных для частичной уплаты долгов, не попало в руки мотоватого семейства [13].
  
   Однако, ситуация, в которой полки дивизий могли выступить в поход только с большой задержкой, двумя батальонами каждый, голодные, без необходимого вещевого довольствия и артиллерии, была нетерпима и требовала отставки командующего, каковы бы ни были 'уважительные' (по нравам того времени) причины. 28 сентября Александр назначает Кутузова Киевским военным губернатором [14].
  
   Михаил Илларионович сдавать дела по дивизиям, отнекиваясь занятостью, не спешил. Видимо, надежда была, что государь ещё больше смилуется. Но ровно через месяц, 28 октября, царь специальным указом сужает его полномочия - освобождает от управления гражданскими делами в Киевской губернии с ехидной формулировкой: 'во уважение занятия... многими воинскими делами'. В ведении Киевского губернатора остались только военные и казенные вопросы. Видно, нехорошие воспоминания пробудились у самодержца об участии Михаила Илларионовича в гражданских делах Петербургской и Выборгской губерний. Дальнейшие возможности кутузовских махинаций он обрезал на корню [15].
  
   13 ноября 1806 года совсем не спешивший на новое место службы Кутузов прибыл в Киев и вступил в должность. Первое чем он озаботился, - это мерами против воровства и для укрепления городской полиции [16]. Видно, царь-батюшка ему хорошо за все грехи попенял.
  
   Куда смотрели российские и советские историки, пытающиеся объяснить отправление Михаила Илларионовича в Киев последствиями Аустерлица, - непонятно. Вот они, во всей красе, - совсем другие причины и последствия. Увы, царь принимал против казнокрадства такие же свойские и половинчатые меры, как против военной непригодности, позаботившись о семье 'полководца', а его самого определив на 'исправительные работы'.
  
   Неудивительно, что при таких отношениях и обстоятельствах, из аустерлицкого поражения российскими политическими и военными верхами были сделаны лишь самые ограниченные выводы. 'Второй Нарвы' (как известно, Петр I быстро извлек уроки из нарвского поражения) не получилось. Этот факт убедительно вскрывает начавшийся застой русских постекатерининских верхов, их возродившиеся местнические и 'боярские' повадки с борьбой за поддающегося влиянию царя, в ущерб важнейшим делам государства.
  
   Медленно шла унификация пехоты, которую реформы Павла I лишь отбросили от развивающихся прогрессивных егерских форм к принципам линейной тактики, да ещё внесли разнобой в её вооружение. Следование линейной тактике и пересортица ружей, затруднявшая обеспечение зарядами, во многом подпитывали идею бить преимущественно в штыки, чрезмерно кровозатратную против массовых, стойких и оснащённых современным оружием ведущих европейских армий. Медленно возрастала численность существенно сокращённой Павлом тяжелой конницы. При напряжении сил беспрерывно воюющего государства, конница наращивалась в основном за счёт казаков. Незначительные улучшения происходили в многочисленной и мощной артиллерии, но ни до кого не доходила необходимость учреждать батареи, равные по мощи бригадам и увеличить тактическую мобильность артиллерии вместо довольно жесткой привязки артбригад к пехотным и кавалерийским дивизиям. В результате русские артиллерийские роты почти всегда распылялись по фронту, работали по отдельности, а то и разделенными частями.
  
   Главная же и во многом осознаваемая ахиллесова пята, как упоминалось выше, крылась во вдруг открывшемся после смерти и старения нескольких военных светил первой величины отсутствии их преемников, тактической отсталости и неспособности новых главнокомандующих. К сожалению, с этим царь и его высшее окружение со своей старшинской дворянской ограниченностью так и не смогли ничего поделать. Вместо преемственности пошло прямо-таки болезненное набивание в ученики покойному Суворову претендентов, не могущих стоять с ним на одной ступени по военному таланту.
  
   Конечно, Михаил Илларионович после аустерлицкого фиаско не попал в главнокомандующие новой войны с Наполеоном, но он был слишком опытным придворным, чтобы продолжать цепляться за первые роли в обстановке, когда ему мог быть послан серьёзный упрёк и тем вызывать раздражение. Меньше всего Кутузов хотел проиграть Бонапарту второе сражение, и скатиться с военно-дворянского олимпа навсегда. Он снова, на этот раз совсем чуть-чуть, отступил. Трудно толковать признательные жесты царя, продолжавшиеся по август 1806 года включительно, как нерасположение к нему. Лишь истощением 6-й, 7-й и 8-й дивизий, направлявшихся на борьбу с Наполеоном, Кутузов вновь подпортил себе карьеру.
  
   Поставив его в 'обойму запасных', Александр I предпринял логичную попытку извлечь из прошлого М.Ф. Каменского, который обладал блестящими реляциями А.В. Суворова (и сыновья которого столь много пытались сделать на аустерлицком поле). Растерянность старого Каменского, также не оправдавшего царских надежд, естественно выдвинула вперёд инициативного и самоуверенного, не признававшего ничьего авторитета Л.Л. Бенигсена.
  
   Описание этой войны, которая в отсутствие Кутузова развивалась не победно, но и не столь скоротечно, в грохоте часто равных (Прейсиш Эйлау, Гейльберг, Пултуск) сражений, для сокращения объёма придется опустить.
  
  
   1. Жозеф де Местр. Петербургские письма 1803-1817. М.: Инапресс, 1995, с. 61.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 242, с. 234.
   3. Там же, док. N 247, с. 254-260.
   4. Там же, док. N 284, с. 294.
   5. Там же, док. N 252, с. 265-266.
   6. Там же, док. N 329, с. 323-324.
   7. Рыбаков С.П. Русская мемуаристика о сражении при Аустерлице. М.: Вестник МГИМО-Университета, N 4 (25), 2012, с. 44-46.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 366, с. 357-358.
   9. Там же, док. NN 373, 377, 387, с. 370, 378, 385-386.
   10. Там же, док. N 397, с. 396-397.
   11. Там же, док. NN 407, 411, 412, с. 404, 406-408.
   12. Там же, коммент. к док. N 415, с. 409.
   13. Там же, док. N 415, и коммент. к нему, с. 409-410.
   14. Там же, док. N 426, с. 423.
   15. Там же, док. N 428, с. 424-425.
   16. Там же, док. NN 430, 431, с. 426.
  
  
  ГЛАВА 4. Новая молдавская и балканская эпопея.
  
  4.1. Браиловская трагедия.
  
   Война 4-й коалиции ясно дала понять Наполеону, что Россия - это не Пруссия, её ресурсы велики, армия способна на многое. Начало 1807 года ознаменовалось жесточайшей битвой при Прейсиш-Эйлау, ставшей первым крупным сражением, в котором наполеоновские войска не одержали верх, и даже понесли большие, чем их русский противник, потери. Победа под Фридландом была подпорчена неудачей сражения при Гейсбельрге, где французы потеряли в полтора раза больше людей. Фридланд загладил эту оплошность, но дальше опять могло не повезти.
  
   Этот факт вызвал политические маневры Бонапарта при заключении Тильзитского мира (июнь-июль 1807), подхваченные Александром I, для которого они стали хорошей миной при плохой игре. Дальнейшие переговоры завершились достижением Эрфуртского соглашения 30 сентября (12 октября) 1808 года. Русский царь скатился в русло безумной внешней политики своего отца Павла I, и две великие континентальные державы принялись делить Европу, наблюдая друг за другом для нанесения смертельного удара. Бонапарт открыто толкал русского царя к войне со Швецией по схеме размена Скандинавского полуострова на Пиренейский. Этим он отвлекал внимание Александра от более важных Балкан. 'Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами' - так писал он русскому императору ещё до Эрфурта, в феврале 1808 года [1].
  
   Хотя в Эрфурте Наполеон согласился на присоединение к России Дунайских княжеств, в действительности он допускал это только в обмен на полный отказ России поддерживать Пруссию и согласие на передел её границ по французскому усмотрению, предусматривавший возмещение территориальных потерь побежденного прусского государства в обмен на его антирусскую ориентацию [2, 3]. Александр, в свою очередь, не желал появления на своей границе враждебных Пруссии с Польшей и хотел без всяких уступок подмять оба 'куска пирога' - и на севере, и на юге.
  
   Ещё до Тильзита, осенью 1806 года начался русско-турецкий кризис, вызванный борьбой ведущих держав за влияние в Стамбуле, на Дунае и Балканах. Он был вызван стремлением России заставить Турцию прекратить сближение с наполеоновской Францией, после захвата Истрии и Далмации (по Пресбургскому миру с Австрией в декабре 1805 года), ставшей участником балканского передела. Дальнейшие военные успехи Наполеона сделали турок более внимательными к его политическим желаниям и породили у них желание укоротить с помощью Франции русские амбиции.
  
   В августе 1806 года султан Селим III сместил назначенных в 1802 году по согласованию с Россией господарей Валахии К. Ипсиланти и Молдовы А. Морузи. Тогда же в Стамбул прибыл французский генерал Г.Ф.-Б. Себастиани в качестве советника и координатора всех мер. принимаемых на востоке против России. Русские протесты не были приняты во внимание [4].
  
   Под тем предлогом, что турецкий Диван готовит вступление своих войск в Дунайские княжества, Александр I приказал русской Днестровской армии генерала от кавалерии И.И. Михельсона перейти через Днестр и занять Молдавию и Валахию.
  
   Война не объявлялась в связи с тем, что целью ставились не завоевания, а отвращение султана от французского влияния. В Петербурге, не желающем отвлекать много сил для борьбы с Турцией во время схватки с Наполеоном, возобладала точка зрения, ярким представителем которой был В.П. Кочубей, считавший, что поведение России 'не может быть иное, как или поступить к поделу Турции с Франциею и Австриею, или стараться отвратить столь вредное положение вещей. Сомнения нет, чтоб последнее не было предпочтительнее, ибо независимо, что Россия в пространстве своем не имеет уже нужды в расширении, нет соседей покойнее турков, и сохранение сих естественных неприятелей наших должно действительно впредь быть коренным правилом нашей политики' [5].
  
   11-13 ноября (по старому стилю) русская армия перешла границу. Главнокомандующий Михельсон в воззвании к населению придунайских районов обещал возвратить русские войска в пределы России после того, как султан уволит тех своих министров, что ориентируются на Францию и вступит в военный союз с Россией. Крепости Хотин и Бендеры сдались без боя. Мирно были заняты Яссы и Галац.
  
   Убедить Турцию в столь ограниченных целях России не удалось. В Стамбуле слишком хорошо знали, что в Петербурге существует и аннексионистская партия. К тому же, в Молдове и Валахии существовали сильные прорусские настроения. Вскоре после занятия Бухареста жители города самочинно приняли присягу Александру I, за что И.И. Михельсону было выражено неудовольствие со стороны министра иностранных дел России А.Я. Будберга [6].
  
   Первые стычки произошли под Бузео (Бузэу) и в Бухаресте. Первый бой состоялся 17 декабря под Измаилом. Лишь 18 декабря последовало объявление Турцией войны России, полученное в Петербурге 3 января 1807 года. С середины февраля война заполыхала [7].
  
   Тильзитский мир обозначил изменение целей России в Дунайских княжествах под влиянием соперничества с Наполеоном. Михельсон умер 5 (17) августа 1807 года, за пять недель до перемирия, заключенного в Слободзее. Это перемирие не устроило никого. Судьба Молдовы и Валахии все более зависела от отношений России и Франции, а не от русско-турецких переговоров. 22-я и 23-я статьи Тильзитского договора предусматривали посредничество Франции в заключении мира и указывали, что в противном случае 'Франция обязывается действовать заодно с Россией против Оттоманской Порты, и обе договаривающиеся стороны условятся, чтобы изъять из под турецкого ига и притеснения все провинции европейской Турции кроме Румелии и Константинополя' [8].
  
   Командующим армией 30 августа (10 сентября) был назначен произведенный царем в генерал-фельдмаршалы А.А. Прозоровский, которому с оглядкой на вышеуказанные статьи указано было всячески медлить с исполнением условий Слободзейского перемирия.
  
   Престарелый, 75-летний Князь Прозоровский олицетворял очередную (после Михельсона) попытку Александра I вернуть на службу 'екатерининских орлов'. Близко сойдясь с Кутузовым в Киеве и ссылаясь на свои слабые физические силы, он в декабре 1807 года попросил Александра I прислать Михаила Илларионовича 'который почти мой ученик и методу мою знает' себе в помощники [9].
  
   Эта характеристика Прозоровского, считающегося сторонником прусской системы, вызвала яростные возражения советских историков, на бездоказательных основаниях возражавших, что она 'является пустой хвастливой фразой... главным образом потому, что М.И. Кутузов учился воевать по методу П.А. Румянцева и А.В. Суворова' [10]. Однако же, первоисточники и анализ действий Кутузова в 1788-1791 и 1805 годах убеждают в ином: Румянцев не отличал Кутузова, удалив его из своей армии. Суворов тоже не делал акцента на дарованиях и достижениях Михаила Илларионовича, а при Павле I и вовсе начал сторониться его. Кутузов неплохо чувствовал себя при дворе, был награждаемым и шел в служебный рост при германофилах Петре III и Павле I. В то же время имеются свидетельства С.Н. Глинки о руководстве Кутузовым Петербургским кадетским корпусом скорее в прусском, чем русском стиле. Будущий 'спаситель отечества' был мастером военных парадов как заправский прусак. С 1805 и до самой своей смерти в 1813 году, он проявлял себя специалистом классической линейной тактики и наведения строгой, прусской палочной, а не русской осознанной дисциплины, чему есть масса свидетельств.
  
   Кстати, М.И. Богданович об истоках военного мастерства Кутузова написал следующее: 'Практическое военное образование получил Кутузов, служа, в 1770 году, обер-квартирмейстером при корпусе Баура, образованнейшего из тогдашних русских генералов, одного из питомцев великого Фридриха' [11].
  
   Поэтому к выбору Прозоровского надо относиться более вдумчиво. Конечно, Кутузов не был его учеником. Но подходы Михаила Илларионовича к военному делу и армии Прозоровским вполне разделялись, иначе речи не пошло бы о совместной службе и командной работе.
  
   4 марта 1808 года Кутузов с 8-й и 22-й дивизиями был направлен императором в Молдавскую армию и в начале апреля после хлопот по укомплектованию войск выехал в Яссы. На подъём ему были пожалованы очередные 10 тысяч рублей и удвоены столовые деньги c 6 до 12 тысяч рублей в год. В Молдавии полководец получил в командование главный армейский корпус [12].
  
   Третья русско-шведская война временно отвлекла внимание от балканского театра. Поэтому 1808 год на турецких театрах был пассивным, действовало ранее заключенное русско-турецкое перемирие, во исполнение которого колебались, не вывести ли временно русские войска из Молдавии и Валахии для вящего обмана Бонапарта. Армия бездействовала, что удовлетворяло политичного Михаила Илларионовича.
  
   Однако, назначение главнокомандующим 'старого екатерининского орла' А.А. Прозоровского и полученные им инструкции показывали, что Россия не согласна ни на уступки для Франции, ни на установление паритета на Балканах с ветшающей султанской Турцией. Новым командующим принимались меры к возобновлению военных действий. Одновременно, внутренние и европейские политические интриги склоняли Турцию к продолжению войны с Россией. В сентябре на театр стали прибывать новые турецкие войска. Осложнялись отношения с Австрией, недовольной, что по Эрфуртским соглашениям раздел Турции может состояться без ее участия [13].
  
   Внутренние беспорядки в некогда блистательной Оттоманской Порте и соперничество с Наполеоном подвигли Александра I как можно быстрее реализовать французские эрфуртские уступки. В декабре 1808 года, после успехов в боевых действиях против шведов и кровопролитного бунта янычар в Стамбуле, приведшего к гибели визиря Мустафы Байрактара (которого русские обхаживали для переговоров), и усилению профранцузской политической партии, он выдвинул султану Махмуду надменные (и одновременно раздражающие формально согласного с ними Бонапарта) условия. Они состояли в признании русско-турецкой границы по реке Дунай и независимости Сербии [14]. Это завело русско-турецкие переговоры в тупик. Весной 1809 года вновь разгорелась война, принявшая для России неожиданно малоуспешный характер. Турок, как и ранее шведов, субсидировали англичане, всеми силами стремившиеся расстроить континентальный Эрфуртский сговор.
  
   Царь ориентировал армию идти за Балканы, а она споткнулась уже в Молдавии. Ни старый Прозоровский, ни Кутузов, на которого он надеялся, не были способны к стремительным и слаженным действиям. Лишь пока события шли по неспешным, бюрократическим планам Михаила Илларионовича, всё по видимости оставалось хорошо, и он служил с Александром Александровичем 'душа в душу'. Но как только пришлось вести не марш "ать-два", а крупную боевую операцию, 'ученик' Суворова оконфузился с неудачным штурмом Брайлова на Дунае, который до него неоднократно брали русские войска.
  
   8 апреля 1809 года корпус Кутузова обложил турецкую крепость Браилов, начав окружать её редутами и форштадтами. 16 апреля провели бомбардировку, написали хорошие реляции об оной, и на 17 и 18 апреля успокоились [15]. Непосредственно перед штурмом, назначенным на 03.00 часов 20 апреля, в интервале от полуночи до трех часов ночи, была спланирована повторная короткая бомбардировка, должная завершиться холостыми залпами, когда под угрозой огня собственных батарей окажутся русские штурмующие колонны. Эта повторная бомбардировка была сорвана допущенными рассогласованиями. Сигналом к штурму был зачем-то двойной, с интервалом в 15 минут (в 02.45 и 03.00) пуск ракет [16]. При этом не была обеспечена дисциплина подачи сигналов. Думали запутать турок, а запутали сами себя.
  
   Штурм не преследовал необходимых для такого предприятия решительных целей. Хотели овладеть крепостным ретраншементом, после чего продолжить осаду в надежде, что турки сдадутся. Согласно диспозиции для штурма Браиловского ретраншемента и предписаниям М.И. Кутузова в адрес П.К. Эссена 3-го и командующего флотилией Д.С. Акимова, 'Штурм сей произведен будет только на левой фланг неприятельский противу правого нашего вверху Дуная по течению'. По остальным направлениям затевались ложные, так называемые фос-атаки [17]. Не было проведено должного учения войск. Диспозиция и сигналы не были доведены не то, что до солдат, но даже до многих офицеров (то же самое, что при Аустерлице, где общение Кутузова и Вейротера шло только с начальниками колонн).
  
   Такая постановка дела была совсем не суворовской. Составленная Кутузовым вместе с инженер-генерал-майором Гартингом диспозиция не имела ничего общего с диспозицией штурма Измаила в 1791 году. Тогда Суворов приказал пускать сигнальные ракеты не в разное время вечерне, а еженощно с интервалом в 24 часа, чтобы приучить к ним турок не допустив при этом путаницы у себя [18]. Он лично проследил за обучением солдат, твердо держал в своих руках управление войсками, обеспечив решительный и одновременный приступ. Суворов тоже не чаял, что все колонны взберутся на вал, но понимал, что если загодя отдать приказ о ложных атаках, - не удастся добиться должного усердия атакующих войск и надолго приковать силы обороняющихся к второстепенным направлениям.
  
   Существовала опасность, что русские войска бросятся на приступ и ложные демонстрации разновременно. Плохо было бы, составь рассогласование движения колонн пресловутые 15 минут. Но произошло вообще чудовищное и вопиющее: не смотря на то, что штурм был назначен на три часа ночи, из-за ложно поданного сигнала, одна из трёх наряженных к штурму колонн выступила на четыре часа раньше, по первой же ракете: 'В 11 часов вечера подан был сигнал к атаке' [19]. Колонна генерал-майора князя Вяземского бегом взобралась на вал. Быстрота приступа 'не дала неприятелю времени оправиться от замешательства' [20]. Если бы В.В. Вяземский был поддержан, штурм мог увенчаться успехом. Но в том-то и дело, что он выступил преждевременно. Взаимодействие оказалось нарушенным, и охотники колонны Вяземского были сбиты с крепостного вала.
  
   Внимательный взгляд на документы приоткрывает, как могло произойти такое безобразие. Как и перед Аустерлицем, вследствие слабой воли и колебаний военачальника, был запоздалым и нарушенным документооборот, в результате чего распоряжения поздно отдавались и ещё позднее поступали к исполнителям, или не доходили до них вовсе. Так, в диспозиции к штурму Браиловского ретраншемента (документ, который в первую очередь доводится до подчиненных), составлявшейся 18 апреля, ни время начала действий, ни вид и характер сигналов к ним указаны не были. Там сказано только: 'О часе атаки будет приказано отрядным начальникам' [21]. Время и сигналы были определены позже, в отдельных предписаниях Кутузова в адрес П.К. Эссена, С.М. Каменского 1-го, Е.И. Маркова, Д.С. Акимова, составленных 19 апреля в неизвестном часу [22], а в ночь с 19-го на 20-е уже надлежало быть штурму. Эти письма, вполне возможно, не были своевременно получены, и вниз не доведены (не того ранга документы).
  
   Суворов под Измаилом поступил рассудительнее, яснее, издав диспозицию заблаговременно, за несколько дней до штурма, и прямо в ней указав: 'За два часа перед рассветом по данному сигналу ракетою войска... идут к штурму на крепость' [23]. У Суворова тоже возникли дополнения к диспозиции штурма Измаила, но он, в отличие от Кутузова, дал их не отдельными краткими предписаниями, а назвал 'дополнение к диспозиции штурма' [24], как бы подчеркивая, что их надо состыковать с основной диспозицией и довести до всех исполнителей.
  
   Разница методик планирования объясняет, почему войска не поняли Кутузова. При первом же знаке, похожим на сигнал, преждевременно ударил Вяземский, не значащийся среди адресатов кутузовских писем о времени начала штурма и сигналах к нему. Он был поддержан проявившим инициативу П.К. Эссеном, располагавшим недостаточными и неподготовленными силами (отряду Эссена предписывалась фос-атака). Остальные две колонны генералов Репнинского и Хитрово задержались. Мнение А.Н. Петрова о том, что Вяземский должен был выполнять ложную атаку (и тем не только по времени, но и тактически нарушил план Кутузова), не состоятельно. По диспозиции к штурму он возглавлял 3-ю ударную колонну.
  
   Неразбериха нарастала. Фанагорийский полк был почти полностью перебит дружественным огнем 29-го егерского полка, принявшего в темноте фанагорийцев за турок. Засевшие во рвах и рытвинах дезорганизованные войска бессильной и панической пальбой поражали на валу своих же, с трудом забравшихся наверх героев-охотников.
  
   Вместо того, чтобы немедленно прекратить вышедший из под контроля бой, А.А. Прозоровский и М.И. Кутузов ввязались в мясорубку. План атаки был скомкан, задержавшиеся колонны стали поспешать за колонной Вяземского. Первыми по исполнению и нерешительными, естественно, оказались ложные атаки, которые остерегли врага, вместо того, чтобы его дезориентировать: 'едва... двинулись ко рву, то фальшивая атака начата' [25] (это замечание Прозоровского, превратно понятое Петровым, относится к действиям отрядов Эссена, пошедшим на помощь Вяземскому впереди колонн Репнинского и Хитрово). Так туркам, оправившимся от первоначального замешательства, было позволено стянуть свой гарнизон на угрожаемый фланг и последовательно громить разновременно идущие на штурм колонны, а затем и вводимые русским командованием в бой резервы.
  
   Всё закончилось сидением русских войск во рву против стрелявших в них и скидывавших на их головы всё, что ни попадя, турок. С рассветом открылась ужасающая картина побоища стоически гибнущих без приказа на отход полков. Для прикрытия отступления Прозоровский наконец-то приказал открыть огонь из всех батарей, чем спас многих и многих. Он рапортовал царю, что 'атака произведена дурно' [26]. Трудно не согласиться с Прозоровским, поплатившимся как за переоценку собственных способностей, так и за свое неограниченное доверие к Кутузову.
  
   Михаил Илларионович, как повелось у него от Аустерлица, попытался найти козла отпущения внизу. Он выдал генералу Маркову предписание о расследовании действий колонны под командованием генерал-майора В.В. Вяземского, о которой были слухи, что она 'не достигла назначенного ей пункта, когда уже стрелки её восходили на вал и лежали там целой час в напрасном ожидании колонны' [27]. Не вышло. Марков не поступился правдой и честью, отрапортовав о неосновательности слухов и невиновности Вяземского [28], а потому Кутузов, защищаясь от обвинений, рискнул возложить вину на Прозоровского, считая причиной неудачи неподачу подкреплений по вине главнокомандующего.
  
   До настоящего времени эта версия событий остается базовой в общепринятой консервативной историографии. Царские историки обвиняли также и ныне забытого всеми Гартинга (благо, иностранец).
  
   Логикой данная 'научно-историческая' позиция, как обычно, не отличается, - разве только желанием до блеска зализать своего идола. Начиная с А.И. Михайловского-Данилевского и А.Н. Петрова, апологетами используется один и тот же прием: скрыть некоторые важные факты и отношения, а потом на купюрах делать далеко идущие выводы. Без купюр суть такова:
  
   1. Диспозицию штурма по поручению Прозоровского составил Кутузов при помощи Гартинга, не указав в ней ни вида сигналов, ни часа их подачи. Диспозиция была составлена и разослана в войска слишком поздно. Он же должен был позаботиться о своевременной доставке и правильном понимании своих ещё более поздних предписаний (Гартинг не мог этого делать по определению). Следовательно, вина за задержку в составлении диспозиции, мудрствование с сигналами, низкую дисциплину их подачи и ошибку подчиненных, повлекшие за собой преждевременное начало штурма с развалом взаимодействия настоящих и ложных атак, лежит на Михаиле Илларионовиче, и более ни на ком.
  
   2. Вина за содержащиеся в диспозиции системные тактические, 'антисуворовские' пороки также разделяется её авторами, - Кутузовым и Гартингом, с Прозоровским, который её не исправил, а слепо утвердил. Кто, спрашивается, вместо необходимых положений, включил в диспозицию следующую ахинею: 'Действующим колоннам позволяется закричать ура!, но не более двух раз и непродолжительно, и то тогда, когда головы сих колонн придут ко рву, с каковым криком и спускаются в оный' [29]. Как это похоже на кутузовское 'наблюдать весьма строго... чтобы никто сам собой не отважился кричать победоносное Ура! пока сие не сказано будет по крайней мере от бригадных генералов' (см. главу 3.1. настоящего исследования, ссылка 13).
  
   3. Вина за отсутствие осмысления изменившейся обстановки и неподачу приказа прекратить штурм, лежит, прежде всего, на Прозоровском как на присутствующем в бою главнокомандующем (судя по всему, он придавал лишнее значение штурму крепостей, ориентируясь на лавры Суворова и Потемкина), но частично и на Кутузове. Никто не лишал его возможности думать и принимать меры. По своему служебному положению и фактическому влиянию на командующего, он мог отдать такой приказ, но тоже его не отдал, принеся в жертву жизнь тысяч солдат своему 'принципу' никогда не перечить старшим.
  
   4. Как на главкоме Прозоровском, так и на комкоре Кутузове лежит вина за плохую подготовку, вылившуюся в неумение офицеров и солдат действовать в ретраншементе и банальную нехватку штурмовых лестниц [30]. Атаковать крепость с трехдневным перерывом в канонаде, давая врагу время на исправление повреждений, - тоже идея поразительная. Суворов два дня перед штурмом Измаила громил крепость артиллерией, как ядрами, так и просто не давая врагу спать (и экономя боеприпасы) 'пустыми зарядами до самого рассвета' [31].
  
   Утверждается, что в приказе на штурм Браилова Прозоровский самонадеянно посчитал, что крепостная артиллерия подавлена, а это оказалась не так, турецкие батареи 'действовали убийственно' [32]. Но кто внушил ему эту ложную уверенность? Опять Кутузов, рапортовавший о больших успехах обстрела. Эта радужная чепуха зафиксирована в журнале военных действий главного корпуса русской Молдавской армии, и каждый может прочесть ту информацию, которой Михаил Илларионович 'кормил' Прозоровского в сборнике документов М.И. Кутузова по вышеприведенным ссылкам. Перед Аустерлицем он убаюкивал всех своим 'победным' Кремским боем, перед Браиловым - 'результативным' обстрелом.
  
   В этой связи следует не отвергать, а прислушаться к мнению Прозоровского, писавшему 20 мая 1809 года русскому консулу в Бухаресте К.К. Родофиникину: 'Предпринятый мною на ретраншемент крепости штурм остался без успеха, поелику доходившие до меня сведения оказались несправедливыми' [33].
  
   Было убито 2229 человек и 2550 ранено из состава восьмитысячного русского корпуса. По другим сведениям 'потеря наша простиралась до 9000 человек' (видимо вместе с убылью в отрядах, не входящих в состав корпуса Кутузова и брошенных ему на помощь Прозоровским) [34]. М.И. Богданович указывает цифру убитых и раненых русских воинов 5000 [35]. Понести такие потери в активной операции с пассивным расположением обороняющегося противника можно было, только упорствуя в тактической глупости. Они составили от 21 до 42% от аустерлицких потерь.
  
   И в самом деле, что такое, как не линейную схоластику самого худшего образца представляли собой приказы, отдаваемые русскими генералами и офицерами, их наблюдение за порядком при отступлении: 'Получив приказание отступать, солдаты тихо вылезали из рва, и, можно сказать, перед дулами неприятельских ружей строили фронт и затем, расстреливаемые сзади, отступали тихим шагом, смыкая ряды, которые пустели с каждым шагом' [36].
  
   Разве так, методом прусских вымуштрованных построений, командиру корпуса М.И. Кутузову и командующему армией А.А. Прозоровскому следовало организовать отступление? В ходе отступления как нельзя лучше проявляются особенности выучки войск и приемы командования. В один день их не изменишь, а потому справедливо предположить, что безумная сцена отразила суть строевой и тактической подготовки, руководимой Кутузовым и одобряемой Прозоровским за весь свободный от сражений 1808 год. За такие вещи надо не храбрость русского солдата хвалить, но делать выводы о косности и непригодности командования.
  
   Это была работа на турок, - третья после Кремса и Аустерлица кутузовская мясорубка. Побоище произошло ровно в той же схеме командных отношений, что была при Аустерлице (пару Кутузов-Вейротер заменила пара Кутузов-Гартинг, а нависающего сверху царя - Прозоровский). Точно так же, как при Аустерлице, перед Браиловом Кутузов на всякий случай хныкал о преждевременности штурма [37], но ничего не сделал, чтобы настоять на своей точке зрения, а в противном случае решительно и профессионально выполнить приказ.
  
   В то же время, он не предвидел нового фиаско, что видно из его письма Е.И. Кутузовой накануне приступа (Михаил Илларионович систематически использовал свою супругу для 'отработки' восхитительного общественного мнения о себе). Кутузов пишет: 'надеемся скоро взять Браилов' [38].
  
   Такое же отношение проглядывает в переданной А.Н. Петровым и М.И. Богдановичем со ссылкой на современников сцене, содержащей невольное признание Кутузова: 'Старый фельдмаршал, видя бедствие своих войск, рыдал, падал на колени и рвал остатки своих седых волос. Стоявший возле него Кутузов молча смотрел на всё и только сказал: 'Не такие беды бывали со мною, я проиграл Аустерлицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал' [39, 40].
  
   Изложенное подтверждает правоту критиков Кутузова при Аустерлице и повторно показывает, что главными причинами очередной сокрушительной неудачи были не столько полководческая слабость и упрямство Прозоровского, сколько неизменные придворные и тактические пороки Михаила Илларионовича. Как то: тащить на себя полномочия и чины при неумении брать инициативу и поправлять вышестоящих; неодолимой склонности к приукрашенным донесениям и лести; линейной схоластики и плохого использования артиллерии; упования на ближний бой и голую храбрость русского солдата. А заодно пример бездарного, не усвоившего ничего из суворовских принципов, штурма крепости, - своеобразный 'антиизмаил'. Что главком, что его всесильный вне штурма помощник, оказались выкидышами со столбовой дороги военного дела.
  
   Это тяжелейшее поражение, случившееся вслед за частной неудачей Милорадовича при Журже, где атаковавшие аналогичную крепость русские войска потеряли 720 человек, взяли ретраншемент, захватили 13 пушек, уничтожили до 2000 турок, но отступили перед вражеским подкреплением, прибывшим из Рущука, произвело гнетущее впечатление на русскую Молдавскую армию, вызвав перерыв кампании 1809 года. Не случайно консервативная патриотическая историография о нём не вспоминает, а если приходится, - обвиняет одного Прозоровского, манипулируя фактами при помощи купюр и комментариев к тенденциозно подобранным документам.
  
   Главнокомандующий, бесспорно, виноват. Но кто мешал Кутузову, натолкнувшемуся, подобно Милорадовичу, на его упрямство, поступить точно так же, - хорошо спланировать приступ, и при течении событий не по плану, своевременно отступить? Кто мешает уразуметь 'кутузоманам', что нельзя в одном случае полностью спихивать ответственность за поражение с главнокомандующего на лицо, составившее диспозицию к бою (Аустерлиц), а в другом - полностью обелять его и возлагать всю ответственность на главнокомандующего (Браилов). Под Браиловом вина Кутузова выпирает рельефнее ещё и потому, что помимо написания им диспозиции, он оставался командиром своего корпуса, - главной массы штурмующих крепость войск, в то время как Вейротер, будучи генерал-квартирмейстером, прямой власти над союзными войсками, сражающимися под Аустерлицем, не имел.
  
   Прозоровский попробовал перейти к правильной осаде Браилова, но потери и уныние в армии были так велики, что он изменил свое решение и снял осаду. Ободрившиеся турки (неслыханное дело) выслали в преследование отступающих русских колонн свою конницу [41].
  
   Никаких тактических и практических выводов со стороны М.И. Кутузова опять не последовало. Их фрагменты, если где и содержатся, то не в его документах, но в реляциях С.М. Каменского 1-го и А.А. Прозоровского Александру I, согласно которым турки действовали 'жесточайшим огнём... осыпавшего наших картечами, так сказать, как градом', 'сильною ружейною пальбою... принуждены были ретироваться'. Это от Каменского, но не от Кутузова мы узнаем, что для штурма на каждую колонну было изготовлено всего по 7 лестниц, безо всякого запаса, от которых в бою осталось 'не более как три или две, да и из них у некоторых ступеньки переломались' [42]. Это из приводимого Петровым приказа Прозоровского армии читаем: 'Не могу надивиться, отчего теперь ввелось в войсках, что в поле, где надобно стрелять, там на штыки идут; тут, где штыки нужны, производят пальбу' [43]. Такова, в отличие от суворовской, была кутузовская 'наука побеждать'...
  
   Характерно, что, в отличие от А.А. Прозоровского, который себя не оправдывал и чья реляция царю похожа на повинную, М.И. Кутузов всячески старался преуменьшить масштабы поражения и потери. В журнале военных действий главного корпуса Молдавской армии было записано: 'После сильного бомбардирования накануне 20-го числа был некоторой опыт штурма на браиловские ретраншементы на левой неприятельский фланг' [44]. В письме Е.И. Кутузовой Михаил Илларионович сообщил: 'Чтобы ты, мой друг, не испугалась слухов на публике... Делали малою частию армии пробу на штурм города, который не удался, и мы потеряли несколько людей' [45]. То есть, кровавый штурм представляется полководцем как некая малозатратная разведка боем.
  
   Обращает на себя внимание и то, как путём мастерского владения письмом и языком маскируется серьезный промах в управлении артиллерией. Не было сильной бомбардировки перед штурмом, она имела место 16-го числа. Но написано так, что на лжи поймать трудно: из текста неясно, к какому из двух действий, - бомбардировке или 'пробе штурма' относится дата 20-го числа. Всё, написанное Кутузовым или по его указанию надо проверять фактами, и ничто нельзя принимать на веру. При таких разных подходах к описанию боевых действий и признанию вины командования, стычка между лицемерно-лживым Кутузовым и более прямым Прозоровским была неизбежна.
  
   Отношения Кутузова с главнокомандующим испортились настолько, что после отступления от Браилова, он написал 20 мая письмо А.А. Аракчееву с обвинениями М.И. Кутузова в интригах и просьбой уволить его из Молдавской армии. Он помянул Михаилу Илларионовичу и его недюжинную хитрость, способную ради личных интересов причинить армии вред, и попытки искать вместо себя козлов отпущения среди подчиненных. Аракчеев, убежденный, что 'интриги и здесь при дворе дурны, а в отдаленных армиях совсем терпимы быть не должны' [46], доложил императору. Удовлетворяя просьбу А.А. Прозоровского, 4 июня царь назначает бывшего 'лучшего генерала' Молдавской армии М.И. Кутузова командующим резервным корпусом Молдавской армии. Но Прозоровский, вообще не желая иметь Михаила Илларионовича под рукой, отсылает рескрипт обратно царю. И тогда Александр I назначает Кутузова литовским военным губернатором [47].
  
   16 июня 1809 года Кутузов сдал главный корпус генерал-лейтенанту П.К. Эссену и отбыл в Вильно, где с 1 августа вступил в должность литовского военного губернатора. Тут бы в его карьере в который раз начаться закату, если бы не дальнейшие, непредвиденные и благоприятные для Михаила Илларионовича обстоятельства.
  
   В июле войска Прозоровского, к тому времени смертельно больного, но всё равно пытающегося исполнить свой долг, перешли через Дунай, заняв Исакчу, Тулчу и Бабадаг. Лето выдалось неблагоприятное, сырое, в русских войсках началась эпидемия лихорадки. 9 (21) июля русский отряд генерала Исаева потерпел очередную неудачу со штурмом крепости Кладов, потеряв при этом около 1000 человек. Через месяц, 9 августа 1809 года растерянный и раздраженный отсутствием прежних екатерининских побед старый князь Прозоровский скончался почётной смертью военачальника в своём лагере.
  
   Разумеется, Кутузов, защищаясь, утверждал, что Прозоровский сам интригует и лжет на него [48], но с каких пор взаимных обвинений между двумя виноватыми было достаточно, чтобы одно из них отвергать, а второе полностью брать на веру? Если в советский сборник кутузовских документов попали защитительные письма Кутузова, то почему за его обрезом оказались обвиняющие письма Прозоровского, и их надо вычитывать по малодоступным дореволюционным источникам? Когда в качестве доказательств выступают категорические заявления против того, на что читатель даже не может кинуть взгляд, с призывами 'не порочить русских солдат' безо всякого указания на реальные ошибки командования, - такая позиция объективной признаваться не может. Давно пора вместо рвения строчить краткие комментарии и раздутые 'жития святых', обратиться к настоящим отношениям между людьми на войне и полным документам.
  
   Не иначе, в неудаче штурма Измаила в 1790 году (если бы таковая случилась), следовало всецело обвинить отдавшего категорический приказ Потёмкина? Да, в атаку Браилова (без учёта подоспевших потом резервов), было пущено 8 тысяч русских войск против 12 тысяч оборонявшихся турок. Но означает ли это, что Суворов не мог и не должен был брать Измаил при ровно таком же соотношении сил; что он должен был потребовать себе 57 тысяч солдат вместо имевшихся 31000 (из них 15000 нерегулярных)? При этом Суворов потерял убитыми и раненными 5350 человек (одну шестую своих войск), в то время как потери под Браиловом составили от 60 до 90% (!) атакующих. Как пишет А.Н. Петров, штурмующие были 'почти поголовно перебиты или переранены' [49]. Разве эти солдаты, угробленные М.И. Кутузовым и А.А. Прозоровским, не нужны были отечеству и некая 'высшая' патриотическая правда состоит в том, чтобы уклоняться от анализа причин поражения, всячески восславляя одного из виновников их гибели?
  
   Напомним, что в 1788 году Г.А. Потемкин разругался с А.В. Суворовым из-за 365 убитых и раненых под Очаковом солдат. Когда в 1770 году русская армия П.И. Панина штурмом взяла Бендеры, потеряв при этом более 2,5 тысяч человек (и ещё 3,5 тысяч в ходе осады), на сообщение о цене доставшейся победы императрица Екатерина II отреагировала словами: 'Чем столько терять и так мало получить, лучше было вовсе не брать Бендер' [50]. Панин был награжден за этот штурм, но на несколько лет был отставлен от дел, попав в немилость.
  
   Ничего подобного не произошло по итогам Браиловской трагедии. В рескрипте Александра I князю Прозоровскому от 10 мая 1809 года было сказано: 'разделяя с вами сожаление о неудаче, потерпенной при Браилове, я далек, однако же, от того, чтобы уменьшить сим происшествием степень доверенности моей к ревности, знаниям и опытности вашей' [51]. Как упоминалось выше, Кутузов также не понес никакого наказания, будучи перемещен на другую ответственную должность с величайшим тактом и осторожностью. Как говорится, почувствуйте разницу между временами. При таком либеральном к мясникам подходе царя возрастание народных жертв войнах Российской империи становилось неизбежным.
  
  
   1. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 155-156, 165.
   2. Там же, с. 167-169.
   3. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 96-98.
   4. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 30.
   5. Соловьев С.М. Сочинения. Книга 16. Работы разных лет. М.: 1995, с. 637.
   6. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 31.
   7. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Том 2. 1801-1825 гг. СПб.: Типография 'Бережливость', 1909, с. 70-72.
   8. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 34-35.
   9. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 488, с. 464.
   10. Там же, коммент. к док. N 488, с. 464.
   11. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 515.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 2, док. N 531, с. 492-493. Том 3, док. NN 1, 2, с. 3-4.
   13. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 99.
   14. Там же, с. 108-112, 117, 124.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 216, 220, с. 167-168, 169-179.
   16. Там же, док. NN 223, 224, 225, с. 175.
   17. Там же, док. NN 222-224, с. 172-175.
   18. Том 2, док. N 621, с. 535.
   19. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 225, 230.
   20. Там же, с. 226.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 222, с. 174.
   22. Там же, док. NN 223, 224, 225, с. 175.
   23. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 620, с. 530.
   24. Там же, док. N 621, с. 533.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 234, с. 183.
   26. Там же, с. 184.
   27. Там же, док. N 233, с. 181.
   28. Там же, док. N 242, с. 190-191.
   29. Там же, док. N 222, с. 174.
   30. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 231.
   31. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1951. - Том 2, док. N 620, с. 529-530.
   32. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887, с. 230.
   33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, коммент. N 2 к док. N 222, с. 174.
   34. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   35. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 464.
   36. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, коммент. N 2 к док. N 222, с. 174.
   38. Там же, док. N 219, с. 169.
   39. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 228.
   40. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Сущинского, 1869. Том 2. с. 463.
   41. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 232.
   42. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 231, 234, с. 178, 183.
   43. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 227.
   44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 238, с. 187.
   45. Там же, док. N 230, с. 177.
   46. Там же, док. N 278, с. 215.
   47. Там же, док. NN 271-273, с. 210-212.
   48. Там же, док. N 285, с. 219.
   49. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 229.
   50. Петров А.Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769-1774 гг. СПБ.: Типография Э. Веймара, 1866. Том 3, с. 335.
   51. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 234.
  
  
  4.2. Завершение кампании 1809 года и неудача Багратиона. Кампания 1810 года на Дунае и утраченный Россией полководец.
  
   На Дунайском фронте продолжилась командная чехарда. К этому времени Александр I отчаялся получить толк от екатерининских старцев. Невзирая на ропот ревнителей системы старшинства, в рост пошли выдвинувшиеся в ходе последних войн с Наполеоном и шведами П.И. Багратион, Н.М. Каменский 2-й, М.Б. Барклай де Толли. Последнего в русских армейских кругах наиболее агрессивно обсуждали как выскочку, ибо при производстве в генералы от инфантерии он, волею царя, обошел 46 генерал-лейтенантов, ранее него получивших свой чин. Все они сочли себя незаслуженно обиженными.
  
   Новым главнокомандующим русской Молдавской армией стал свежеиспечённый генерал от инфантерии П.И. Багратион. Точно так же, как до него М.И. Кутузов, он прибыл к совсем ослабевшему А.А. Прозоровскому 25 июля 1809 года в качестве помощника, и был назначен командовать главным корпусом армии. В день смерти главнокомандующего, Петр Иванович объявил о высочайшем повелении 'принять главное над армией начальство' [1].
  
   Князю Багратиону досталось тяжелое наследство. Успехи армии были невелики, в полках свирепствовали болезни. Многие из них сократились по численности до 200 человек, имея по 800 и более больных [2]. Изучив документы армии, он не нашел никаких планов военных действий, Прозоровскому или Кутузову принадлежащих [3]. Однако, приведя в порядок тыл, усилив и обезопасив с помощью А.Ф. Ланжерона (одержавшего победу при Фрасине) угрожаемый из Сербии правый фланг, он с присущей ему энергией развернул активную боевую деятельность.
  
   Багратиону удалось было соединить основные силы своей армии за Дунаем, у Силистрии. Однако турецкий визирь Юсуф, продолжая пользоваться стратегией, предложенной ему французским советником генералом Себастиани, - избегать генеральных сражений, утомляя русских частыми передвижениями и заставляя их брать турецкие крепости (как видим, советники учли поражение Кутузова и Прозоровского под Браиловым), - с главными силами двинулся туда же. Багратион, успевший снова разобщить свои войска, не извлек их перед битвой из второстепенных пунктов. В результате, 10 октября под Татарицей он сумел лишь преградить турецкой армии путь к Силистрии, но не разбить её. Положение Багратиона осложнялось отсутствием продовольствия и наступлением холодов, вследствие чего он 15 октября снял осаду Силистрии, отступив за Дунай.
  
   Такой оборот дел вызвал большое разочарование в Петербурге. Если недальновидный Александр I более чем лояльно относился к задержкам и неудачам Прозоровского, то после скоротечной австро-французской войны 1809 года, закончившейся тяжелым поражением Австрии, ему 'загорелось' срочно решить свою мечту о дунайской границе. Австрийский соперник был временно устранен с Балкан, но в то же время становилось ясным: столкновение между случайными союзниками - Францией и Россией - приближается. По меткому выражению С.М. Соловьева, 'В войне 1809 года лежал зародыш войны 1812 года' [4].
  
   14 октября 1809 Австрия вынуждена была подписать Шёнбруннский мирный договор, а потому не было времени хуже для отступления за Дунай, чем то, когда его произвел Багратион. На одурманенного сладкими мечтами царенка словно вылился ушат холодной воды.
  
   Князь Багратион критиковался за распыление сил и за то, что упустил возможность разгромить главную турецкую армию, после чего, несомненно, пала бы и Силистрия. Петр Иванович, в отличие от излишне политичного Кутузова бывший явно неполитичным, сам обострил августейшее разочарование своей прямотой: 'Предвижу я весьма малую надежду, или лучше сказать почти никакой, чтобы Турция согласилась дать контрибуцию в 20 миллионов пиастров и уступить Молдавию, Валахию, Бессарабию, а также Сербию', - написал он Н.П. Румянцеву 1 октября 1809 года [5]. Для Александра I это означало одно: Багратион - не тот командующий, какого он хочет видеть на Дунае.
  
   Победы при Фрасине, Рассевате, капитуляция Измаила перед корпусом А.П. Засса и Брайлова перед П.К. Эссеном отнюдь не исправили создавшегося впечатления. Вскоре император сместил Петра Ивановича с должности главнокомандующего, будучи недоволен результатами кампании 1809 года. То, что русские слабость и растянутость сил на Дунае во многом были плодом провала кадровой политики (задействование негодной связки Прозоровский-Кутузов) и неуместных метаний самого Александра I, заключившего в 1807 года перемирие с Портой, которое турки использовали, чтобы жестоко подавить сербское восстание и угрожать оттуда Валахии, царю в голову не приходило.
  
   Лишь в середине декабря упрямый самодержец высочайше разрешил перевести армию на левый берег Дуная для расположения на зимние квартиры, санкционировав положение, давно сложившееся де-факто [6].
  
   Пока решалась его судьба, Багратион сложа рук не сидел, приводя в порядок армию и вырабатывая наступательный план действий на кампанию 1810 года, исходящий из раздробленности превосходящих сил противника и 'состоящий в том, чтобы вторгнуться в Болгарию не в одном каком-либо пункте, но, захватывая по возможности более обширную базу, наступать одновременно на верхнем, среднем и нижнем Дунае'. Исходя из этого, он разделил армию на три части. [7].
  
   Этому плану, направленному государю 12 марта 1810 года, не суждено было осуществиться, хотя, по суждению позднейших царских военных историков, он был весьма неплох и мог пригодиться в последующих русско-турецких войнах. Наоборот, воспринятый в свете Татарицы, он укрепил мнение царя и его военного окружения в том, что князь Багратион - плохой стратег. Мнение несправедливое, учитывая, что они сами были стратегами не ахти. Субъективные обстоятельства навредили военной карьере Багратиона и не позволили ему возглавить главную русскую армию в 1812 году, выдвинув вперед более осторожного и рассудительного М.Б. Барклая де Толли.
  
   15 (27) марта 1810 года в своем последнем приказе по армии князь П.И. Багратион попрощался с ней, выразив свою благодарность всем, от генералов до нижних чинов, указав: 'Служит мне утешением то, что все победы над неприятелем в поле, что все осады славных крепостей сопряжены были с весьма малозначущею потерею храбрых воинов российских' [8]. Стремление к войне малыми потерями, каковая никогда не удавалась М.И. Кутузову, неоднократные примеры успешного вывода Багратионом своих войск от уничтожающих ударов и Рассеват ставят его как полководца выше Михаила Илларионовича. Приходится сомневаться в укрепившемся позднее мнении об авантюризме Багратиона. И все же, при всех сравнениях в его пользу, он был отправлен командовать резервной Подольской армией.
  
   Скомпрометированным оказался и генерал от инфантерии М.А. Милорадович, получивший этот чин за победу при Рассевате. О нем Багратион (возможно, пытаясь отвести опалу от себя) писал Аракчееву как о главном поневоле неприятельском агенте в своей армии: 'не хочет расстаться с мамзель Филипеско, в которую по уши влюблен... Отец ея - наш первый враг и он играет первую роль во всей Валахии. Наш приятель за него уцепился крепко, и способу нет никакого отделить, ибо что бы я не затеял тотчас турки знают от Филипеско' [9]. В результате Милорадович на два года покинул военную службу.
  
   Там же, в горниле русско-турецкой войны 1806-1812 годов, по той же причине царской ограниченности, выразившейся на сей раз в инфантильном невнимании самодержца к человеку, на которого он возлагал большие надежды, Россия потеряла ещё более выдающегося полководца, по своему дару и таланту долженствовавшего опередить в противостоянии с Бонапартом как Багратиона, так и Барклая. Пока же он шел на смену Багратиону.
  
   Рескриптом от 4 февраля 1810 года Александр I поставил во главе русской Молдавской армии Н.М. Каменского 2-го (младшего сына генерал-фельдмаршала М.Ф. Каменского), строго наказав ему осуществить скорейший разгром Оттоманской Порты, добиться признания границ России по Дунаю и выполнения султаном ряда других тяжелых условий. Не могла быть уменьшена сумма контрибуции, поскольку финансы России сократились от её вынужденного участия в континентальной блокаде. Для ускорения желаемого, новому главнокомандующему были даны все права вести переговоры о мире [10]. Требовалось извлечь максимальную выгоду из временного бездействия Наполеона на Балканах, и как можно быстрее освободить силы для участия в приближающейся решительной схватке с ним.
  
   Молодой Каменский стал следующей, после Л.Л. Бенигсена и П.И. Багратиона (в котором он так скоропалительно разочаровался) и единственной крупнейшей находкой царя. Александр наконец-то нашёл полководца, способного перевести войну за Дунай и Балканы.
  
   Этот генерал был удивительным исключением из вереницы серостей, в его же время выпестованных новыми порядками дворянского роста в чинах. Родившись 27 декабря 1776 года, он был принят на службу по именному указу императрицы Екатерины II в двухлетнем возрасте, - 2 июня 1779 года, корнетом в Новотроицкий кирасирский полк. Уже 12 апреля 1797 года Н.М. Каменский был произведен в полковники, а 27 июня 1799 года - в генерал-майоры. Казалось, молодому человеку нечего было больше желать, но он, невзирая на не очень хорошие отношения между М.Ф. Каменским и А.В. Суворовым, добился разрешения поступить под начало последнего, прибыв к русской экспедиционной армии в Италию 20 августа 1799 года, незадолго до начала Швейцарского (Альпийского) похода.
  
   Каменский 2-й неожиданно для всех с блеском отличился во многих боях этого тяжелого похода, проявив как большую личную храбрость, так волю и рассудительность командира. Суворов писал его отцу-фельдмаршалу: 'юный сын ваш старый генерал' [11].
  
   Под Аустерлицем Н.М. Каменский во главе своего полка оказал наполеоновским войскам безуспешное, но упорное сопротивление, выиграв некоторое время для отступления Багратиона. Затем получил большой опыт в войнах 4-й антинаполеоновской коалиции. Участвовал в бою при Бергфриде и битвах при Прейсиш-Эйлау и Гейсбельрге, где русская армия под командованием Л.Л. Бенигсена отразила все попытки французов сбить её с занимаемых позиций.
  
   При Гейсбельрге Н.М. Каменский 2-й контратакой отбил захваченный французами редут и преследовал отступавших до столкновения со свежими наполеоновскими войсками, после чего отошёл обратно. Весной того же 1807 года, будучи зависимым от действий английского и шведского флота, Каменский не сумел деблокировать Данциг, потеряв в бою 1600 солдат и 46 офицеров.
  
   Прославился своими действиями во время войны со Швецией в 1808 году, одержав в Финляндии победы над шведскими войсками при Куортане (19-21 августа) и Оравайсе (2 сентября). В результате 12-ти тысячная северофинская шведская армия потеряла около 8000 человек (против 2000 с русской стороны) и рассеялась.
  
   То новое, что Н.М. Каменский 2-й пытался привнести в суворовскую науку, состояло в более широком использовании наскоков и отскоков. Молодой полководец не стеснялся отступать. При выявившемся превосходстве противника мог быстро снять ранее поставленную войскам задачу, что, в принципе, было логично в боях грозной французской армией. У врага же он почерпнул стремление к мощной пальбе артиллерией. В то же время из Швейцарского похода своего кумира Суворова молодой Каменский усвоил умение удовлетворительно согласовывать между собой действия нескольких идущих разными маршрутами отрядов или колонн. Так этот удивительно деятельный для своих изнеженных детства и юности человек неожиданно для всех оказался на передовицах современного ему военного искусства.французской армией.
  
   Всюду он поспевал наравне с нижними чинами, не страшась. Рассказы о его общении с солдатами являлись былью, в то время как аналогичные байки о Кутузове, - наблюдениями за хитрой игрой умеющего показать себя Михаила Илларионовича и анекдотами. Это давало Каменскому возможность оценивать боевые ситуации по точному знанию состояния войск. Его обожали подчиненные, но не терпели высокие чины, ибо он без обиняков высказывал им всё про их дурость, что толковалось как крайняя степень надменности. Этому его приучили постоянная оппозиция старшему брату - С.М. Каменскому 1-му и сознательное равнение на А.В. Суворова. По переданному С.Н. Глинкой свидетельству А.А. Тучкова 'У него всё кипело безостановочно: и продовольствие войск, и размещение их, и сражения' [12].
  
   Из-за ранней смерти, образ Н.М. Каменского в истории остался нелакированным. Мы знаем не только о его победах, но и поражениях (которые даже выпячиваются, чтобы он не составлял конкуренции идолам), где и как он проходил свою 'науку побеждать', о сильных и слабых сторонах его характера. Известно, что при суворовском отношении к исправным солдатам, Каменский был сторонником строжайшей дисциплины, и был чрезвычайно жесток к её нарушителям, а измену без сожаления карал смертной казнью. Сохранились его 'драконовские' приказы. Одно их чтение могло вызвать страх, зато они содержали положение о 'строжайшем взыскании' с офицеров и генералов, 'употребляющих во зло' свои дисциплинарные полномочия [13]. Молодого Каменского не коснулось верноподданническое усердие наших 'историков', умудрившихся зализать даже редкие неудачи Суворова (например, при штурмах укреплённых замков в Польше [14], где великий полководец учился брать Измаил). В самом деле, если подумать, нельзя с бухты-барахты, на одной суровой воле, без знаний и опыта, взять сильнейшую крепость с превосходящим гарнизоном.
  
   Отец, старый генерал-фельдмаршал давал младшему сыну скромное содержание, и Николай, 'вырвавшись на простор', по широте души, был склонен кутить, забравшись однажды в казну вверенной ему армии. Императору Павлу I донесли об этом. Но Каменского любили так, что 'офицеры успели покрыть растрату, солдаты не заявили никаких претензий и не принесли жалоб на своего шефа'. Не смея просить денег на покрытие образовавшегося долга чести у фельдмаршала-отца, после вступления на престол Александра I, сын признался царю в долгах, и получил высочайшее прощение [15].
  
   Вступление Н.М. Каменского 2-го в командование русской Молдавской армией было воспринято как достойная замена Багратиону, и он взялся за дело круто, по-суворовски, наводя дисциплину, поправляя снабжение продовольствием и боеприпасами, пересматривая военные планы. Укрепляя свой тыл, собрался он прижать к ногтю и местных, молдавских и валашских бояр. 'Здешний край, - писал Каменский, - угнетенный давно порочным образом правления прежних своих князей, доведен до того, что лихоимство бояр, угнетение народа и интриги между боярами, в которые нередко вмешивали и турецких пашей и иностранных консулов, - сделались укоренившимся обычаем' [16]. Ни Прозоровского до него, ни Кутузова, вступившего в командование армией после, такое положение вещей вовсе не волновало. Лишь Багратион начал принимать кое-какие меры по уменьшению произвола.
  
   Сделав тот же, что и князь Багратион, вывод о маловероятности активных действий противника, Каменский тоже решил воспользоваться его разобщённостью. Но при этом он изменил план кампании 1810 года таким образом, чтобы вместо рассредоточения русских сил по трем направлениям, сначала провести неожиданные, многочисленные и одновременные атаки на разные пункты против своего левого фланга. Это позволяло ему укоротить взаимодействия и быстро перебрасывать русские корпуса и отряды, соединяя их по необходимости в какой-то одной точке. Разгромив турок на нижнем Дунае, Каменский намеревался перенести свои усилия направо, и после краха всей турецкой оборонительной линии двигаться глубоко за Дунай.
  
   Действуя по опередившей своё время суворовской стратегии 'порознь идти, вместе биться' и развивая её в новом масштабе, в одни и те же дни конца мая 1810 года русская армия стремительно приступила к крепостям Туртукай, Базарджик, Силистрия. Поразительно, но на большом разлёте нижнего течения Дуная Н.М. Каменскому 2-му удалось обеспечить одновременность нападения и взаимодействие нескольких корпусов и отрядов в ходе этих атак.
  
   Величие замысла и его исполнение так и не было оценено военными историками. Между тем, Н.М. Каменский 2-й оказался в высоком смысле слова ВТОРЫМ, - после А.В. Суворова. История, конечно, сослагательного наклонения не имеет, - но это была та самая, альтернативная мыслям Барклая де Толли и практике Кутузова стратегия, которая могла не одними только арьергардными боями, но серией связанных по времени и задачам контрударов 'расклевать' великую армию Наполеона по дороге к Москве. Любое разделение Бонапартом своих корпусов, которое он неоднократно допускал, при таком подвижном и умелом противнике, как Каменский, могло стать для него губительным. В случае же генерального сражения всеми силами, Каменский все равно был намного интереснее, подвижнее Кутузова. Доведись ему быть главнокомандующим в 1812 году, современники могли стать свидетелями совсем иного хода событий.
  
   А на Дунае в 1810 году с турками всё именно так и произошло. Решительный генерал, покоритель Измаила, А.П. Засс, получив сведения о готовящейся переброске турецких подкреплений в Туртукай, начал действовать первым. 19 мая его войска удачно переправились через Дунай и крепость пала, двухтысячный турецкий гарнизон бежал под покровом ночи, потеряв 300 человек убитыми и 11 пушек. Потери русских составили 7 убитых и 5 раненных нижних чинов.
  
   Практически одновременно, корпус С.М. Каменского 1-го приступил к Базарджику. 23 мая старший брат командующего одержал крупную победу, взяв город стремительным дневным (опять новое слово!) штурмом. Турки, 'не ожидавшие нападения днем, были приведены в страшное удивление и нигде не были готовы к надлежащему отпору' [17]. Из десятитысячного турецкого гарнизона его командир Пегливан-паша и 2057 человек были взяты в плен. В самом городе было погребено до 3000 турок, ещё тысяча усеяла своими телами поля при попытке вырваться из Шумлинских ворот. Было захвачено 17 исправных орудий и 68 знамён. Русские потери составили 833 человека убитыми и раненными. При штурме Базарджика отличился генерал Е.И. Марков, тот самый, который в 1811 году сыграет решающую роль в победе под Слободзеей.
  
   В тот же день 23 мая главный корпус русских войск окружил Силистрию, выбив турок из предместий и заставив укрыться в крепости. Подъёму духа войск немало способствовало известие о взятии Туртукая. Турки оборонялись храбро, предприняв 24 мая вылазку, чтобы помешать стремительно развёрнутым русскими (А.Ф. Ланжерон) осадными работами.
  
   В ночь с 25 на 26 мая русские войска предприняли ложную атаку, а затем в 8.00 часов 26 мая начался артиллерийский обстрел крепости. Удача и здесь была на стороне Н.М. Каменского 2-го, не пожалевшего ядер и бомб. В крепости взорвался пороховой погреб, от чего обрушилась часть стены. Главнокомандующий, однако, не атаковал (кутузовские "лавры" могильщика ему были не нужны), а потребовал от турок сдачи и приготовился повторить артподготовку из всех пушек. Пользуясь недостатком у турок пороха и определив слабости обороны, русские батареи подступали всё ближе к крепости, вплоть до расстояния картечного огня. Утром 30 мая турки согласились на капитуляцию.
  
   Русской добычей стали 40 знамён, 190 орудий с припасами на день огневого боя. 5000 турок получили возможность идти, куда пожелают. Н.М. Каменский 2-й пожертвовал суровостью условий капитуляции в пользу её быстроте, и сразу же стал выдвигаться на Разград, спешно укрепляемый неприятелем под воздействием поступающих со всех сторон разгромных сообщений.
  
   В результате слабые русские авангардные отряды под командованием генерал-майора Сабанеева, развившего бешеный натиск и озвучившего ультимативное требование сдать город в течение получаса, легко овладели Разградом. Проиграв бой перед крепостью, трехтысячный гарнизон в ужасе разбежался, в плен было взято всего 300 человек вместе с трехбунчужным пашой. Добычей Сабанеева стали 12 знамён, 6 пушек, большое количество пороха и снарядов. Его потери составили 6 убитых и 66 раненных нижних чинов.
  
   Так, ведя войну по-суворовски, позаимствовав у Наполеона приёмы мощного использования артиллерии, применяя неожиданные тактические хитрости и решения, войска Н.М. Каменского 2-го за период времени с 19 мая по 1 июня взяли четыре крепости, потеряв во всех делах около 1000 человек.
  
   Русская армия готовилась приступить к Шумле и Рущуку, где оказались сосредоточенными лучшие силы оттоманов. И турки, и русский командующий собирали воедино полки. Одни - чтобы удержать Северную Болгарию, другой, - для прорыва на Балканы.
  
   11-12 июня под Шумлой между главными силами противоборствующих армий состоялся бой за командные высоты на подступах к крепости. Турки потеряли убитыми и раненными до 2000 человек, русские - 740. Тем не менее, обнаружив отсутствие надлежащего взаимодействия со стороны своего упрямого старшего брата и получив столь кровопролитный бой ещё на дальних подступах к крепости, имея 35000 штыков против 50000 турецких, Н.М. Каменский 2-й отказался от штурма, перейдя к блокаде Шумлы.
  
   В те же дни А.П. Засс подошёл к Рущуку, но имея недостаточно сил (не подошли подкрепления), не думал атаковать, сам вызывая на себя противника. 15 июня произошёл бой, заметный своими результатами: угодившие в засаду турки потеряли более 400 человек убитыми, сумев увести примерно столько же раненных. Потери русских составили 12 человек убитыми и 53 раненными. Воевать в меньшинстве Засс умел.
  
   В ночь на 26 июня Н.М. Каменский произвёл крупную провокацию, приказав установить 8-орудийную осадную батарею в полумиле от крепости Шумла, втайне прикрывая её целым 6-тысячным корпусом Уварова. На следующий день батарея была атакована турками со всей яростью. Разгорелся крупный бой, по результатам которого турки потеряли 2000 человек только убитыми, в то время как русские потери убитыми и раненными составили 270 человек [18]. Главнокомандующий был доволен. Батарея была срыта, русские войска отошли за пределы огня из крепости. Серьёзно потерпевшие от боя турки начали переговоры о перемирии. Зарядили дожди, и Каменский, лишённый возможности продолжать активные действия, согласился на переговоры. Боевые действия продолжались лишь на флангах, для истребления партий, высылаемых турками для фуражировок. Эти действия порой приносили ощутимый результат. Так, на Ямпольской дороге один раз единовременно было убито и пленено 420 фуражиров.
  
   Между тем, общее положение сторон изменилось, но не в пользу русских. Пополнения армии были маленькие, списочный состав был 44360 человек, из них около 5000 больных (против 40000 окружённых в Шумле и 20000 в Рущуке). Турки же, открыто спонсируемые англичанами и тайно французами, направили к Шумле большие подкрепления, в том числе, при бездействии русского Черноморского флота, 15000 корпус морем, через Варну. (Флотоводцев Александр I не умел подбирать вовсе). Блокировавший Варну русский отряд отступил. На западе Балкан возникла сильная вторая турецкая армия Исмаил-бея.
  
   Промедление грозило потерей инициативы, и Н.М. Каменский 2-й отказался от блокады и взятия Шумлы. Оставив сильные отряды для контроля над дорогами и наблюдения за крепостью, он двинулся к Рущуку, где враг был слабее.
  
   11 июля началась бомбардировка Рущука, продолжавшаяся несколько дней. Дожди вынудили перенести штурм, который возобновился 22 июля и, несмотря на восхождение войск на крепостные валы, провалился. Неудача во многом была обусловлена новой, загодя подготовленной тактикой турок: 'Под валом было устроено множество галерей, выходящих в ров, по которым и двинулись массы янычар, отчаянно ударив на скопившиеся во рву наши войска. В то же время другая масса войск атаковала редкую цепь стрелков, стоящих уже на валу, и сбросила в ров немногих из них, оставшихся живыми' [19]. Потери обеих сторон были огромными: около 3000 убитых и 4000 раненых русских солдат по А.Н. Петрову, а по сведениям М.И. Богдановича даже 8475 убитых и раненых [20]. Сравнимое количество полегло оборонявшихся турок.
  
   Каменский сам усугубил ситуацию, не веря донесениям о больших потерях и не желая давать приказ на отход атакующих. Однако, наступив на те же грабли, что Кутузов и Прозоровский под Браиловым, он после двух-трех дней заносчивого смятения сделал выводы и не отступил от Рущука. Отдав распоряжения о восстановлении боеспособности войск, Каменский 26 июля начал новую бомбардировку крепости, вызвав для подкрепления корпус своего старшего брата. Естественно, к Рущуку от Шумлы вслед за С.М. Каменским 1-м двинулся и визирь.
  
   На это и был расчёт. Гарнизон Рущука был обескровлен, его активность исключалась. 26 августа 1810 года братья Каменские отыгрались на турках за неудачный штурм Рущука, одержав блистательную победу в сражении при Батине, разыграв примерно ту же маневренную карту, что и Наполеон, потерпевший кровавую неудачу при Гейсбельрге, но вскоре разбивший русские войска под Фридландом.
  
   Поражение турок было катастрофическое. 40-тысячная армия была уничтожена полностью. Турки потеряли убитыми и потопленными в Дунае 15000 человек. 5000 попало в плен, остальные разбежались. Из них впоследствии султану удалось собрать около 6000 человек. Были захвачены все пять турецких лагерей. Было взято 178 знамён, но только 14 пушек (турки не успели перебросить к Рущуку свою артиллерию). Зато действия русской артиллерии особо отмечались как ужасные. В донесении императору от 28 августа главнокомандующий говорил: 'Я не могу при сем случае умолчать, сколь много я был доволен вообще всеми войсками... в особенности же действиями артиллерии, которая наносила неприятелю неимоверный вред' [21].
  
   Русские потери были в десятки раз ниже турецких и составили 15 офицеров и 380 нижних чинов убитыми, 1147 раненых. Развивая успех, войска Н.М. Каменского 2-го (генерал С. При) взяли крепость Систово, захватив находившуюся там турецкую флотилию, 50 пушек и 8 знамён с припасами. 6 сентября без боя была захвачена турецкая крепость Орсово. 15 сентября сдались Рущук и Журжа. В этих крепостях турками было сдано 247 пушек и припасы к ним.
  
  Кампания 1810 года заканчивалась ужасным для турок разгромом. Русский главнокомандующий получил возможность перенести усилия на "сербский" фланг. Несмотря на изнуряющую войска дождливую непогоду, 10 октября капитулировала крепость Турно, в которой русским достались запасы продовольствия и 39 пушек, тут же направленных на обстрел Никополя. 15 октября крепость Никополь капитулировала. 17 октября русские войска вошли в Плевну, а 18 октября - в крепость Ловчу (Ловеч). В тот же день пала крепость Сельви. Неприятель бежал за Балканские горы.
  
   На зимний период балканская война затихла. Русский главнокомандующий отвёл из опасных мест свои авангарды и приступил к планированию наступления 1811 года, которое ему уже не суждено было осуществить. Падение всей дунайской оборонительной линии подвигло султана на уступки. В военно-дипломатической переписке турки согласились на границу по реке Серет, что оставляло за Россией не одну только Бессарабию, а большую часть Молдовы. На это императору Александру I, возможно, следовало согласиться. На границу по Дунаю султан был категорически не согласен. Чтобы подвинуть его к этому нужно было новое крупное поражение Порты, какое не состоялось.
  
   Планируя использовать время недолгих морозов и минимальных осадков, чтобы занять пункты, необходимые для организации весенне-летнего наступления, 14 января 1811 года Н.М. Каменский отдал приказ о приготовлениях. Но в тот же день им был получен высочайший рескрипт от 5 января, которым предписывалось отказаться от активных действий за Дунаем и ограничиться обороной левого берега его. Такая позиция была вызвана убеждением, что в 1811 году Наполеон откроет военные действия против России. Пять из девяти дивизий Дунайской армии царь приказывал отправить к Днестру, разворачивая их на прикрытие западных границ империи. При этом заносчиво декларировалось неизменное требование установления русско-турецкой границы по Дунаю: 'довольствуясь иною границею, нежели Дунай, я не нахожу ни нужды, ни приличия' [22].
  
   Это была глупость упрямого царя и окружавших его петербургских прожектёров, - вместо получения границы по Серету, ослаблять войска на Дунае, оставляя в силе прежние, оцененные Багратионом и Каменским как нереальные, требования. Чем меньше было русских войск, тем больше турки волокитили переговоры. Н.М. Каменский попытался объяснить это царю: 'На сих кондициях мира мы никогда не достигнем. Когда не могли мы онаго достигнуть силой оружия, то какую надежду можем мы питать, чтобы турки могли согласиться на таковую нам уступку тогда, когда увидят, что мы принуждены вести войну оборонительную?' Он предложил встречный план активной обороны с наступлением за Плевну. Не получив возражений императора, он предельно ослабил большинство гарнизонов, и собрав силы, пошёл к Ловче [23].
  
   31 января Ловча была неожиданно взята войсками Каменского с малыми потерями (106 убитых, 374 раненых). Турки потеряли 4000 убитыми и 1400 пленными. Османами была брошена артиллерия. Ловчинская 15-тысячная группировка противника перестала существовать. Но здесь же Н.М. Каменского 2-го настигло обострение тяжёлой лихорадки, которой он уже давно страдал хронически. Она вынудила его отказаться от активных действий и начать исполнение оборонительного плана императора. Состояние здоровья командующего продолжало ухудшаться, с 7 марта он не подписывал бумаг, и 12 марта к исполнению обязанностей главнокомандующего временно приступил А.Ф. Ланжерон. В Петербурге обеспокоились поисками нового командующего.
  
   Так недалекий самодержец, вместо того, чтобы беречь своего лучшего полководца, сжег его морально и вынудил перенапрячь силы физические. С Каменским он поступил точно так же, как и его отец, Павел I, с Суворовым, бессмысленно надорвавшим здоровье пожилого уже Александра Васильевича в ненужном России заграничном походе. Оба царственных ничтожества были далеки от постоянной заботы, которую проявляла о своих перспективных выдвиженцах великая Екатерина.
  
   Екатерина подарила А.В. Суворову аптечку 'в доказательство как дорожила она здоровьем своих героев'. Сейчас подобный жест внимания, может быть, смотрится как несущественный, но 200-250 лет назад он был важным. В 1800 году заболевший в заграничном походе Суворов писал из Кобрина, 'чтобы отыскали аптечку блаженной памяти Екатерины' [24]. Выше упоминалось, как она часто справлялась о здоровье М.И. Кутузова, и строго предписывала ему не ездить на слишком горячих лошадях. Очень беспокоилась императрица о здоровье Г.А. Потемкина во время руководства им русско-турецкой войной. Подобного отношения к полководцам, доставлявшим ему удовлетворение амбиций и славу, а государству - приращение территории, бюджета и политических возможностей, Александр I был глубоко чужд, пальцем не пошевелив, пока угасал Каменский, ограничившись ободрительными письмами и размышлениями, как бы ещё больше в свою пользу 'выжать' его. Между тем, посылка к Каменскому врачей и лекарств, своевременная эвакуация больного из нездорового климата, могли бы исправить дело.
  
   Дальнейшая царская и советская военно-историческая традиция, избравшая М.И. Кутузова идеалом для подражания, стала всячески принижать заслуги и способности Н.М. Каменского 2-го. Вместо разбора его тактики и стратегии, их оценку заменили огульным выражением 'бешеный напор', противопоставляя кутузовской 'рассудительности и осторожности'. Каменскому поставили в упрёк неудачный штурм Рущука, при этом уходя от сопоставления с Браиловской конфузией 'спасителя'. Ему приписали несуществующее поражение под Шумлой, где он сознательно отказался от штурма и осады, не проиграв ни одного боя, совершив оттуда маневр на Рущук и Батин. Каменского упрекают даже за разгром турецкой дунайской крепостной линии, не давая себе и читателям труда рассудить, мог ли он действовать глубоко на Балканах, имея эту линию и нескольких пашей у себя за спиной. При этом мало кто слышал про Базарджик, Силистрию, Разград, Ловеч, Никополь и т.д., про готовность Турции уступить России значительно более протяженную территорию, чем та, которую она в итоге получила. Разве что блистательный Батин не удалось замолчать.
  
  "Кутузоборцы" умудрились быстренько договориться до того, что выздоровей Каменский, и командуй вместо Кутузова отражением Наполеона, он, конечно бы, проиграл всё в первом же бою.
  
   Вопреки этому бездоказательному и политически ангажированному взгляду, при предметном рассмотрении тактики и стратегии Николая Каменского, становится вполне очевидно, что они были богаче, успешнее кутузовских. Отчетливо виден целеустремленный, мобильный, изобретательный командующий, наиболее близко подступающий среди всех русских генералов к способностям Наполеона. Каменский маршировал войсками и наводил дисциплину не хуже Кутузова, но, в отличие от последнего, - лучше бил артиллерией, надёжнее добивался взаимодействия, успешно штурмовал крепости и выигрывал крупные сражения. Он разумно уклонялся от превосходящих сил и сильных позиций врага, быстро приводя свои планы в соответствие с обстановкой. Даже потерпев неожиданную неудачу под Рущуком, он, подобно Наполеону, тут же изменил движение своих войск и 'пригласил' визиря на Батин ровно как Наполеон 'пригласил' на Фридланд Бенигсена. В обоих случаях результат был ужасен для понадеявшегося на свою победу и менее изобретательного противника. Все это позволяет утверждать, что именно Н.М. Каменский 2-й был настоящим и выдающимся, а не записным учеником А.В. Суворова.
  
   Дунайская кампания 1811-1812 годов, руководимая М.И. Кутузовым, равно как и суровый 1812 год являются бледной тенью изобретательной феерии Н.М. Каменского 2-го, за шесть месяцев перемоловшего 150-тысячную турецкую армию со всей её линией обороны, потерявшего в этих боях 27 тысяч человек, и перенесшего войну к Балканским горам. Ещё 9 тысяч составили в 1810 году санитарные потери. Всего 36 тысяч, что для армии было, конечно, чувствительно [25]. Но когда Кутузова возвышают против Каменского в том, что он-де воевал малой кровью, забывают, что в кампании 1811 года санитарные потери были не меньшими, а к боевым потерям при Рущуке не плюсуют жертвы в других, гораздо более кровопролитных и ныне забытых боях. В результате, при существенно сниженной интенсивности боевых действий русская армия все равно потеряла 15 тысяч человек, а потери в расчете на одно боестолкновение оказались не ниже, чем в 1810 году. И это при том, что ни одной крепости Кутузов не брал.
  
   Теперь Александру I предстояло увидеть результаты своей 'стратегии' войны с малыми силами и непомерными требованиями, приличными в случае перенесения боевых действий за Балканы, но никак не для топтания на Дунае. Ему было суждено постыдно согласиться на умеренную территориальную сатисфакцию, полученную от турок по результатам чисто оборонительной, затянутой кампании М.И. Кутузова, и проститься с надеждой своевременно направить Дунайскую армию для борьбы с Наполеоном. События повернутся так, что даже утрату Кутузовым позиций и достижений Каменского, самодержец, как не сумевший разыграть сильную карту игрок и сдавший свои козыря по частям, будет радоваться хоть какому-то выигрышу.
  
  
   1. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 323-324.
   2. Там же, с. 318.
   3. Там же, с. 331-332.
   4. Соловьев С.М. Император Александр I. Политика - дипломатия. СПб.: 1877. с. 199.
   5. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 369.
   6. Хронологический указатель действий русской армии и флота. Том 2. 1801-1825 гг. СПб.: Типография 'Бережливость', 1909, с. 84.
   7. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. С. 423.
   8. Генерал Багратион. Русские полководцы. Документы и материалы. М.: Государственное издательство политической литературы, 1945. Док. N 38, с. 116-117.
   9. Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (с 1808 по 1829 год). СПб.: Типография Императорской академии Наук. 1883, с. 13-14.
   10. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 9-12.
   11. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 8 (1897), с. 424.
   12. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', 1895. С. 253.
   13. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 13-15.
   14. Суворов А.В., Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949. - Том 1, док. NN 2, 397, с. 40, 531-532.
   15. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 8 (1897), с. 425.
   16. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 19.
   17. Там же, с. 47.
   18. Там же, с. 79-82.
   19. Там же, с. 105-106.
   20. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.505-506.
   21. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887, с. 140.
   22. Там же, с. 239.
   23. Там же, с. 239-243.
   24. Глинка С.Н. Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданное с примечаниями Сергеем Глинкою. М.: Типография С. Селивановского, 1819. С. 302-303.
   25. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.511.
  
  
  4.3. Рущукская несуразица.
  
   Отправляя должность литовского военного губернатора, значение которой выросло по мере приближения с запада новой наполеоновской угрозы, Кутузов реабилитировался в глазах царя умелым администрированием. Михаил Илларионович хорошо помогал в решении тыловых военных вопросов, часто ходатайствовал о разборе выявленных им злоупотреблений, и даже вновь вмешался в хлебную торговлю, оказывая протекцию отечественным торговцам. На сей раз хлеб был в избытке, губернатор заслужил положительную репутацию в крае и одобрение императора Александра [1].
  
   В конце февраля 1811 года Михаил Илларионович получил письмо от военного министра М.Б. Барклая де Толли о возможности вручения ему 'главного начальства над Молдавскою армиею' в связи с болезнью Н.М. Каменского 2-го. Сам Кутузов таким желанием не горел, но и отказываться не смел, о чём писал своей дочери Е.М. Тизенгаузен: 'если же, к счастью, всё отменится' и 'этот отъезд, о котором мне объявили, меня сильно беспокоит' [2].
  
   Беспокоиться, зная собственные не особо выдающиеся генеральские способности, было от чего. В 'наследство' от Н.М. Каменского Михаилу Илларионовичу оставалось жесткое требование царя установить границу Российской империи по Дунаю и память о многих победах, подталкивающая петербургский двор к завышенным ожиданиям. А войск на Дунайском театре было мало. Следовало ждать, что царь будет противиться подкреплению Молдавской армии, собирая силы на Украине и в Литве против Наполеона. Вместо того, чтобы стать перед лицом таких вызовов, на старости лет лучше было губернаторствовать в Литве с её обширной торговлей.
  
   7 марта последовал рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим русской Молдавской армией. Царь, как обычно, пожаловал ему 10 тысяч рублей подъёмных. 1 апреля 1811 года, освежившийся во время очередного двухлетнего отдыха от своих проигранных сражений генерал от инфантерии Кутузов прибыл в Бухарест, где застал прежнего главкома совершенно больным, и вступил в командование.
  
   Отбывший из армии Н.М. Каменский 2-й, которому в дороге стало хуже, 4 мая скончался в Одессе. 'Светлая надежда' России угасла. Это значило, что Кутузов опять выдвигается на первые военные роли. Так неудача Багратиона, к которому царь никогда не благоволил, вкупе со скоропостижной смертью двух предшественников и отставкой генералов от инфантерии М.А. Милорадовича и Б.Ф. Кнорринга (который разочаровал царя в русско-шведской войне), стали событиями, закрепившими его новый, но не такой уж и желанный, успех.
  
   Зная об ограниченности сил своей армии (46 тысяч человек, 190 полевых и 38 осадных орудий) [3], Кутузов, по всем признакам, с самого начала не верил и не допускал для себя возможность глубоких операций в Болгарии, рассчитывая маневрировать в северном Подунавье. Первое, чем он озаботился, была постройка рокадных мостов через реки Арджеш и Олт, которую новый главком был вынужден частично возложить на валашские власти (из армии продолжали отбирать на запад подразделения, в том числе понтонные и артиллерийские роты). Следующим вызревшим его решением было оставление и разрушение задунайских крепостей Силистрия и Никополь, к чему уже с 5 апреля стали предприниматься шаги.
  
   Оправдывая разоружение и оставление Никополя и Силистрии, Кутузов сообщает Барклаю де Толли о сообразности числа подчинённых ему войск 'к войне оборонительной и к действию наступательному от Рущука', которого, как потом выяснилось, он вообще не собирался производить. Михаил Илларионович также просит 'никуда далее не трогать без крайней нужды, которая ещё и не предвидится' отобранную у Каменского 9-ю дивизию, расположенную в Яссах. Он одобрительно отзывается об отмене экспедиции к Плевне, назначенной было в соответствии с планами прежнего главкома Каменского, но хитро делает инициатором этой отмены А.Ф. Ланжерона [4].
  
   Ещё через две недели, в конце апреля, в адрес военного министра поступает донесение, озаглавленное 'Мысли генерала Кутузова, замеченные в разговоре с ним'. Согласно этим мыслям, Кутузов рассуждает уже не о наступательном действии, а 'больших поисках' от Рущука. Там же Кутузов излагает основы своей стратегии. Наступательную войну он считает возможным вести только с прошлогодними силами, 'ежели пять дивизий, отделенные на Днестр, оставаться будут в бездействии и политические обстоятельства позволят'. По его мнению, 'против турок не должно действовать как против европейских войск, всей массою сил совокупно'. Кутузов предлагает разделить армию на 2-3 части, и с сильными корпусами (по 25 тысяч человек каждый) 'вдаваться в отважные предприятия, не имея между собою никакого сообщения'. Один из этих корпусов решает оборонительные задачи против Шумлы, другой направляется за Балканы к Адрианополю. Третий действует от Никополя через Софию. Для продовольствия далеко ушедших вперед корпусов, Михаил Илларионович предлагает иметь с собой большой запас сухарей и питаться 'всеми выгодами от земли' [5].
  
   В общем и целом, эти рассуждения походят на план Багратиона, с теми поправками, что Кутузов хочет иметь под рукой столько русских войск, сколько их на Дунае с начала войны ни разу не было, и что, в отличие от него, князь Багратион, все-таки просчитывал взаимодействие отдельных корпусов. Огромное внимание Петр Иванович отводил не просто сухарям, а тщательно рассчитанной материальной и пространственной базе наступательных операций. И все же остерегался при этом заглядывать до самых ворот Царьграда. Одним словом, кутузовский наступательный план являлся не более чем басней, в случае реализации сулящей не больше успеха в поражении турок, чем марш-маневр с лихим выдвижением к Браунау и трудным отходом назад в 1805 году причинил вреда Наполеону.
  
   Глядя на все вышеизложенные распоряжения и соображения, напрашивается вывод, что Кутузов (за вычетом похвальбы и саморекламы) говорит о наступлении лишь в угоду Петербургу, склонившись к чисто оборонительному образу действий, притом не исключая возможности кризиса и отступления под турецкими ударами. Эти установки разительно отличались от тактики и стратегии покойного Каменского, и были совершенно не в ожиданиях царя и его военного министра. Однако, из-за умелого лицемерия Михаила Илларионовича в своих речениях и переписке, они пребывали в неведении об этой опасности.
  
   Свою пассивность Кутузов как раз и прикрывал наступательной риторикой в смеси со странными уничижительными рассуждениями про турок типа: 'Всякое неожиданное или новое действие всегда приводит их в такое смятение, что не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех' [6]. Если эта софистика была в чём-то правильной, то лишь от противного: границу по Серету турки больше ни кунктатору Кутузову, ни его суверену Александру I не предложат. В эту ошибку, оправившись от смятения перед Каменским, они больше не вдались.
  
   Характерно, что один из выраженных апологетов Кутузова, - А.Н. Петров, подробно останавливаясь на одобрительном анализе плана Багратиона и критике ещё более основательного плана Каменского, хвалебно описывая следом план Кутузова, всего лишь повторяет изложенное в упомянутом донесении 'Мысли генерала...'. К этому Петров присовокупляет, что план действий Михаила Илларионовича за Балканами был 'составленный им ещё в 1793 году' и ссылается на аналогию с ещё более древней кампанией 1771 года. Учитывая тут же делаемое Петровым признание о том, что 'многолетние войны с русскими и советы иностранцев, во многом улучшили тактику турок и научили их военному делу', [7] и тот хорошо известный факт, что кутузовский план не был реализован даже в стадии приготовлений, хвалебная шарманка получается прямо-таки удивительная.
  
   На самом-то деле, Кутузову, если бы он действительно хотел отстоять максимум требований к Порте со стороны русского монарха, следовало действовать по плану Каменского, компенсируя недостаток сил активностью и опорой на захваченные им дунайские крепости, для чего не срывать их, а использовать как пункты, между которыми осуществляется взаимопомощь и маневр силами. Дунай при этом становился хорошей рокадой. Ему надо было заставить турок брать эти крепости, рискуя малыми гарнизонами в обмен на большие вражеские потери, и под той из них, где турки собрали бы свою армию, стремительно сосредоточиваться самому для генерального боя на выгодных условиях. Но именно к таким действиям медлительный и нерешительный Кутузов был менее всего способен.
  
   Конечно, Александр I своими грубыми стратегическими просчетами крепко осложнил эту задачу, приведя дело к тому, что русская армия после ухода пяти дивизий могла позволить себе только один ударный корпус численностью не свыше 10-15 тысяч человек. Но сил ровно так же не хватало и для обороны за Дунаем. Чтобы осуществить её и добиться мира с истощенной Турцией, Кутузов в ходе последующей кампании. Был вынужден и сумел выпросить обратно две с половиной дивизии. Поэтому, со стратегической точки зрения, лучше бы он выпросил их для задунайских операций, нежели для 'поддержки штанов' на северном берегу реки после утраты почти всех достижений кампании Каменского.
  
   По стечению обстоятельств, в апреле того же 1811 года, визирем Оттоманской империи стал хорошо знакомый Кутузову Ахмед Решид паша (Ахмед-бей), с которым Михаил Илларионович был близко знаком и даже дружен во времена российского посольства 1793-1794 гг. в Константинополе. Главнокомандующий, удачливый не в баталиях, но в дипломатии, увидел в этом себе подпорку. Действуя политически весьма дальновидно, М.И. Кутузов, 5 апреля испросил у канцлера Н.П. Румянцева полномочия для ведения мирных переговоров с Турцией, и получил их.
  
   20 апреля 1811 года русский главнокомандующий сердечно поздравил Ахмеда-пашу с высоким назначением [8], что стало предвестником превращения военной кампании в дипломатические вальсы и перехода инициативы к туркам. Действительно, впоследствии переписка и обмен подарками между русским и турецким главнокомандующими не прекращались, став темой для армейских анекдотов (даже накануне Рущукского боя Ахмед-паша получил от Кутузова шесть фунтов чаю, и получил от визиря посылку с апельсинами). Дипломатическая медлительность противоречила потребности как можно быстрее закончить войну с Турцией, но имея сил и способностей меньше, чем покойный Каменский, Кутузов иного способа 'дать результат' не видел.
  
   Вскоре начало происходить то, что и должно было при таком ходе поступков и мыслей русского главкома произойти. С начала мая, получая известия о подготовке турок к наступлению, Михаил Илларионович продолжает держаться пассивно. 5 мая к нему прибыл представитель визиря с предложением начать мирные переговоры. Так турки маскировали свою подготовку к активизации военных действий. Ахмед Паша пытался водить Кутузова за нос теми же средствами, которые тот использовал против него, выражая в своем личном письме надежду, что друзьям 'суждено... сделаться орудиями мира'. В Петербурге, желая скорейшего мира, клюнули на это, надеясь, что Кутузов даст результат. Он сам разразился новым письмом к 'благороднейшему, прославленнейшему и высокопросвещенному другу', повышая статус переговоров их переводом в Бухарест [9].
  
   Однако, дела пошли ровно наоборот. Отвод дивизий, о чём Каменский предупреждал царя, утаить было нельзя. На этом фоне длительное бездействие Кутузова убедило турецкого визиря Ахмед-бея (Ахмед-Пашу) в слабости русской армии. Посланник Михаила Илларионовича П.А. Фонтон отписал главкому, что турецкое правительство менее чем когда-либо склонно к удовлетворению требований России. Турция считает, что её политическое и военное положение, по сравнению с прошлым годом, улучшилось, а Россия, напротив, вошла в затруднительное положение. Поэтому визирь решился начать наступление к Рущуку, овладеть им и перейти Дунай. В то же время вторая турецкая армия, собранная у Софии, должна была переправиться через Дунай у Видина и вторгнуться в Валахию. Соединившись, турки предполагали наступать на Бухарест и далее на Фокшаны.
  
   В ожидании наступления турок, Кутузов ободрял М.Б. Барклая де Толли своими планами дождаться выхода знатного корпуса визиря к Рущуку, 'и если такое событие мне пощастливится... разобью я его и преследовать могу... за Разград верст до 25-ти без всякого риску" [10]. Событие, как известно, посчастливилось, и даже врага от Рущука отразил, но разбить и преследовать визиря не пытался, кинувшись от него в противоположную сторону, за Дунай.
  
   Параллельно Кутузов продолжал заниматься давно знакомым ему торговым протекционизмом, 1 июня отписав Н.П. Румянцеву пространное послание о необходимости взыскания налогов и ограничения привилегий иностранных купцов, проживающих в Дунайских княжествах. Михаил Илларионович опять добился своего. Тем временем Турецкая армия выступила из Шумлы по направлению на Разград. Столкновение приближалось.
  
   Сообразно этому, наступательный порыв Кутузова под Рущуком вновь истощился от 'больших поисков' до 'демонстраций на Рущук' (как будто он был уже оставлен), а основная роль в грядущих боях стала подпихиваться генералу А.П. Зассу, чтобы 'в то же время вторгнуться в Малую Валахию' [11].
  
   18 июня Михаил Илларионович отписывает канцлеру Н.П. Румянцеву письмо о необходимости смягчить позицию России в вопросе о Дунайских княжествах и мире с Портой. Только в отличие от безупречных доводов покойного Н.М. Каменского, опирающихся на взятые крепости и выигранные сражения, выглядело это предложение, сделанное не после победных битв, а перед какими-либо боями, как-то малодушно.
  
   В тот же день он пишет М.Б. Барклаю де Толли о своем намерении атаковать форпост турецкого наступления против Рущука, - селение Кадыкей, чего, разумеется, не исполнил. Русские корпуса Эссена и Ланжерона всего лишь выступили 20-го числа из Рущука, построившись в каре недалеко от крепости, на выгодной местности исключавшей обход правого фланга. В тот же день произошёл кавалерийский бой за форпосты, выявивший превосходство русской конницы, а потому она была построена за левым флангом пехоты. Попытка обхода русских пехотных корпусов слева выводила турок прямо на неё.
  
   22 июня 1811 года визирь атаковал Кутузова у Рущука, но потерпел неудачу и отступил к заранее укрепленной позиции у с. Кадыкёй. Считается, что турки потеряли убитыми и раненными до четырех тысяч человек, русские - до пятисот. Точные цифры, однако, неизвестны. В реляции Кутузова о сражении указано: 'По сущей справедливости неприятеля убитыми на месте не осталось более, как несколько за полторы тысячи человек' и потери его определительно сказать неможно по привычке их увозить с собою тела' [12].
  
   Несмотря на успех, Кутузов ограничил преследование противника десятью (а не 25-ю, как Барклаю писал) верстами, не осадил и не атаковал Кадыкей, для чего имел благоприятную возможность, и как того ждали подчинённые ему командиры корпусов А.Ф. Ланжерон и П.К. Эссен. Ведь после утраты турками инициативы можно было использовать перевес русской артиллерии (имелось 114 орудий против 78 у Ахмед-бея). К сожалению, из-за короткого и нерешительного преследования перевес увеличить не удалось, - снявшаяся с позиций турецкая артиллерия ушла без вреда. Турки даже увели с собой одну русскую пушку, захваченную ими во время кавалерийской атаки.
  
   Необходимо напомнить, что по своему, ранее доложенному военному министру плану кампании, Кутузов полагал русские корпуса такой численности войск, какую он имел под Рущуком, способными оперировать самостоятельно, без связи с друг с другом и крепостями, совершая, как он говорил, 'отважные предприятия'. Где же отвага, где план?
  
   Риск непредвиденных обстоятельств для наступательных действий не был велик. Ведь за спиной нового главнокомандующего был взятый его предшественником, графом Н.М. Каменским 2-м, и твердо удерживавшийся русскими Рущук. Но вместо этого Кутузов простоял три дня в бездействии, после чего вернулся в крепость, разрушил укрепления Рущука, и в ночь с 27 на 28 июня переправил свои войска на северный берег Дуная. Согласно журналу военных действий Молдавской армии 'неприятель во время отступления не преследовал'. Поутру враг появился в Рущуке и начал производить 'пальбу по нашей флотилии с берегу и принудил оную войти в пролив близ Журжи' [13].
  
   Тут надо напомнить: по доложенному военному министру плану кампании, Кутузов полагал русские корпуса той численности войск, каковую он имел в бою под Рущуком (15-18 тысяч и оставленный им в крепости резерв [14]), способными действовать без связи с друг с другом, совершая 'отважные предприятия'. Где же отвага, где первоначальный план? Как можно было добиться выполнения требований государя о почетном мире и присоединения к России земель вплоть до Дуная, или хотя бы до Серета (которые турки были готовы уступить по результатам кампании 1810 года), имея военный план, предназначенный больше для обмана собственного государя, нежели для поражения неприятеля? Да ещё болтаясь на поводу у турецкой вспомогательной дипломатии?
  
   В документах М.И. Кутузова есть довольно откровенное письмо, адресат которого, 'старый товарищ и дорогой друг', не указан. В нём говорится, что противник 'делал всё возможное, чтобы вырвать у нас победу' и отступил 'в большом порядке'. Отмечен 'жестокий артиллерийский огонь' и 'ярость' многочисленной турецкой кавалерии. По всему видно, что туркам удалось произвести на главнокомандующего впечатление выше ожидавшегося по памяти старых кампаний. Закончив описание сражения, Михаил Илларионович, обнажая своё длительное и неоднократное лицемерие в официальной переписке с Петербургом пишет: 'С момента моего прибытия в армию я рассматривал Рущук как нечто, стесняющее меня, чрезвычайно ослабляющее мои силы... Местоположение этого проклятого укрепления таково, что. Несмотря на сильный гарнизон, его нельзя предоставить его собственным силам... Победа над визирем, дающая перелом в событиях, мне показалась благоприятным моментом для оставления Рущука' [15].
  
   Тут хорошо видно, что военная мысль Кутузова не шла дальше пассивной обороны, в которой он считал за полноценную победу всего лишь отражение вражеских ударов без расстройства и ликвидации противника, видел отовсюду массу угроз, не смея восполнять недостаток сил активностью, и желая укрыться за Дунаем. Порочность такой тактики и стратегии сегодня не нужно доказывать никому. Они были порочны и в начале XIX века, иначе полководец с гордостью выложил бы свои замыслы перед императором Александром и военным министром Барклаем де Толли открыто.
  
   Как обычно для кутузовских баталий, которые Михаил Илларионович из-за тревожной нерешительности, впервые проявившейся под Измаилом, не умел доводить до победы, зато письменно убеждал в достижении таковой царя и петербургский двор, - оба главнокомандующих заявили своим государям о виктории, собирая награды. Видимо, чтобы не оказаться без них, об оставлении Рущука М.И. Кутузов доложил М.Б. Барклаю де Толли только 2 июля, повторив часть доводов процитированного выше откровенного письма. Не срослось. За Рущукский бой главком был награжден уже после ретирады, лишь формально, - царским портретом. После отступления русских на северный берег Дуная Наполеон также послал султану поздравление с победой. Турки приободрились.
  
   Император Александр I, хоть и не равнялся в военных науках с Бонапартом, тоже оценил 'маневр' Михаила Илларионовича правильно, разгневавшись после донесения о нём так же сильно, как недавно радовался бравурному докладу. Царь отписал главнокомандующему письмо с упреками. Однако М.И. Кутузов и на этот раз сохранил свою должность и монаршее расположение. Другого полководца в резерве у царя всё равно не было, а потому всё закончилось нудной перепиской с поиском виновных в ненадлежащих действиях русской конницы и потере пушки под Рущуком.
  
   До сих пор ура-патриотические российские историки видят в рущукском маневре Кутузова мудрое стремление обмануть и заманить Ахмед-бея за Дунай, с тем, чтобы полностью окружить и уничтожить его войско на северном берегу реки. Однако, ничем кроме запоздалых высказываний самого виновника отступления и его адептов, эта точка зрения не подтверждается. Непонятно, зачем было утрачивать один шанс для разгрома турок, чтобы получить другой, при этом теряя драгоценное время, начавшее работать против России, давая возможность визирю получить подкрепления и довести численность своей армии до 70000 человек. Меньшая армия, находящаяся к тому же под угрозой вступления в войну третьей державы, должна искать возможности громить врага быстро и по частям, как это делали Наполеон и Каменский, а не отдавать инициативу противнику и позволять ему сосредоточиться.
  
   На самом деле всё было проще, - Михаил Илларионович опасался оставаться на южном берегу Дуная под угрозой захода на северный берег войск прибывшей к Видину второй турецкой армии, тем более, что турки уже разыгрывали такую стратегию против Багратиона в 1809 году. Главнокомандующий с беспокойством докладывает в Петербург о переправе Исмаил-бея через Дунай 22 июля 1811 года и о невозможности выделить подкрепления А.П. Зассу. С точки зрения Кутузова, отдельный корпус русской армии под командованием Засса мог только отступить перед многократно превосходящей его силы второй турецкой армией. Но этого как раз и не произошло. Выполняя прежние указания Каменского, Засс в серии упорных боёв не пропустил врага. А кутузовские опасения оказались неадекватными страхами, приведшими к отступлению и длительной утрате инициативы.
  
   В пользу данного предположения говорит сопоставление промежутков затишья под Рущуком с боями под Видином, исхода которых ждал не только Кутузов, но и Ахмед-бей. Он не дождался Исмаил-бея, но получив подкрепления, всё же отдал своим янычарам приказ о переправе через Дунай. Переправа турок в районе Слободзеи началась в ночь с 27 на 28 августа, через два месяца после Рущукского боя и продолжалась до 2 сентября.
  
   О неуверенности главнокомандующего говорит его письменная просьба от 16 июля 1811 года в адрес М.Б. Барклая де Толли о переброске в Валахию уже не только 9-й, но и 15-й дивизий. По сути, в этом письме без стеснения признаётся провал полученного главнокомандующим задания царя: 'Турки, удостоверясь в том, что план войны нашей оборонительный и что мы не сильны, могут и вовсе не заботиться ныне о мире. Визирь деятельностию своею собрал знатные силы, и одно, что только может возродить в них желание к миру, есть то, чтобы дать движение 9-й и 15-й дивизиям в Валахию'. В начале августа Кутузов очень беспокоится о выпрошенном им у царя переводе дивизий поближе, в район Бырлад-Васлуй в Молдове, а ещё через две недели возжелал видеть у себя обе эти дивизии, шесть казачьих полков и роту конной артиллерии, требуемую из 12-й дивизии [16]. Почти до самого конца боевых действий на Дунае он противился передавать эти части в армию Багратиона.
  
   Закономерный вопрос, кто дал туркам возможность удостовериться в слабости и пассивности русских, пустив прахом достижения Н.М. Каменского 2-го, который с теми же самыми, и даже меньшими русскими силами советовал и собирался воевать иначе? Почему этот 'хитрец', должный, по уверениям нашей историографии, гордиться тем, что завлекает всё дальше неосторожного визиря, открыто признаёт свой дипломатический (и косвенно - военный провал), выпрашивая крупные подкрепления?
  
   Очень интересно, какой к тому времени была кутузовская диспозиция, о которой советские и российские источники предпочитают молчать, лишь вынужденно проговариваясь. Русская армия (как следовало бы предположить из тактики заманивания), визиря у Слободзеи почему-то не ждала. К этому времени Кутузов успел распылить силы в попытке обезопасить себя по всему нижнему течению реки. Так один из двух крупных корпусов русской армии - корпус П.К. Эссена 3-го оказался далеко от событий, прикрывая обширный участок от впадающей с севера в Дунай большой реки Олт до Обилешти. В результате, к отражению турецкой переправы у Слободзеи, где турки сосредоточили на южном берегу Дуная 66 тысяч человек, Кутузов мог привлечь не более 10 тысяч своих войск.
  
   Михаил Илларионович будто не вёл войну, а осуществлял прикрытие дунайской границы, - действия, знакомые ему по командованию пограничным Бугским корпусом. При этом его главные силы были разделены и растащены от Никополя до Силистрии, включая непосредственную защиту Бухареста и важных мостов через Олт, расположенных довольно далеко от Дуная. Резервов же за спиной русского главкома не было. Он упорно просил дать ему право использовать дивизии, приготовленные для действий на Западе, в чём к концу лета (для Наполеона окно возможностей на 1811 год закрывалось) достиг успеха.
  
   В собрании сохранившихся документов Кутузова, как нарочно, нет ни единого прямого слова о таком его управлении собственными войсками. Лишь сопоставляя отданные приказания, можно угадать странное расположение корпуса П.К. Эссена, ещё в начале августа выступившего от Рущука к Журже [17], и подтверждаемое в исторических исследованиях. Это были те же аустерлицкие (клаузевицевы) грабли, разложенные на более обширной дунайской грядке. Генерального сражения в этой диспозиции, Кутузов, как видно, не ждал, надеясь на свою дипломатию против 'знакомца' Ахмед-бея и опасаясь настойчивого, неизвестного ему Исмаила. Будь на месте турецких беев Наполеон или пара его маршалов, - при такой диспозиции с тактикой сразу последовала бы крышка.
  
   Тут можно было бы поставить в исследовании тактики и стратегии М.И. Кутузова на Дунае точку. Кутузовское 'заманивание' турок оказывается, на поверку, обманом, прикрывающим ставшее обычным для Михаила Илларионовича бегство от генеральных сражений ввиду неумения их давать. На собственное счастье, он эту свою слабость вполне осознавал. На беду России - скрывал от окружающих, царя и двора, преувеличивая свои таланты, любя понежиться в ореоле славы мудрого полководца. И не единожды, благодаря своим придворным навыкам, военному и дворянскому старшинству, получал командование над армиями, берясь за дело, к которому не имел должного таланта.
  
   В 1812 году аналогичная ситуация повторилась: корпус П.Х. Витгенштейна в упорных боях не только не пропустил наполеоновские войска Макдональда и Удино на Петербург, но отбил захваченный ими Полоцк, в то время как обороняемой главными силами армии Москве оказалась уготована печальная участь Рущука, оправдываемая очередными 'высшими' соображениями. При подготовке знаменитой Бородинской битвы М.И. Кутузов продемонстрировал аналогичное, 'охранительной' направленности мышление, расположив русские войска так, чтобы по возможности плотнее перекрыть все направления и ходы Наполеону, ослабив тем решающий фланг. Наполеон был не Ахмед Решид Паша, и сумел попить много русской крови.
  
   А под Слободзеей Кутузова спасло лишь то, что визирь тоже действовал медленно и нерешительно. В ночь с 27 на 28 августа, под прикрытием сильных батарей с высокого южного берега, первые три тысячи янычар переправились через Дунай. Попытка сбросить их в реку силами генерал-майора Булатова не увенчалась успехом. Потери русских войск в упорном бою составили 200 человек убитыми и 800 ранеными по Петрову, и 1275 по Богдановичу. Это было в 2 - 2,5 раза больше, чем по реляции Кутузова о бое под Рущуком, - очевидное доказательство тому, что турок всеми силами пытались уничтожить, а не 'заманить' к себе на бережок. В своем рапорте от 4 сентября генерал Булатов прямо ссылается на повеление Кутузова 'отразить неприятеля на левой берег Дуная в окрестности Слободзеи в ночи переправившегося' [18]. Сверх человеческих жертв Старооскольский пехотный полк потерял одно орудие, турками было захвачено знамя батальона Староингерманландского пехотного полка, что стало причиной нового разбирательства.
  
   Убедившись в прочности захваченного плацдарма, Ахмед-Паша начал наращивать свои силы. Однако он остановился, не сошёл с берега и не атаковал своими 36 тысячами янычар (30 тысяч осталось на правом берегу Дуная в главном лагере) 10-тысячный отряд Михаила Илларионовича, пока русские не успели подтянуть резервы. У Кутузова появилась новая полководческая цель: 'Бог мне поможет, не дам ни шагу вперёд сделать' [19], о чём он 7 сентября отписал домой. О поражении визиря, о каком-то плане его разгрома пока нет и речи.
  
   И всё же, турки, обманув русского полководца с местом и временем своего главного удара (как и Наполеон под Аустерлицем), в отличие от французов, потеряли победу.
  
   Сознавая близость катастрофы, в которую он практически вверг свою армию, что его надежды на пассивность "друга" не оправдались и царь на этот раз не помилует, М.И. Кутузов превышает данные ему императором полномочия. Без уведомления Петербурга он подписывает приказы о выдвижении на помощь к Дунаю 9-й и 15-й дивизий, (ранее отобранных Александром I у прежнего главкома - Н.М. Каменского, и путём долгих просьб Михаила Илларионовича разрешенных к приближению обратно в районы Ясс и Бухареста), собственной волей распоряжаясь ими. К месту переправы спешно притягиваются корпус генерал-лейтенанта П.К. Эссена, отряд генерал-майора Е.Е. Гампера от Калараша, казачий полк из отдельного корпуса генерал-лейтенанта А.П. Засса и другие отряды.
  
   С прибытием 9-й дивизии силы русской армии возросли до 25 тысяч, и теперь русский главнокомандующий сам обложил укрепленный турецкий лагерь, устроив линию редутов, примыкавшую флангами к Дунаю. После чего он рапортует военному министру: 'спокойно буду ждать атаки неприятельской... надеюсь... с помощию божиею, хотя с ослабевшими моими от сильных болезней полками, разбить его' [20], и опять ничего не делает целый месяц! Кутузов выжидает результатов боев, которые вновь развязал Исмаил-бей, атакующий войска генерала А.П. Засса, пытаясь открыть себе путь к Журже - на соединение с Ахмед-Пашой.
  
   9 сентября, получив донесение о тяжелом бое отдельного русского корпуса за Калафат, упавший духом Михаил Илларионович даже предложил А.П. Зассу отходить на Крайову для защиты Валахии, чтобы препятствовать попыткам Исмаил-бея выйти в тыл кутузовской армии. Храброму Зассу отходить не пришлось. Поразительно, но по 'объективной' версии наших 'историков' виноватым в очередном сомнительном распоряжении Кутузова оказался тот же Засс. Он-де в ложном свете представил главнокомандующему положение своих войск (!)
  
   В этой шаткой ситуации, император Александр I соглашается на крупные уступки для Турции. М.Б. Барклай де Толли пишет М.И. Кутузову письмо, что 'его величество ожидает токмо возобновления переговоров о мире с турецким правительством или верховным визирем, и тогда... даны вам будут высочайшие решительные наставления, сообразные обстоятельствам'. Речь идёт уже не о границе по Дунаю, а о мире 'с честию для государства'. [21]. Помимо 9-й и 15-й дивизий, с использованием которых Кутузовым уже все согласны и отдельных частей, которые он 'прихватизировал' у Багратиона, Военная коллегия ускоренным порядком отправляет в Дунайскую армию для подкрепления 15726 человек рекрут.
  
   Исмаил-бей не пробился, но и не бездействовал. В результате очередной неподвижности русских к 27 сентября армия Исмаил-Бея подготовилась к переправе через Дунай у Лом-Паланки, где собрано было много судов. Новую трудность бездеятельного главнокомандующего героически преодолел полковник Г.Г. Энгельгардт, в ночь на 27 сентября уничтоживший турецкие суда. В этой патовой для себя ситуации, Кутузов, наконец-то, оказывается вынужденным прислушиваться к мнению блестящих генералов и офицеров Дунайской армии, одобрять их инициативы, которые ранее раздражённо обрывал.
  
   Наконец, 20 сентября, М.И. Кутузов в письме М.Б. Барклаю де Толли высказывает идею перебросить на южный берег Дуная резервный корпус генерал-лейтенанта Е.И. Маркова, разгромить, если получится, лагерь визиря и вредить с высокого берега переправившимся турецким войскам. По дальнейшим документам видно, что к этому ещё ничего не готово. Главнокомандующий будто только-только схватился за идею, и сразу пишет о ней наверх, так как в его неприятном положении надо что-то сообщать. Чей план - не ясно. Но в любом случае, командующему, распознавшему дельную мысль, принадлежит значительная часть заслуги. В это же время по инициативе турок завязались новые переговоры, что было удобно для отвода глаз от готовящегося удара.
  
   Насколько важную роль в новом плане играл Е.И. Марков, видно из приказа М.И. Кутузова от 29 сентября: 'Все распоряжения, нужные к этой экспедиции, попечением вашим готовы' [22]. Собственно говоря, генерала Маркова в первую очередь надо подозревать в авторстве блестящего плана, в то время как Михаил Илларионович до самого последнего момента подобных идей не обнаруживал.
  
   1 октября отряд генерал-лейтенанта Е.И. Маркова (5 тыс. пехоты, 2,5 тыс. конницы и 38 орудий), переправился на правый берег Дуная и 2 октября, на рассвете, внезапно атаковал остававшиеся там турецкие войска, которые, поддавшись паническому страху, бежали частью в Рущук, частью к Разграду. Вслед за тем Марков, выставив на правом берегу, значительно возвышающимся над левым, свои батареи, усиленные 8-ю захваченными турецкими пушками, стал громить лагерь визиря. В тот же день русская дунайская флотилия полностью прервала сообщения окруженных турок. Им осталось думать только о сдаче.
  
   Кутузов поспешил распространить преувеличенные сведения об этом долгожданном успехе, указывая число убитых турок в 3500 (по донесению Маркова - 1500 и 300 пленных), живописуя захват всего лагеря и богатой добычи. Войска генерала Маркова, ошеломив врага своим напором, потеряли всего 50 человек, из них убитыми - 9.
  
   К этому моменту почти три с половиной месяца прошло со дня Рущукского дела, а на три с половиной месяца на войне вперед не видно. Не мог Кутузов предвидеть того, что он сам себе и ему впоследствии приписали. Он на Аустерлицком поле на час вперед ничего не видел, а тут вдруг, при той же бездеятельной стратегии с опасным разделением плохо взаимодействующих сил, - орлиный взор на три с половиной месяца вперед. Не было этого взора. Вместо него были постоянные пассивность и оглядки, создавшие неприятное положение, с трудом исправленное Е.И. Марковым, А.П. Зассом, П.К. Эссеном, Г.Г. Энгельгардтом и другими.
  
   Чего у М.И. Кутузова нельзя отнять, - он не пропустил возникший из турецкой ошибки счастливый поворот и попытался извлечь из него максимум выгод, как для себя, так и для России. Действовал он при этом другими путями, нежели нам в советское время, а по инерции, - даже до сих пор пытаются преподавать.
  
   В разоблачение бытующей ныне выдумки о том, что Кутузов специально выпустил из Слободзейского котла визиря Ахмед-Пашу, чтобы ему было с кем вести дальнейшие переговоры о мире, приведем слова его собственного донесения в Петербург от 3 октября: 'Легко может статься, что визирь ночью, несмотря на бдительность наших судов, и ускользнет своей персоною в Рущук, но препятствовать сему будем сколько возможно' [23]. Вот тут-то Михаил Илларионович хорошо знал, что писал, и своему другу - визирю не подыгрывал. На Дунае был вооруженный турецкими пушками островок, создававший последнюю возможность переправы, который Кутузов распорядился как можно быстрее занять. Этот остров был взят войсками Маркова в ночь с 4 на 5 число в жестоком бою. Визирь же успел 4 октября объявиться в Рущуке, так что никакой специальной и гениальной интриги не было, она полностью выдумана восторженными почитателями своего кумира.
  
   Конечно, апологеты выдающихся талантов и достижений Михаила Илларионовича могут возразить, что в этом случае он так же лгал военному министру, как много раз до того, но это будет неосновательное возражение. На таких доводах строить логические конструкции нельзя. На букве и смысле документов, непосредственно относящихся к М.И. Кутузову, выводы получаются совсем другие.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 323, 325, с. 251-253.
   2. Там же, док. NN 368, 369, с. 291-292.
   3. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.518.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. NN 388, 389, с. 306, 311-313.
   5. Там же, док. N 432, с. 350-353.
   6. Там же, с. 352.
   7. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 253-256.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, приложение к док. N 418, с. 336-337.
   9. Там же, коммент. 4 к док. N 451, с. 368, док. N 452, с. 369-370.
   10. Там же, док. N 469, с. 386.
   11. Там же, док. N 513, с. 439.
   12. Там же, док. N 543, с. 467-468.
   13. Там же, док. N 540, с. 463-464.
   14. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с.519.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 554, с. 477-478.
   16. Там же, док. N 576, с. 498-499, и далее: NN 595, 606, 632, 639, 675 и пр.
   17. Там же, док. N 603, с. 525.
   18. Там же, док. N 674, с. 579-582.
   19. Там же, док. N 681, с. 586.
   20. Там же, док. N 667, с. 574-575.
   21. Там же, док. N 673, с. 578-579.
   22. Там же, док. N 725, с. 627-628.
   23. Там же, док. N 737, с. 643.
  
  
  4.4. Результаты дунайской кампании 1811-1812 гг. Бухарестский мир.
  
   Ещё до окончания военных действий, М.И. Кутузов, имея заблаговременно испрошенные им полномочия и общеизвестный дипломатический опыт, оказался в роли главного уполномоченного от России для обсуждения и предварительного подписания мирного соглашения. Однако и здесь он своей медлительностью довел петербургские верхи до крайней степени раздражения. Злые языки утверждали, что Кутузов специально тянет переговоры, не желая оказаться в армии, действующей против Наполеона.
  
   Задача у Михаила Илларионовича была, конечно, не простая. Помимо "деревянной" и ошибочной военно-политической позиции царя, не умевшего подкреплять свои 'хочу' целенаправленными, стратегически правильными действиями, зато застревающего в завышенных ожиданиях, полководец сам осложнил её до крайности пассивным образом действий и отступлением на левый берег Дуная. Отступление, из каких бы соображений оно не проводилось, всегда вредило дипломатической силе. Даже долгожданная победа под Слободзеей не искупала этого отступления вполне, и не была равна такой же победе на Балканах.
  
   Ахмед-Паша очень желал прежде мира заключить частное перемирие и вызволить свою попавшую в капкан армию. Но предложил России уступку одного лишь Хотина. Этого было явно недостаточно, было очевидно, что турки пойдут на дальнейшие уступки. Кутузов не ослаблял хватку, одновременно зондируя как визиря, так и Петербург о подвижках, возможных навстречу Стамбулу.
  
   Переписка позволяет говорить о том, что Михаил Илларионович очень быстро определился с линией границы по реке Прут, как наиболее достижимой в переговорах и приемлемой для обоих государств, начав протежировать этот вариант. 7 октября он отписывает Ахмед-Паше: 'Я не дам никакого хода вашему предложению и считаю его как бы не существующим. Очень было бы желательно и даже необходимо, чтобы это предложение вы заменили другим... Если ваша светлость предложите удобную в военном смысле границу и при том положенную самой природою, как например, течение реки, то я представлю моему государю как такое условие, которое можно принять, и буду ходатайствовать о заключении перемирия' [1].
  
   Через три дня он пишет военному министру М.Б. Барклаю де Толли: 'Вчерась предлагали мне турецкие чиновники уже по Прут. Сия граница кажется и хороша, но я на сие не разрешен...' В следующих строках Кутузов осторожно излагает свое мнение о препонах, которые возникнут при продолжении требований присоединения к России всей Молдовы или большей её части: 'а может быть уступка Молдавии или по Серет и прервет вовсе негоциации... При требовании нами Ясс восстали все греки при визире находящиеся' [2].
  
   Здесь и в дальнейших документах не видно никакого учета М.И. Кутузовым негативных социально-политических и демографических факторов, должных возникнуть при разделе средневекового княжества Молдова, что вполне характерно для той эпохи с не так уж давно произведенным разделом Польши. Стремление наций к объединению и народно-демократические движения первым начал использовать в своих целях Наполеон, а для русских дворянских верхов учет долговременных 'народных' факторов вплоть до середины XIX века был не характерен. В том числе и Кутузов не поднялся над своим временем, что нельзя ставить ему в вину, но никак не отменяет его негативной роли как фактического инициатора раздела Молдовы.
  
   Кроме того, заметно, что на самом-то деле Михаил Илларионович не тянул, а старался как можно быстрее прийти к соглашению и заключить мир. Дальнейшие задержки в его достижении нельзя списывать лишь на его леность и эгоистичность, как полагали современники. Причины этих задержек кроются, прежде всего, в несоответствии друг другу царских претензий и султанских уступок, и лишь во вторую очередь в склонности Кутузова к волоките в тех случаях, когда он оказывался в тупике положения.
  
   10 октября визирь, обыграв в свою пользу 'речные' предложения Кутузова, предложил провести русско-турецкую границу по рекам Кундук и Бык, разделив Бессарабию пополам и отдавая её северную и восточную части России. В ответ на это Кутузов дает посланцу Мустафе-аге решительную отповедь: 'Единственная граница, о коей я могу взять на себя представить государю императору, есть разделяющая Молдавию от Валахии', прозрачно намекая: не те реки предлагаете [3]. В то же время главком ещё более отчетливо, чем в адрес М.Б. Барклая де Толли, докладывает Н.П. Румянцеву об уже чувствуемой им границе турецких уступок, - линии границы по реке Прут, так как он ждет 'великие затруднения от упорства фанариотских греков, имеющих большое влияние на Порту. Они не захотят выпустить из рук своих большую часть княжества Молдавского, ибо надежда и цель каждого из них есть достижение звания господарского в одном из двух княжеств'. [4].
  
   Турки взяли паузу. М.И. Кутузов, понимая, насколько важен в переговорах дальнейший военный нажим и желая толкнуть их к дальнейшим уступкам, приказал стремительными набегами взять ранее оставленные русскими Туртукай и Силистрию, которые вновь приводились султанскими войсками в оборонительное состояние. Оба нападения удались, крепости были взяты с ничтожными потерями 8-го и 12-го октября соответственно, причём в Силистрии были взяты большие трофеи: 8 новых медных пушек, арсенал, пришвартованные перевозные суда и многое другое. Все турецкие восстановления было велено истребить.
  
   В это же время продолжалась боевая активность у Видина, где А.П. Засс 9 октября разбил значительные силы турок, и двумя отрядами генералов М.С. Воронцова и С.Я. Репнинского 1-го утвердился на правом берегу Дуная, препятствуя перемещению второй турецкой армии к Рущуку.
  
   Новые неудачи подтолкнули визиря, который 13 октября предложил назначить границей реку Серет, после чего умолил Михаила Илларионовича о временном перемирии на пять дней. По условиям перемирия пропитание для окруженной армии визиря шло через русские руки. Кутузов контролировал, чтобы турки не снеслись письмами и не сделали запасов. Не спеша брать в плен турецкую армию, Кутузов рассчитывал использовать её как рычаг для ускорения мирных действий султана и визиря. Всё-таки не сдаться в плен и получить возможность отвести спасенные войска, было для них спасением престижа, и эту карту главнокомандующий хотел разменять на лучшие условия мира.
  
   В этот момент торжествующий Кутузов (граница по реке Серет действительно была бы его крупной дипломатической победой) отписывает о своём триумфе цветастые письма друзьям (как-то неизвестному адресату-генералу с постскриптумом о доведении содержания письма князю Зубову) [5]. 18 октября прибыли турецкие уполномоченные и начались предварительные мирные переговоры. 29 октября довольный Александр I возводит М.И. Кутузова в графское достоинство.
  
   Казалось, всё идет прекрасно, но уже в ноябре успешно начавшиеся переговоры заколодило. Виной к тому был не столько М.И. Кутузов (возможно, демонстрирующий несколько лишнюю любезность и уступчивость визирю ради беспрепятственного хода переговоров), сколько упрямство в Петербурге и Стамбуле в Сербских и Закавказских вопросах, которые Михаил Илларионович полагал второстепенными и не должными отдалять перспективы заключения мира. Однако туда переместилось застревающее мышление Александра I, все ещё желающего получить сатисфакцию за отказ от своей провалившейся мечты увидеть границу России на Дунае.
  
   Очередная победа сербских и русских войск под Нишем, свершившаяся 8 ноября, делу заключения мира не помогла. Скоро стало известно об отказе султана санкционировать уступки Ахмеда-Паши. В Стамбуле были не согласны ни с установлением границы по реке Серет, ни переходом к России всей Бессарабии. Её южную часть, - днестровско-дунайское междуречье с речными и морскими портами, султан хотел сохранить за собой.
  
   Не смотря на предчувствие заминки, Михаил Илларионович, желая преодолеть её, продолжал уступки. 10 ноября он предписывает А.П. Зассу прекратить военные действия против Исмаил-бея, войска которого были в ужасном состоянии. Им было позволено не потерпеть поражение, а разойтись [6]. 23 ноября было достигнуто соглашение о разоружении блокированной турецкой армии при сохранении видимости, 'что они отнюдь у нас не в полону, а что они живут у нас в гостях сами по своей воле' [7]. Таким образом, поредевшая турецкая армия в числе около 12 тысяч человек, в отсутствие визиря возглавляемая Чапан-оглу-Пашой, была как бы не пленена, а 'сдана на сохранение' - отдельно турки, отдельно их оружие [8]. Около двух тысяч больных турок по милости Михаила Илларионовича (боявшегося возникновения эпидемии) были сразу отправлены в Рущук. Теперь корпуса генерал-лейтенантов Е.И. Маркова и А.П. Засса должны были вернуться на левый берег Дуная и готовиться к расположению на зимние квартиры. В конце ноября Кутузов соглашается на охотно подписанное визирем бессрочное перемирие, и приступает к отправке во 2-ю западную армию давно требуемых царем войск [9].
  
   Какова бы ни была кутузовская дипломатическая изобретательность, и как бы он ни гордился придуманной им хитрой формулой, это означало, что его удача кончилась. Как только для турок минуло худшее, и они сумели сохранить часть лица, с их стороны начались волокита и отход от ранее данных предложений на том основании, что они были сделаны без надлежащих полномочий от султана. Кутузов, конечно, оказал определенную услугу Ахмед-Паше (на которого очень надеялся в переговорах и даже писал про это Барклаю), но совсем не факт, что стоило церемониться с остатками турецких армий, да полностью отводить с южного берега русские корпуса. Противника следовало додавливать, а не полагаться на запущенный мирный процесс. Впрочем, ошибка эта принадлежала не одному только главкому, но провоцировалась царём из Петербурга. Александр по-прежнему требовал непомерного и одновременно желал как можно быстрее забрать войска из Дунайской армии. Эта нетерпеливость императора вышла боком в начале 1811 года, из-за неё же военно-дипломатические дела на Дунае пошли вкривь и вкось под его конец.
  
   Стратегом Александр I был не то что плохим, а безобразным. Даже в большей степени, чем у Кутузова, его государственная стратегия шла вразрез с набором средств, применяемых не с запаздыванием, как у Михаила Илларионовича, а преждевременно, по наущению разных близких советников и личному хотению. Александр вечно горел, и потому бесполезно сжигал в своей руке тот факел, который должен был придержать и ткнуть в лицо врагу. Не уведи он на год раньше настоящей нужды из Дунайской армии пять дивизий, так и не потребовавшихся ему в 1811-м году на западе, Кутузов действовал бы решительнее. Не заяви самодержец снова те же требования об отправке войск в октябре-ноябре, считая достаточным подкрепление Дунайской армии одними только рекрутами, повремени он до февраля, Кутузов настаивал бы на русских условиях тверже, а переговоры закончились бы быстрее.
  
   По своим качествам связка Александр I - Кутузов была малопродуктивной. Они не понимали друг друга, и часто действовали в разных направлениях во вроде бы детально оговоренных вопросах. Это нередко ставило опытного военного администратора и дипломата, каким, без сомнения, был Михаил Илларионович, в тупик, замораживало его и без того робкую инициативу, грозя крупным эксцессом, каким и стала в 1812 году сдача Москвы. Всю историю их общения царь не избавлялся от своих недостатков, а у набирающегося опыта Кутузова пороки прогрессировали. Понемногу изучив Александра и определив его слабины, он позволял себе все более крупную самодеятельность, все успешнее водил не очень-то умного царя за нос.
  
   В мирных переговорах на Дунае и в Бухаресте Кутузов снова начал терять почву под ногами и проваливаться между завышенными ожиданиями императора (которые отчасти собственным податливым лицемерием подпитывал) и неподатливостью турок. По своему характеру он пошел на лишние уступки, и после деликатных намеков от министра иностранных дел, получил прямой царский упрек.
  
   12 декабря грянул царский гром: 'Не могу я скрыть от вас неприятное впечатление, которое произвели надо мною последние депеши ваши... Вам следовало при столь явном нарушении доброй веры со стороны турецких чиновников решительно им объявить, что прекращение военных действий последовало единственно по соглашению визиря на известные кондиции, но что, если оные отвергаются, то вы немедленно разорвете перемирие и начнете тем, чтобы принудить к сдаче корпус, окруженный на левой стороне Дуная... Сами вы в своем письме военному министру уведомляете, что султан стал податливее. Прибавя твердости с нашей стороны, сия податливость должна ещё увеличиться. Но сей твердости никак я не нахожу в ответах наших полномочных' [10].
  
   В императорском рескрипте чувствуется рука опытного Н.П. Румянцева, которому Кутузов, пытаясь сохранить уговоренное им перемирие, начал слать всё более противоречивые сообщения.
  
   Под влиянием грозного рескрипта, в канун нового 1812 года в перемирие с турками было разорвано и бывшая армия Ахмеда-Паши признана военнопленной. Однако война толком не возобновилась. 4 января Кутузов пишет Барклаю де Толли о трудностях возобновления военных действий, обещая принять 'такие меры, чтобы, не делая генеральных движений, не дать, однако же, неприятелю, зимовать спокойно' [11].
  
   В ответ турки предложили установить границу по реке Прут, и опять началась волокита. После ледостава Кутузов отдает своим генералам ряд приказов о совершении экспедиций (набегов) через Дунай. Эти операции имели ограниченный успех из-за трудностей передвижения по снегу, а частью были вовсе отменены из-за плохого состояния речного льда. Наиболее дерзкой была экспедиция генерал-майора С.А. Тучкова 2-го к Мангалии, которая не столько турок истребила, сколько показала, что на южном берегу Дуная вполне можно было оставаться и вести набеги вглубь Болгарии, как то предполагал Каменский (если только не сидеть, сложа руки, пассивно ожидая сбора вражеских сил и удара).
  
   В феврале Александр I, чтобы прервать новый пат и добиться своего, даже начал обдумывать поход черноморской эскадры и десант под стены Константинополя, для чего повелел Кутузову немедленно отправить 9-ю и 15-ю дивизии к Одессе [12], чему тот по-прежнему противился. Кутузову же, по его характеру, действительно не оставалось ничего другого, кроме как впасть в потерю интереса к переговорам и волокиту. Об этом все громче злословил глупый царский двор.
  
   С амбициозной идеей десанта под стены Царьграда, разумеется, ничего не вышло, от неё самодержца отговорили. Наконец, 22 марта 1812 года император Александр I требует от Кутузова немедленного заключения мира и соглашается установить границу с Турцией по реке Прут, что открыло путь к подписанию предварительного мирного договора. К этому времени государь растерял последние остатки терпения, и всего через пару недель подыскал Михаилу Илларионовичу замену в лице П.В. Чичагова. Последнему, при отправке в Бухарест, были вручены кнут и пряник, - два рескрипта, совершенно по разному воздающие заслуги главному уполномоченному за дела его, в зависимости от того, будет ли на момент прибытия Чичагова подписано мирное соглашение с Турцией, или нет.
  
   Открывшаяся возможность к достижению соглашения, и подступающая в лице Чичагова угроза заставили Кутузова напрячься. Пользуясь тем, что после разрыва перемирия он не удалил из Бухареста турецких уполномоченных, Михаил Илларионович договорился возобновить обсуждение. 19 апреля, после долгого перерыва, состоялось очередное заседание делегаций. Пытаясь наилучшим образом соблюсти интересы России, Кутузов до последнего момента выдвигал требование уступки турками территории вплоть до реки Серет. Лишь при приближении Чичагова, к заседанию 3 мая, он снимает это требование [13].
  
   После этого дела пошли с молниеносной быстротой. Турки, тоже встревоженные тяжелым положением Порты, и не желавшие остаться один на один с Наполеоном, пошли на встречные уступки касательно Измаила и Килии. 5 мая были подписаны 'прелиминарные статьи мирного с Портой трактата' [14], о чём Михаил Илларионович отрапортовал царю. Опоздав буквально на день, 6 мая в Бухарест прибыл Чичагов, оказавшийся вынужденным вручить ему 'пряничный' рескрипт.
  
   11 мая 1812 года предварительный договор был одобрен турецким визирем, а 16 мая все технические процедуры завершились, мирный русско-турецкий договор был отправлен на ратификацию обеим государям
  
   Как странно эти события выглядели со стороны, оставил яркое воспоминание А.Ф. Ланжерон, принимавший участие в мирных переговорах: "Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ситуации. Но счастье и тут помогло ему. Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам, и к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой" [15].
  
   Справедливости ради, следует ещё раз указать, что М.И. Кутузов как дипломат и главный уполномоченный со стороны России, много сделал для её выгод и прочности заключаемого мира, но последствия собственной полководческой слабости, а тем более военно-политических ошибок Александра I он преодолеть не мог. Его важнейшим достижением стало отвращение Турции от союза с Францией, мало видимое сторонними наблюдателями, зачарованными передвижением границ и дележом клочков полученной земли. Михаилу Илларионовичу ещё повезло, что после нападения Наполеона царь получил возможность быстро и по достоинству оценить прочность его дипломатии, опирающейся на обширные знания, полученные как личным пребыванием в Турции, так и через полуторалетнюю интеллектуальную переписку с Ахмедом-Пашой.
  
   Результаты долгожданного мира оказались гораздо скромнее, чем 'наследнику Екатерины' мечталось. Конечно, к России были присоединены Бессарабия и Мингрелия. Но, фактически, в результате нетерпеливой и ошибочной политики Александра I, вследствие смерти Н.М. Каменского 2-го и робких действий М.И. Кутузова на Дунае, под Рущуком и Слободзеей, Россия утратила крупную, стратегическую победу. Это был момент глубочайшей слабости Оттоманской Порты и благоприятное окно в европейской политике, использовать которые не удалось.
  
   На Дунайско-балканском театре 'игры с Наполеоном' были вчистую проиграны, чем сам Бонапарт не преминул уколоть своих оппонентов. В декабре 1809 года, продолжая втягивать Россию в операции, ведущиеся далеко от судеб переустраиваемой им Европы, он посылал Александру I сигнал о вседозволенности на юге: 'союзник и друг мой, Российский император, присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию, Валахию и участок Галиции. Я не соперничаю ни в чем, могущем служить к благу сей империи' [16]. Полутора годами позже, в августе 1811-го, ища предлоги к расторжению исчерпавших себя франко-русских договоренностей, Бонапарт обратился к русскому посланнику князю Куракину с большой речью, в которой, упрекая русскую сторону в чрезмерном вмешательстве в дела Центральной Европы вопреки достигнутым ранее договоренностям, сказал: 'Вы повредили себе сами, уменьшив действующую армию в Турции, и отняв через то у себя возможность заключить выгодный мир с турками. Ослабив свою армию пятью дивизиями, выведенными из Валахии, вы не могли не только действовать наступательно, но оборонять даже с успехом длинную линию по Дунаю от Видина до Черного моря. Зачем вы очистили Рущук, занятие которого в виде мостового укрепления, и маневрирование на обеих сторонах реки были единственными средствами к обороне Валахии? Истинное искусство обороны состоит в умении переходить к наступлению' [17].
  
   Справедливо не доверявший Наполеону, всегда и везде стремившийся противостоять его международным провокациям Александр I оказался в роли Буриданова осла. В результате Россия подобрала на всех направлениях геополитические крошки, но не сумела использовать наиболее крупную французскую уступку, не получила балканский стратегический пирог. Накануне войны 1812 года Бонапарт мог быть вполне доволен собой, а ещё через сто лет вся Европа стала крупно обязанной этой крайне рискованной, но выигранной игре Наполеона.
  
   Граница по Дунаю не была достигнута, реальные возможности присоединить Молдову или хотя-бы выйти на рубеж реки Серет и стать ногой в Фокшанских воротах, - тоже утрачены. Невыход на эту стратегическую позицию означал невозможность крепко грозить Турции потерей Балкан и захватом Черноморских проливов. Это был провал надменной александровской и вековой русской полурелигиозной мечты стать великой средиземноморской империей, - третьим Римом, кстати, мечты не такой уж неосуществимой. Вместо этого Бухарестский мир предрешил крах судеб христианских народов Балкан. Обширный, благословенный природой полуостров, что мог стать новым очагом мирового развития и русским рычагом, способным раз и навсегда перевернуть враждебную Европу, остался яблоком раздора нескольких крупных держав, балканские границы надолго сохранили режущий судьбы народов произвольный характер, обусловленный внешними воздействиями, а не этнической картой и древней историей региона.
  
   С тяжелым чувством восприняли славяне Балкан результаты Бухарестского мира и уход русских войск, едва прикрытый пустыми обещаниями русского самодержца, о которых в Сербии говорили: 'Только жаль, что все вдаль, да все вдаль! А там гроб, и в нем лоб, славянского духа и сербского слуха' [18].
  
   Турки избавили от непосредственной угрозы свои Балканы, и в этом смысле, невзирая на прочие уступки, торжествовали победу. Следующим шагом султана должно было стать укрепление своего пошатнувшегося владычества в 'автономных и привилегированных' дунайских княжествах. Поэтому все условия Бухарестского мирного договора так и не были выполнены, что вызвало Аккерманский кризис 1826 года, а затем новую кровопролитную русско-турецкую войну 1828-1829 гг. Все захваченные русскими войсками пункты на Кавказе (Анапу, Поти, Ахалкалаки), пришлось вернуть Турции.
  
   Средневековое, угнетенное турками княжество Молдова было в очередной раз расколото. О преодолении более длительного раскола Молдовы и Валахии теперь говорить и вовсе не приходилось, что вело к уменьшению симпатий их населения к России по мере того, как идея национального объединения все больше проникала в зарождающийся слой романской национальной интеллигенции и ведомые ею народные массы. Между тем, именно молдавский и румынский народы были тогда главными сторонниками России, в то время как история войны 1806-1812 гг. пестрит упоминаниями о болгарских шайках, нападающих на тылы русских войск и 'вооруженных жителях' южно-дунайских турецких крепостей.
  
   Первый негатив начал проявляться уже с мая 1812 по май 1813 года. В этот период действовала так называемая протемизия, согласно которой, в течение одного года после установления новой границы молдавские землевладельцы и крестьяне могли продавать и обменивать дома и участки земли, для того чтобы соединить имущество и семьи на том берегу Прута, какой каждый себе выберет для жительства. Однако многие молдавские и валашские бояре, продолжавшие ориентироваться на Оттоманскую Порту, считали заключенный в Бухаресте мир непрочным, таким правом не воспользовались и препятствовали в этом крестьянам. Поэтому последний день протемизии превратился в день плача молдавского народа, прощания с родственниками и друзьями.
  
   Навсегда обиженными остались и бояре. В дни Отечественной войны 1812 года они подали турецкому султану множество жалоб на русские притеснения, надеясь склонить его на новую войну с ослабленной Наполеоновским вторжением Россией, чтобы вернуть свои былые вотчины. Так, 26 октября 1812 года, после получения известий о вступлении Наполеона в Москву, группа молдавских бояр, поддерживаемая господарем Скарлатом Каллимахи, составила протест против присоединения Бессарабии к России и потребовала прежних границ [19].
  
   Создались условия для возвышения Валахии (будущей Румынии) и превращения её в геополитическую пробку, препятствующую дальнейшему движению России на Балканы. Для этого Турции всего лишь надо было продолжить старую политику валашских привилегий, а европейским политикам эту линию поддержать. Преемник Александра I, царь Николай I оказался столь же слеп, и создание коалиции западных держав и Турции в Крымской войне против России в 1853-1856 гг., завершившейся поражением последней и переустройством отношений и границ в Юго-восточной Европе, обозначило торжество этого политического вектора. В XX веке это горько аукнется. Возникнут румынские территориальные претензии к России и СССР, антирусские настроения в прикарпатском регионе будут постепенно возрастать.
  
   Такова негативная роль, сыгранная М.И. Кутузовым и его сувереном Александром I в обустройстве юго-западных границ Российской империи, своими несогласованными действиями заложивших геополитическую мину замедленного действия в молдавском Прикарпатье. Не допусти они своих встречных ошибок, Молдова, возможно, давно была бы единой, а новейшая история северо-западного Причерноморья лишилась ряда ненужных коллизий. Этот момент почему-то доныне находится вне поля зрения историков.
  
   Хотя Наполеон, узнав о Бухарестском договоре, подписанном 16 мая (по старому стилю), страшно негодовал на турок, он уже заканчивал подготовку к войне с Россией. До момента французского вторжения осталось менее месяца, - вечером 11 июня прогремели первые выстрелы, а на следующее утро началась переправа французских войск через Неман. Дунайская армия численностью 57 тысяч человек, вверенная после отъезда М.И. Кутузова адмиралу П.В. Чичагову, к новым боям никак не успевала. Ей не суждено было сыграть роли даже в прикрытии флангов отступающих русских армий.
  
   Кутузов к тому времени приехал из Бухареста на отдых в своё имение Горошки на Волыни. Узнав там о начавшемся вторжении, он срочно выехал в Петербург, чудесным образом прибыв в столицу 26 июня. По пути он лишь на несколько дней опередил наполеоновские войска, так как Барклай де Толли 15 июня начал отступление и 27 июня прибыл в Дрисский лагерь, а маршал Даву 8 июля занял Минск.
  
   Понятно, почему Михаил Илларионович так спешил. Если бы турки решились на союз с Наполеоном и не ратифицировали Бухарестский мирный договор, милость царя к нему оказалась бы под большой угрозой. П.В. Чичагов уже бил панику, носясь с мыслью в отместку бросить Дунайскую армию на Константинополь.
  
   Вышло, однако, как нельзя лучше для Кутузова. В самом начале июля договор был ратифицирован султаном. Царь узнал об этом уже на подъезде к Москве. 'Понятна общая радость, охватившая всех, от монарха до последнего подданного, по поводу этого события. На помощь везде отступавшим нашим войскам, являлась возможность привлечь целую Дунайскую армию, закаленную в шестилетних боях, и направленную в тыл, на сообщения Наполеона'. Торжественно объявляя в Москве 18 июля о заключении мира с Турцией, император Александр I 'повелел назвать его миром Богоданным' [20].
  
   Прибыв из Москвы в Петербург, обрадованный самодержец увидел там счастливого помощника самого Господа Бога, - М.И. Кутузова. Недолго думая, 29 июля 1812 года он возвёл его в княжеское достоинство. Вскоре разочарованием императора в М.Б. Барклае де Толли и дворянским общественным сознанием, с которым бесталанный Александр I был принужден считаться, на Михаила Илларионовича, на старости его лет, были возложены надежды разгромить Наполеона.
  
   К сожалению, большой опыт генералов Дунайской армии, которым наравне с М.И. Кутузовым, принадлежит победа в русско-турецкой войне 1806-1812 гг., был мало использован в Отечественной войне. Михаил Илларионович не вызвал к себе, не использовал против Наполеона таких первостатейных командиров, как А.В. Сабанеев, Е.И. Марков и А.П. Засс. После всего изложенного можно догадаться, почему. Что могли они сказать о своём главнокомандующем в дополнение к скепсису генералитета западных русских армий? Неумение ставить свои интересы ниже интересов государства в случаях, когда требовалось маскировать промахи, нетерпимость к конкуренции были характерны для подлинного, живого, а не 'канонизированного' Кутузова. Покойный Каменский 2-й поступал совсем иначе, смело рокируя генералов и войска, чем иногда вызывал недовольство, но в атаку у него шли лучшие люди, которых он быстро извлекал с второстепенных направлений.
  
   Между тем, А.В. Сабанеев был не только лихим генералом, но и военным теоретиком. Внимательно наблюдая за приёмами французской армии (он попал в плен при Альтдорфе, во время Швейцарского похода Суворова), он изучил, обобщил и предложил для введения в России тактику рассыпного строя. Кутузов оценил его поздно, лишь 19 апреля 1812 года сделав начальником главного штаба Дунайской армии. Хороший опыт борьбы с наполеоновскими войсками во время войн 4-й коалиции имели А.П. Засс и Е.И. Марков, способности которых к ярким самостоятельным действиям Кутузов тоже не ожидал, а увидев, - никогда не рекомендовал этих талантливых и отважных генералов царю. Храбро сражался в последующих боях Г.Г. Энгельгардт, достойный производства в генералы, но и об этом речь у Кутузова не пошла. Иначе как разбазариванием дефицитных командных кадров такой зажимный и 'крепостнический' подход, - самому снимать сливки дворянского и царского обожания, а перспективных генералов и офицеров оставлять без роста при своих дивизиях и корпусах, назвать трудно. Это было характерно для XVIII века, но в новых условиях ставших более глубокими и маневренными войн XIX века - вредно. Следование такой кадровой политике ставит М.И. Кутузова ниже А.В. Суворова, Н.М. Каменского, М.Б. Барклая де Толли в деле воспитания и подбора командных кадров, и даже ниже самого Александра I, который решительно ни в чем не блистал.
  
   Справедливую оценку места и роли М.И. Кутузова в русско-турецких войнах с чисто военной точки зрения, совершенно неожиданно, как бы по умолчанию, дает его апологет, военный историк А.Н. Петров, бывший, как известно, не просто историком, а генерал-майором генерального штаба Российской империи. Состоит она в том, что завершая свой трехтомный труд о русско-турецкой войне 1806-1812 гг. общим обзором турецких войн 1769-1812 гг., разбирая русскую тактику и стратегию, он нашел там место для критики Г.И. Потемкина, И.И. Михельсона, А.А. Прозоровского и Н.М. Каменского, для сдержанной похвалы П.И. Багратиону. Об одном только М.И. Кутузове не сказано ничего. По смыслу и содержанию этого обзора, Михаил Илларионович находится среди генералов, которые не только ничего не прибавили к искусству Румянцева и Суворова, пришедших к 'сознанию необходимости вести всегда наступление против турецких позиций', но отступили назад от него [21]. И тут с военной точки зрения ничего не прибавить, не убавить. Приемлемого военного результата Кутузов добился, стоя на плечах своих предшественников, вконец измотавших османского противника, без искры таланта и с большим трудом, будучи скорее руководителем типа генерал-губернатора с подчиненной ему армией, нежели полководцем, но реализовал его как даровитый дипломат. Это, однако, не тактика и не стратегия, а совершенно другое.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, приложение 2 к док. N 747, с. 653.
   2. Там же, док. N 749, с. 654-655.
   3. Там же, док. N 750, с. 655.
   4. Там же, коммент. к док. N 750, с. 655-656
   5. Там же, док. N 781, с. 680-684.
   6. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887, с. 319.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 804, с. 707.
   8. Там же, док. N 805, с. 707-708.
   9. Там же, док. NN 812, 813, с. 712, 713-715.
   10. Там же, док. N 828, с. 730-731.
   11. Там же, док. N 859 с. 767-768.
   12. Там же, док. N 904 с. 805.
   13. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 47.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 3, док. N 982 с. 896-897.
   15. Шишов А.В. Кутузов. Фельдмаршал Великой империи. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2006, с. 387.
   16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 16.
   17. Там же, с. 47.
   18. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 407.
   19. Гросул В. Бухарестский мир 1812 г. и формирование новой юго-западной границы России. Международный исторический журнал Русин N 1 (27). Кишинев, 2012, с. 51.
   20. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 395-396.
   21. Там же, с. 421-432.
  
  
  
  ЧАСТЬ 2. НАШЕСТВИЕ
  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  
   Вторжение Великой армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромного войска через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек. Общее же число наполеоновских войск, включая резервы, вторгшееся в Россию в течение всей войны, достигало 610 тысяч человек при 1372 орудиях, - небывалое количество для того времени [1].
  
   Совокупные силы Российской империи, растянутые по множеству мест и направлений от Персии до Финляндии, были меньше, составляя накануне войны 590 тысяч солдат при несколько большей насыщенности войск артиллерией - 1556 пушек [2]. На западных стратегических направлениях Россия смогла противопоставить Наполеону 300-320 тысяч солдат, сведённых, а вернее, разобщённых в три армии и три корпуса. Вторжение Великой Армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромной армии через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек.
  
   Первая (главная) армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли стояла на широком фронте у Немана, центром впереди Вильно, прикрывая как петербургское, так и московское направления. Она насчитывала от 110 до 127 тысяч человек при 558 орудиях [3]. При необходимости она могла совершить фланговый марш на юг, в район Лида-Гродно, что, по-видимому, и предполагалось, поскольку на крайний левый фланг к Гродно был выдвинут её авангард, - летучий корпус генерала Платова [4].
  
   Прибалтику и петербургское направление севернее, из района Риги, прикрывал отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го численностью 38 тысяч человек.
  
   За спиной Первой армии у Торопца находился 1-й резервный корпус генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского. В его составе было 27,5 тысяч человек, могущих как усилить московское, так и рокироваться на петербургское направление.
  
   Вторая армия генерала от инфантерии П.И. Багратиона находилась южнее, у Белостока. Будучи на московском направлении, она была слишком далеко выдвинута на запад, в результате чего подвергалась опасности окружения и разгрома превосходящими силами врага. В поздних источниках обычно указывается её общая численность до 49 тысяч солдат при 216 орудиях. Однако, по сведениям Д.П. Бутурлина и М.И. Богдановича, во 2-й армии было только от 37 до 39 тысяч бойцов вследствие неприбытия к ней 27-й дивизии, которая в день вторжения Наполеона подходила к Минску [5, 6].
  
   Третья армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова (44-46 тысяч бойцов при 168 пушках [7]) была сосредоточена у Луцка. Хотя по своему составу она была мобильной (много конницы, мало артиллерии), эта армия оказалась слишком далеко как от главных сил вторжения, так и прочих русских сил. Войска Тормасова явно готовились не столько прикрывать Киев от австрийцев (имелось тайное обещание Вены не слишком усердно помогать Парижу), сколько обеспечить с юга действия 2-й армии.
  
   2-й резервный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля имел в своем составе 38,5 тысяч человек и располагался в Мозыре, откуда мог двинуться на помощь как Первой, так и Третьей армиям (через Киев).
  
   Помимо этого, прикрытие Финляндии осуществлял 19-тысячный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля, а на юге против Турции всё ещё стояла 57-тысячная Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова. Последние две группировки в составе сил противодействия Наполеону из-за их удалённости не учитываются.
  
   Диспозиция русских армий говорит о том, что стратегически подготовка к французскому вторжению была провалена. В полосе действия главных сил за агрессором возник перевес в 2,1 раза, вскоре усугубившийся тем, что 3-я русская армия оказалась отрезанной от главного театра войны. При этом подготовленные резервы наполеоновских войск хоть и уступали русским резервам, до середины осени вполне обеспечивали пополнение сил вторжения.
  
   Такое расположение Александровских армий, по численности и оснащению достаточных, чтобы навязать агрессору упорные бои и ограничить его продвижение вглубь страны Днепром и Двиной, но разобщенных и не имеющих ни наступательной, ни оборонительной конфигурации, можно объяснить характером самодержца и плодами его стратегии 'на все случаи жизни'. Царь, вопреки все более очевидному превосходству сил Наполеона, цеплялся за возможность наступательных действий, выбирая себе военных советников по грубому произволу, - в основном людей, далеких от русской армии и реальности. Поэтому две армейских группировки из трех находились в точках наступления, а резервы и артиллерийские парки, на которые менее обращался его дилетантский взгляд, сосредоточивались военным министерством М.Б. Барклая де Толли как для правильной оборонительной войны. И это позволило Барклаю организованно, без потерь отступить (в отличие от советской армии 130 лет спустя, допустившей аналогичные позиционные ошибки и находившейся под игом более волевого правителя, притянувшего резервы и парки техники в пограничные округа).
  
   Русская разведка противника была хорошей, своевременно докладывая о состоянии французских войск и развёрнутой Наполеоном подготовке войны с Россией. К этой войне царь и его правительство готовились загодя, развернув приготовления одновременно с Бонапартом. Но никакая разведка не может уберечь от неправильной реализации военной власти с навязыванием сверху вниз дилетантских мнений, от свойственной такой системе неподачи добытой по разным каналам информации в адрес собственных генералов. Так государственные лидеры остаются со своими порочными представлениями о стратегии, а военные - обязанные к профессиональной интерпретации данных, - без нужной информации.
  
   По этой причине, как бывало и в более новые периоды русской истории, в армейском руководстве (главной квартире) принуждены были перед войной делать выводы, основанные 'на весьма неточных предположениях' [8]. Только этим можно объяснить, что вплоть до начала вторжения там исходили из мысли о грядущем наступлении Наполеона от Варшавы к Белостоку и Гродно [9], в то время как русский император прекрасно знал, что Бонапарт стягивает силы к Ковно. Когда он, наконец, 'разродился' в своих повелениях от 12 июня: 'Все силы Наполеона сосредоточены между Ковно и Меречем, и сего числа ожидается переправа неприятеля через Неман' [10], было уже поздно.
  
   А.И. Михайловский-Данилевский прямо указывает (и в своих восхвалениях царя считает это нормальным), что важнейшие сведения утаивались Александром I от своего генералитета: 'для прочих лиц, находившихся в главной квартире, близость неминуемой войны была тайною. Даже окружавшие государя не знали, что уже пробил час развязки... 12 июня, когда должно было свершиться одно из величайших по своим последствиям событий, в Вильне все было спокойно. Проведя несколько недель в тщетном ожидании нашествия неприятельского, привыкли к мысли, что ещё не скоро грянет военная гроза. Скучая единообразною жизнью, генерал-адъютанты просили Его Величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, загородном доме генерала Беннигсена' [11]. (Ровно так же, вечером 21 июня 1941 года, генерал Д.Г. Павлов, командующий советскими войсками в Белоруссии оказался на театральном представлении МХАТа, даваемом в минском ЦДКА).
  
   В силу этих субъективных, но никак не объективных обстоятельств Наполеону в 1812 году удалось добиться почти невозможного: оперативной внезапности. Её, конечно, было гораздо труднее, чем в 1941 году, реализовать за отсутствием моторизованных войск, но она все равно сразу же привела к очевидной несостоятельности загодя подготовленные русские военные планы. Это поняли и Багратион, и Барклай, а равно их штабные помощники. Ничего поначалу не понял только Александр I, который это безобразие натворил. Царь считал, что дальше все должно идти по его рассуждениям, а Барклаю пришлось трудно и страшно ему объяснять, что этот 'номер' не пройдет, потому что армия ждала врага от Варшавы, и в один миг военную машину не повернешь.
  
   Самодержец полагал, что 'каждая из армий, против которой появился бы неприятель с превосходными силами, должна была... избегать важных и решительных сражений, отступая мало по малу. Между тем, другая армия должна была с решительностью продвигаться вперед... во фланг и тыл неприятеля' [12]. Для него не было никакой разницы между 1-й и 2-й армиями, и он уже начал распоряжаться о выдвижении Багратиона на Неман, имея своим авангардом переподчиненный ему конный корпус Платова. Барклаю же пришлось показать ему, что на деле есть большая разница в том, что Наполеон объявился не перед маленькой армией мастера отступлений и арьергардных боев Багратиона (приманкой), а перед главной русской армией. Да ещё в то время и с теми силами, о которых Александр, оказывается, из донесений внешнеполитической разведки хорошо знал, но сообщить своим военным специалистам не посчитал нужным.
  
   В истории не сохранилось, каким образом холодный, упрямый и тактичный Барклай вырвал у царя согласие прекратить корчить из себя всезнающего полководца, и добился его отъезда от армии. Для этого ему надо было доказать самодержцу всю порочность его действий, показать, как тот подставил под угрозу разгрома русскую армию. Мы знаем только, что Александр испугался нового Аустерлица и сбежал. Видимо, это предопределило грядущую опалу Барклая, сразу после того как шотландский 'мавр' сделал свое дело: провел стратегическое отступление и соединил русские армии. Так Барклай совершил великий подвиг, на который никогда и ни при каких обстоятельствах не был способен Кутузов.
  
   Именно серьезное рассогласование в связке царь - главнокомандующие армиями, произошедшей по вине самодержца стало главной причиной стремительного русского отступления, а вовсе не внезапность наполеоновского вторжения. Царская историческая наука, не смея этого показать, выдвинула не имеющий обоснования тезис о 'неимении верных сведений о намерениях неприятеля' [13], предвосхитив этим потуги советской исторической науки, прикрывающей аналогичный просчет своего социалистического тирана.
  
   Существенные недостатки русского плана войны, принадлежащего прусскому генералу Карлу фон Фулю (Пфулю), на которые сплошь и рядом указывают историки, конечно, имели место, но их надо рассматривать не сами по себе, а в связи с указанной первой и главной причиной. Удобно, конечно, бичевать иностранца Фуля, делая его козлом отпущения вместо неприкасаемого царя, но, во-первых, этот план подхватил не кто иной, как Александр I, а во-вторых, М.Б. Барклай де Толли, по всей видимости, считал возможным действовать по этому плану при условии, что Наполеон пойдет на Багратиона. Тогда у Барклая действительно открывалась возможность флангового удара по агрессору, и в нем успевала сказать свое слово 3-я армия Тормасова. Так можно было попытаться разгромить 200-250 тысячную армию вторжения, и перенести борьбу за пределы русской территории. О несбыточности этого варианта событий военные, зажатые между некомпетентностью царя и агрессивным, верноподданническим дворянским общественным мнением, попросту не знали.
  
   По свидетельству современников, 'в России желание войны было почти общее'. Не смотря на присоединение к России Финляндии и Белостокской области, негативные следствия Тильзитского мира в сфере экономики и финансов воспринимались с большим раздражением. 'Роптало оскорбленное самолюбие великой империи, издавна оглашаемой одними победными кликами' [14].
  
   Таким образом, в царской Александровской России наблюдался тот же рисунок общественного сознания 1941 года по типу 'если завтра война', когда бездумное квазипатриотическое ура-ураканье снизу смыкалось с политической и военной некомпетентностью сверху. Все хотели быть убаюканными русской силой, и сопротивлялись любым попыткам и призывам к адекватности. Это именно всеобщий социальный и национальный, устойчивый и повторяемый для России феномен, потому что все заметные властные и исторические личности двух отстоящих друг от друга на 130 лет эпох, имели разное значение и разные характеры, но действовали либо принуждались действовать аналогично. И сегодня, 200 лет спустя, мы опять наблюдаем примерно то же.
  
   В таком свете ключевыми факторами тяжелейших поражений России являются скорее стадность народа и некомпетентность единоличных вождей, нежели суровость политического режима (Александр жестоким не был). Стоит на фоне серьезного ущемления имперского чувства состояться хоть маленькой, хоть не своими заслугами добытой победе, как значительная часть населения взрывается верноподданническими ахами, демонстрирует агрессивность и с готовностью мчится на войну. Разве только роль поводырей маниакально-патриотических движений переместилась от исчезнувшего дворянского класса в руки нового слоя консервативной интеллигенции. Успех же подобных общественных авантюр определяется отнюдь не энтузиазмом и коллективным поиском врагов, а эффективностью власти и правильностью стратегического мышления. Но как раз оно и оказывается на задворках возбужденного сознания. Вот почему имели место сокрушительные разочарования 1812, 1914 и 1941 годов, и нечто подобное подготавливается сейчас.
  
   Накануне 1812 года существовало множество наступательных планов войны с Бонапартом: Багратиона, Бенигсена, принца Вюртембергского, графа д'Алонвиля, представленный царю адмиралом Н.С. Мордвиновым. Последняя обстоятельная записка опиралась на хорошее знание финансово-экономической ситуации во Франции и Наполеона как противника, но и она, определяя театр военных действий на пространстве от Берлина до Смоленска, предусматривала предупредительные наступательные действия в Пруссии и герцогстве Варшавском [15].
  
   Однако, для Александра I не существовало пророков в своем отечестве, а план д'Алонвиля не отвечал политической обстановке, сложившейся в Пруссии. Поэтому более всего влияния на царя оказал пресловутый план Карла фон Фуля, оказавшегося в то время в роли его главного военного советника. Как указывал М.И. Богданович, 'в составлении Фулева плана не имел участия ни Барклай де Толли, ни кто-либо другой из наших военных людей'. В соответствии с загорающимся, лукавым и скрытным характером самодержца 'пресловутый план составлен был в Петербурге, и предварительные распоряжения к его исполнению сделаны были гораздо прежде, нежели Барклай узнал о его существовании' [16]. Поэтому военный министр всячески пытался приспособить этот план к реалиям.
  
   По плану Фуля надлежало вести оборонительную войну на пространстве между западной границей России, Двиною и Днепром, действуя двумя предварительно расположенными армиями численностью в 120 и 80 тысяч человек. Первая армия должна была, отходя, завлечь Наполеона. Вторую армию, усиленную казаками, предполагалось направить на сообщения неприятельской армии. Затем обе русские армии соединенными усилиями громили супостата.
  
   По сути, этот абстрактно-элегантный план, не учитывавший ни характера противника, ни его реальных сил, представлял собой вейротерщину в ещё более крупных, поистине стратегических масштабах. Фуль собирался не совершать охват сам, но позволить втиснуться в него Наполеону, опять же с превосходящими силами и на короткой руке вблизи границы. В этой позиции, позволявшей корсиканцу сделать как раз то, чего он хотел, - быстро разбить русских по частям, - он надеялся одержать победу и перейти в контрнаступление.
  
   Единственное, что Фуль, благодаря своей большой близости к Александру I, правильно определил, - направление наступления Наполеона на Вильно. Исходя из этого, он был инициатором создания Дрисского лагеря в точке, прикрывающей расходящиеся направления на Петербург и Москву, и умозрительно позволяющей сообщения между далеко разнесенными русскими армиями. Однако, как ясно видел Барклай, взаимодействия между ними, да ещё с таким сильным и активным врагом как Наполеон, из Дриссы не получалось.
  
   Он предоставил Фулю строить и укреплять этот лагерь по своему усмотрению, а русские силы распределил по-другому: отделил часть войск от 2-й армии П.И. Багратиона для формирования 3-ей армии генерала А.П. Тормасова, образованной 5 мая 1812 года [17]. Это было произведено на основе воззрений военного министерства и главной квартиры о подготовке Наполеоном наступления из герцогства Варшавского. По этим вполне логичным взглядам, не следовало рисковать постановкой под главный удар Бонапарта своей сколько-нибудь крупной армии. В то же время фланговый обходной маневр должна была совершать главная русская армия, способная нанести мощный контрудар и неуязвимая для укусов наполеоновских резервов. Часть этих резервов предполагалась австрийскими. Против них выдвигался Тормасов, и если австрийцы исполняли свое обещание усердно не воевать, - его 3-я армия завершала создание западни для Наполеона.
  
   Существование такого плана объясняет, почему Барклай, основными чертами характера которого были 'прямодушие, хладнокровие и непоколебимость', до детального выяснения обстановки писал Багратиону: 'Надеюсь, что Бог помилует нас от отступления' и о возможности принять сражение под Свенцянами [18]. Таким образом, Барклай вовсе не имел намерения сразу же отступить от границы вглубь страны, как то ему приписывают. Оно появилось вследствие осознания военным министром несоответствия хода военных событий оптимистическому сценарию.
  
   Багратион, однако, ещё до открытия военных действий был недоволен Барклаем, поскольку желал для себя более значимой и активной роли. Он хотел наступать, и предлагал для этого царю усилить подчиненную ему 2-ю армию до 100000 человек. Войну Петр Иванович предполагал начать с взятия Варшавы и осады Гданьска. Под расплывчатой формулировкой 'Дальнейшие военные операции могут определены быть только по соображении действий и движений неприятельских' угадывалось его стремление к генеральному сражению с Наполеоном, поскольку запасную 50-ти тысячную армию он так же придвигал к себе [19]. По причинам неконкретности и опасности поставить все на карту в одном генеральном бою, и царь, и Барклай проигнорировали багратионовы предложения.
  
   Вместе с тем М.Б. Барклай де Толли шел на свой активный маневренный план лишь в противовес Фулю и его влиянию на императора. В душе он был приверженцем другой точки зрения, совершенно не принятой царем во внимание и склонявшейся к сугубо оборонительным действиям с максимальной концентрацией русских сил и отказом от авантюр. В соответствии с этой логикой он выстраивал русские резервы, в предвидении, что блиц-кампания против Бонапарта может не удаться. По своей должности военного министра Барклай лучше кого бы то ни было ориентировался в соотношении сил и возможностей России и Франции, но даже он не мог выступать со своими 'пораженческими' идеями открыто.
  
   Перед войной 'войска наши и весь народ русский уверены были, что мы будем действовать наступательно. Мысль о допущении неприятеля в пределы русского царства не могла найти места в понятиях... Всякий, изъявивший в то время подобное мнение (об отступлении дальше пограничной Литвы), был бы сочтен изменником, и потому Барклаю не оставалось ничего более, как скрывать от всех, и даже от старших наших генералов, необходимость отступления' [20].
  
   Александр I, который тоже много знал, но умением принимать верные решения не обладал, колебался. На протяжении 1811 года царь дважды готовился к превентивному удару. В январе-феврале 1811 года он планировал начать войну с захвата Великого герцогства Варшавского, ради чего опасно ослабил победоносную Дунайскую армию Н.М. Каменского.
  
   В мае он уже говорит французскому послу Коленкуру другое: 'Если император Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены. А между тем они не так далеки от Парижа, как мы: у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас - необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию... Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима' [21].
  
   Однако к осени царь снова договорился о совместном выступлении с Пруссией. В конце октября последовали высочайшие повеления в адрес командующих корпусами на западной границе приготовиться к походу. Но прусский король Фридрих-Вильгельм III в итоге отказался ратифицировать русско-прусскую военную конвенцию и вступил в союз с Бонапартом.
  
   Наступательные планы Александра были окончательно похоронены франко-австрийским союзным договором от 2 (14) марта 1812 года. Австрийское правительство обязалось выставить 30-тысячный вспомогательный корпус для похода на Россию. Это произошло в тот момент, когда Барклай надеялся толкнуть царя к нанесению превентивного удара по не закончившим свое усиление и сосредоточение наполеоновским войскам (почитая сие за лучшее, нежели ждать Наполеона в диспозиции Фуля). В рескрипте от 7 (19) апреля царь ответил: 'Важные обстоятельства требуют зрелого размышления о том, что нам предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном... Между тем возьмите меры, чтобы все было готово если решимся начать войну, и ни в чем не случилось остановки' [22].
  
   Прожекты рассыпались, остался Фуль со своим планом, предусматривающим немного отступить одной армией от границы, зато потом разбить Наполеона в пух и прах. Остался и Барклай, стремившийся всеми доступными ему мерами превратить этот негодный план в годный. Поэтому в 1812 году группировка русских войск возникла такая, какой мы её знаем. Александр I, не умеющий вовремя осознавать ошибки, продолжал цепляться за 'фулиганство'. От этого Барклай все-таки сумел его окончательно отговорить уже в Дрисском лагере, загодя послав Багратиону приказ об отступлении. 'Минский котёл' в 1812 году не состоялся.
  
   Русский военный министр и главнокомандующий перешел на новый план войны в соответствии со своими более правильными стратегическими идеями, которые высказывались рядом русских военных и дипломатических деятелей, начиная с 1805 года: добиться сосредоточения собственных сил, растянуть коммуникации и подорвать операционную базу противника, и лишь после этого давать ему сражения. Такая точка зрения давно была известна царю, он даже грозил ею Наполеону (тот ему не поверил), а теперь был вынужден с ней согласиться.
  
   Как справедливо заметил А.И. Михайловский-Данилевский, 'перенесение театра войны в сердце России произошло не от намерения, заранее принятого, но было следствием обстоятельств' [23].
  
   Оперативный план Наполеона, имевшего своих агентов при царском дворе и хорошо знавшего диспозицию русских войск, расположившихся на землях, где часть населения составлял нелояльный к России польско-литовский элемент, состоял в быстром разгроме русских армий по отдельности. В своем приказе на восточный поход, выдержки из которого публиковали все российские историки, начиная с Бутурлина, он назвал его 'Второй польской войной' [24].
  
   'Претендуя знать, до тонкости, личные свойства характера императора Александра, Наполеон был уверен, что русская армия не уступит ему без боя своих границ и атакует его, так сказать, на пороге русской земли' [25]. Рассуждая по своему образу и подобию, по известному примеру Аустерлица, где Александра никто не остановил от сумасбродства, правильно оценивая импульсивность и ничтожные полководческие таланты своего венценосного противника, Бонапарт помыслить не хотел, что в России найдется человек, который пойдет самодержцу наперекор, а царь хотя бы временно отступится от своих желаний. Он недооценил способность Александра переворачиваться и отшатываться: от своего отца, от неудачи под Фридландом и т.п. И не увидел Барклая.
  
   Тем не менее, зная упорство и боевые возможности русских, он начал действовать не так авантюристично и быстро, как привык, а создавая 'в тылу армии операционные базисы и делая большие материальные заготовления, сознавая, что Россия не даст ему таких обильных продовольственных средств, какими он пользовался в Пруссии и Австрии' [26].
  
   На встрече с Меттернихом в Дрездене (не той общеизвестной, какая произошла в 1813 году, а в мае 1812 года, в ходе консультаций по осуществлению франко-австрийского союза) Наполеон продолжал держаться своей точки зрения на действия русских армий и Александра I, но вместе с тем сказал: 'Победа будет принадлежать тому, кто окажется терпеливее. Я начну кампанию, перейдя Неман: она кончится в Смоленске и Минске. Я укреплю эти оба пункта и займусь в Вильно, где будет главная квартира армии, на всю будущую зиму, - делами по устройству Литвы, где горят желанием освободиться от русского ига. Посмотрим, я буду ждать, кто из нас устанет первым. Я ли, кто будет кормить свою армию на счет России, или Александр, который будет кормить мою армию на счет своей страны? Сам же я лично, уеду, может быть, на самые суровые зимние месяцы в Париж'.
  
   На вопрос Меттерниха, что будет, если император Александр не захочет заключить мир после занятия французами Литвы, Наполеон отвечал: 'В таком случае, я подвинусь на следующий год, до самого центра России, и буду терпелив в 1813 году, столько же, как и в 1812. Дело, как я уже сказал, представляет только вопрос времени' [27]. Из Дрездена французский император отбыл непосредственно к войскам, готовым начать русскую кампанию.
  
   Для начала, Бонапарт, по-видимому, намеревался воспользоваться планом Фуля, и с этой целью клинообразно выдвинул на восток от Немана три большие группы войск из состава Великой армии. Главную армию, численностью 220 тысяч человек, он сам повёл против Барклая де Толли, в то время как армии Жерома Бонапарта и Евгения Богарне (всего 135 тысяч человек) должны были путем охвата покончить с Багратионом. В отличие от русских армий, наполеоновские имели реальную возможность держать взаимодействие между собой.
  
   При таком распределении и движении французских сил не имело значения, какой образ действий изберёт Багратион, задержится он на месте, попытается пробиться к Барклаю или будет самостоятельно отступать. 'Теперь, - объявил Наполеон, - Багратион с Барклаем уже более не увидятся' [28].
  
   На север, против корпуса И.Н. Эссена был выдвинут корпус маршала Ж.-Э. Макдональда, а на юг, против 3-ей армии А.П. Тормасова, корпус Ж.-Л. Ренье и вспомогательный австрийский корпус К.Ф. Шварценберга.
  
   Тем камнем, на который нашла поднятая коса наполеоновских армий, был так называемый 'скифский' план М.Б. Барклая де Толли, осуществления которого опасался Меттерних. Из не оправдавшей себя приграничной боевой позиции он безотлагательно начал стратегическое отступление вглубь страны с целью ослабления ударных сил противника и соединения собственных армий. Принятию этого плана, вопреки надеждам Наполеона, поспособствовали трусость в очередной раз обанкротившегося 'стратега' - царя, и пятилетняя циркуляция аналогичных мыслей в российских верхах.
  
   Идею необходимого образа действий в случае нападения Наполеона на Россию: избегать генерального сражения и отступать до тех пор, пока 'французы нашли бы, вместо решительной победы, другую Полтаву', М.Б. Барклай де Толли впервые высказал в беседе с немецким историком Б.Г. Нибуром весной 1807 года [29]. Тот поведал об услышанном прусскому министру Штейну, а перед самой войной 1812 года, когда Барклай стал русским главнокомандующим, довёл этот разговор до сведения генерала-интенданта французской армии М. Дюма в расчёте на его передачу Бонапарту. Впрочем, для последнего такая информация новостью не была, и он отнёсся к ней недостаточно основательно.
  
   Не исключено, что толчком к размышлениям М.Б. Барклая де Толли и его упорству перед царем были первоначальные, бессильные и не осуществившиеся предложения М.И. Кутузова, сделанные перед Аустерлицем.
  
   Суть доработанного к 1812 году плана состояла путём искусного отступления (не отдавая неприятелю своих парков и припасов) заставить его удалиться от своего операционного базиса, утомить мелкими предприятиями, а затем, с сохраненными войсками, - дать сокрушительное сражение в момент наименьшего обеспечения ресурсами и малой стойкости измотанных вражеских войск.
  
   Вплоть до весны 1812 года в России думали, что главная армия Наполеона составит до 250 тысяч человек. Более крупную армию было трудно вести, и невозможно в одних окрестностях прокормить. Но тот произвел подготовку и массирование сил в невиданных до того объемах, распорядившись: 'Для приобретения победы мне понадобится собрать на одном пункте до 400000 человек, следственно, в таком случае нельзя надеяться на пособие страны: все должно иметь с собою' [30]. Здесь Бонапарт как практик противоречил сам себе и тому, что он сам как заносчивый мечтатель сказал Меттерниху о своих намерениях и возможностях выдержать длительную, даже двухлетнюю кампанию в России за её счет. Однако, путем нещадных поборов в Пруссии и герцогстве Варшавском ему удалось обеспечить свою гигантскую армию продовольствием на два месяца.
  
   Как только М.Б. Барклаю де Толли стало ясно, насколько крупные силы вторжения ему противостоят, он приступил к осуществлению своего стратегического плана. Уже 15 июня он отправил курьера к Багратиону с директивой отступать на Минск для дальнейшего соединения с 1-й армией, а 2 июля, сумев окончательно убедить императора Александра в невыполнимости плана Фуля, начал отступать из Дрисского лагеря по направлению к Витебску. В этом марше он сохранял возможность рокировки направлений, в зависимости от того, куда пойдёт Наполеон.
  
   Багратиону, попавшему в середине июля в труднейшее положение в районе Несвижа, из-за ошибки Жерома Бонапарта, задержавшегося с наступлением со стороны Гродно, удалось выскользнуть из заготовленной для него ловушки. Порознь идти, вместе решать задачу у французов опять не вышло. 'Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили' - написал он начальнику штаба 1-й русской армии Ермолову 19 июля [31].
  
   В таких обстоятельствах Наполеон втянулся в преследование русских армий до Смоленска, который представлялся ему пределом затеянной кампании. Оказавшись на исходе лета в Смоленске и столкнувшись с дальнейшим отступлением русских, дальше он мог либо последовать своему плану, изложенному перед Меттернихом, либо идти на Москву. Поворот огромной французской армии на Петербург открывал её коммуникации и фланг, дорожная сеть в северном направлении напоминала открытый мешок. Вероятность похода французов на Киев, о чём иногда рассуждали в советские времена, была от лукавого. Сначала между главными силами Наполеона и Киевом было болотистое Полесье. Поворот на юг от Смоленска тоже не сулил хорошего: можно было прийти в богатые русские губернии, но ценой отрыва от коммуникаций и потери завоеванной Белоруссии и Литвы.
  
   Ко всем этим перипетиям, - к выработке двусмысленной приграничной диспозиции, конфликту мнений и началу отступления, М.И. Кутузов не имеет отношения. Он не был в числе авантюристов, пытавшихся нанести превентивный удар, но не был и среди военачальников, строящих планы обороны и переубеждающих царя. Обдумывать положение армий под началом других командующих, ему, в отличие от Барклая, было не свойственно. Более того, Михаил Илларионович косвенно навредил всем планам, надолго удержав на юге усиленную вопреки планам Александра I Дунайскую армию. В душе, однако, как один из умнейших людей своего времени, он был вполне согласен с Барклаем.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 107.
   2. Там же, с. 123.
   3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 113-114.
   4. Там же, с. 119.
   5. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 123.
   6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 116.
   7. Там же, с. 117.
   8. Там же, с.99.
   9. Там же, с. 102, 109.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 167-168.
   11. Там же, с. 168-169.
   12. Там же, с. 146.
   13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 109.
   14. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 152-153.
   15. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 94-98.
   16. Там же, с. 101-102.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 127.
   18. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 133-134.
   19. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 57, с. 134-135.
   20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 107-108.
   21. Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. Том 7. Нашествие Наполеона на Россию. С. 449.
   22. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 88-89.
   23. Там же, с. 149.
   24. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 128.
   25. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 337.
   26. Там же, с. 336.
   27. Там же, с. 339-340.
   28. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 85.
   29. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 104.
   30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 157.
   31. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 138.
  
  
   5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  
   На первом этапе войны 1812 года прибывший в Петербург М.И. Кутузов не играл никакой роли в событиях, чего нельзя сказать о том заметном месте, которое было отведено ему в российском дворянском сознании, зацикленном на временах екатерининской славы. Михаил Илларионович, как самый заслуженный и дееспособный 'орел' (что доказывалось недавней русско-турецкой войной), чувственно и алогично, был принят в нём наследником А.В. Суворова и М.Ф. Каменского.
  
   Две недели Михаил Илларионович обитая в столице 'без всякого назначения', с тревогой следил за развитием событий [1]. Уловив благожелательный интерес и стремясь привлечь к себе больше внимания, он ведет активную общественную жизнь: 'его видели в эти горестные дни в театрах и в обществах' [2], Кутузов 'навещал влиятельных лиц, и даже, как тогда говорили, старался заслужить благосклонность М.А. Нарышкиной, близкой к государю особы' [3]. Наконец, 12 (24) июля Комитет министров империи, обеспокоенный донесением генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го о его отступлении к Риге, именем отсутствовавшего в столице императора Александра I возложил на М.И. Кутузова командование корпусом, создающегося в Нарве для защиты Петербурга. В корпус определялись войска, побатальонно выбираемые из окрестностей столицы и Финляндии в общем количестве 8 тысяч человек, при трех ротах артиллерии [4]. 15 июля царь Александр I, находясь по дороге в Петербург, получив уведомление Н.И. Салтыкова о намерениях Комитета министров, немедля подписал на имя Михаила Илларионовича соответствующий рескрипт.
  
   В Москве, Петербурге и других губернских центрах на основании высочайшего манифеста от 6 июля о вооружении всего государства, создавалось дворянское ополчение. Царь призвал к единению сословий и всенародной борьбе с Наполеоном: 'Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина' [5]. В обеих столицах дворянские собрания 16 и 17 июля избрали Кутузова его начальником. В пользу кандидатуры Михаила Илларионовича (по крайней мере в Петербурге, где он был избран единогласно) много сыграла ратификация Бухарестского мирного договора турецким султаном, о чём стало известно в те дни (царём договор был ратифицирован ещё 11 июня). Достижение нейтралитета турок казалось особенно значимым, - все сознавали, что Россия осталась один на один со всей континентальной Европой.
  
   М.И. Кутузов, присутствовавший на петербургском дворянском собрании 'сию обязанность на себя с... патриотическим рвением принял' [6]. Командование слабым Нарвским корпусом его удовлетворить не могло, ни с военной точки зрения, ни в виду перспектив с этим малым назначением покинуть столицу. Как опытный генерал и царедворец, Михаил Илларионович искал способы упрочения своего положения. Вступление в командование столичным ополчением было хорошим подспорьем слабому Нарвскому корпусу, и ещё лучшим поводом напомнить царю о себе. На следующий же день он рапортовал о своих подвижнических действиях царю.
  
   В ответ, 20 июля император назначает Кутузова командующим войсками, находящимися в Петербурге и окрестностях. Михаил Илларионович тут же использует свои расширившиеся полномочия для обращения на формирование корпуса ополчения санкт-петербургского батальона внутренней стражи [7].
  
   С приездом Александра I в Петербург 22 июля (3 августа) Кутузов отправился к нему с докладом об организации ополчения и за высочайшим утверждением. Царь утвердил Кутузова в должности начальника петербургского ополчения, разрешив отпустить ополченцам 10 тысяч ружей из арсенала. Выдавались ружья не сразу, а партиями, начиная с исправных стволов устаревшего образца. Московскую должность Михаил Илларионович занять не мог, не планировал и с благодарностью от неё отказался.
  
   Деятельность Кутузова выглядела весьма успешной, как и во времена его киевского и литовского губернаторства. При помощи столичных властей и губернских помещиков, он привлек в ополчение значительное количество ранее служивших в армии, т.н. старослужащих солдат. Вскоре Кутузов выпросил у А.И. Горчакова 80 унтер-офицеров и 15 барабанщиков, ставших костяком для 15 дружин, и довёл общую численность войск ополчения от предполагавшихся 8 тысяч человек [8] до 12985 пеших ратников [9]. Михаил Илларионович пытался получить в арсенале трехфунтовые пушки для формирования двух артиллерийских рот, занимался созданием двух пятисотенных 'казачьих' конных полков, превращая петербургское ополчение в полноценную маленькую армию.
  
   Конечно, встречающаяся в советских и современных источниках цифра 'мобилизованных' М.И. Кутузовым ополченцев в 29420 человек [10] является двукратно завышенной и попросту нереальной. Для всех лиц, на волне патриотических настроений записавшихся в ополчение, места в нем попросту не было. Если не гнаться за цифрами ради цифр, а подумать, - никто не хотел собирать в столице огромную толпу без оружия, при нехватке средств и возможностей для её организации, содержания и казарменного размещения. Без всего этого ополчение стало бы не военной силой, а рассадником болезней и преступлений. Сохранившиеся документы показывают, какое большое внимание не только количеству, но качеству уделял Михаил Илларионович. Безо всякого лишнего подсчета 'галочек и палочек', им было сделано очень много. За три недели собрать устроенный 14-тысячный корпус, с какой-никакой своей конницей и артиллерией (было получено согласие на выдачу из арсенала 3-х фунтовых единорогов) и на 2/3 вооруженный огнестрельным оружием, - было организационным достижением высокого уровня.
  
   Признавая эти организационные заслуги, 31 июля (12 августа), через два дня после награждения Кутузова княжеским титулом (титуляризации) за ратификацию султаном Бухарестского мира, царь вручает ему командование всеми морскими и сухопутными силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. Так Кутузов, подобно Чичагову, на короткое время оказался в роли не только сухопутного командующего, но флотоводца. Это была на редкость неудачная новелла Александра I, всецело подчинявшая флот сухопутным командующим, мало понимавшим в его специфике и задачах. 130 лет спустя, усиливая сходство между тревожными эпохами, И.В. Сталин точно так же подчинит сухопутным задачам советский флот, усиливая свое сходство с амбициозным и неумным Александром.
  
   Естественно, в 1812 году М.И. Кутузов использовал Балтийский флот для обороны Петербурга точно так же, как его советские наследники в 1941. Не имея возможности думать (в силу отсутствия опыта) о собственно морских операциях, пути для которых открылись через экстренное замирение и союз с Англией и Швецией, он требует присылки в Нарву морских артиллеристов для доукомплектования крепостной артиллерии, и моряков для создания речной флотилии на реке Нарве и озере Пейпус (Псковском) [11].
  
   2 (14) августа М.И. Кутузов становится членом Государственного совета империи [12]. В его заседаниях он принимал участие вплоть до своего скорого отъезда в действующую армию.
  
   Но, каковы бы ни были успехи Кутузова в Петербурге и подготовке к обороне Нарвского рубежа, роль реального 'щита столицы' к тому времени уже начал выполнять П.Х. Витгенштейн. Его 1-й корпус 1-й регулярной армии (23 тысячи человек, 108 орудий) был отряжен М.Б. Барклаем де Толли прикрывать пространство между Новгородом и Двиной, включая расположенные за ним Ригу и Петербург, по причине расхождения операционных направлений в ходе отступления русских войск. Это было блестящее назначение, за которое Барклаю следует поклониться так же низко, как за отказ от плана Фуля и своевременные меры по извлечению из Белостокского выступа армии Багратиона.
  
   В отличие от склок, поразивших командование главной русской армии, Витгенштейн, известный своим добрым нравом и великодушием, имел в корпусном штабе полное согласие разномастных франко-русско-немецко-грузинских генералов. Это компенсировало его собственные полководческие недостатки, и дало возможность повести решительные боевые действия [13].
  
   Начальнику штаба П.Х. Витгенштейна, французу Ф.Ф. Довре не надо было объяснять, как будут действовать французские маршалы. Он и начальник артиллерии корпуса князь Л.М. Яшвиль знали, как не хуже своего, передового в военном деле противника, использовать артиллерию. Имея рядом с собой в лице Довре выдающееся военное светило (в скором будущем начальник штаба всей русской армии в заграничных походах, советник военного министра, член комитета военно-учебных заведений, почетный член Императорской Военной академии), Витгенштейн не соперничал с ним за славу, а всюду тянул за собой. Грузинский князь Яшвиль (Иашвили), будущий начальник артиллерии русской армии, державший её в образцовом боевом порядке как в заграничных походах, так и в мирное время после войны, не разменивал свой талант на личные амбиции и 'багратионовы' дрязги, также пользуясь покровительством Витгенштейна. Там же, по квартирмейстерской части, обретался будущий генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский. Выдающуюся карьеру прочили командиру корпусного авангарда, герою военных анекдотов П.Я. Кульневу.
  
   Каким бы удивительным это не казалось ныне, после двух столетий идеологических подтасовок и умолчаний, - именно непосредственные подчиненные Витгенштейна, а не отсутствующие в природе ученики Багратиона и Кутузова поддерживали наивысшую военную мощь, передовую военную мысль и славу России при завершении Наполеоновских войн и в 20-е и 30-е годы XIX века. Их бесстыдно убрали на задворки истории в угоду примитивному, зато послушному невежеству, начинающему биться в истерике при одном предположении о том, что начальником штаба русской армии в войне с французами мог быть француз, а грузин - являться выдающимся артиллеристом и достичь багратионовых чинов, не страдая при том 'иконными' пороками Багратиона.
  
   Уже во второй половине июля П.Х. Витгенштейн одержал победу над корпусом маршала Н.Ш. Удино (28 тысяч человек, 114 орудий) под Клястицами, и с того дня ни разу не позволял французам перехватить на петербургском направлении инициативу. Упрямый натурализованный немец на русской службе принадлежал к плеяде лучших сынов своего народа, как и А.П. Засс, так много значивший в армии Н.М. Каменского, мертвой хваткой удерживавший турок у Видина, пока Кутузов решал свои долгие военно-дипломатические дела с Ахмед-Пашой.
  
   Увидев растянутость колонн преследователей, П.Х. Витгенштейн решился атаковать. В продолжавшихся несколько дней встречных боях погиб Я.П. Кульнев, - первый русский генерал, павший в Отечественной войне. 17 (29) июля он опрокинул в конной атаке втрое превосходящий авангард французов. После этого наступающий плотным потоком русский корпус сбил врага с позиции в деревне Якубово, а стремительная переправа батальона Павловского гренадерского полка через горящий мост на реке Нища привела к молчанию французскую артиллерию, предназначенную оборонять этот рубеж.
  
   Действие пушек Яшвиля описывается следующим образом: 'Первый напор французов удержан артиллериею. Подкрепленные свежими войсками они опять подались вперед, но так же без успеха. Остановленные перекрестным огнем батарей, начали они колебаться'. В донесении Александру I о победе Витгенштейн написал: 'Быстрое движение дивизии Берга, ободряемой примером всех начальников, мужественное нападение егерских полков, жестокое действие артиллерии, управляемой князем Яшвилем, в миг решили участь сражения' [14].
  
   На поле боя под Якубово, в разительное отличие от того, что вскоре будет происходить под Бородино, командующий русской артиллерией добился двукратного численного перевеса своих пушек, умело действуя 'косвенным', то есть фланкирующим огнем. При том князь Яшвиль не впал в ошибку действовать отдельными малыми батареями, а соединял на выгодных позициях артиллерийские роты. В результате, потери наиболее активно действовавших в бою русских подразделений не достигли 40% [15], в то время как при Бородино целые русские полки, бригады и дивизии выкашивались французской артиллерией почти полностью. Этот 'зеркально-противоположный' результат артиллерийского боя надо было пристально изучать и подавать в примерах, а не упускать из внимания.
  
   Из того, что русские пушки очень быстро оказались за рекой Нища, успев поддержать авангард Павлоградского полка в бою за предмостный плацдарм, следует, что они находились (как у Наполеона) в передовых порядках русских войск, смело, но не безответственно (как у Остермана) бросаясь вперед и действуя самыми сокрушительными зарядами [16]. Держание большей части артиллерии в резерве, учитывая высочайший моральный дух русских войск, не практиковалось.
  
   Кроме того, ещё М.И. Богданович заметил, что Витгенштейн и Довре произвели решительное, поистине наполеоновское, сосредоточение своих сил, выставив против угрозы со стороны корпуса Макдональда лишь небольшой отряд Гамена, и собрав у Клястиц все войска русского корпуса. При этом резерв 1-го пехотного корпуса, подобно наполеоновской гвардии при Бородино, находился вблизи поля сражения, но так и не был введен Витгенштейном в бой. [17]. Таким образом, у маршала Удино не было ни единого шанса на победу, в то время как русский полководец был застрахован от неожиданностей.
  
   После досадного эпизода с разгромом русского авангарда при Головчице из-за авантюрных действий Кульнева, за которые этот 'Ласалль русской армии' и 'Багратион 1-го пехотного корпуса' поплатился собственной жизнью, сражение завершилось 20 июля поражением дивизии генерала Ж.А. Вердье. Только пленных по реляции Витгенштейна было захвачено три тысячи (более 900 при Якубово и ещё более значительное количество при Головчице, где в лесу была отрезана и положила оружие одна из колонн Вердье). Встречное сражение с корпусом Удино стоило Витгенштейну 4300 человек. Общее количество потерь французов осталось неизвестным. По свидетельству французских писателей, они тоже простирались до четырех тысяч человек, но по всей вероятности, были гораздо более (из-за недоучета попавших в плен, что в июле 1812 года французам признавать было крайне постыдно) [18]. Маршал Удино был вынужден отступить к Полоцку и просить подкрепления.
  
   Битва при Клястицах вполне продемонстрировала, на что способна русская армия при грамотных тактике войск и современном управлении артиллерией. Показала она и типические недостатки, самым заметным из которых была склонность отдельных русских генералов к наступлению наобум с 'ура-ураками'. Она вполне могла стать 'матерью Бородинской баталии', но не стала ею. В армиях М.Б. Барклая де Толли, П.И. Багратиона, а затем М.И. Кутузова, где процветали совсем другие отношения генералов между собой и солдат к своим грызущимся генералам, опытом и уроками Клястиц не заинтересовались.
  
   К исходу июля выявилась явная недостаточность сил корпуса Ж. Макдональда (32,5 тысячи человек), с которым по первоначальному французскому плану должен был взаимодействовать Ш. Удино, для штурма или блокады Риги, обороняемой И.Н. Эссеном. Поэтому Наполеон был вынужден ослабить главную группировку войск, послав на помощь Удино баварский корпус генерала Л. Сен-Сира.
  
   Витгенштейн, оказавшийся теперь в меньшинстве, не хотел терять инициативу и продолжал напирать, ставя своей целью 'прогнать Удино в укрепления и принудить ретироваться за Двину'. 30 июля он опрокинул за реку французский авангард при Свольне, и 5 августа начал сражение за Полоцк. В двухдневной битве Удино был ранен, однако Сен-Сир контратакой вынудил Витгенштейна отступить к Белому. Потери каждой из сторон превысили 2000 человек. За отражение покушения вдвое слабейшего русского корпуса на Полоцк, Сен-Сир был произведен в маршалы [19].
  
   В те же трудные дни лета 1812 года проявил себя А.П. Тормасов, вынужденно бездействовавший с начала войны. Идти к Пинску в наступление на заведомо превосходящие силы противника, оставляя в своем тылу австрийцев, он не мог. В то же время сохранялась возможность, что Багратион будет отрезан от Днепра, и если не разбит, то вынужден отходить к единственным приемлемым для прохода армии переходам через Припять у Мозыря. Тормасов полагал, что 'ежели это случится, тогда необходимо и мне будет при близиться к Житомиру, чтобы иметь связь со 2-ю армией и не дать неприятелю предупредить направления моего к Киеву' [20].
  
   В начале июля выяснилось, что опасения австрийцев неосновательны, и Тормасов начал движение в тыл преследовавшего Багратиона противника, создавая угрозу герцогству Варшавскому, чего наиболее опасался с его стороны Наполеон. Он легко занял Брест, а в бою под Кобрином 15 (27) июля была полностью разгромлена пятитысячная саксонская бригада. Погибло две тысячи саксонцев, 2400 было взято в плен. Были захвачены знамёна и восемь орудий. Русские потери составили 77 убитых и 182 раненых. Это была первая заметная победа в начавшейся тяжелой войне. Русские разъезды показались у Белостока, и в Варшаве началось смятение. В крае 'распространился такой ужас, что остановилось отправление всех должностей' [21]. В результате армия Тормасова, дальнейшее движение которой сковывалось острым недостатком продовольствия и враждебностью жителей в уже разоренном наполеоновским нашествием крае, оттянула на себя корпуса Ренье и Шварценберга, удачно выдержала бой с ними под Городечно и планомерно отступила к Луцку. В сентябре к Тормасову подошёл Чичагов, и 3-я русская армия вновь перешла в наступление.
  
   Возможно, действия А.П. Тормасова с точки зрения громадных событий на главном театре войны, вдали от столиц кажутся не очень активными (дал два сражения, в одном из которых разбил противника наголову, в другом - отразил и остался с войском на поле боя). Но, к примеру, корпус генерала Ф.Ф. Эртеля в то же самое время ограничивался полицейскими действиями и перестрелками конных разъездов. С опорой на занимаемую генералом Г.А. Игнатьевым крепость Бобруйск он мог сделать несравнимо больше, но выступил лишь тогда, когда положение Игнатьева из-за болезней и нехватки медикаментов в гарнизоне стало внушать опасения. 3 сентября произошел бой под Горбацевичами, в котором корпус Эртеля отбросил от города польскую дивизию Домбровского. После отхода корпуса для соединения с армией Тормасова, Игнатьев сумел обеспечить безопасность Бобруйска вылазками партизанских групп. Наполеоновские войска город так и не взяли.
  
   Но и Домбровский выполнил свою главную задачу - прикрывать главный путь действий наполеоновской армии от опасности со стороны Бобруйска. В критический момент под Горбацевичами его дивизия (8 тысяч человек при 20 пушках) была усилена всего лишь несколькими легкими батальонами из корпуса Даву. Вот и все, чего добился целый русский корпус, состоявший к тому моменту из 12 тысяч человек при 122 орудиях (плюс ещё 5 тысяч было в гарнизоне Бобруйска), вполне способный отвлечь на себя один из французских корпусов перед Бородино [22]. Вместо этого Эртель позволил Наполеону подтянуть для генерального сражения с армией Кутузова корпус Латур-Мобура, а затем не сумел создать угрозу французскому тылу, когда решалась судьба Москвы. Недооценка возможностей контрудара от Мозыря и Бобруйска явилась довольно серьезной ошибкой русского командования.
  
   Тем временем нарастали настроения против благоразумного М.Б. Барклая де Толли, уходящего от главных сил французов на восток, не оставляя ни одного раненого, ни одной брошенной пушки, ни даже одной повозки. Число русских пленных не превышало числа захваченных французов [23]. Ещё до нападения Наполеона он разослал по армиям повеление 'В случае отступления... озаботиться не оставлять неприятелю ни малейших способов к продовольствию, транспортировке его запасов и прочего' [24].
  
   Головной болью для Барклая стал Багратион, при всем таланте к совершению образцового отступательного марша, постоянно выказывающий свои особые мнения и неудовольствия. С конца июня Петр Иванович бомбардировал Александра I и А.А. Аракчеева письмами о необходимости атаковать неприятеля войсками 1-й Западной армии, попутно шантажируя Барклая возможностью своего отказа от командования 2-й армией [25].
  
   Из-под Витебска, где Барклай тщетно ждал известий о подходе Багратиона (он получил ложное донесение о прибытии в Могилев авангарда корпуса генерала Н.Н. Раевского), главнокомандующий увел свои войска обманным манёвром, после трехдневных арьергардных боёв. Выяснилось, что в действительности французы преградили 2-й армии Багратиона путь под Салтановкой, успев крупными силами захватить Могилев [26].
  
   Войска Мюрата и корпус А.И. Остермана-Толстого, 13 (25) июля столкнулись под Островно. Командир корпуса, действуя в стесненном лесном районе, проявил беспечность в составлении и движении своего авангарда, который был рассеян противником с потерей шести русских орудий. Затем Остерман пытался атаковать французов, в том числе и в штыки, но не смог ничего противопоставить быстроте реакции Мюрата и действию вражеской артиллерии, держа свою пехоту в неподходящих плотных порядках (как тут не вспомнить забытого на юге генерала Сабанеева). Понеся серьёзные потери, корпус отступил к Витебску. Знаменитое остермановское 'Ничего не делать; стоять и умирать!' красиво звучало, но было не тем, что нужно [27].
  
   На следующий день к Мюрату подошёл корпус Богарнэ, а Барклай выслал на подкрепление Остерману-Толстому дивизию П.П. Коновницына из корпуса Тучкова 1-го и кирасир генерала Ф.П. Уварова. Коновницын заставил французов дорого оплачивать землю, которую они отвоёвывали. Но и те ввели в действие ещё более сильные артиллерийские батареи. На передовую прибыл сам Наполеон. Натиск врага усилился, войска Коновницына и Уварова отступили, соединившись со второй дивизией из корпуса Тучкова, к которому перешло командование [28]. Коновницын, однако, хотел самостоятельно закончить сражение, и вошел с ним в конфликт. За неудовлетворительностью управления боем, в генеральские отношения был вынужден вмешаться начальник штаба 1-й армии А.П. Ермолов, оставивший воспоминания о слабой деятельности Тучкова, зависти и самолюбии храброго, но чрезмерно увлекшегося боем Коновницына, простиравшихся до того, 'чтобы допустить беспорядок, с намерением обратить его на счет начальника' [29]. Этим закончилось кровавое 14 (26) июля.
  
   Барклай стягивал армию в кулак, готовясь дать крупное сражение французам, но 15 (27) июля прибыл курьер от Багратиона с извещением, что тот движется к Смоленску. Причина противостоять главным силам Наполеона отпала. В этот день арьергардные бои был послан осуществлять генерал-майор граф П.П. Пален. Он имел свежие войска: 4 тысячи конницы и 40 орудий конной артиллерии. Натиск противника был умеренным, поскольку Бонапарт вообразил, что его ждёт генеральное сражение и готовился к восходу 'солнца Аустерлица', назначенному им на 16 (28) июля. Пален блестяще выполнил задачу, сумев напоследок скрытно оторваться от противника. Утром 16 июля французы обнаружили пустой русский лагерь. Что же касается армии Барклая, то она уже была на расстоянии недосягаемости, с середины дня 27 июля двигаясь к Смоленску. Французы сами увеличили свое отставание, начав искать её по Петербургской дороге [30].
  
   Под Витебском и Островно стороны понесли примерно равные потери, - по 3700 человек/ Такое соотношение было невыгодным для меньшей русской армии. Видимо, русский главнокомандующий убедился в том, что возможности французских войск ещё мало снизились, и генеральное сражение не созрело, чем объясняется его дальнейшая осторожность под Рудней и Смоленском.
  
   С каждым днём вынужденного и прекрасно организованного отступления росло недовольство в армиях и по всей стране, где отнюдь не были изжиты шапкозакидательские настроения, так жестоко разочарованные семь лет назад под Аустерлицем. Очередным когортам ура-патриотов казалось, что подобного повториться не может. Одним из главных выразителей этих настроений продолжал оставаться П.И. Багратион, совсем не оценивший, что для его армии сделал Барклай, и начавший вести себя все более грубо и безответственно. 'Ей Богу, шапками их (французов) закидаем' [31] - буквально так он и писал А.П. Ермолову, надеясь с его помощью толкнуть М.Б. де Толли к наступлению на врага, силы которого перед 1-й армией он в своем воображении всячески преуменьшал. Сам же поступал иначе - преувеличивал силы преследующих его противников, радовался избеганию окружения. Не одержав верх под Салтановкой, не стал упорствовать и пошел в обход на Смоленск.
  
   Единомышленник Багратиона в 1-й армии, начальник штаба армии Ермолов, советовавший Петру Ивановичу не подавать в отставку с должности командующего, а писать о пассивности Барклая царю, действовал ровно так же. Несмотря на словесную поддержку, оказываемую им Багратиону, вместо того, чтобы осадить горячего грузина, он, как только речь заходила о сражении для 1-й русской армии, был осторожен и взвешен больше самого Барклая. Под Витебском 'внимательно рассмотрев невыгодное расположение армии', он решился 'представить главнокомандующему об оставлении позиции немедленно', рассуждая, что 'лучше предпринять отступление с некоторым сомнением, совершить его беспрепятственно, нежели принять сражение, и, без сомнения, не иметь надежды на успех, а может быть подвергнуться совершенному поражению'. Главнокомандующий М.Б. Барклай де Толли, пишет Ермолов, 'колебался согласиться на мое предложение... Я боялся непреклонности главнокомандующего, боялся и его согласия. Наконец он дает мне повеление об отступлении. Пал жребий, и судьба исхитила у неприятеля лавр победы!' [32].
  
   Лучше бы Ермолов самому Багратиону, а не в своих постфактум накропанных записках, так написал. Пресечь шатания и стравливание между собой генералов мог только император Александр, но он был слишком слабый и лукавый, или как тогда говорили, 'милостивый'. Вместо этого царь лишь обострял и провоцировал дворянские интриги и конфликты. Так, при своем отъезде из войск у него хватило ума поручить исполняющему обязанности дежурного генерала 1-й армии флигель-адъютанту Кикину и начальникам штабов обеих армий (в том числе Ермолову) осведомлять себя откровенными письмами о ходе военных действий и событиях в них [33]. В конце концов, это стало известно сначала Кутузову, которого самодержец ознакомил с положением дел перед отъездом к войскам, а затем и самому Барклаю. Неудивительна потому данная им характеристика своему начальнику штаба: 'Человек с достоинствами, но ложный и интриган, единственно из лести к некоторым... особам, к его императорскому высочеству, князю Багратиону, совершенно согласовался с общим поведением' [34]. В записках генерала Левенштерна сообщается такое мнение Александра I о своем осведомителе: 'Сердце Ермолова было так же черно, как его сапог' [35].
  
   Так зачем же император это сделал? Так можно было лишь до крайности осложнить отношения и работу М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова со всеми вытекающими последствиями. При подозрительном и куда более Барклая злопамятном Кутузове, а потом при Витгенштейне, положение Ермолова в армии стало таково, что он написал одному из своих друзей: 'Служить не хочу и заставить меня нет власти'. Будучи инициатором этой неприглядной ситуации, другого эпитета нежели 'подлый дурак' Александр I не заслуживает.
  
   К сожалению П.И. Багратион не останавливался и перед публичным злословием в адрес М.Б. Барклая де Толли, открыто порицая действия главнокомандующего. Не удовлетворяясь словами на публике, он расточал многим адресатам свои то гневные, то с претензией на хитрость письма, привлекая к раздуваемому им конфликту внимание сановных непрофессионалов. Князь не понимал, что так взаимодействие не строится, наглядно демонстрируя своей горячностью, почему его как полководца ставили ниже Барклая, Бенигсена и Кутузова, ибо хитрость и методичность обычно берут верх над холеричностью и прямотой.
  
   Другой очаг интриг против русского главнокомандующего находился прямо у него под боком, в императорской Главной квартире, которую Александр I, уезжая из армии, оставил при ней. Тон там задавали великий князь Константин Павлович, принцы Александр Вюртембергский, Август Ольденбургский, Георгий Голштинский и Л.Л. Беннигсен, опиравшийся на свои относительные успехи в прошлых кампаниях.
  
   'Герцог Виртембергский, генерал Бенигсен, Корсаков, Армфельд, имели между адъютантами Вашего величества и в обеих армиях приверженцев, распространяющих все, что доходило до их сведения... - сетовал Барклай, - Я и канцелярии мои были беспрестанно утомляемы людьми, преданными сим лицемерам, алчущими узнать предполагаемые предприятия. Вскоре по исторжении ими какого-нибудь сведения... сообщали от себя вымышленные рассказы иногда всенародно на улице; следовательно, не мало неудивительно, что неприятель был обо всем известен... Я удалил особ, поспешающих все разведывать и распространять, а именно некоторых адъютантов Вашего императорского величества: князя Любомирского, графа Браницкого, Владека и многих других. Через сие, без сомнения, не составил я себе друзей...' [36].
  
   Все эти дрязги были совершенно не нужными, поскольку война естественно клонилась к даче генерального сражения где-то между Смоленском и Москвой. Хоть Барклай своим холодным умом и допускал сдачу Москвы, он не хуже остальных понимал, что по целому ряду причин без сражения делать это нельзя. Следовательно, оно и определит дальнейшие действия сторон. Таким образом, осложняя положение Барклая, интриганы добивались прямо противоположного тому, чего хотели.
  
   В такой обстановке две русских армии 22 июля (3 августа) соединились в Смоленске. 1-я армия находилась перед городом с севера, со стороны Витебска, а 2-я, проделавшая долгий марш, входила в него с юга, со стороны Мстиславля и Пропойска. Был достигнут первый стратегический успех, несказанно обрадовавший царя. Подходившая к городу французская армия по численности в 1,5 раза превосходила русскую (182 тысячи против 121 тысяч человек [37]) и была ещё недостаточно измотана походом. Тем не менее, большинством русских генералов и наблюдателями из Главной квартиры полагалось, что с соединением армий и опорой на крепость и город Смоленск пришло время положить конец отступлению.
  
   Под влиянием обостряемого отступлением русских войск политического кризиса, приободрившийся Александр I тут же возобновил действия, противные плану М.Б. Барклая де Толли. Едва получив известия о соединении своих войск и о намерении главнокомандующего атаковать один из неприятельских корпусов у Рудни, 30 июля (11 августа) царь предлагает ему перейти в общее наступление: 'Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных действиях, которые, по словам вашим, почитаю теперь уже начатыми... ожидаю в скором времени услышать отступление неприятеля и славу подвигов ваших' [38].
  
   В реальной обстановке царский приказ ничего не значил, поскольку ещё 25 июля (6 августа) под Смоленском состоялся военный совет, принявший решение о переходе к активным действиям по плану, предложенному генерал-квартирмейстером 1-й армии Толем и скорректированному Барклаем. В тот же день было получено уведомление Витгенштейна о клястицкой победе, воодушевившее присутствующих.
  
   Тем не менее, военный совет, на котором, наряду с 'шапкозакидательскими', прозвучали мнения о возможности совершения превосходящими французскими войсками обходного манёвра против любого из флангов русских сил, ставил задачи более осторожные, нежели поражение Наполеона и решительное наступление обратно к границам империи, какие рисовались в воображении Александра. Генералы сошлись во мнении о целесообразности наступления на Рудню, где предполагался центр растянувшихся от Витебска французских сил, а в случае неудачи можно было ретироваться через неудобные для действий наполеоновских войск леса. [39].
  
   26 июля (7 августа) главнокомандующий предпринял движение против французских корпусов на Рудню, возможность которого им взвешивалась, начиная с 22-го числа. Он приказал действовать осторожно, 'чтобы войска не отдалялись от Смоленска далее трех переходов'. Однако, на следующий день наступление вовсе остановилось, поскольку было получено донесение от Винценгероде о сосредоточении значительных неприятельских сил у Поречья. Барклай решил, что Наполеон хочет обойти его от Поречья к Смоленску, чтобы отрезать русской армии путь к Москве [40].
  
   Главнокомандующий развернул часть армии на пореченскую дорогу, ставя свои войска в положение для отражения будто бы готовящегося наполеоновского движения, а Багратиону приказал идти к Приказ-Выдре, чтобы сблизиться с 1-й армией и в то же время, - с отрядом Неверовского, прикрывающим путь к Смоленску из Орши. Багратиону, однако, не нравилась позиция у Приказ-Выдры, и он больше опасался за левый (южный) а не за правый (северный) фланг русских армий. В 1-й армии остановка наступления также вызвала недовольство.
  
   В тот же день 27 июля произошло событие, которое внесло ещё больше путаницы. Авангардные войска генералов Платова и Палена 2-го нанесли при Молевом Болоте полное поражение отряду французского генерала Себастиани, и преследовали бегущих восемь верст к Рудне, пока не встретили неприятеля в значительных силах [41]. Захваченные при этом бумаги удостоверили, что французы знают о начавшемся движении главных русских сил на Рудню, а сведения от пленных подтвердили сведения Винценгероде.
  
   Будучи уверенным, что Наполеон собирает силы на рудненской и пореченской дорогах, Барклай возобновил наступление, чтобы занять выгодную позицию для сражения и нашел её при Волокове, где 'решился соединить обе армии... и ожидать в оной сражения'. Приближался день рождения Наполеона 3 (15) августа, и главнокомандующий считал, что он будет атакован всеми силами неприятеля в этот день. Багратион, однако, был другого мнения, и, не смотря на свои смоленские заявления о подчинении Барклаю, самовольно отступил к Смоленску от Приказ-Выдры [42].
  
   Все эти по видимости неуверенные и бестолковые движения туда-сюда много сыграли против остатков репутации главнокомандующего. В армии начались рассуждения о 'брожении вокруг Смоленска без толку' и первый, пока строго обрываемый начальниками ропот об измене [43, 44]. В особенности же, по свидетельству Барклая, обвиняли его во многом 'князь Багратион и его приверженцы' [45].
  
   Барклай, упорствуя в своей оценке обстановки, трое суток простоял со своей армией у Волоково. Время для наступательных действий было безнадежно упущено, а дальнейшие события подтвердили правоту Багратиона. Известие о русском наступлении 28-го июля достигло Витебска, где отдыхал Бонапарт. Срочно прибыв к своим войскам, он провел рекогносцировки и принял совсем другое решение: рокироваться на путь отхода 2-й армии, переправиться через Днепр на юг, и его южным берегом идти на восток, с намерением быть в Смоленске раньше русской армии, обозначившей своё присутствие на дороге к Рудне. Барклай срочно двинул армию назад к Смоленску, пока Багратион принимал меры к обороне города.
  
   Тогда же М.Б. Барклай де Толли послал донесение в Петербург о своём решении прекратить наступление к Рудне. Оно, в совокупности с допущенной им ошибкой (каковую царю не преминули в красках описать) и обиженной памятью самодержца о железных доводах Барклая в Дриссе, сыграло роковую роль в карьере военного министра и главнокомандующего, будучи истолковано Александром как его неспособность к наступательным действиям вообще и нежелание отстоять Смоленск.
  
   2 (14) августа произошёл бой у Красного к западу-юго-западу от Смоленска, окончательно вскрывший движение главных сил Бонапарта, и в котором пехотная дивизия Неверовского сумела в порядке отступить под натиском превосходящей французской конницы, причинив ей значительный ущерб. Неверовский ещё раз подтвердил шенграбенский урок: как трудно даже превосходящим силам врага одолеть плотно построенные, крепкие духом войска. Наполеон был весьма недоволен результатами боя под Красным, и заявил своим генералам: 'Я ожидал всей дивизии русских, а не 7 отбитых у них орудий'. Шамбре писал: 'Красненское дело являет достопамятный пример превосходства хорошо выученной и хорошо предводимой пехоты над конницей' [46].
  
   Хотелось бы сказать, что Багратион в полной мере предвидел удар Наполеона с юга на Смоленск, но это не так. Не смотря на отход 2-й армии к Смоленску от Приказ-Выдры, она продолжала совершать эволюции от города. 8-й корпус двинулся от Смоленска к Надве, куда и прибыл утром 3 (15) августа. Вторая кирасирская дивизия расположилась у Катани. 7-й корпус также выступил из Смоленска и к моменту, когда до него долетели громы от боя Мюрата с Неверовским, успел пройти 12 верст [47].
  
   Более того, Багратион не понял степени угрозы, и повелел вернуться в Смоленск одному 7-му корпусу Н.Н. Раевского. Тот обеспокоился событиями гораздо больше, и попросил у Багратиона придать ему 2-ю кирасирскую дивизию, но ответа не получил, так же, как и на вопрос об определении ему образа действий: сражаться в самом Смоленске, что было выгоднее для русских войск, но обрекало город, или же на переправе за ним [48]. Поэтому отход Багратиона от Приказ-Выдры смотрится больше как обструкция Барклаю, нежели как трезвый и дальний расчет полководца.
  
   Прибыв в Смоленск, Раевский правильно оценил ситуацию и пренебрег упадническим мнением Беннигсена не переправлять в город артиллерию: 'Я чувствовал, что дело шло не о спасении нескольких пушек, но о спасении армии, - может быть, России'. В это время 1-я армия находилась от города в 40, а 2-я - в 30 верстах. Раевский по совету с начальником своего авангарда Паскевичем изготовился к обороне в Смоленске [49].
  
   4 (16) августа разыгралось сражение, атаки французов на город были отбиты войсками Раевского, для устойчивости своей обороны использовавших каменные и земляные, с давних времен частично разрушенные и не приводившиеся в порядок крепостные сооружения. К полудню на северном берегу Днепра начали появляться части 2-й армии, а к вечеру - отходящие от Рудни главные русские силы. Увидев их, Наполеон опять возжелал генерального сражения и воскликнул: 'Наконец русские в моих руках!' [50].
  
   Раевский распорядился обороной города грамотно и расчетливо. Он не употребил на своем довольно тесном плацдарме 2-ю кирасирскую дивизию, первой пришедшей ему на помощь. Генерал не растерялся перед преждевременными, паническими сообщениями об угрозах и взятии французами разных пунктов, проверил сообщения, и прибывшие к 7 часам вечера 4 полка 2-й гренадерской дивизии также поставил в свой резерв. При этом потери русских войск по оценке Раевского были ничтожные [51]. Наполеон явно переоценил значение Смоленска и готовность русских армий дать генеральное сражение за город, он все ещё собирался с силами.
  
   5 (17) августа развернулись ожесточённые бои за Смоленск, ставшие явной ошибкой Наполеона, упершегося в крепость на не исключающей продолжение маневров позиции. Выше города было достаточно бродов и переправ. М.И. Богданович предполагал, что причинами к этому были незнание местности и 'усилие вовлечь русских в генеральное сражение во что бы то ни стало'. Барклай и Багратион в ответ постановили, что 1-я армия будет защищать город, а 2-я сосредоточится против возможной попытки Бонапарта обойти обороняющихся по Московской дороге. Багратион, вообразивший, что наконец-то толкнул Барклая на генеральное сражение, а сам получивший легкую задачу, торжествующе писал: 'Надеюсь, что военный министр, имея перед Смоленском готовую к действиям всю 1-ю армию, удержит Смоленск. А я, в случае покушения Наполеона далее на московскую дорогу, буду отражать его' [52].
  
   Между тем, это было ошибочное решение, видимо, продиктованное необходимостью примирения Барклая и Багратиона. 'Для приведения соединенных армий к действиям, по возможности согласным и стремящимся к одной цели... я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с наибольшим успехом важнейшие (действия)' - так указывал в прелюдии к описанию совместных маневров с Багратионом сам Барклай [53]. В данном случае главнокомандующий опасался, что Наполеон отрежет соединенные армии от южных губерний и 3-ей армии Тормасова [54]. Чтобы отвести эту угрозу, не давая повода Багратиону всячески охаять отступление 1-й армии, он согласился сменить его в Смоленске и сосредоточить 2-ю армию в резерве на путях дальнейшего возможного вражеского маневра.
  
   Запущенное этим решением движение русских войск противоречило как плану обороны Смоленска, который начал претворять в жизнь Раевский, так и требованиям военного искусства вообще. В ожидании решительного наступления Наполеона на крепость следовало сковывать и бить его меньшими силами, а не омертвлять их на малом плацдарме. Главные силы следовало держать свежими за рекой, чтобы они имели возможность бить выдвигаемые Наполеоном за Днепр в обход (или преследование) французские корпуса.
  
   Надо полагать, именно это решение в большой степени ответственно за упущение выгод от начавшегося весьма удачно для русских войск Смоленского сражения, а вовсе не готовность к дальнейшему отступлению со стороны М.Б. Барклая де Толли. Он уже взвешивал возможность сражения под Витебском, и предполагавшего дать захватчикам генеральный бой при Волокове.
  
   Теперь 7-й корпус генерала Н.Н. Раевского подлежал замене войсками 1-й армии. Ему на смену шел 6-й корпус генерала Дохтурова. Корпус, находившийся у селения Дивасы, выступил в Смоленск поспешно. Все тяжести велено было оставить на правом берегу Днепра. Дохтуров ещё не вполне оправился от горячки, подхваченной им под Рудней. И все же он с честью выдержал сложный экзамен. Произведя утром 5 (17) августа сильную вылазку из крепости, и прогнав французов из предместий, он оживил надежды Бонапарта на решающее сражение, заставив его придерживаться ложной пассивности и оттягивая час ввода в бой и маневрирование главных французских сил. Штурм начался около трех часов пополудни, и был отбит. Наполеон употребил все свое артиллерийское искусство, и, отчаявшись пробить крепостные стены, действовал гаубицами. Город горел. Никто загодя не приказал эвакуации, жители гибли под разрывными французскими бомбами в огне. Тысячи людей хлынули на другой берег Днепра. Но, какими бы душераздирающими не выглядели картины обороны Смоленска, штурмовавшая город Великая армия Наполеона имела ещё больше утрат (до 14 тысяч против 8-12 тысяч с русской стороны).
  
   Лишь только спал этот вал беженцев и раненных солдат, Барклай, оценивая силы и возможности противоборствующих армий, решил не втягиваться в дальнейшее сражение, и ночью приказал Дохтурову оставить Смоленск. По-видимому, это было очередной ошибкой, как военной (поскольку Наполеон готовился на следующий день повторить штурм, и следовало дать ему возможность понести новые крупные потери, даже ценой гибели 6-го корпуса), так и политической (для шаткого положения со всех сторон пожираемого Барклая). Однако, М.И. Богданович при общем своем сумбурном изложении (угодить как правде, так и общепринятой исторической концепции), совершенно справедливо в его оправдание замечает: 'Упорствуя долее задержаться в сем пункте, мы подвергались опасности быть отброшенными от московской дороги, которую не могла отстаивать 30-тысячная армия Багратиона' [55].
  
   Этого Барклаю уже не простили. С Бенигсеном работать стало невозможно. Багратион, подчинившийся Барклаю только в надежде на генеральное сражение, в рассылаемых им письмах последними словами поносил командующего: 'Вождь наш - по всему его поступку с нами видно - не имеет вожделенного рассудка, или же лисица'... 'Я повинуюсь к несчастию чухонцу, все боятся драться'. 'Подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию' он 'генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества' [56]. Барклай, отвечая, в глаза называл Багратиона дураком [57], а его пассажи 'слухами неблагопристойнейшего сочинения, исполненными ненависти' [58].
  
   Цесаревич Константин Павлович под Смоленском, подъехав к толпе жителей, собравшихся возле одной из гвардейских батарей, сказал им: 'Что делать, друзья! Мы не виноваты. Не допустили нас выручать вас. Не русская кровь течет в том, кто нами командует, а мы, больно, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается'. По оставлении Смоленска Платов в присутствии английского представителя сэра Роберта Вильсона сказал главнокомандующему: 'Я никогда не надену более русского мундира, потому что он сделался позорным' [59]. Весьма показательные примеры рождения сплетен и ненависти. Как говорится, уж кто бы такое говорил, ибо Константин из жалости унижал себя самого и вредил не одному Барклаю, но и своему царственному брату, а Платов был не только лихим рубакой, но пьяницей и человеком невежественным, не имеющим знаний, необходимых для генерала. С этими его непрофессиональными качествами вскоре пришлось познакомиться и М.И. Кутузову.
  
   Вопрос о правильности принятого М.Б. Барклаем де Толли решения отступить от Смоленска, на самом деле сложный, хотя в последующей историографии оно объявлялось единственно верным. Заметна неправота Багратиона, предлагавшего Барклаю, чтобы 1-я армия не только удерживала Смоленск, но и перешла от обороны к наступлению [59]. По мере обострения своего конфликта с Барклаем он становился не только слабым стратегом, но и весьма паршивым тактиком. Любой серьезный разбор действий под Смоленском осатаневшего в своей патриотической позе и начавшего пользоваться самыми нечистоплотными средствами (умышленное разглашение своих авантюрных предложений, оскорбления Барклая в переписке с третьими лицами) Багратиона показывает деградацию его военных способностей по сравнению с 1805, 1809 годами, а равно и отступления через Белоруссию в 1812 году. Если Смоленская позиция была хороша, то совсем в другом отношении, какого князь Багратион не замечал и сам поспособствовал отказу от реализации этих возможностей, пытаясь толкнуть Барклая на сражение в южных предместьях города.
  
   Продолжать сражение за разбитый и сгоревший город было рискованно. Позиции на южном берегу, стеснённые мощным приступом Наполеона большинством генералов толковались как невыгодные. Попытки ввести туда всю русскую армию и наступать от Смоленска, чего ждал и к чему готовился Бонапарт, не могли увенчаться успехом. Но стоило ли уходить с северного берега Днепра, оставляя развязку дорог, позволившую соединиться армиям и сманеврировать Наполеону?
  
   Император французов сильно промахнулся, вцепившись в Смоленск, за который, по его мнению, русский противник непременно должен был сражаться, зато освободив для него все пути на северном берегу, и этим отдавая русской армии выгодное положение для дальнейших операций. Более того, 7 (19) августа он опасно перебросил из Смоленска на северный берег Днепра корпуса Груши, Нея и Мюрата, двинув их в расходящихся направлениях, в расчёте на то, что русские полностью деморализованы потерей города. Это, не смотря на все начавшие становиться дикими склоки среди генералов, было не так. Возникли предпосылки для разгрома французов по частям. Русская армия впервые оказалась в своих возможностях на шаг впереди французской. При этом дальше на восток Наполеон уже двинуться не мог. Однако, поскольку перед обороной Смоленска состоялось негодное распределение сил русских армий, а потом упорствующий против Багратиона Барклай принял решение об общем отступлении, произошло лишь неудачное для французов арьергардное сражение при Лубине, или, как его ещё называют, у Валутиной горы.
  
   Сражение носило упорный и кровопролитный характер, протекая на сложной для неприятеля местности, в результате чего наполеоновские войска потеряли 8768 человек против 5000 русских потерь. Только вестфальский корпус великой армии, насчитывавший перед битвой 13600 человек, через две недели после неё был сочтен в числе 8868 офицеров и солдат [60], что весьма иллюстративно для оценки возможностей использования Заднепровских позиций в противовес авантюрным действиям Наполеона. Эта битва породила в наполеоновской армии плохие толки, и не случайно сразу после неё он через посредство захваченного в плен генерала П.А. Тучкова 3-го зондировал возможность заключения мира с Александром.
  
   Похоже, Багратион в оценке возникшей позиции как 'преславной', был парадоксально и неожиданно прав. Вот только лежала она не там, куда он авантюрно толкал русские войска, - не на южном, а на северном берегу Днепра. Ответственность за утрату перспективных возможностей князь Багратион должен всецело, без всяких скидок разделить с Барклаем. В сложившейся под Смоленском ситуации было недопустимым ни его поведение, приводившее к подрыву доверия к главнокомандующему, ни принесение в жертву эмоциям своих собственных тактических способностей. Принятые с согласия Багратиона замена войск в Смоленске и передвижения вокруг Смоленска также заметно изнурили людей, и, наряду с неподготовленностью позиции, действовали против отыскания оптимального решения.
  
   В то время Наполеон считался гением манёвра, и основная тактика сражений против него сводилась к отходам или к постановке своих войск в 'пробочное', минимально угрожаемое обходом положение. Так позднее поступил под Бородино Кутузов, так поступал и Барклай. Настороженность к маневренным и наступательным сражениям была их общей чертой, игнорируемой Багратионом. Соотношение сил оценивалось М.Б. Барклаем де Толли как неудовлетворительное. В руководстве русской армией не было единства, на командующего оказывалось всё нарастающее давление. И холодный, упрямый Барклай решил поступить по своему, продолжая минимизировать стратегический риск. Смоленск уже сгорел в огне сражения. Бросить в главнокомандующего упрёк в бессмысленном оставлении и разграблении крупного города никто не мог.
  
   Вместе с тем, трудно представить себе на возникшей 7 (19) августа позиции полный разгром русской армии на северном берегу Днепра. Французские войска уже остро нуждались в отдыхе, выделенный Наполеоном для очередного обхода русских корпус Жюно застрял в болоте, и на помощь Нею с Мюратом не успевал (не поспел он и к бою на Валутиной горе). Развернись на северном берегу крупное дело, изолированный корпус мог быть только разбит или отступить на пределе сил. Дальше, имея между ослабленными французами и собою Днепр, можно было сдерживать их, поджидая свои резервы и причиняя врагу вред 'малыми предприятиями' к западу от Смоленска, для чего впервые открывались диспозитивные возможности.
  
   Нет доказательных оснований говорить, что после потери Смоленска продолжение отступления к Москве являлось единственно верным решением. Это было лишь поверхностно видимое стратегически безошибочное решение, одно из двух возможных, но второе оказалось спрятано глубже и заслонено конфликтами и наступательным планом Багратиона. Одновременно это было решение политически ошибочное, чего вовсе не собирался принимать во внимание Барклай.
  
   Причём свою главную политическую ошибку Барклай совершил ещё перед Смоленском, у Рудни. Вместо правды ему надо было, подобно Кутузову, рапортовать по-ухарски бодро. А иначе, в силу непоследовательности и нетерпеливости царя, на его место неотвратимо шёл другой. И как бы этот другой принимал командование в развернувшемся Смоленско-днепровском сражении? Отход или того хуже, поражение в неразберихе, всё равно становились очень вероятными.
  
   Таким образом, перелом под Смоленском выглядит возможным, но не подготовленным по недоработке М.Б. Барклая де Толли, честного, но аполитичного, и 'зафиксировавшегося' на сохранении армии и Москве точно так же, как Наполеон зафиксировался на Смоленске. Косвенно эту вину разделяет с Барклаем треплющая нервы главнокомандующему и подзуживающая офицерские низы придворно-генеральская партия.
  
   Увы, в те дни судьба Барклая уже была решена. 5 (17) августа в Петербурге, основываясь на его донесениях по 30 июля включительно (о прекращении наступления к Рудне), а также на панических письмах из Главной квартиры (Беннигсен и некоторые другие старшие генералы решились требовать отмены сделанных главкомом распоряжений [61]), Александр повелел собрать Чрезвычайный комитет из важнейших сановников империи.
  
   Это действие было не чем иным, как ошибкой нетерпеливо шарахающегося царя, к тому же слишком отдалившегося от театра военных действий. Предпринимать такое не следовало на ходу. На счастье России, всё случилось тогда, когда в боевых действиях действительно возникла пауза.
  
   М.Б. Барклаю де Толли осталось только сетовать, указывая на то, что его сместили в момент, когда он был готов воспользоваться плодами своей стратегии, выбрав место для битвы у Царево-Займища. К этому времени численный перевес наполеоновской армии над русской снизился до 1 : 1,15. Поскольку это произошло по итогам смоленской битвы, нет веских оснований говорить, что предполагаемое сражение у Царева-Займища было менее рискованным, чем упущенное Смоленско-днепровское. К Бородино соотношение сил не изменилось.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. с. 35.
   2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных имуществ, 1840. Часть 3, с. 60.
   3. С.А. Князькова. М.И. Голенищев-Кутузов. Сборник статей и материалов /Отечественная война и русское общество. М., 1912, Т.4. С.2.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 1 с приложением к нему, с. 3-5.
   5. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 255-256.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 4, с. 8.
   7. Там же, док N 16, с. 19.
   8. Там же, док. N 26, с. 26-28.
   9. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 28.
   10. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 140.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 41, с. 39.
   12. Там же, док. N 65, с. 53.
   13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 339-340.
   14. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 395.
   15. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 355-357.
   16. Там же, с. 359.
   17. Там же, с. 360.
   18. Там же, с. 366.
   19. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 411, 420.
   20. Там же, с. 361.
   21. Там же, с. 367-371.
   22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 335-337.
   23. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. с. 112-113.
   24. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 76, с. 155-156.
   25. Там же, док. NN 101-104, с. 187-194.
   26. Там же, док. NN 111, 116, с. 204, 208-210.
   27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 193-195.
   28. Там же, с. 196-197.
   29. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 140.
   30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 309-311.
   31. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 142.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 142-144.
   33. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. с. 109.
   34. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.11.
   35. Отечественная война и русское общество. Юбилейное издание. М.: Типография Т-ва И.Д. Сытина. 1912. Том 3. С. 100.
   36. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.11-12.
   37. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 228-229.
   38. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 66-67.
   39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 226-227.
   40. Там же, с. 227, 230.
   41. Там же, с. 232-233.
   42. Там же, с. 237-239.
   43. Там же, с. 231-232,
   44. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 41-42.
   45. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.14.
   46. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 94-95.
   47. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 245-246.
   48. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 96-97.
   49. Там же, с. 98, 102.
   50. Там же, с. 108.
   51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 255-256.
   52. Там же, с. 257, 259.
   53. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.10.
   54. Там же, с. 16-17.
   55. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 271-272.
   56. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 66, 89, с. 73, 96.
   57. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 144-145 со ссылкой на ВУА, Т.16, с. 225-226.
   58. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.17.
   59. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 19.
   60. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 274, Т.2, с. 130.
   61. Там же, с. 300-301.
   62. Там же, с. 275.
  
  
   5.3. Призвание Кутузова.
  
   Чрезвычайный комитет в Петербурге был составлен с единственной целью, - выбрать кандидата для срочного вступления в должность главнокомандующего вместо М.Б. Барклая де Толли. Его председателем стал генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков, а в состав вошли председатели Государственного совета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов и министр полиции генерал-адъютант А.Д. Балашов. Отсутствующего царя представлял генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев. '5 августа, в день Смоленского сражения, в 7 часов пополудни, собрались они в доме графа Салтыкова и совещались до 10-ти часов с половиною' [1].
  
   По высочайшему повелению Чрезвычайному комитету были предложены рапорты М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона по 30 июля включительно, и 'равным образом... полученные партикулярные письма' того же Багратиона, генерал-адъютантов графа Шувалова, графа Сент-Приеста, барона Винценгероде и генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии полковника Толя. Выслушав содержание представленных бумаг, 'все единогласно признали, что бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит от того, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти' [2].
  
   Не обладая современными военными знаниями, члены Чрезвычайного комитета основывали свое мнение о выдвинутых ими же на рассмотрение кандидатах 'во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем (т.е. мнении дворянства), а равно и на самом старшинстве' [3]. Существенным критерием оценки являлись также известные членам комитета нерасположения и опасения царя. Вряд ли комитет решился бы рекомендовать кандидатуру, против которой Александр I ранее высказался категорически.
  
   В какой-то степени собравшимися по царственному повелению вельможами должно было приниматься во внимание мнение князя А.И. Горчакова, исполнявшего обязанности военного министра. Хотя в исторических исследованиях его влияние не учитывается, по-иному быть просто не могло. Ввиду того, что М.Б. Барклай де Толли одновременно был и главнокомандующим армией, и военным министром России, вместе с главнокомандованием решался вопрос о руководителе военного ведомства, и тут Горчаков был самым заинтересованным лицом. К тому же он был близок с Н.И. Салтыковым и теми членами Чрезвычайного комитета, вместе с которыми заседал в комитете Министров.
  
   Факты свидетельствуют, что Горчаков был близок к Чрезвычайному комитету, имея солидарное мнение с его приговором, иначе его не послали бы объявлять общее решение царю (вот и военный министр с нами тоже согласен). Постановление Чрезвычайного комитета заканчивалось словами о том, что если М.Б. Барклай де Толли согласится вернуться в Петербург, 'то все следует уволить его от звания военного министра, предоставя... управление сим министерством управляющему уже и ныне департаментами оного генерал-лейтенанту князю Горчакову' [4]. А сверх того, 'и ему же командовать, вместо Кутузова с.-петербургским ополчением, тем более, что в составе сего ополчения находились и регулярные войска' [5]. (Цит. по М.И. Богдановичу, пользовавшемуся другой копией протоколов комитета). Вероятно, это было сделано для обеспечения интересов Горчакова, для подкрепления его солидарности и настойчивости перед царем.
  
   Забегая с освещением событий вперед, - министерством А.И. Горчаков руководил плохо. Будучи утвержден Александром I на этом посту, он несет ответственность за перебои снабжения русской армии продовольствием, фуражом, обмундированием и в меньшей степени - негодными для продажи в гражданском обороте боеприпасами. В 1815 году вскрылись хищения и причастность к ним А.И. Горчакова. В апреле 1816 года он уехал за границу, а в августе 1817 года был уволен в отставку. Дело против Горчакова закрыли уже после его смерти в 1827 году. После этого царские и советские историки говорили о нем неохотно и мало, - ученик Суворова (как покойный генералиссимус сам называл его), наследник Кутузова и Барклая не оправдал ровно никаких надежд, и опасно диссонировал в панегирической традиции освещения персоналий и событий Отечественной войны.
  
   Таким образом, со своей факультативной задачей, - обеспечить надежность работы военного ведомства во время войны после отстранения от должности военного министра, - известного своей честностью М.Б. Барклая де Толли, Чрезвычайный комитет не справился. Вместо этого он просто оказал свою протекцию действующему и. о. министра, уже обладавшему на тот момент сомнительной репутацией (При Екатерине II в 1795 и Павле I в 1800 годах Алексей Горчаков обвинялся в растрате казенных денег) [6]. Такая ситуация имеет определенное сходство с верхушечной коррупционной сделкой. Посмотрим теперь, как комитет решал основную задачу, - найти стране полководца.
  
   На рубеже лета-осени 1811 года, вслед за Н.М. Каменским 2-м, смерть унесла ещё одного важного претендента в русские главнокомандующие, - Ф.Ф. Буксгевдена. Генерал-фельдмаршалы (Н.И. Салтыков, И.В. Гудович) по возрасту и болезням не могли возглавить армию. Кандидатура П.Х. Витгенштейна, чей авторитет поднялся очень высоко в связи с нанесённым им маршалу Удино июльским поражением, не могла быть даже поставлена на голосование в связи с его генерал-лейтенантским чином. Когда имелись полные генералы, в главнокомандующие требовался один из них. Поэтому рассматривались кандидатуры Л.Л. Бенигсена, П.И. Багратиона, А.П. Тормасова, Д.С. Дохтурова, П.А. Палена и М.И. Кутузова.
  
   Список кандидатур объясняет, почему царь не хотел ни единолично назначить главнокомандующего, ни присутствовать на комитете. Александр I был категорически против Палена, против которого также имелись веские возражения за давностью 'опытов в военном искусстве'. Но он не поддерживал и других кандидатов, будучи явно настроен против Багратиона (которого все считали плохим стратегом), и скептически в отношении Тормасова (не имевшего опыта в европейских войнах) и Кутузова, нерешительного в баталиях и способного не хуже Барклая таскать за собой Наполеона по России. Касаемо оставшихся двух генералов, жесткие правила старшинства предполагали, что члены Чрезвычайного комитета отдадут приоритет не Дохтурову, а Беннигсену, который либо проигрывал, либо 'сводил в ничью' сражения с Бонапартом, да к тому же был иностранец, что в условиях патриотической истерии стало ещё одним отрицательным фактором.
  
   Даже утвердив решение Чрезвычайного комитета, царь продолжал искать полководцев (вот ради чего он дистанцировался и сохранял за собой возможность назначить главнокомандующим новое, хоть зарубежное, светило, если такое отыщется). В том же августе Александр вёл переговоры с Ж.-Б. Бернадоттом (бывший наполеоновский маршал, с 1810 года - наследник шведского престола), сделав ему предложения о привлечении шведских войск к борьбе против Наполеона и главнокомандовании союзной армией [7]. Не отказался Александр от идеи привлечь на свою сторону Ж.-В. Моро и герцога Веллингтона. Государем двигал острый кадровый кризис, разразившийся в высших военных кругах постекатерининской России. При этом за ряд лет царь мало что сделал для его преодоления, ища лёгких решений на стороне.
  
   Рассуждения членов Чрезвычайного комитета, от работы которого 'умыл руки' самодержец, неуклонно следовавшие принципам 'любезности дворянству', старшинства и учёта мнения государя, выпукло показали, каким путём дворянская Россия к 1812 году дошла до обезглавливания своей военной силы. Подобно влиянию боярского 'местничества' в допетровском царстве, при помощи доводов родового и служебного старшинства систематически оттирались от повышения талантливые, но 'младшие' генералы. При восхождении на престол не умеющих вести личный подбор и шарахающихся от своих избранников царей, ситуация обострялась: новое издание 'местничества' неумолимо пробивало себе дорогу. К сожалению, именно такими были Павел I и Александр I. Получив по наследству гигантские, приведённые в образцовый порядок военные силы, они вскоре довели дело до того, что их оказалось некому вручить...
  
   Если бы Александр I не предал им же самим вознесённого в обход старшинства Барклая, и вместо политичной подлости бросил на его чашу весов свою царскую волю и доверие, ничего худшего, по сравнению с тем, что реально произошло в ходе войны, не случилось бы. Барклай дал бы Наполеону сражение под Царевым-Займищем. Даже если бы он проиграл его, как Кутузов Бородино, Бонапарту всё равно ничего не досталось бы больше Москвы. Но этот древний, великий город вполне мог завоевателям не достаться. За Царевым-Займищем имелись пространство и время для организации повторного сражения, а за Бородино был уже их дефицит, - армия отступала прямо к Москве.
  
   Наибольшие известные опыты против Наполеона были у Л.Л. Бенигсена, но, как и М.Б. Барклай де Толли, он был иностранцем, которого русское дворянство не хотело. Кроме того, назначение Бенигсена было оскорбительно для Барклая, с которым тот успел 'побить горшки', а воли царя на отзыв стратега из армии не было. Шотландцу предоставлялся выбор, но из-за явного пристрастия вельмож к Горчакову, он понимал, - в столице его съедят, - и оставался в армии. Конструкция, в которой Барклай оказывался под началом Бенигсена, была ненадёжной. Надо было прекращать дрязги, угроза коих для армии была всем понятна.
  
   Опыт борьбы с наполеоновскими войсками имелся у Багратиона и Дохтурова, но, как и у Кутузова, только 'конфузный'. Багратион, почти открыто предлагавший себя в главнокомандующие, занимавшийся наветами в борьбе с Барклаем, бестактно коловший чувства самого царя в письмах Аракчееву, которые тот доводил до сведения самодержца: 'вся главная квартира немцами переполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет' [8], не имел ни одного шанса возглавить армию.
  
   У Тормасова против Наполеона опыта вообще не было, последнее время он воевал с турками на Кавказе. Оснований преувеличивать его июльскую победу над саксонцами под Кобрином у Чрезвычайного комитета не имелось, - разбив одну бригаду, не выиграть войну. Кроме того, он происходил из небогатого и незнатного дворянского рода, будучи сыном лейтенанта флота П.И. Тормасова. Не в обычаях членов Чрезвычайного комитета было особо отличить этого выдвиженца давно покойного князя Г.А. Потёмкина. Возможно, зря, ибо распорядительностью Тормасов не уступал Кутузову, при том, не будучи интриганом, или 'персоной нон грата' для кого бы то ни было.
  
   Кутузов имел опыт войны с наполеоновскими войсками и финальную победу в недавней русско-турецкой войне, почитаясь за стратега (то есть, был как минимум равновесной заменой Барклаю). Он также был самым старшим по службе и в первом ряду по родовитости и богатству, исконно русский барин. Он единственный из претендентов имел только что полученный титул светлейшего князя, что усиливало старшинство и позволяло предполагать, что недоверие к нему царя не такое уж глубокое и непреодолимое. Общее мнение стоявшего за него дворянства также было весомым политическим фактором.
  
   Дохтуров, такой же русский, как и Кутузов, был последним в старшинстве, и не мог соперничать ни с ним, ни с Тормасовым.
  
   Все эти соображения в сумме подвигли членов комитета в три с половиной часа завершить обсуждение, и 6 августа 1812 года через посредство А.И. Горчакова они заявили царю, что 'Россия желает назначения генерала Кутузова, ибо в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим' [9].
  
   Как писал А.И. Михайловский-Данилевский, 'Единогласное определение Комитета было не что иное, как отголосок общего мнения всего (дворянского) государства о Кутузове... За несколько дней перед назначением, император возвел его в княжеское достоинство, и сия награда вообще была принята предвестницею того, что скоро откроется полководцу поприще, на котором отечество жаждало видеть его' [10]. Об исключительном значении для рассуждений Чрезвычайного комитета полученного М.И. Кутузовым княжеского отличия предполагает и М.И. Богданович, который на этом основании сделал вывод о будто бы снова возникшей большой милости царя к полководцу, каковую 'совершенно исполнил' Чрезвычайный комитет [11].
  
   Сохранившиеся письма Александра I и свидетельства современников показывают, что мотивация государя была другой: 'Я не мог поступить иначе, - писал царь своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, как выбрать из трёх генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос". (Александр имел в виду Барклая де Толли, Багратиона и Кутузова) [12]. Поскольку эти письма написаны по-французски, их перевод в данной части можно (в несколько смягченном виде) прочитать в сборнике документов М.И. Кутузова: 'Я нашел, что настроение здесь (в Петербурге) хуже, чем в Москве и провинции; сильное озлобление против военного министра, который, нужно сознаться, сам тому способствует своим нерешительным образом действий... Ссора его с Багратионом до того усилилась и разрослась, что я был вынужден, изложив все обстоятельства небольшому нарочно собранному мной для этой цели комитету, назначить главнокомандующего всеми армиями. Остановились на Кутузове как на старейшем, и дали таким образом Беннигсену возможность служить под его начальством. В Петербурге я увидел, что решительно все были за... старика Кутузова... Зная этого человека я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это... мне осталось только уступить единодушному желанию...' [13].
  
   Своему генерал-адъютанту Е.Ф. Комаровскому самодержец выказался грубее: 'Публика желала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, я умываю руки' [14].
  
   Публикой царь называл отнюдь не народ, как стали толковать позднее. Это был пренебрежительный отзыв Александра о российском дворянстве, стадно-националистические черты которого, так ненавидимые немчурой Павлом I, 'вспухли' в 1812 году с новой силой. Было в этом менталитете то, что давало крепость (и эксплуатировала Екатерина II), но было и другое, при отходе от мудрой петровской и екатерининской системы заводившее в разрушительный тупик. Ничто не гарантировало царя и Россию от того, что возлюбленный дворянскими собраниями кандидат не 'провалится', как растерялся сразу же по прибытии в армию старый фельдмаршал М.Ф. Каменский. Тогда, в 1806 году, 'народные голоса' в его поддержку были почти столь же единодушны и громки, игнорируя все тревожные симптомы, включая неизвестное невежам мнение Екатерины II: 'Сердце мое слышало, что от Каменского при армии добра не будет... к нему доверенности иметь едва ли возможно'. В результате, когда 'император Александр положился на мысли своего государства', закончилось все отказом старого фельдмаршала от командования, и русскую армию принял взявший инициативу на себя Л.Л. Беннигсен [15].
  
   Под давлением дворянского популизма царь снова поступил так же, как и в первый раз, только отвел П.И. Багратиона, совершавшего примерно те же сумасбродства, что и М.Ф. Каменский, в свое время раскачивавший армию и дравшийся за командование с М.В. Каховским. Вот почему так отчетливо прозвучали в раздражённых высказываниях самодержца его опасения о дальнейшем ходе войны. И действительно, скоро стало видно: новый главнокомандующий М.И. Кутузов отнюдь не развенчал его тревожных предчувствий. Даже 24 ноября, когда ход военных событий уже повернулся вспять, император в письме М.Б. Барклаю де Толли писал, что, назначив Кутузова главнокомандующим, он уступил общественному мнению и заглушил личные чувства.
  
   Цена ошибки грозила стать очень высокой, потому что по характеру М.И. Кутузова можно было сразу сказать: не взирая ни на какие провалы и неудачи, ни на какое состояние своего здоровья, он, в отличие от М.Ф. Каменского, по своей воле от командования не откажется.
  
   Тем не менее, 8 августа царь утвердил Михаила Илларионовича главнокомандующим, и по свидетельству Е.Ф. Комаровского, пользуясь случаем и обычаем, главком сразу выпросил у императора десять тысяч рублей на дорогу. Через два дня, перед отъездом, он получил у скупого Горчакова 1500 рублей на экстраординарные суммы и немедленно потребовал ещё [16].
  
   М.И. Кутузов вновь собирался в действующую армию, на более грозную, чем когда бы то ни было, войну. Полтора года назад, идя командовать Дунайской армией на смену заболевшему Н.М. Каменскому, он тщательно рассчитывал под себя, под свои возможности, и количество отданных в его распоряжение военных сил грядущую кампанию. Он похоронил расчеты, тактику и стратегию предшественника, но результата, хоть и гораздо меньшего, чем хотел царь Александр, достиг. Крупные просчеты Кутузова-полководца спрятались за ухудшающейся международно-политической конъюнктурой, за его талантом переговорщика и дипломата.
  
   На что же он рассчитывал сейчас? Какие планы победить Наполеона возникали и совершенствовались в его голове? Увы, как и раньше, менее всего Кутузов рассчитывал бить врага в грозно-ревущих сражениях. Едва не уступив на Дунае Ахмеду-Паше, памятуя свое кремское вранье и Аустерлиц, воевать активно против Бонапарта он не считал себя способным. Первым, чему придерживался Кутузов, что нагнетало праведный и разумный образ его, был религиозный и политический популизм. Перед отъездом он 'поехал в Казанский собор, где слушал молебен, стоя на коленях', будто желая разделить с Богом упавшую на его плечи ответственность [17].
  
   Вторым, чему он следовал, - надежда не разбить, а обмануть Наполеона, что в то время, и тем более в современном мире, означало уклонение от битв маневрами и растяжение маневров самыми разными задержками с принесением в жертву своего населения и территории, ради поражения противника косвенными, военно-хозяйственными, социально-демографическими и природными факторами. Как адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский, так и М.И. Богданович и другие историки приводят такие речения главнокомандующего, сказанные как посторонним, так и в близком родственном кругу: 'Разбить меня он может, но обмануть - никогда!', 'Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона' [18, 19]. То же самое он говорил в присутствии графа Ф.П. Толстого, а равно отвечая на приветствия восторженных петербуржцев в день своего отъезда в войска: 'Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона' [20].
  
   11 (23) августа Кутузов отбыл в войска. По дороге с каждой почтовой станции новый главнокомандующий рассылал курьеров с уведомлениями о своём назначении, а также требованиями о присылке в армию резервов. Более всего надежд он возлагал на прибытие к армии формируемого в Калуге корпуса Милорадовича, которому он ещё 10-го числа приказал выступить на дорогу к Дорогобужу и просил Ф.В. Ростопчина усилить его из Москвы 'всеми теми войсками, которые уже некоторой зрелости в формировании своем достигли' [21].
  
   В Торжке Михаила Илларионовича ждал Л.Л. Бенигсен, так надоевший М.Б. Барклаю де Толли, что тот, истощив пределы своей выдержки, удалил его из армии за злостное критиканство. Кутузов объявил ему высочайшее повеление, - вернуться в армию [22]. Учитывая приведенные выше мысли царя и рассуждения Чрезвычайного комитета, надо полагать, что вопрос о назначении Беннигсена начальником штаба объединенной русской армии был согласован ещё в Петербурге.
  
   В пяти верстах от Гжатска Кутузов был встречен множеством местных жителей, которые выпрягли из кареты главнокомандующего лошадей, и повезли карету на себе до приготовленного для него дома. Здесь первым его делом было - отправить назад в армию офицеров генерального штаба, высланных для обозрения позиций по московской дороге. 'Не нужно нам позади армии никаких позиций; мы, и без того уже слишком далеко отступили' - сказал Кутузов [23]. Ему внимали с облегчением и надеждой.
  
   В то время как развивались петербургские события и полководец направлялся к своей армии, она продолжала отступление. Согласно переписке М.Б. Барклая де Толли и рукописи Н.А. Гастфрейнда, представляющей собой его отчет о действиях 1-й русской армии императору Александру I, первую после Смоленска позицию для дачи генерального сражения Наполеону он хотел избрать под Дорогобужем. Туда 2-я Западная армия прибыла 9 августа, а 1-я - в ночь с 11 на 12 число.
  
   Барклай и Багратион опять разошлись во мнениях. Первый считал хорошей позицию по реке Уле у деревни Усвяты, в 12 верстах перед Дорогобужем, 'решился в ней дожидаться нападения неприятеля и предложил князю Багратиону присоединить свою армию к левому флангу 1-ой'. Багратион беспокоился о возможности обхода этого рубежа слева, и утверждал, что в самом Дорогобуже позиция была выгоднее. Барклай, не хотевший оставаться один перед неприятелем, который вечером 11-го августа 'явился со всею своею силою в виду армии и завел сильную канонаду', отступил. Теперь уже он нашел предложение Багратиона негодным: '12 августа армия прибыла в сию хваленую позицию; я нашел её неудобнейшею из всех занятых во время продолжения всей кампании' [24].
  
   Как было сообщено 12 августа П.Х. Витгенштейну, неприятель 'послал сильную свою кавалерию обходить мои фланги с тем, чтобы прибыть в Вязьму прежде моего туда прибытия и совершенно мне отрезать Московскую дорогу' [25]. М.Б. Барклай де Толли продолжил отступление к с. Цареву-Займищу, расположенному между Вязьмой и Гжатском (ныне Гагарин).
  
   При отступлении, с целью повсеместно задерживать противника, М.Б. Барклай де Толли использовал следующую тактику: 'На всяком пункте, представлявшем выгоду для действия артиллерии, выставлялось несколько конных орудий под прикрытием... Эти орудия, обстреливая подходившего неприятеля, заставляли его противопоставлять им сильнейшие батареи и развертывать войска в боевой порядок, а потом быстро отъезжали назад и наводили наступающего на другие орудия, действующие так же как и прежние. Между тем казаки зорко следили за всеми движениями неприятеля и извещали об его обходах' [26].
  
   17 (29) августа М.И. Кутузов прибыл в Царево-Займище, совсем ненамного отстав от полученного в армиях известия о своем назначении. Кредит доверия к нему был чрезвычайный. Как вспоминает Н.Н. Муравьев, 'Известие сие всех порадовало не менее выигранного сражения. Радость изображалась на лицах всех и каждого' [27].
  
   Михаилу Илларионовичу надлежало при помощи своих полномочий и авторитета устранить анархическое столкновение характеров в руководстве, и произвести в боевых действиях перелом. Его задача облегчалась тем, что к этому времени критический период войны был уже позади. М.Б. Барклай де Толли и его штаб произвели большинство наработок, реально сказавшихся на дальнейшем ходе событий. Кутузов был опытнейшим военным администратором, вся страна была уверена в его полководческом даре, а вот он сам, - вопреки видимой радости, с какой принял из рук царя ответственное назначение, - нет. Об этом свидетельствует и передаваемая первыми историками и биографами Михаила Илларионовича весьма ранняя байка, как при выезде из Петербурга, он, узнав о падении Смоленска, перекрестился и сказал 'Ключ к Москве взят!' [28]. Не был тогда ключ от Москвы взят и близко (а иначе как быть с гжатскими распоряжениями главкома?). Он был утерян в пользу Наполеона после Бородино.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 182.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 82, с. 71-72.
   3. Там же.
   4. Там же, с. 73.
   5. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.3, с. 266.
   6. Залесский К.А. Наполеоновские войны 1799-1815. Биографический энциклопедический словарь. М., 'Астрель', 2003.
   7. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 25, 28-30.
   8. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.3, с. 264.
   9. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: Библиотека мемуаров издательства 'Огни', 1914, с. 198.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 184-185.
   11. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 10.
   12. Переписка императора Александра I с сестрой Великой княгиней Екатериной Павловной. СПб.: Экспедиция Заготовления Государственных Бумаг, 1910. С. 82, 87-88.
   13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, коммент. 1 к док. N 83, с. 74-75.
   14. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 3, с. 98.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 годах. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1846. С. 73-74, 76.
   16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 88, с. 77.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 196-197.
   18. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 15.
   19. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 98.
   20. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского Ополчения. СПб.: Типография Императорской Российской Академии, 1836. С.36.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 94, с. 81.
   22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 124.
   23. Там же, с. 125.
   24. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.19-20.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 96, с. 82.
   26. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 119.
   27. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Типография, 1885, N 10, с. 244.
   28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 197.
  
  
   5.4. Дорогой Барклая.
  
   К моменту занятия М.Б. Барклаем де Толли позиции для сражения у Царева-Займища соотношение сил между французской и русской армиями выровнялось. Наполеон имел 155 тысяч человек, а русские - 100,5 тысяч регулярных и 21 тысяч нерегулярных (ополченцы и казаки) войск, к которым подходил 15,5 тысячный корпус Милорадовича, сырой, однако под хорошей командой благодаря тому, что ещё от Смоленска Барклаем на укомплектование офицерских вакансий были направлены кадры из действующих войск. Такая же новобранческая, но под опытным руководством дивизия Неверовского выше похвал показала себя в ходе Смоленского сражения. Общая численность русской армии дошла до 137 тысяч бойцов.
  
   По русским сведениям, вражеские силы полагали в числе 165 тысяч войска (т.е. ориентировались на несколько преувеличенные данные) [1]. Но и при таком соотношении сил генеральное сражение считалось возможным.
  
   Барклай готовился к решительному бою с Наполеоном. 'Неприятель слишком близко к сердцу России, - написал он 10 августа Ф.В. Ростопчину, - и сверх того, мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой погибели и безчестию' [2].
  
   Существуют вопросы, связанные с тем, насколько выгодной или невыгодной была избранная позиция, без решения которых нельзя правильно оценивать первые действия и приказы принявшего командование над русскими армиями М.И. Кутузова.
  
   Советские консервативные историки без объяснений считали её 'явно неудовлетворительной', а сражение в этом момент вообще нецелесообразным 'до прибытия резервов'. Разрешение подъезжающего к армии М.И. Кутузова в адрес М.Б. Барклая де Толли, твердо решившегося дать Наполеону битву при Царевом-Займище, они трактовали как следствие его незнакомства 'с обстановкой на месте'. Эта логическая конструкция подкреплялась мнением офицеров квартирмейстерской части 1-й русской армии К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, которых пугала болотистая река позади. [3].
  
   Однако при этом умалчивается как то, что К.Ф. Толь и А.А. Щербинин были практически единственными противниками позиции при Царевом-Займище, имея для этого вполне определенные личные основания, так и выгодные характеристики этого рубежа, включая его связь с Гжатской оборонительной позицией, куда уже успел выйти резервный корпус Милорадовича.
  
   Так что же было под Царевым-Займищем? Что обусловило выбор Барклая, поддержку этого выбора большинством генералов обеих русских армий, а так же его критику со стороны квартирмейстеров 1-й армии?
  
   Разбираясь объективно, трудно признать Царево-Займищенскую позицию более выгодной, чем не распознанная и утерянная позиция под Смоленском, где можно было по частям разгромить ввязавшегося в авантюру и начавшего переправлять свои корпуса на северный берег реки Наполеона. Не была она идеальной и в другом, статическом смысле, как привыкли к тому времени воевать с Бонапартом (лишь бы удержаться) - она была менее стеснена и более открыта, чем 'пробочная' бородинская позиция. Сам Барклай признавал открытость флангов, которые рассчитывал обеспечить легкими войсками. И всё же она была интересной, впоследствии явно недооцененной военными историками, перебирающими лишь оценки современников, неполные карты, где (по понятным причинам) не указывалось расположение русского резерва и местонахождение не построенных укреплений, и не считающих нужным дополнять этот материал тактическими соображениями.
  
   Разглядывая позицию при Царёвом-Займище на современных космических снимках, можно увидеть, что она имела относительно хорошо прикрытый правый фланг и массировала силы в центре. При этом Наполеон как бы 'приглашался' на обход левого фланга русских войск, который, однако, приводил его в пониженное дефиле, образованное центром русских построений и рекой Сежа, где дорогу французам преграждал плосковершинный, вытянутый поперёк дефиле холм, со склонами, достаточно крутыми, чтобы и сегодня мешать ведению сельского хозяйства. Этот холм являлся 'изюминкой' местности, естественным укреплением, удобным для расположения русской артиллерии и войск, действующих против обходящего противника. Его северные скаты и подножия были отличным местом сосредоточения резервов, готовых действовать на короткой руке в любом направлении. Продуманы были и пути отхода при неудаче, которые вели от правого фланга армии.
  
   Ныне совершенно открытая для подхода противника с фронта и левого фланга местность, где расположились русские войска, в начале XIX века была частично прикрыта болотами, стеснявшими действия атакующих, так что подобное 'приглашение' не выглядело преднамеренным.
  
   По рассуждению самого Барклая, 'Армии были расположены не в большом пространстве, имели перед собою открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений. В 12-ти верстах от сей позиции, позади Гжатска, была другая, найденная также удобною. Генерал Милорадович донес, что прибудет 18-го числа к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там решительного сражения. Я твердо решился на сем месте исполнить оное, ибо в случае неудачи мог я удержаться в позиции при Гжатске' [4].
  
   По оценке А.П. Ермолова 'Места открытые препятствовали неприятелю скрывать его движения. В руках наших возвышения, давая большое превосходство действию нашей артиллерии, затрудняли приближение неприятеля; отступление было удобно' [5].
  
   Интересно, каково было мнение П.И. Багратиона. Известно его письмо М.Б. Барклаю де Толли от 16 августа следующего содержания: 'По мнению моему позиция здесь никуда не годится, а ещё хуже, что воды нет. Жаль людей и лошадей. Постараться надобно идти в Гжатск, город портовый, и позиции хорошие должны быть. Но всего лучше там присоединить Милорадовича и драться уже порядочно. Жаль, что нас завели сюда и неприятель приближился. Лучше бы вчера подумать и прямо следовать к Гжатску, нежели быть здесь без воды и без позиции; люди бедные ропщут, что ни пить, ни варить каш не могут. Мне кажется, не мешкав, дальше идти, арьергард усилить пехотою и кавалерией и уже далее Гжатска ни шагу. К тому месту может прибыть новый главнокомандующий' [6].
  
   Это письмо касается избранной было Барклаем позиции для боя при селе Федоровском, и отражает тот малоизвестный факт, что от Смоленска именно Багратион, а не Барклай являлся основным саботажником выбора мест для генерального сражения и провокатором отступления (вероятно, вследствие продолжающейся интриги на устранение Барклая). Отсутствие на позиции хорошей воды стало его основным доводом, начиная от Приказ-Выдры. Тут видно, что Багратион продолжает тянуть армию к Гжатску. Если он молчал о Царевом-Займище, значит, возразить было нечего, включая воду.
  
   Кстати, А.П. Ермолов оценивал Федоровскую позицию как имевшую 'немалые выгоды' [7], а недостаток хорошей воды ввиду трудности подступов к топкому озеру на левом фланге в разных изданиях его записок трактуется то как 'малейший', то как 'важнейший' порок её. Как говорится, поди разберись, что же именно он в 1812 году думал, и об этом нам рассказал.
  
   Положительно оценивали позицию у Царева-Займища многие русские офицеры. М.А. Фонвизин (в другой транслитерации Фон-Визин), будущий генерал-майор, родной племянник знаменитого писателя Д.И. Фонвизина, назвал её превосходной [8]. Того же мнения были царские послевоенные русские историки и военные теоретики.
  
   Что же касается приведенных выше негативных отзывов о поле под Царевым-Займищем со стороны К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, следует отметить, что они являются следствием старого и дошедшего до личной неприязни к Барклаю профессионального конфликта. За свой выбор позиций для генерального сражения Толь, начиная от Витебска, получал недоумения, негативные отзывы и даже выговоры от М.Б. Барклая де Толли, А.П. Ермолова, П.И. Багратиона, поскольку систематически избирал для поля боя заросшие и тесные, плохо приспособленные для маневра позиции. При этом он отстаивал свою правоту с необыкновенным самомнением. Кончилось дело тем, что после суровой выволочки от Багратиона и очередного выговора Барклая за избрание крайне стесненной и 'обращенной в другую сторону' позиции у Дорогобужа, где 'недоставало места для расположения войск', Толь попросил 'увольнения от должности генерал-квартирмейстера, чувствуя будто бы себя неспособным отправлять оную'. По распоряжению главнокомандующего, было поручено исправить ошибки другому офицеру, а Толь собирался выехать из армии в Москву [9]. Учитывая эти обстоятельства, надо полагать, что детальный осмотр местности для расположения армии при Царевом-Займище делал не полковник Толь, и его мнение, равно как и подчиненного ему А.А. Щербинина [10], трудно признать объективным и основательным. Лишь М.И. Кутузова позиционная метода К.Ф. Толя полностью удовлетворила.
  
   Судя по всему, М.Б. Барклай де Толли смелее надеялся на благоприятный исход сражения, нежели М.И. Кутузов, придавая более значительное место маневру на поле боя, готовясь остановить и зажать в низком дефиле у Сежи войска, выделенные Наполеоном в обходной маневр. Там он мог перемолоть их огнем артиллерии с возвышенностей и утопить в болотах, которых так боялись Толь и Щербинин. После этого у русского главнокомандующего открывалась атака из центра позиции, - на рассечение ослабленных французских порядков.
  
   Это объясняет, почему русское командование, рассчитывающее на высочайшую стойкость своих войск, и взвешивающее шансы не просто остановить, но разбить Наполеона, расценивали позицию при Царевом-Займище как выгодную, в противовес отдельным недоброжелателям и паникёрам, указывающим на легкость входа неприятеля в обходной манёвр.
  
   Выбор этой позиции принадлежит к иной, более активной военной культуре, нежели та, что в качестве эталонной устоялась в русской военной истории 1812 года, опираясь на тезисы о том, что Наполеона надо было лишь завлекать, обескровливать отдельными боями, удерживать, обманывать. Наиболее яркими представителями этой как бы 'компромиссной', - уже не суворовской, требовавшей непременно наступать и штурмовать, но и не 'зажатой' в чисто оборонительных сражениях, отступательных маневрах и выжиданиях, как кутузовская, - военной культуры были М.Б. Барклай де Толли и Ф.Ф. Довре. При обоих этих выдающихся командирах находились крупные артиллеристы: рядом с Довре - князь Л.М. Иашвили (Яшвиль), а при Барклае - А.П. Ермолов. Одна пара успешно применила наполеоновские принципы в управлении русской артиллерией, вторая - создала новую тактику артиллерии в отступлении. У одних получилось заручиться благорасположением номинального командующего П.Х. Витгенштейна, и они выиграли сражение под Клястицами. Вторым - не удалось получить поддержки М.И. Кутузова, и запланированная битва не состоялась. А на другом, 'суворовском' вневременном полюсе продолжал находиться П.И. Багратион.
  
   Не случайно М.И. Богданович, рассматривая позицию у Царева-Займища, и считая её 'довольно сильною', при том не делает категорического вывода и указывает на неверность суждений военного историка Блессона. Тот доказывал, что это была 'лучшая оборонительная позиция на всем пространстве от Смоленска для Москвы' именно в плане неприступности с фронта и защищенности флангов от обхода [11]. Хотя с превосходным мнением Блессона был согласен Н.П. Поликарпов [12], надо ещё раз повториться и уточнить, что о Царевом-Займище нельзя рассуждать в категориях Бородино. Здесь предполагалась преднамеренная и довольно мобильная оборона, после которой наносился заранее спланированный контрудар. Бородинская же позиция была самой природой обустроена в качестве труднопроходимой, вязкой пробки, и в этом последнем смысле (как завлечь Наполеона в мясорубку, в горлышко, какого все никак не проковырять) была по-своему хороша. Но стоило Бонапарту, в свою очередь, стать на ней в преднамеренную оборону, - он получал ровно те же выгоды. Во многом именно поэтому радостное намерение Кутузова атаковать Наполеона, возникшее после того, как русская армия устояла на бранном поле, сразу же поникло. Произошло это не только из-за больших русских потерь, но в немалой степени потому, что к контрнаступлению не располагала избранная Толем и Кутузовым для сражения местность.
  
   В любом случае, на позиции у села Царево-Займище трудно было потерпеть полный разгром, а потому нет оснований категорически противопоставлять её Бородинским результатам (вот, Барклай бы точно Наполеону проиграл). В том же смысле, что недалеко за ней располагалась хорошая Гжатская позиция, а после Бородино русская армия пришла прямо к Москве, - положительный перевес позиционного мышления оказывается за выбором и мыслью Барклая.
  
   Едва прибыв, М.И. Кутузов обнадёжил встретившую его с восторгом армию восклицанием: 'Ну как можно отступать с такими молодцами!' [13]. Новый главнокомандующий нашёл позицию у Царёва-Займища выгодной и приказал ускорить работы по её оборудованию [14].
  
   Неприятель находился в небольшом переходе от русских войск. Никто в русской армии не сомневался в наступлении рокового часа. 18 (30) августа войска оставались на позиции. На следующий день, неожиданно для всех, дано было приказание Кутузова - отступить [15].
  
   Оборонительная позиция при Царевом-Займище была брошена как невыгодная, новый главком отдал приказ продолжить отступление, оправдав заглазный отзыв о себе, отправленный 16 (28) августа П.И. Багратионом с письмом к Ф.В. Ростопчину из лагеря русского арьергарда в Быкове перед Вязьмой: 'Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождём! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведёт к вам, как и Барклай... Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги' [16].
  
   Аналогичный отзыв принадлежит генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому: 'Переменив Барклая, который невеликий полководец, мы и тут потеряли' [17]. Негативной или сдержанной была реакция многих других генералов, в отличие от подчинённых им офицеров и солдат, знавших М.И. Кутузова по предыдущим кампаниям: Д.С. Дохтурова, М.А. Милорадовича и других.
  
   М.Б. Барклай де Толли раздраженно объяснял неожиданное отступление нежеланием Кутузова делить лавры будущего сражения с тем, кто для него позицию выбрал по навету приближенных к Михаилу Илларионовичу полковников Кудашева и Кайсарова: 'Причина достаточная для самолюбца, каков был князь, чтобы снять армию с сильной позиции' [18]. В этом с ним вполне соглашался М.А. Фонвизин: 'Кутузов, приняв начальство, только потому приказал армии отступить от Царево-Займища, что при этом селении превосходную позицию выбрал его предместник' [19].
  
   Интересно, что в донесении царю от 19 августа М.И. Кутузов даже не упоминает о выбранной Барклаем позиции при Цареве-Займище. Он рассуждает о невыгодном 'местоположении при Гжатске' и отступлении на один марш от него, 'и смотря по обстоятельствам, и ещё на другой, дабы присоединить к армии... отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников'. Усилившись 'таким образом... так и через приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским', Кутузов обещал дать сражение за Москву [20].
  
   Иначе как лукавым, это донесение не назовёшь, ибо получается, что Барклай сам отступил до Гжатска, а Кутузов никакого приказа об отходе от Царёва-Займища не отдавал. Кроме того, после присоединения корпуса Милорадовича других сильных резервов на подходе не было, а ратники московского ополчения могли выполнять лишь вспомогательные и подсобные функции, как Михаил Илларионович впоследствии использовал их при Бородино. Высказанная же им в донесении царю надежда на полки Лобанова-Ростовского была самой настоящей ложью. Эти полки формировались во Владимирской, Нижегородской и других отдалённых губерниях. В тот же день 19 августа Кутузов предписывает отправить их к Москве. Следовательно, он знал, что полки не успеют к битве, и никак не мог надеяться на то, что сообщал императору.
  
   Такая же неправда 20 августа отписывается Михаилом Илларионовичем А.П. Тормасову: 'Милостивый государь мой Александр Петрович! Прибыв к армиям, нашёл я их отступление у Гжатска' [21].
  
   В последующих рапортах и донесениях царю Кутузов всячески сгущает краски о состоянии принятой им армии: 'Всемилостивейший государь! Прибыв к армии, нашёл я оную в полном отступлении, и после кровопролитных дел, в Смоленске бывших, полки весьма некомплектными' [22]. Частным же образом он отписывает совсем другие впечатления: 'Армия в полном духе', 'Дух в армии чрезвычайной, хороших генералов весьма много' [23]. В адрес Ф.В. Ростопчина Михаил Илларионович разражается отдельным письмом о пресечении провокационных слухов о состоянии русской армии, в постскриптуме к которому приписал: 'Прошу Ваше сиятельство уверить всех московских жителей моими сединами, что ещё не было ни одного сражения с передовыми войсками, где бы наши не удерживали бы поверхности, а что не доходило до главного сражения, то сие зависело от нас, главнокомандующих' [24].
  
   М.И. Богданович по этому же поводу замечает: 'Сколько можно судить из прочих сведений о тогдашнем состоянии русских войск, донесение главнокомандующего, написанное вскоре по его прибытии в армию... содержало в себе некоторые преувеличенные показания'. Он приводит ряд ссылок на современников, в том числе к русским совсем не пристрастных, считавших состояние русской армии 'поразительным примером порядка, дисциплины и твердости духа' [25].
  
   В общем и целом, Кутузов, как давно привык, говорил одно, после чего, - убедившись в имеющемся у него кредите доверия, - совершал другое и докладывал наверх нечто третье, а остальным сообщал четвёртое, тем расчищая себе поле для деятельности или бездеятельности. В данном случае, увидев неподдельную радость нижних чинов от своего прибытия, Михаил Илларионович понял, что любое его распоряжение будет выполнено, включая приказ на очередной отход. И по-своему использовал этот задор. А заодно 'прикрылся' перед императором, чтоб выглядеть солиднее и подстраховаться от неудачи.
  
   Следует полагать, что новый главнокомандующий просто не хотел давать сражения, не зная подлинного состояния своей армии. Выявить это состояние мог короткий отступательный марш. Вероятно, беспокоила Кутузова и выгодная, но полуоткрытая боевая позиция 'западни для Наполеона', избранная Барклаем, против которой у него не имелось доводов, но были опасения. Именно такая мысль была высказана А.И. Хатовым: 'однакож позиция при Царевом-Займище показалась ему слишком открытою и следовательно выгодною для действия весьма многочисленной кавалерии Наполеона' [26]. Мнение тем более авторитетное, что будущий генерал от инфантерии А.И. Хатов в 1824-1825 гг. исполнял должность генерал-квартирмейстера Главного штаба и начальника Корпуса топографов.
  
   Михаил Илларионович предпочёл бы глухую 'пробочную' позицию во избежание любого манёвра французов (и вскоре реализовал эту свою идею под Бородино). Новый главком не хуже Барклая понимал, что положение французской армии в военно-хозяйственном (прежде всего продовольственном) плане продолжало ухудшаться, и её небоевые потери значительно выше русских небоевых потерь [27]. При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая он не помышляет о сдаче Москвы.
  
   Главное же, по характеру своего основательного и осторожного мышления, он, видимо ещё до прибытия в армию много думал о Можайском рубеже перед Москвой, точно так же, как в 1811 году ещё до прибытия в Дунайскую армию уже пришел к намерению отступить за Дунай. Слово Можайск часто появляется в его переписке гораздо раньше, чем там 'наклюнутся' колоцкая, а затем бородинская позиции [28]. При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая он не помышляет о сдаче Москвы. Советуя своей дочери А.М. Хитрово уехать из Тарусы (безопасность этого района нельзя было обеспечить от Можайска), Михаил Илларионович пишет: 'Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы все сказанное мною было сохранено в глубочайшей тайне, ибо если это получит огласку, вы мне сильно навредите' [29].
  
   Эти семейные советы пока ещё не были связаны с возможностью оставления Москвы. Имеется свидетельство графини Р.С. Эдлинг о том, что 'Прощаясь с царём, генерал Кутузов уверял его, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве (это его собственное выражение)' [30]. О том же говорят сохранившиеся документы самого Кутузова. В день своего прибытия под Царево-Займище он написал Ф.В. Ростопчину: 'По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России' [31]. Отдав на следующий день, 18 (30) августа приказ об отступлении в поисках лучшей позиции, Кутузов письменно заверил фельдмаршала Н.И. Салтыкова (для передачи царю) в том, что он "сразится с Наполеоном 'для спасения Москвы' (слово в слово повторяя написанное им накануне лично Александру I) [32].
  
   20 августа о том же отписано было П.В. Чичагову: 'Настоящий мой предмет есть спасение Москвы' [33]. 21 и 22 августа, уже с Бородинского поля, он вновь отписывает Ростопчину: 'Теперь, намереваясь... дать генеральное сражение и решительное для спасения Москвы', 'Ежели буду побеждён, то пойду к Москве, и там буду оборонять столицу' [34]. 24 августа начальник московского ополчения И.И. Морков передал московскому генера-губернатору очередное речение Кутузова: 'Нельзя его (Наполеона) пустить до Москвы. Пустя его туда, вся Россия будет его' [35].
  
   По всему видно, что сражение за Москву Михаил Илларионович считал обязательным и неизбежным, не забывая широко подавать свою решимость как доблесть и спекулировать на апокалиптическом патриотизме (со времён Смуты русские не видели врага так глубоко в пределах). Но при этом не мог он, образованный человек и стратег, как и Барклай де Толли, считать падение Москвы падением России. А потому старался (на всякий случай) подальше оттянуть запланированный 'торжественный' момент.
  
   Ничто не помешало М.И. Кутузову в ночь на 20 августа оставить Гжатскую позицию, которую он тоже сначала признал выгодной, и весь день 19-го числа армия вела на ней укрепительные работы. На этот раз он склонился к мнению Беннигсена, оспариваемому Барклаем, и последний, безуспешно апеллировав к Михаилу Илларионовичу, язвительно отозвался о способностях светлейшего князя, утверждавшего, что заметил несколько хороших мест для боя между Гжатском и Можайском: 'Но последствие доказало, что он сие дурно замечал, ибо армии скитались как сыны Израиля в степях аравийских, от места до места без малейшего устройства, доколе судьба не привела их в позицию при Бородине' [36]. Тут видно, как негативно (помимо известной нерешительности главнокомандующего) сказалось на отступлении армии кутузовское популистское головотяпство - возвращение назад офицеров, посланных Барклаем за Гжатск для осмотра края. Конечно, он сразу же после своего отказа от боя при Царевом-Займище и Гжатске, вновь послал на разведку местности группу офицеров во главе с К.Ф. Толем, но время было уже упущено.
  
   При такой картине своей расчетливости и 'решимости', Кутузов, не смотря на все свои многочисленные уверения, опасно приближался к Москве, далеко переступив черту, нарисованную себе малословным и нелюбимым армией Барклаем. Тот хорошо понимал, что если слишком приблизиться к старой столице, сохранить её не получится, поскольку Наполеон начнет маневрировать и делить свои корпуса, чтобы ворваться в город. Только что Бонапарт преподал русским войскам такой урок в Смоленске.
  
   Начиная от Гжатска дальнейшая 'бодрая тянучка' к Москве была далеко не безобидной ошибкой, и она внесла свой вклад в негативное развитие событий после Бородинского сражения. На эту стратегическую ошибку М.И. Кутузова с опасной фиксацией его мышления на Можайске следует указать в первую очередь, как на причину, повлекшую дальнейшее развитие событий. Никаким присоединением к армии резервов, о котором много рассуждал сам Михаил Илларионович, и консервативные историки после него, она не оправдывалась. Как заметил ещё Михайловский-Данилевский, 'Позади князя Кутузова, до Москвы, не было более регулярных войск' [37]. Наполеон поступит именно так, как от него заранее следовало бы ждать. А Кутузов, под влиянием профильтрованной через собственные скромные военные таланты суровой необходимости, молча признает вытекающее из начального крупного просчета тактическое поражение, и перечеркнёт на военном совете в Филях все ранее данные заверения и клятвы 'моими сединами', показав всю фальшь своего отношения к 'настоящему предмету'.
  
   В расчете хотя бы на один лишний день задержать Наполеона перед Царевым-Займищем, Барклай 17-го августа усилил русский арьергард, поручив командование им Коновницыну вместо своевольного и неаккуратного в исполнении приказаний Платова, которому было велено отъехать в Москву. Кутузов же использовал усиленный своим предшественником арьергард для того, чтобы обезопасить свой дальнейший отступательный марш и удерживать расстояние между французскими авангардами и русской армией, которая получила возможность двигаться спокойно, с привалами, чему многие были несказанно довольны [38]. Армейские низы считали, что новый главнокомандующий ищет место для генерального сражения, и не их ума были стратегические соображения, как далеко оно должно располагаться от Москвы, чтобы гарантировать столицу.
  
   При таком рисунке событий отступления в период с 17 по 24 августа заслуживает определенного внимания точка зрения Н.П. Поликарпова, что не специальный, загодя сделанный выбор позиции для битвы, а совокупность арьергардных боев, в ходе которых Наполеон все-таки догнал русскую армию, 'неизбежно создала 'генеральное' (решительное) сражение 26 августа 1812 года при селе Бородине' [39].
  
   Поистине, первыми, кого жестоко и успешно обманул Кутузов, были не Наполеон и французы, а несчастные, безумные, тащившие на себе его карету вместо лошадей, жители Гжатска, губернатор Растопчин и москвичи, в надежде на него не начинавшие давно ставшую необходимой полную эвакуацию Москвы. Её пожаром и разрухой, жизнями многих тысяч людей была оплачена фатальная для французов задержка Наполеона, тот результат войны, которого по всем канонам военной науки следовало добиваться не ложью и ожиданием социальных и природных последствий, а искусством командования.
  
   Безусловно, на опыте Барклая, которому не простили готовности к оставлению Смоленска, Кутузов понимал, что сдача Москвы без боя отправит его в немилость, историческое и политическое небытие. Сражения требовали все: царь и дворянство, армия и народ. Победить Наполеона в сражении он, в отличие от Барклая, холодно допускавшего и рассчитывавшего такую возможность, - вообще не чаял. Отсюда шли поиски не активной, как у шотландца, а просто непробиваемой позиции, пусть даже малопригодной для контрнаступления, но чтобы ни в коем случае не потерпеть на ней полного разгрома. И все равно, на каком расстоянии от столицы она отыщется. А дальше - продолжать дурачить обессиленного врага и вынужденных на время замолчать жертвенных, но малоумных (коих, как и сегодня, было тогда большинство) патриотов. То есть, продолжать тянуть время и таскать за собой захватчиков по стране в обоснованном расчёте на то, что Бонапарт осенне-зимней кампании в России не выдержит.
  
   Между тем, всякая стратегия имеет свои пределы, прежде всего по человеческой и материальной цене. В том числе "скифская" стратегия, которую М.И. Кутузов получил в наследство от М.Б. Барклая де Толли (и вполне разделял), неоспоримо верная на первом этапе войны, у стен Москвы изживала себя. Слишком большой военно-политический приз готов был достаться Наполеону, в то время как французские войска уже существенно обессилели.
  
   Дальнейшие события показали, что как бы ни были минимизированы (поспешным бегством и поджогами) ресурсы Москвы и окрестностей, они позволили Бонапарту продержаться в столице пять недель (при готовой развалиться французской системе снабжения). Огромными оказались потери, - материальные и человеческие, - как гражданского населения, так и самой русской армии, не оплаченные при том кровью врага. Соответственно в тезисе 'сохраним армию, - сохраним Россию', помимо стратегической истины, сокрыто неверие М.И. Кутузова в свои силы и лукавство.
  
   Вне зависимости от исхода толком не состоявшейся в 1812 году битвы за Москву, никуда не исчезали войска Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и целый ряд отдельных корпусов, так что без армии Россия всё равно остаться не могла. Зато в пожаре столицы по разным оценкам погибло от 2 до 10 тысяч не успевших быть эвакуированными раненых. По освобождении города на его территории было обнаружено 12 тысяч трупов гражданских лиц. Около десяти тысяч русских солдат дезертировали после оставления столицы, считая войну оконченной, либо просто не желая служить под командованием пораженцев. Почему эти (и многие другие) потери с легкостью сбрасываются со счетов на том единственном основании, что были понесены не в бою?
  
   Поэтому существуют неустранимые сомнения в том, стоило ли Кутузову продолжать 'идти дорогой Барклая', причём уже много после того момента, как сам Барклай посчитал цель своей отступательной стратегии достигнутой. Определяться со сменой образа боевых действий, уже уготовленной его предшественником, Михаилу Илларионовичу надо было сразу по прибытии в армию. Он, однако, этого не сделал. Продолжая рассуждать о защите Москвы, Кутузов даром отдал врагу ряд рубежей вместе с большим пространством за ними, позволив Наполеону, образно говоря, протянуть руку и ухватить ключ от Москвы, который русский главнокомандующий все ещё держал в своей руке.
  
   Такого подвоха ожидал не только скептически настроенный к Кутузову боевой генералитет. Если чуть-чуть поразмыслить, а не бегать с патриотическим треском, у Михаила Илларионовича не было безупречной репутации даже в офицерских низах. Тот же Н.Н. Муравьев, исключительно позитивно настроенный к М.И. Кутузову, отмечает: 'Кутузов был человек умный, но хитрый; говорили также, что он не принадлежал к числу искуснейших полководцев' [40]. Но не желающая думать скородеятельная патриотическая надежда, как всегда, напрочь отрицала любую основательную патриотическую мысль.
  
   Был ли Кутузов способен к переосмыслению? При всех его дипломатических и политических дарованиях, на это следует горько ответить, - нет! Тактическая слабость и тут лишила его инициативы. Как в 1805 году он стоял за Вейротером, в 1811 - на плечах Каменского, так и в 1812 году новый главнокомандующий воспользовался тем, что создал Барклай, и ничем больше, так что немногие настороженные офицеры решили, что 'сдача Москвы уже была решена на нашем военном совете' [41]. Единственным кутузовским 'нововведением' было то, что, памятуя об Аустерлице, он не выпустил бразды командования генеральным сражением из своих рук. Но и об этом моменте нельзя сказать положительно, поскольку одобренная Михаилом Илларионовичем позиция была не лучше барклаевой, в ходе Бородинского боя её характерные, 'субъективно-кутузовские' недостатки проявились вполне отчётливо, да и как тактик Михаил Илларионович был слабый.
  
   Дабы больше не было споров о позициях и дорогах, Кутузов лишил штабы армий квартирмейстерских офицеров, пионеров и понтонеров, определив эти службы при себе. Арьергарду было приказано докладывать о всех боях и событиях непосредственно Беннигсену, который на короткое время стал не разлей вода с Кутузовым.
  
   Другое нововведение - управлять армией через 'своих людей', всячески принижая и уничтожая власть старших генералов, - командующих 1-й и 2-й армией с их штабами, - чем особенно раздражался от Гжатска Барклай, - к военной области знания вообще не относится. 'Трудно было исследовать, кто в точности начальствовал, ибо очевидно было, что князь носил только имя, под коим действовали его сообщники. Сие устройство дел возбудило партии, а от оных произошли происки. Сильнейшая партия... принадлежала князю Кудашеву. Хотя армия не имела главного сведения о присоединении его к обществу начальствующих, но в качестве зятя князя Кутузова сохранял он первенство над прочими' [42].
  
   Даже если говорить о таких частностях, как вопросы ведения партизанской войны, - они разрабатывались при М.Б. Барклае де Толли в рамках проведения давно обдумываемых последним 'малых предприятий'. Первый летучий (партизанский) отряд был создан под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде 21 июля, а вовсе не Кутузовым под командованием Д.В. Давыдова 22 августа.
  
   Как указывает Н.М. Михайловский-Данилевский, 'Прежде Смоленского сражения Винцингероде отправлен был к Поречью и Велижу для поисков над неприятелем, извещения об его движениях и содержания сообщений с графом Витгенштейном'. К разъездам этого отряда, перешедшего вслед за армиями в Смоленскую губернию, 'присоединились жители, и вместе с казаками нападали на неприятелей' [43], придавая этим новое качество партизанской войне, - то самое, в котором мы привыкли понимать её сегодня. Действия Винценгероде и вооруженных с его одобрения крестьян, начавших под командой нескольких помещиков и исправников 'систематично и искусно действовать против общего врага' описаны также А.Х. Бенкендорфом [44] и С.Г. Волконским [45]. В современное время изучением истории образования и действий этого отряда занимался Н.А. Троицкий [46].
  
   Советская же традиция исследования 'партизанского вопроса' опирается на неверное мнение Д.П. Бутурлина, изложенное в самом начале второго тома его 'Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году' [47]. Это мнение лишь по видимости подкреплено тем, что не Ф.Ф. Винценгероде, но Д.В. Давыдов стал крупным теоретиком партизанской войны, написав сочинение 'Опыт теории партизанского действия', в то время как он является не первым, а 'одним из знаменитых наших партизан' [48]. Вообще же, царская военная наука к родоначальникам партизанского образа действий причисляла А.В. Суворова, чей пример действий малыми отрядами в Польше стоял перед Барклаем ещё до принятия командования Кутузовым, в то время, когда неясно было, какого размаха достигнет повстанческая, народная война и как она соединится с войной партизанской.
  
   Прокламации к крестьянам и горожанам, призывающие противостоять захватчикам и создавать собственные отряды, также создавались при штабе М.Б. Барклая де Толли и московским градоначальником Ф.В. Растопчиным. Определенную роль играли церковные воззвания, вроде упоминаемого тем же Михайловским-Данилевским 'увещания' к смолянам Калужского епископа [49]. Патриотическая русская публицистика 'докутузовского' периода Отечественной войны рассматривается в специальном исследовании А.Г. Тартаковского 'Военная публицистика 1812 года', увидевшем свет в 1967 году. Таким образом, попытки определить М.И. Кутузова в качестве первого поднимающего народ организатора отечественной войны оказываются несостоятельными. Впрочем, во благо было уже то, что он, не имея собственных наработок, был достаточно умён, чтобы пользоваться чужими, и развивать, а не игнорировать их.
  
   Выбирать новое место для сражения Михаилу Илларионовичу надо было безотлагательно. Колебавшийся после взятия Смоленска Наполеон понял, что его надежды кормить свою армию за счет оккупированных территорий, до лета 1813 года удерживаясь в Смоленске, - несбыточны. Надлежало или далеко отступить, или идти вперед, усиливая нажим на русского царя. Бонапарт принял решение наступать на Москву и преследовать русскую армию в глубине России. Начиная с 17 августа, и до самого Бородино он не выпускал её арьергарды из боя. Дальнейшее развитие событий во многом зависело от результатов неизбежного сражения: кто победит, или же понесет в нём больше потерь, как изменятся по его итогам возможности противоборствующих армий.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 204.
   2. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 20-21.
   3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 103, 104 и комментарии к ним, с. 88-89.
   4. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 21.
   5. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 182.
   6. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. с. 165.
   7. Там же, с. 73.
   8. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг.: типография Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
   9. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. Сс. 130, 141, 176, 177, 180.
   10. Щербачев Ю.Н. Отрывочные заметки и письма, касающиеся Отечественной войны (из бумаг А.А. Щербинина). М.: Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете. С.3.
   11. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 119-120, 126.
   12. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. I. М.: 'Русская Печатня', 1911. С. 6.
   13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 125.
   14. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 23.
   15. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 126.
   16. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 91, с.101.
   17. Раевский Н.Н. Личные письма Н.Н. Раевского // 1812-1814. М., 1992. С. 218, 226.
   18. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 22.
   19. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
   20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 113, с. 96-97.
   21. Там же, док. N 130, с. 111.
   22. Там же, док. N 157, с. 129-130.
   23. Там же, док. NN 125, 155, с. 108, 127.
   24. Там же, приложение к док. N 143, с. 120-121.
   25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 127-128.
   26. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С.2.
   27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 129-130.
   28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 132-136, с. 113-115.
   29. Там же, док. N 126, с. 109.
   30. Из записок гр. Эдлинг // Русский архив. 1887. N 1, с. 217.
   31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 105, с. 90.
   32. Там же, док. NN 113, 123 с. 97, 106
   33. Там же, док. N 131, с. 113.
   34. Там же, док. N 143 с приложением к нему, N152, с. 119, 120, 126.
   35. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 55, с. 71.
   36. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 22-23.
   37. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 209.
   38. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 50.
   39. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. II. М.: Типография Штаба Московского военного Округа, 1911. С.3.
   40. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Типография, 1885, N 10, с. 244.
   41. Там же, с. 246, 247.
   42. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 23-24.
   43. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 147, 149.
   44. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 73-85.
   45. Волконский С.Г. Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб.: Синодальная типография, 1901. С. 172-178.
   46. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 154.
   47. Бутурлин Д.П. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1838. Часть 2, с.4.
   48. Вуич И.В. Малая война для Руководства в Императорской Военной Академии. СПб.: Типография Э. Праца, 1850. С. 240.
   49. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 114-115, 118.
  
  
   ГЛАВА 6. Бородино и Москва.
  
   6.1. Силы сторон и подготовка к сражению.
  
   К моменту Бородинского боя противоборствующие армии по численности и вооружению были близки между собой. Меньше всего противоречий возникает в оценке состава артиллерии: 624-640 боеготовых русских орудий против 587-597 французских пушек примерно равных возможностей и калибров [1], хотя ряд исследователей, начиная с М.И. Богдановича, утверждали, что средний калибр французской артиллерии был меньше за счет преобладания 6-фунтовых и 3-4 фунтовых полковых пушек. Последний даже сделал на этом основании вывод о том, что 'в артиллерии мы имели решительный перевес над неприятелем' [2].
  
   Современниками признавалось, однако, что действие 6-фунтовых орудий лишь немного уступает действию 8-фунтовых, а обращаться с ними - быстрее и легче [3]. На прямых (картечных) выстрелах французские 6-фунтовки действовали сильнее русских четвертьпудовых единорогов, коих в составе русской артиллерии было 168, - даже больше, чем у противника легких пушек (160). [4]. Следовательно, для условий полевого сражения, по большей части артиллерии имелся паритет, а русский перевес в тяжелых (батарейных) 12-фунтовых пушках (136 против 57) мог быть реализован в жесткой обороне, методом создания её крупных стационарных узлов, чего не было сделано при подготовке и не наблюдалось в характере Бородинского сражения.
  
   Другим фактором, увеличивающим боевые возможности наполеоновской артиллерии (от внимания исследователей этот момент обычно ускользает), было то, что при пушках полагалось иметь больше зарядов, чем в русской армии. В частности, уже разницей конструкции зарядных ящиков определялось, что у французских 6-фунтовок количество зарядов под рукой могло достигать 292 в двух штатных зарядных и лафетном ящиках, а у русских 6-фунтовых орудий в трёх штатных и лафетном - 240. Считалось, что меньшее количество возимых зарядов искупается большей маневренностью (что спорно, ибо французские зарядные фуры к тому времени тоже были модернизированы и облегчены). Действующие артиллерийские положения ещё больше увеличивали разницу в числе припасов. На практике более 120 зарядов русские канониры с собой не возили, а легким артиллерийским ротам полагали иметь возможным вдвое меньший запас зарядов [5].
  
   При интенсивной орудийной стрельбе, к которой стремился Наполеон, это было существенно. Благодаря характерному для русского командования запаздыванию, увеличением возимого боекомплекта орудий озаботились лишь в конце сентября 1812 года. М.И. Кутузов предписал А.П. Ермолову изучить этот вопрос и 'войти в рассуждение, достаточно ли при 1-й и прикомандированной к оной 2-й армиях настоящее число зарядов для кампании, или нужно прибавить оных, и каким образом удобнее сие сделать можно' [6]. До Михаила Илларионовича этому не придали значения ни Л.Л. Бенигсен, ни М.Б. Барклай де Толли, да и он сам задним умом оказался крепок.
  
   Весьма разной была организация артиллерии противоборствующих сторон, чему также обычно не дается должной оценки, хотя данный фактор существенно влияет на боевое применение. Во избежание углубления в долгие подробности, тут следует отметить лишь то, что при большем разнообразии материальной части наполеоновская артиллерия гораздо чаще действовала крупными батареями в несколько десятков орудий, что для русской армии было исключением, а не правилом.
  
   Предварительный 'артиллерийский факт', с которым ещё предстоит разбираться ниже по тексту, состоит в том, что при равноценной материальной части и меньшем количестве стволов французская артиллерия на Бородинском поле не только не уступила русской, но превзошла её в боевой эффективности по целому ряду отзывов участников битвы и мнению позднейших исследователей.
  
   Данные о численности противоборствующих войск существенно разнятся, но в среднем, по личному составу обрисовывается некоторое превосходство наполеоновской кадровой армии, насчитывавшей от 126 до 137 тысяч бойцов. Наиболее точные послевоенные цифры по французским ведомостям от 21 августа 1812 года привел А.И. Хатов: 'В армии, бывшей с Наполеоном, считая вместе с откомандированными людьми, но которые могли возвратиться к полкам прежде пяти дней, считалось в строю под ружьем... 133819 человек' [7]. Русская армия могла противопоставить им до 115 тысяч регулярных войск. То есть, численность русских регулярных войск за время короткого отступления от Царева-Займища практически не изменилась, уменьшившись на 1 тысячу вследствие типичных для того времени небоевых потерь и направления малых отрядов на разные надобности.
  
   По соотношению родов войск, у Наполеона было больше конницы: 28 тысяч против 23,5 тысяч русской, и это при том, что казаков, учтенных на русской стороне, равными регулярной коннице не считали. Их можно было использовать во фланговых движениях и наскоках, но не в гуще крупного сражения. Этот факт, впоследствии оставленный без анализа, должен был в определенной мере сковывать инициативу русской стороны, в то время как Наполеон мог первым, без больших опасений, применить массу конницы на поле боя. К такому решению его должен был подталкивать усугубляющийся недостаток фуража для лошадей, из чего М.И. Богданович даже сделал вывод о том, что французская конница не имела большого перевеса в действительности [8]. Думается, что для оценки способностей кавалерии к длительным действиям он прав, а для сражения, в котором скачка ограничивается несколькими верстами, перед которым французская кавалерия имела отдых, а коней, конечно, не забыли покормить, - нет.
  
   По общей численности, однако, превосходство было за войсками Кутузова, включавшими, кроме 7-11 тысяч казаков, ещё и 28 тысяч ополченцев, из которых 11 тысяч прибыло из Москвы во время отступления от Царева-Займища до Бородино [9].
  
   Использовать ополченцев можно было разными способами. Наиболее эффективным было ввести их лучшую часть в состав регулярных полков перед генеральным сражением, что, кстати, подразумевал Александр I в своём рескрипте от 24 августа: 'кои могут весьма служить в армиях, даже быв размещены при регулярных полках' [10]. Это позволило бы несколько сократить потери опытных солдат и дало возможность ополченцам причинить французской армии какой-то ущерб. Кроме того, в данном рескрипте содержится исчисление противоборствующих армий 'из первых' рук, т.е. те цифры, которыми Михаил Илларионович руководствовался при отдаче распоряжений на бой, вполне совпадающее с вышеуказанной оценкой.
  
   Но Кутузову, всецело (больше самого царя!) приверженному старой рекрутской и дворянской армии, - в разительное противоречие с его же собственными усилиями по созданию петербургского ополчения, - такой подход к использованию ополченцев не нравился. К распределению добровольцев по регулярным полкам он приступит позже, для частичного возмещения огромных потерь в Бородинской битве, и после оставления Москвы моментально свернет этот процесс. Поэтому, при Бородино ополченцы использовались для вспомогательных целей: выноса раненных с поля боя, охраны дорог и обозов, стояния при лесных засеках и оповещения о появлении неприятеля и т.п. [11]. Учитывая это, нельзя линейно плюсовать численность ополчения к числу русских войск, сражавшихся перед Москвой.
  
   По тому же поводу, задним числом недоумевал С.Н. Глинка, повествуя: 'Для сгущения своих колонн, Наполеон 1813 года под Бауценом затеснял в них и граждан, и земледельцев, и кого ни попало... Прикиньте к полкам... просто несколько тысяч мужиков ... Разве нельзя было их присоединить к опытным ротам артиллерийским?' [12]. Он считал такие организованные и усиливаемые кадровыми частями толпы 'необычайными средствами', годными как для организации полевых фронтальных ударов, так и обходных движений.
  
   Вопреки этим передовым мыслям, ополченцы были использованы Кутузовым так слабо, что вернее принять, будто в Бородинской битве участвовало лишь 7000 ратников ополчения, - то есть, лишь те из них, что были приданы корпусу Тучкова 1-го, вместе с которым они были вовлечены в бой по обстоятельствам сражения [13]. Невозможно считать его участниками большинство ополченцев, размещенных за русскими линиями, точно так же как никто не учитывает наполеоновский гражданский вспомогательный персонал. Следовательно, фактическую численность русских войск надо определять в количестве 133 тыс. человек.
  
   Всё же, как ни считай, численности врага не надо было бояться, на что указывали П.И. Багратион и сам главнокомандующий, правильно оценивающий сведения о неприятеле, полученные 'по расспросам пленных' как завышенные: 'Количества сего мы вовсе не имеем причины страшиться' [14]. И в действительности, в ходе Бородинской битвы, русская кадровая армия при меньшей численности и большей доле новобранцев-рекрут, оправдала мнение своих командиров, показав себя не хуже кадровой и закаленной в боях Великой наполеоновской армии.
  
   При таких равных условиях, превосходной подвижности наполеоновских войск и упорного стремления Бонапарта дать генеральный бой, больше чем обычно значил выбор подходящего места столкновения. То, как решил эту задачу Кутузов, отличает его от Барклая.
  
   'Позиция, при которой я остановился при деревне Бородино, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством' [15], - в таких словах Михаил Илларионович 23 августа (4 сентября) сообщил царю о своём выборе места для генерального сражения.
  
   Впоследствии Бородинская позиция и клялась, и хвалилась. Наиболее авторитетным из критиков представляется краткий отзыв ревнителя наступления, князя П.И. Багратиона: 'Всё выбираем места и всё хуже находим' [16].
  
   М.И. Богданович, основываясь на известных ему результатах Бородинской битвы, описывая местность, посчитал, что 'центр и левое крыло Бородинской позиции не были прикрыты никакою местною преградою, и что левый фланг подвергался обходу по старой смоленской дороге. Следовательно - выносит он свой вердикт, - сия позиция вовсе не представляла важных местных удобств в оборонительном отношении, и даже могла повести (как действительно и случилось) к ослаблению левого крыла из желания воспользоваться выгодами местности на правом фланге позиции... Мы растянули армию на две лишние версты вправо от Горок, и через то в самом начале сражения лишили себя содействия целой трети войск' [17].
  
   Имеются, однако, основания полагать, что М.И. Кутузов исходил из другого, нежели М.И. Богданович, представления об обороне, стремясь в первую очередь обеспечить не её жесткость, а глубину и вязкость в сочетании с мерами по увлечению противника на тот сценарий действий, который русский полководец считал выгодным (обман). В самом деле, было бы удивительным, если бы Михаил Илларионович, мечтавший обмануть Наполеона, не пытался сделать этого под Бородино, зато последующие оценки великого противоборства почему-то явно или не явно исходят из концепции 'честного поединка', который в настоящей войне почти никогда не встречается.
  
   В этом свете достоинства и недостатки Бородинской позиции выглядят иначе. Если непредвзято рассмотреть эту позицию, корректируя современные данные по историческим сведениям о том, какова была Бородинская местность в начале XIX века, и учесть уже знакомые нам коллизии военных взглядов того времени, вырисовывается следующее. Достоинства и недостатки Бородинского поля и его окрестностей, отраженные и пережеванные в русской военно-исторической литературе, проистекают, прежде всего, из той же самой разницы подходов к выбору места боя, с которыми оценивали расположение армии при Царевом-Займище. В отличие от той задумки Барклая, Бородинская позиция не обещала успеха в контрнаступлении и преследовании французского противника (буде таковое случилось), и была изрядно пересеченной и заросшей, как все прочие позиции, избиравшиеся до этого К.Ф. Толем. Однако препятствия для наступающих французов были сосредоточены на ней не только по фронту, но и в глубину, а в левой части фронта зияла удобная для их атаки 'плешь', - по сути, та же самая 'замануха' для врага.
  
   Вот только служил этот хитрый обман противника другой задаче, - не рассечению войск Бонапарта и переходу русской армии в наступление, как у М.Б. Барклая де Толли, а втягиванию французов в долгий жестокий бой на невыгодной и незнакомой местности с целью их обескровливания.
  
   Сообразно поставленной задаче, Бородинская позиция изобиловала естественными укреплениями как раз в той мере и степени, чтобы на ней можно было не только успешно защищаться, но гарантированно склонить Наполеона к атаке, да притом так, чтобы более-менее уверенно предсказать его дальнейшие действия. Её правый фланг упирался в Москву-реку, и был прикрыт впадающей в неё речкой Колочей. Та, сама по себе, не была бы большим препятствием, особенно в жаркое лето 1812 года с его сильной меженью, если бы не её дрянные берега, сочетавшие в себе как полосу заболоченности, так и высокие, в пять саженей (до 11 метров), обрывы. Это вынудило французов даже у себя в тылу делать через Колочу мостки, что было практически невозможно под обрывами и высотами, где стояли русские войска [18]. За этими препятствиями заняла оборону 1-я Западная армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   В центре, между деревнями Бородино и Горки, где обрывы были не так высоки, французам, кроме Колочи, пришлось бы перейти ещё и впадающий в неё ручей Стонец (Станица). Между этими речками находился узкий хребет, а за Стонцом - опять высоты, где русские оборудовали сильный укрепленный пункт на Курганной высоте. Левее центра в крутых берегах протекала почти высохшая тем летом речка Семеновка. В её нижнем течении правый берег был выше и командовал левым.
  
   Лишь выше села Семеновского левый берег Семеновки поднимался, и там простиралась равнина, поросшая березовым и ольховым кустарником высотой до 1,5 аршин (три метра). Через этот кустарник, не являющийся серьезным препятствием, но все же расстраивающий построения наступающих, принуждались пройти атакующие французы, вслед за этим оказываясь на расстоянии картечного выстрела от передовых русских батарей.
  
   Косвенное, углубляющееся в левый фланг русского фронта течение речки Семеновки с разветвлениями её притоков-оврагов, М.И. Кутузов использовал для того, чтобы создать здесь эшелонированную оборону. Она начиналась от прямой линии по высотам у села Шевардино (1-й рубеж). За ними находился простреливаемый кустарник, который, по представлениям главнокомандующего, должен был смешать и замедлить наполеоновскую атаку (2-й рубеж). Овраги составляли 3-й рубеж. В соответствии с этой задумкой у Шевардино воздвигался редут. За кустарником - Багратионовы флеши. Близко к Семеновским оврагам были поставлены гвардейский и артиллерийский резервы. За ними опять находилось удобное для обороны дефиле, - там стоят облесенные (Псарёвский лес) высоты, через которые проходила на восток Новая смоленская дорога. В этом месте, в случае конфуза, можно было придержать врага (равно как в диспозиции Барклая де Толли при Царевом-Займище вражеский прорыв в глубину ограничивался протекавшей за русскими построениями болотистой речкой Сеча).
  
   На крайнем левом фланге, впритык к боевым порядкам 2-й Западной армии П.И. Багратиона, находился труднопроходимый, болотистый Утицкий лес, огибающий все левое крыло русской позиции. В этом лесу, позади Утицы, возвышаясь над Старой смоленской дорогой, находился значительный, удобный для обороны курган. За это направление всё же испытывал определенные опасения Кутузов, повелев сделать в лесу засеки. Сверх этого Утицкий лес был прикрыт небольшими войсками. В результате, оборона левофлангового леса и Старой смоленской дороги была составлена по-военному интеллигентно: если Наполеон пожелает отделить часть своих сил на маневр, чтобы они увязли в мокром лесу, - пусть он это сделает! Лес был достаточно велик, чтобы как задержать наполеоновские войска, так и заставить их недопустимо долго маршировать в обход. Русская позиция оседлывала как старую, так и новую смоленскую дороги.
  
   Таким образом, задача не допустить успешного обходного манёвра со стороны неприятеля, К.Ф. Толем и М.И. Кутузовым была практически решена, и Бонапарт 'приглашался' для удара по 2-й армии Багратиона. Ревнитель своего старшинства, патриотический крикун-ксенофоб и невоспитанный писатель, попивший столько крови Барклаю, и увильнувший от этой роли в Смоленске, получил наконец-то свое, но отнюдь не так, как ему мечталось. Михаил Илларионович жестоко, но совершенно справедливо втолкнул Багратиона обратно в те условия, в которых тот состоялся как полководец - Шенграбенского боя с многократным перевесом атакующего противника, но без права на отступление. Теперь вспыльчивый грузинский князь должен был пить кровь у французов, подаваясь назад только под нестерпимым давлением врага, лишь до следующего овражного рубежа.
  
   Как мы видим, в целом левофланговое направление было более стеснено и менее перспективно для прорыва и обхода французами, чем тот же левый фланг в позиции при Царевом-Займище, где Барклай приоткрывал его умышленно, придумав контрход. На вышеуказанные топографические факты и обстоятельства в левой части Бородинского поля указывал А.И. Хатов, полностью согласный с позиционным выбором М.И. Кутузова [19].
  
   Это заставляет склониться к мнению, что М.И. Кутузовым была избрана поистине первоклассная, эшелонированная позиция для обороны, и если ругать её, то совсем за другое. А именно за: 1) негодность и неподготовленность к наступлению после удержания противника, что было прямым следствием тщательного выбора местности под вышеуказанную специфическую задачу; 2) недоучет влияния препятствий, которые её повышенная пересеченность и облесенность создадут не только французам, но собственным действиям в обороне, - прежде всего для маневров и огня русской артиллерией. (Беспокойство по этому поводу хорошо прослеживается у А.П. Ермолова); 3) излишний оптимизм в представлении о густом и высоком кустарнике как существенном препятствии для французов, проистекавший из приверженности Кутузова тактике колонн, в то время как наполеоновские войска широко пользовались рассыпным строем и умели выходить из него в мощную атаку [20].
  
   В заключение заочной полемики с М.И. Богдановичем о достоинствах и недостатках Бородинской позиции, достаточно сказать, что обходной маневр французов, на который он ссылается в подтверждение своей точки зрения, к успеху так и не привел. Зато пассивный, чисто оборонительный характер русских действий на Бородинской позиции с вполне проявившейся относительной слабостью русской артиллерии, а также сила и ярость французских атак на Багратионовы флеши, будто они не сдерживались никакими естественными препятствиями, - вещи давно общеизвестные. Именно сюда, на вышеуказанные позиционные слабости, наложились кутузовские ошибки в боевом управлении войсками, и встречные наполеоновские решения, создав в своей совокупности ситуацию, приведшую к невиданно большим потерям среди обороняющихся войск и неудовлетворительному для русской стороны исходу сражения.
  
   Итак, слабость русской позиции заключалась отнюдь не в том, что её левый фланг между лесом и центральным курганом с батареей Раевского (первоначально известной как Шульманова батарея по имени командовавшего ею полковника Г.М. Шульмана) [21], был по видимости открыт для фронтального удара. Подобное мнение, как мы только что видели, не выдерживает серьёзной проверки. Ибо, если нет места ни для обхода, ни для фронтального сближения войск, - нет и сражения. Наполеон тогда (чего, кстати, опасался Михаил Илларионович) мог не принять боя и пойти кружным путём на Можайск, чтобы отрезать русскую армию от Москвы и прижать её к Москве-реке. Это ему советовал маршал Даву [22].
  
   'Желаю, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что, может быть, должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся', - так отписал Кутузов своему суверену Александру [23]. После чернового разбора Бородинской позиции, в этом суждении его легко понять. Даже при углубленном разборе не так-то просто выявить её оборонительные изъяны.
  
   Тем не менее, Кутузов распорядился прикрыть левый фланг флешами (Багратионовы флеши), устроить в Утицком лесу засеки и завалы. Уловив движение на правом фланге Наполеона, он решил гарантировать себя от обхода, направив 25 августа к Утице дополнительные войска (3-й пехотный корпус генерала Тучкова 1-го с приданными ему 7 тысяч ратниками московского ополчения генерала И.И. Маркова и шесть казачьих донских полков генерала Карпова). Облесенное пространство между этой группой и левой оконечностью Багратиона занимали четыре егерских полка. Знаменитый передовой Шевардинский редут также находился на левом фланге перед Багратионом, в начале тропы Шевардино-Семеновское-Псарево, гарантируя русских от неожиданного появления противника и преждевременного раскрытия препятствий для развития его атаки. Высокий кустарник между редутом и флешами тоже был насыщен русскими егерями.
  
   Завершая вязкую, 'пробочную' оборонительную позицию, в ближнем тылу между Псарево и ручьём Стонец (Станица) находились, готовые для подачи в бой гвардейский и артиллерийский резервы.
  
   Левый фланг основной позиции по распоряжению Михаила Илларионовича был загнут назад, с юго-запада на юг, к оврагам и лесу, чтобы лучше применить его к местности. Это распоряжение также укрепило русские построения, а возникший 'перелом' боевой линии в районе высоты Курганной не стал бы негативным моментом, если бы не другие, менее очевидные организационные и тактические просчёты.
  
   Авторитетное мнение о том, что этот перелом дал возможность французским батареям, действовавшим в районе левого фланга 'поражать в тыл войска центра и правого фланга', было высказано А.П. Ермоловым [24], возглавившим контратаку на батарею Раевского. Вероятно, оно разделялось находившимся рядом с ним и погибшим в этой контратаке начальником артиллерии русской армии генерал-майором А.И. Кутайсовым. В XIX веке оно стало общепризнанным, используясь для обучения офицеров артиллерии (ведь его автор, находившийся в войсках 1-й армии М.Б. де Толли, а затем на батарее Раевского, сам наблюдал действия французских пушкарей). И всё же оно не вполне справедливо. Строго говоря, не 'перелом' русской боевой линии под 30-35 градусов, а её дальнейшее 'продавливание' наступающими французами, дало им место для установки батарей продольного (фланкирующего) огня.
  
   М.И. Кутузов вовсе не был таким неучем, чтобы совершать грубые позиционные ошибки. Изначально Наполеон не имел возможности установки фланкирующих батарей. Они оказались бы в поражаемой зоне (в те времена предельная дальность стрельбы полевой артиллерии составляла 2800 м, а эффективная - не более 1200 м ядрами и 500-800 м картечью).
  
   Широкий, стратегический взгляд Михаила Илларионовича на Бородинскую позицию был вполне адекватен и соответствовал его широчайшему образованию. Но вот с планированием и ведением боя на избранной, весьма хорошей (хоть и с определенными недостатками) позиции, с расположением основной массы русских войск на Бородинском поле, его инженерным оборудованием и действиями русской артиллерии в ходе сражения, - все не так однозначно. В этих важных сферах деятельности полководца обнаруживаются тактические, профессиональные слабости и ошибки Кутузова, вызванные как его характерологическими особенностями и ограниченной (по сравнению с Наполеоном) физической функциональностью, так и недостатком современных военных знаний (придворная ориентация!) и практики борьбы с наполеоновской армией. В этих деталях и спрятался 'бородинский' дьявол.
  
   Говоря об инженерном оборудовании Бородинской позиции, менее всего ошибок (как бы это не показалось странным) было сделано при строительстве батареи Шульмана-Раевского, Шевардинского редута и Багратионовых флешей, к которым приковано основное внимание критиков, указывающих на их слабость.
  
   Так, ещё Л.Л. Беннигсен предлагал построить на месте батареи Раевского круговое сомкнутое укрепление, вооруженное 24-36 батарейными (12-фунтовыми) орудиями, стремясь создать условия для использования русского перевеса в тяжелой артиллерии, о чем упоминалось в самом начале текущего параграфа. Но М.И. Кутузов предпочел мнение К.Ф. Толя о целесообразности сооружения люнета с 18-ю пушками, который был вооружен разнородной артиллерией, включая единороги [25]. По совету того же Толя, у Шевардино был сооружен пятиугольный редут на 12 орудий. Сооружение Багратионовых флешей также оценивается как весьма плохое. [26].
  
   Однако же, относительная слабость этих оборонительных сооружений была нужна Кутузову, чтобы вовлечь Наполеона в бой на левом фланге русских войск. Следует думать, что колебаниями между необходимостью инженерного усиления русских позиций и опасностью 'направить Наполеона' в другую сторону от замысла обороны, как раз и была вызвана задержка в строительстве центрального укрепления, а также отказ от его вооружения мощной и многочисленной артиллерией.
  
   Можно было, конечно, усилить Курганную высоту по тому типу, как предлагал генерал Беннигсен, но тогда Бонапарт вряд ли проигнорировал бы столь сильную центральную и фланкирующую позицию. К переносу его атакующих усилий на русский центр могли способствовать и слишком сильные шевардинские и семеновские укрепления, а русский главнокомандующий этого не хотел. И тут, учитывая известный нам ход сражения, он оказался прав. Михаил Илларионович, как высший руководитель инженерных работ, недоработал вовсе не тут, а в другом месте Бородинского поля, и об этом дальше будет отдельный разговор.
  
   Наряду со скрытыми просчетами, широта воззрений Михаила Илларионовича и его попытки противодействовать даже иллюзорным французским замыслам привели к некоторым лишним работам. 'Было сооружено цепное укрепление у леса, за правым крылом позиции. Эта постройка, обращенная фронтом к реке Москве, не могла принести никакой пользы' [27]. Очевидно, это было сделано под впечатлением от смоленского маневра Наполеона через Днепр, в опасении, что он сможет так же неожиданно 'рокироваться' через Москву-реку на север.
   Вскрывая причины излишнего внимания и настороженности Михаила Илларионовича к своему правому флангу, продолжавшемуся почти до самого конца Бородинского противостояния, следует упомянуть малоизвестные факты, давно указанные Н.П. Поликарповым и А.В. Геруа.
  
   Так, 23 и 24 августа состоялись бои правого (северного) арьергарда 1-й русской армии под командованием генерал-майора барона Крейца в деревнях Мышкино и Глазово (северный берег Москвы-реки), причем в последнем случае неприятельский отряд был довольно сильный, и стремился отрезать Крейца от Бородино [28]. Это давало повод думать, что главные силы Наполеона находятся на Новой смоленской дороге и к северу от неё, и объясняет, почему Кутузов придал преувеличенное значение фортификационной обороне своего правого фланга со стороны Москвы-реки, хотя основные силы французской армии 25-го августа обнаружили себя южнее.
  
   Затем, как давно стало известно, - вследствие малого времени на разведку Бородинской позиции (вот тебе, бабушка, и политический популизм с прекращением работы квартирьеров в Гжатске), её схемы, выполненные К.Ф. Толем, оказались весьма не точны. При этом 'келейная' организация управления армией, где штабные влияния не были включены в законные рамки, и где ответственность была возложена на одних, а доверие даровано другим, не могла не отразиться на деле, особенно при условии, что отяжелевший телом главнокомандующий был лишен возможности личным повсеместным присутствием в бою и личным вмешательством на месте предупреждать неизбежные скрещивания противоречивых распоряжений, отдаваемых разными лицами равного фактического значения от имени единого главнокомандующего' [29].
  
   В результате, ошибки, допущенные при выборе Бородинской позиции К.Ф. Толем, частью укрылись от внимания главнокомандующего, а затем были заретушированы исходящей от Толя же и прочих лиц из ближайшего окружения Михаила Илларионовича, панегирической исторической традицией. Они же были таковы, что общее протяжение русской позиции оказалось преуменьшенным на 1 версту, её пересеченность и угловатость 'прилизана'. Неудобства и невыгоды для Наполеона в нападении на правый русский фланг, не так хорошо различимые вначале, были преувеличены последующей ретушью, проведенной при переведении 'сколков' и набросков русской позиции в красивые, 'парадные' планы, начиная с 1814 года [30].
  
   Получается, Кутузов думал, что 'левое' и 'правое' операционные направления на Бородинской позиции расходятся не так далеко, как это было в действительности, и он не так далеко отвлекает свое внимание и силы от левого фланга. При этом он видел в центре и справа больше угроз, чем видим сегодня мы на наших картах и планах.
  
   Конечно, русский главнокомандующий не мог не понимать, что сразу по всем направлениям Бонапарт атаковать не будет, и пассивный фланг можно будет использовать для подкрепления активного точно так же, как если бы русские силы были эшелонированы в глубину. К этому варианту расположения и маневра войск на поле боя Михаил Илларионович, вообще любящий создавать многочисленные резервы, пришел охотно и быстро. Он по-прусски любил держать войска в полной готовности в плотных колоннах и строях. Такое расположение давало ему возможность иметь значительную часть резервов в полной боевой готовности, близ горячего участка поля битвы, и вне огня французских пушек. К тому располагали и особенности Бородинской позиции: в глубину она становилась все более узкой и пересеченной, там резервы оказывались на путях отхода войск левого фланга, что всегда нехорошо. Зато перемещение русских корпусов вдоль линии фронта обещало быть организованным и быстрым, как в силу её малой длины (8 км), так и по той причине, что они уже загодя были развёрнуты как во фронт, так и (боком) в колонны. Такая идея расположения обороняющейся армии вдвойне импонировала Кутузову в силу преувеличения манёвренного гения Наполеона, в то время как он сам не мог до конца определиться, как в ходе боя корсиканец будет переменять свой удар (центр, левый фланг, обход). Но чтобы он ни делал, резервы Кутузова занимали хорошее, фланговое положение к его усилиям.
  
   Если бы военное искусство того времени состояло только в выборе позиции для обороны, её соразмерном (для гарантированного вовлечения врага в бой) укреплении, и удобстве манёвра дивизиями с одного фланга на другой, из глубины на передовую, - для кутузовских войск, даже при ошибках Толя, дело было бы 'в шляпе'. Но, во-первых, одной только обороной и оборонительными маневрами войны выигрываются редко, а во-вторых, в отличие от своего русского 'коллеги' с таким же, как у него самого, артиллерийским образованием, Наполеон пришёл к пониманию и умению манёвра огнём, для чего иначе организовал свою артиллерию. По своим свойствам маневр огнем осуществляется быстрее, чем маневр войсками на местности. Из этого прямо следует обескураживающий вывод о том, что умная тактическая задумка Кутузова с двояким расположением резервов, как на правом фланге, так и в глубину, великолепная для борьбы с турками, для противодействия Бонапарту не годилась, задачу надо было решать иначе. При этом Наполеон вообще смелее массировал силы, направляя их на достижение ближайшего и главного результата, а не комплекса задач на все превратности войны и случаи военно-политической жизни, к чему постоянно склонялся Кутузов.
  
   С этого 'на все случаи жизни', при отказе от проработки наступательных действий (со времен Суворова это было военным дилетантизмом) и невнимательном, схоластическом отношении к собственной артиллерии, - как раз начинались все дальнейшие слабости бородинской тактики М.И. Кутузова, не искупаемые никакими его позиционно-тактическими 'находками'. В этих отношениях он отступил на шаг назад от Барклая.
  
   'При счастливом отпоре неприятельских сил, - гласила диспозиция Кутузова от 24 августа, - дам собственные повеления на преследование его' [31]. Ничего, однако, в план будущего сражения для развития подобного хода событий заложено не было. Более того, Наполеон с легкостью мог встать на рубеже отбитого им Шевардинского редута и Колочи в такую же эффективную оборону. Возвращаясь к мытарствам К.Ф. Толя при М.Б. Барклае де Толли, за выбор 'обращенной в другую сторону' позиции у Дорогобужа, мы видим, что и при Бородино он избрал точно такую 'обратимую' позицию. И это диссонировало с заявленной Михаилом Илларионовичем целью отстоять Москву, поскольку отстоять столицу иначе, чем нанеся поражение Бонапарту, было, как говорится, 'от лукавого'. На случай же 'неудачного дела', - всё было продумано гораздо основательней: 'генералом Вистицким несколько дорог открыто... по коим армии должны будут отступать' [32]. По карте таких путей видно три: новая и старая смоленские дороги плюс хорошая тропа, идущая между ними.
  
   Характерно, что если А.П. Ермолов в своих 'Записках' больше не критикует К.Ф. Толя, поскольку это бросило бы тень и на главнокомандующего М.И. Кутузова, тем не менее, описывая позицию при Бородине он безлично указывает те же позиционные детали, за которые генерал-квартирмейстер подвергался порицанию М.Б. Барклая де Толли: на широкую и глубокую долину перед батареей Раевского 'совершенно от нас сокрытую' (что объясняет, зачем были нужны единороги на этой батарее) и 'глубокую лощину, неудобную для сообщений' в ближнем тылу 2-й армии и т.д. [33]. Эти моменты легко сравнить по тексту 'Записок', их подтверждают в своем описании местности М.И. Богданович и А. И. Хатов [34, 35].
  
   Очевидно, на эти существенные местные изъяны для действия и транспортировки русских пушек, в штабе Кутузова не обратили внимания, увлекаясь глубиной природных препятствий для усиления обороны и завлечением на эти препятствия Наполеона. Стоило Бонапарту потеснить русский левый фланг, и условия для действия артиллерии ещё больше изменились в его пользу. Здесь уже становится 'тепло' к решению вопроса о причинах боевого перевеса, полученного французскими пушками и неудовлетворительного соотношения бородинских потерь при чисто оборонительном характере этого боя.
  
   Эти изъяны в совокупности с необходимостью решить главную задачу нанесения максимального ущерба наступающему противнику, определили знаменитый приказ начальника русской артиллерии генерал-майора Кутайсова, данный перед сражением: 'Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем гг. офицерам, что отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собою, пусть возьмут нас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор. Если за всем этим батарея и была бы взята, хотя можно почти поручиться в противном, то она вполне искупила потерю орудий' [36].
  
   Цены не было бы этому приказу, если бы русский главнокомандующий озаботился двинуть массу артиллерии вперед и соединить батарейные роты, вместо того, чтобы как можно дольше удерживать пушки в резерве и мельчить батареи во избежание потери части орудий, неизбежной при планируемом завлечении противника в глубину обороны. За пределами передовых батарей Раевского и Шевардинского редута, после выполнения задачи завлечения, мельчить уже не стоило, и было смерти подобно. Одно дело наступающему врагу бороться с 4-16 орудийной батареей, а другое, - с 40-60 орудийной (или хотя-бы 24-36 орудийными, как предлагал Беннигсен). Крупные и вовремя введенные в бой батареи могли неистовым смерчем огня и чугуна счистить прорвавшихся французов с поля перед собой.
  
   В том-то и горькая суть, что Кутузов и Кутайсов понимали способы действия артиллерии и места приложения её главных усилий совершенно по-разному. Кутайсов исходил из необходимости причинения максимального урона врагу на первых же артиллерийских позициях. Главнокомандующему это было не так важно. Ни в риске большим числом орудий на передовой, ни нужды в укрупнении батарей (как французы воевали с самого начала войны), он смысла не видел. В результате, Кутузов 'проморгал' необходимость такого образа действий. Без предварительной организационной подготовки он не сумел применить его, когда наполеоновские войска втянулись в сражение и неожиданно мощно стали развивать свои первые атаки. Неспособность русской артиллерии вовремя усилиться и поддержать массированным огнем оборону Багратионовых флешей и Курганной высоты с батареей Раевского обошлась русской армии чрезвычайно дорого. Дорога ложка к обеду, а не в заначке на ужин.
  
   Из своей тревожности перед атакой Бонапарта и навязчивого желания сохранить резервы и материальную часть вверенной ему армии, выпускник Соединённой Артиллерийской и инженерной школы поступил с русской артиллерией словно каптенармус. Кутузов отделил, по разным источникам, от 296 до 390 орудий (от 48% до 62% пушек всей русской армии) в артиллерийский резерв, большей своей частью расположенный в Псаревском лесу впереди деревни Псаревой [37, 38], откуда они действовать не могли, тем самым отдав в начальной фазе сражения большой артиллерийский перевес Наполеону.
  
   Максимальные цифры назвал Л.Г. Бескровный, исчислив общее количество оказавшихся в резерве русских пушек в 474 (!) единицы. Эти цифры он поместил в качестве своего комментария на тех самых страницах кутузовской диспозиции к Бородинскому сражению, где указывалось: 'При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы как можно долее' [39]. Трудно найти более впечатляющую иллюстрацию этого неадекватного, в свете опыта наполеоновских войн, решения М.И. Кутузова.
  
   Известно, что этому его шагу противились командующие армиями, особенно Багратион, поняв, что находится на линии главного удара (у него после вооружения флешей и отделения резерва, пушек почти не оставалось). Он требуемого от него количества орудий в резерв попросту не отдал, и правильно сделал. Отсюда и пошла дальнейшая 'пляска цифр'. Обратная переброска орудий на действующее поле битвы началась уже 25 августа (6 сентября) и продолжалась в ходе боя, перевес французской артиллерии стал сокращаться, но страшное дело было уже сделано.
  
   Помимо отделения большого артиллерийского резерва, никак не была выправлена диспропорция в численности пушек, оставшихся в войсках первой линии. Наиболее сильной артиллерией продолжала располагать 1-я армия М.Б. Барклая де Толли (в ней силилось 35 артиллерийских рот и батарей, а всего, вместе с двумя приданными конными ротами - 444 орудия, из которых от 210 до 306, по разным источникам, в резерве). Во 2-й армии Багратиона, на которую пришёлся главный удар, артиллерийских рот и батарей было 19. Артиллерия 2-й армии была дополнительно ослаблена тем, что 46 орудий из её состава приняли бой на Шевардинском редуте, а 27-я артиллерийская бригада отсутствовала во время сражения, находясь в Москве. Таким образом, в армии Багратиона, включая приданную конную роту донской артиллерии, имелось в два с половиной раза меньше пушек (180, из них от 122 до 168 - резерв). Пушки, оставшиеся после отделения резерва, как то убедительно и вопреки своим собственным окончательным выводам, показал исследователь артиллерии Бородинского сражения А.П. Ларионов, продолжали находиться при своих дивизиях и корпусах, то есть на разных участках, в разных линиях, - распылённо [40].
  
   Царская литература о Бородинском сражении также пестрит упоминаниями малых русских батарей, иногда вынужденных даже разделять свои силы из-за тесноты пересеченной местности, а затем, - в попытках действовать против многочисленных батарей и подразделений наполеоновских войск. К примеру, на маленьком кургане у Горок было помещено всего 3 орудия 'потому что на этом пункте невозможно было поместить более артиллерии', и остальные 9 орудий батарейной роты майора Дитерихса были помещены в 200 саженях впереди [41, 42]. Русские артиллеристы действовали с выдающимся героизмом, но в общей обстановке, созданной позиционными и 'резервными' предпочтениями М.И. Кутузова, не могли создать огневого перевеса. Им на протяжении всей битвы владел противник.
  
   Эти ошибки в управлении артиллерией (которых Наполеон навстречу не допустил) усугубились применением Кутузовым на Бородинском поле плотных и неглубоких боевых порядков (отчасти - следствие эшелонирования войск направо за Колочу, а не в глубину). Это позволило не только быстро маневрировать резервами в ходе сражения, но и французским пушкам поражать все русские линии, включая те же резервы.
  
   Русская артиллерийская диспозиция (на участке активных боёв) в тот момент, когда на русскую армию бросился Наполеон, выглядела неубедительно. Высоты у Бородина заняли четыре батареи из 32-х орудий. Батарея в люнете на курганной высоте, выделенная из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского, и поэтому, в конце концов, названная в нашей исторической литературе 'батареей Раевского' (дабы не упоминать Г.М. Шульмана с его неблагозвучной и 'непатриотической' фамилией, хотя династия Шульманов дала России нескольких артиллерийских генералов), состояла из 18 орудий. Вблизи неё, в порядках 6-го и 7-го корпусов находилось несколько батарей поддержки, вместе насчитывавшие около 60 пушек. Ещё 52 орудия было поставлено на семёновских (Багратионовых) флешах. Кроме того, несколько десятков орудий находились в рядах дивизий Неверовского, Коновницына и 8-го корпуса Бороздина. Очень мало артиллерии было у Тучкова 1-го, располагавшего на Утицком кургане 8-ю орудиями.
  
   Всего - порядка 230 орудий, готовых к открытию огня по первой же французской атаке, что совпадает с данными К.Ф. Толя о численности резервных орудий (390) на момент начала сражения. Остается только удивляться тому, как А.П. Ларионов, насчитавший в резерве 354 пушки, мог полагать их немедленно введёнными в дело. Отслеживая перемещения артиллерии, он пришёл к выводу, что М.И. Кутузов сосредоточил на левом фланге (вместе с резервными) 396 орудий. Но сосредоточить и своевременно, массированно ввести в бой - вещи и понятия весьма разные. Кутузов сделал только первое, к другому лишь качнулся, в то время как Наполеон решительно произвёл и первое, и второе.
  
   На самом деле, ни в одном пункте боя русские поначалу не могли задействовать против наступающего врага более 50-60 своих орудий одновременно. Против турок такая диспозиция, конечно, годилась, но не против Наполеона, всеми способами пытавшегося решить задачу, как выбить из горлышка бородинской 'бутылки' русскую 'пробку'. Ранним утром 26 августа (7 сентября) он сразу же ввел в бой против Багратионовых флешей 102 своих орудия, и потом решительно, с опережением против Кутузова, наращивал артиллерийские силы [43]. Сверх того, у Багратиона и людей было меньше, а потому перевеса в ружейном огне над наступающими французскими корпусами и дивизиями у 2-й русской армии тоже не было. Земляные укрепления были малочисленные, неоконченные, и 'песчаный грунт земли представлять мог лишь слабую защиту от артиллерии' [44]. Это был колоссальный минус, вогнавший армию Багратиона за Семёновские овраги и едва не доведший её до полного расстройства, когда командующий был смертельно ранен в ногу осколком французского ядра.
  
   Во всём изложенном, в более передовых формах применения французской артиллерии, в решительно произведенном Наполеоном массировании сил на направлении главного удара, кроется главная причина тяжелейших русских потерь в обороне и замеченных русскими медиками при лечении раненных признаков усиленного действия вражеских пушек в Бородинском сражении.
  
   Озабоченный результатами рекогносцировок местности Наполеон рассчитывал, как и Кутузов, исправить её недостатки своим искусством. Он задумал не просто наступление, но одно из первых в истории артиллерийских наступлений. В нём действовали крупные, по нескольку десятков пушек французские батареи, смело бросаемые вперёд и расставляемые так, чтобы брать в два-три огня каждую русскую позицию, создавая в ряде случаев 4-5 кратный перевес огня.
  
   Как общее массирование сил, так и массирование артиллерии было проведено императором французов последовательнее, решительнее. Положение обороны 2-й армии быстро стало угрожающим. Лишь когда с русской стороны были введены в действие людские и артиллерийские резервы, оно стабилизировалось. Но дивизии Багратиона уже были выбиты почти полностью, что сказалось на финальном соотношении потерь.
  
   Помимо изложенного (и в отличие от Наполеона) Кутузов, составляя свой план управления боем, последовал неэффективному принципу минимизации политической ответственности. Изначально, в попытке снизить оппозиционные настроения генералитета, он сохранил за Барклаем и Багратионом командование их прежними армиями. Теперь же, на Бородинском поле, в ущерб единой воле главнокомандующего, каждому из них Михаил Илларионович предоставил инициативу руководства флангами сражения без должного контроля со своей стороны. К этому же его толкали собственная малоподвижность и старость. Тучный Кутузов не мог, подобно Наполеону, передвигаться верхом, а ездил на больших дрожках, которые не везде по полю проходили.
  
   'Не в состоянии будучи во находиться время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность гг. главнокомандующих армиями и потому представляю им делать соображения действий на поражения неприятеля', - указал он в диспозиции к Бородинской битве [45].
  
   Это, конечно, позволяло перевалить с себя часть ответственности при неудаче (или воспользоваться, как на Дунае, инициативой подчинённых генералов), но шло в разрез многовековому принципу единоначального управления, основанному на том, что приказы выполняются лучше и быстрее согласований. Во время бородинского боя натиск французов на фланги русской позиции был разным по силе. Соответственно, разными были предположения командующих, что не могло не сказаться на взаимодействии. Действительно, вскоре возникла некоторая рассогласованность действий Кутузова, Барклая, Багратиона и Бенигсена (выполняющего функции начальника штаба объединённой армии). Наряду с тем, что главкома видели в слезах за иконой (перед боем), но не на поле боя во время оного, это породило отзывы участников событий из разряда 'нами никто не командовал'. Совсем не то было со стороны Наполеона, державшего битву в едином кулаке своей воли.
  
   Первой 'ласточкой' подобных разногласий стали распоряжения Л.Л. Бенигсена об изменении расположения ограниченных русских сил на закрылке левого фланга бородинской позиции, впоследствии преувеличенные и раздутые некоторыми историками до некого заметного вреда, якобы причинённого этими распоряжениями гениальному плану М.И. Кутузова. На это следует заметить, что небольшой корпус Тучкова всего лишь прикрывал непроходимость Утицкого леса, а потому невозможно видеть в частном изменении его положения нарушение каких-то важных замыслов главнокомандующего, - чуть ли не провал 'засады', подготовленной для Наполеона. На самом деле это был спор о способах противодействия попыткам вражеского обходного манёвра. Так рассматривали этот момент более близкие к событиям царские историки, отмечая, впрочем, что распоряжения Беннигсена были малоудачны, - Тучкову с его небольшими силами лучше было стоять в более закрытой позиции, как то изначально определили М.И. Кутузов и К.Ф. Толь [46].
  
   Впрочем, А.В. Геруа называет истинными виновниками приключившейся путаницы К.Ф. Толя и посланных им на рекогносцировку Утицы квартирьеров Фелькнера и Траскина, говоря о том, что Кутузов, давая задание 3-му корпусу, неправильно представлял себе утицкую местность. Поэтому главнокомандующий имел преувеличенное мнение об активных парирующих возможностях корпуса в отношении наполеоновского обходного маневра [47]. Но в любом случае, 'засады' для всей наполеоновской армии тут не было.
  
   Сразу после начала сражения активно распоряжаться стал уже яростно атакованный французами Багратион, отобрав из корпуса Тучкова дивизию П.П. Коновницына, тем ещё более нарушив начальную диспозицию и реально ослабив левый закрылок, но тут патриотические историки вреда решили не искать (Багратион, всё-таки).
  
   В ходе боя аналогичные примеры рассогласованных действий продолжились. Наиболее вопиющим из них стал увод без ведома командующего 1-й русской армией 1-й кирасирской дивизии, которую он сохранял для решительного удара в бою за Курганную высоту. 'По несчастию она была уведена, не знаю кем, на край левого фланга' [48]. В полной мере оправдал возложенные на него главкомом надежды только тактически рассудительный М.Б. Барклай де Толли, оказавшийся главным тактиком Бородинского сражения.
  
   Наконец, там, где всё-таки проявлялась твёрдая воля главнокомандующего М.И. Кутузова, дела тоже обстояли не гладко. Сегодня очевидно, что Наполеон быстро определился с направлением своего главного удара на левый фланг русских построений. Но для Кутузова это было не ясно, он слишком долго колебался, решая, куда ударит Бонапарт, - на Багратионовы флеши или на Бородино-Горки, чтобы отрезать правый русский фланг и прижать его к Москве-реке. Этого сценария Михаил Илларионович опасался больше всего, так как он мог нарушить целостность русских построений и опрокинуть весь хитроумный (как ему казалось) план сражения.
  
   Поэтому свою штаб-квартиру Кутузов ещё перед боем перенес из Татариново в деревню Горки, большую часть битвы находившуюся далеко от 'самого пекла', и тем лишил себя непосредственного влияния на его ход [49]. При этом, в попытке сберечь резервы и силы для отражения этого наиболее опасного в его представлении вражеского замысла, даже в свете определившегося после Шевардинского боя и движений Понятовского направления главного удара Наполеона, не было произведено заблаговременной, более крупной, чем посылка корпуса Тучкова 1-го, перегруппировки русских войск с правого фланга на угрожаемый левый. Между тем, она предлагалась М.Б. Барклаем де Толли, П.И. Багратионом и Л.Л. Бенигсеном [50]. Это произошло и по тем общим, прозрачным причинам, что Михаил Илларионович слишком оптимистично оценивал возможности 2-й армии Багратиона и вообще желал сохранить как можно больше не введённых в бой войск. В его представлении они могли либо решить исход боя в русскую сторону, либо быстро отступить от центра и правого фланга по самой проходимой, новой смоленской дороге и тем самым 'спасти армию'.
  
   В конце концов, именно поэтому по плану Кутузова, более защищённую и менее угрожаемую позицию за Колочей заняла более крупная 1-я русская армия, а дальше главком противился усилению за её счёт 2-й армии Багратиона, предназначенной им, фактически, в расход сражения. (Не подашь подкреплений, - их не выбьют огнем, а Багратион, глядишь, что-то придумает).
  
   Задуманная экономия не получилась. Сценарий боя, продуманный русским полководцем, сбылся в общих чертах, но все же не вполне в русле его ожиданий. Проводить предложенную генералами перегруппировку всё равно пришлось, но уже в ходе сражения, ценой ввода резервов в бой с ходу, маршевыми колоннами (предпочтительная, густая цель для вражеской артиллерии), и лишних потерь 2-й армии Багратиона, вынужденной первые часы боя держаться в меньшинстве, без подкреплений.
  
   Эту печальную ситуацию М.И. Кутузов умудрился ещё более ухудшить своей схоластической 'штыкоманией': 'В случае наступательного во время действия движения оное производить в колоннах к атаке, в каковом случае стрельбою отнюдь не заниматься, но действовать быстро холодным ружьем' [51]. То же самое о его повелениях приводит Н.Д. Неелов: 'наступательные действия производить колоннами к атаке и в этом случае запретить стрелять, а действовать холодным оружием' [52]. Что называется, страх и ужас: пройди плотным строем хотя бы 200 м с воткнутой в ствол ружья железякой, когда в тебя сначала выпустят картечные заряды сотня пушек, а потом - несколько тысяч пуль хорошо подготовленные французские стрелки...
  
   Одна только эта глупость, выдающая полное непонимание М.И. Кутузовым суворовских начал (какие штыки, когда при оборонительном характере сражения невозможно обеспечить внезапность и враг заранее сгруппировался), а равно непонимание возможностей и характера французского противника, достаточна для того, чтобы вынести Михаилу Илларионовичу жестокий приговор как бесталанному военному анахронисту. Он не сделал должных выводов из своего 1805 года, и все последующие 7 лет его мысль работала не над тем, чем надо.
  
   В позиционных, организационных и тактических условиях, которые русский главнокомандующий задал Бородинской битве, при неслыханном ожесточении и упорстве сражающихся в ней войск, могла произойти только чудовищная и бесполезная для России мясорубка.
  
   Не отказался Бонапарт и от попытки обходного манёвра, обрушив на ослабленный корпус Тучкова 1-го значительно более многочисленный польский корпус Понятовского, рассчитывая, что поляки, лучше знакомые с заболоченными лесами, справятся с этой задачей. Как ни странно на первый взгляд, это надо оценить не как негативный, а наоборот, - как позитивный момент срабатывания кутузовского плана и течения Бородинского боя. Было бы гораздо хуже, если бы Наполеон лишь сковал силы Тучкова, а большую часть корпуса Понятовского бросил правее, на разрыв обороны Багратиона у ближней лесной опушки.
  
   Всё же, возможность опрокинуть врага у русской армии имелась. Если бы Кутузов сумел эффективно отбить атаку Наполеона, увидеть эту возможность и воспользоваться ею, то, невзирая на Аустерлиц и Брайлов, на все свои бородинские слабости, артиллерийские и штыковые ошибки, он был бы покрыт лаврами величайшего полководца XIX века. Безоговорочно, без привлечения высших стратегических, спорных патриотических и дутых идеологических соображений. К сожалению, Михаил Илларионович ограничился тем, что поставил Бонапапарту трудную боевую задачу, при этом продемонстрировав себя 'ни капли не артиллерийским генералом', не приверженцем суворовской школы (которую он не понимал в самых её основах), и не вполне предвидя ходов, какими Наполеон будет его позиционный ребус решать.
  
  
   1. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 228, 229.
   2. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 163.
   3. Деккер К. История артиллерии. СПб.: Типография Х. Гипце, 1833. с. 107, 109.
   4. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 227, 229.
   5. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Том 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 458, с. 376.
   7. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С.6.
   8. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 162-163.
   9. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 168-170.
   10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 170, с. 139.
   11. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 143-144.
   12. Глинка С.Н. Записки С.Н. Глинки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', Типография Товарищества 'Общественная Польза', 1895. С. 254.
   13. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 223.
   14. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 80, с.88.
   15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 157, с. 129.
   16. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 101, с. 109.
   17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 141-142.
   18. Там же, с. 169-170.
   19. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 17-18.
   20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, комментарий 1 к док. N 113, с. 97.
   21. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 142-143.
   22. Там же, с. 165-166.
   23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 157, с. 129-130.
   24. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 187.
   25. Хомченко С.Н. Археологические находки боеприпасов как источник изучения бородинского сражения. Русские позиции // Бородино в истории и культуре. Материалы Международной научной конференции, Бородино, 7-10 сентября 2009 г. / Сост. А.В. Горбунов. - Можайск, 2010. 468 с.
   26. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 141, 143.
   27. Там же, с. 143.
   28. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 471, 475.
   29. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.13.
   30. Там же, с. 15-16.
   31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 142-143.
   32. Там же, с. 143-144.
   33. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 184.
   34. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 142.
   35. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 19.
   36. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Типография В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 45-46.
   37. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с.157, 159.
   38. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 11, 95, 98.
   39. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173 и коммент. 1, с. 142, 143.
   40. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
   41. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Типография В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 48-49.
   42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 142.
   43. Там же, с. 177.
   44. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 8.
   45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 142.
   46. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 152-153.
   47. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-31.
   48. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 30-31.
   49. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 177.
   50. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 27.
   51. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 143.
   52. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 13.
  
  
   6.2. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
   23 августа 1812 года Наполеон всеми своими силами выступил из Гжатска. В тот же день русский арьергард генерал-лейтенанта П.П. Коновницына был атакован авангардом Мюрата при деревнях Твердики и Гриднево. После долгого и упорного боя, в ночь на 24-е число, Коновницын отступил к Колоцкому монастырю. Уже в четыре часа утра боевые действия начались снова [1].
  
   Коновницын, понимая, что имеет дело не с идущим впереди французской армии отрядом, но с головой мощного потока, 'отослал назад пехоту с тяжелой артиллерией' (во избежание её захвата) и 'требовал умножения кавалерии' [2]. Эти распоряжения быстро оправдались и позволили ему уничтожить три эскадрона гусар легкой кавалерийской бригады генерала П. Мурье в бою при деревне Валуево. Однако, ввиду дальнейшего поспешного отступления Коновницына, который ясно видел 'полную невозможность не только удержать, но и задержать временно противника', за этот успешный бой (за 24-е августа центральный арьергард имел в потерях 2 убитых, 17 раненых и 29 лошадей) [3] никто был награжден.
  
   Отгадка скупости главнокомандующего, вероятно, состоит в том, что, помимо, Шевардинского, на левом берегу Колочи должен был строиться Бородинский редут, прикрывающий от внезапностей центр и правый фланг русской позиции, что из-за быстрого отступления арьергарда стало невозможным [4].
  
   Вслед за этим французы 'в больших колоннах пехоты, кавалерии и артиллерии' подступили к едва завершённому Шевардинскому редуту, защищавшемуся войсками генерал-лейтенанта А.И. Горчакова 2-го (брат и. о. военного министра в Петербурге) и явно обнаружили свое намерение 'атаковать Доронинско-Шевардинскую позицию' [5]. К этому времени Горчаков успел занять редут 9-ю батарейными 12-фунтовыми орудиями, и подтянул к нему пехоту 'дабы в случае отступления арьергарда генерал-лейтенанта Коновницына... служить ему подкреплением' [6].
  
   Отступивший от Колоцкого монастыря Коновницын оставил Горчакову своих егерей, занявших села Фомкино и Алексинки с кустарником между ними, а конницей пошел к основным русским позициям.
  
   Как только Наполеон увидел редут, находившийся на высотке, мешавшей обозревать находящуюся за ней местность, и затруднявший действиями своих пушек и стрельбой рассыпанных впереди него егерей наступление по большой дороге к с. Бородино, он приказал взять его. Против русской Шевардинской группировки из состава 2-й армии Багратиона, в числе до 18 тысяч человек и 46 пушек, были брошены вдвое большие силы при поддержке 180 орудий. Завязавшийся бой носил исключительно упорный и кровопролитный характер, причём П.И. Багратион, после утраты Шевардинского укрепления, провёл крупную контратаку силами 1-й и 2-й кирасирских дивизий.
  
   Действия сторон в этом бою говорят о том, что они воспринимали Шевардинскую позицию не как арьергардную, а как первую линию основной. По мнению противника она 'была выдвинута на несколько сот сажен перед фронтом главных сил и предназначалась, по видимому, для того, чтобы служить центром и принять нашу первую атаку' [7].
  
   Действительно, по всем обстоятельствам, какие известны о замысле М.И. Кутузова, Шевардинский редут был частью глубоко эшелонированной обороны, обеспечивая скрытность и дооборудование других её рубежей. Оставлять его до темноты было нежелательно. Вероятно, поэтому никакого письменного приказа на оставление редута историкам обнаружить не удалось. О его отдаче лично Кутузовым в 11 часов вечера (и, вероятно, устно из-за ночного времени) упоминает Н.Д. Неелов [8]. А.И. Хатов же пишет, что когда этот приказ был отдан русским главнокомандующим, дабы не подвергать войска, сражающиеся на Шевардинской позиции риску обхода со стороны далеко продвинувшихся через кустарник поляков Понятовского, его исполнению до наступления полной темноты противился князь Багратион [9].
  
   В донесении царю Кутузов дипломатично не упомянул об отходе 2-й армии от Шевардина, отослав тому план расположения войск на новых, Семеновских позициях и представив этот бой как победоносное отражение неприятеля на всех пунктах. Широко распространялась информация о захваченных возле редута атакой Глуховского полка французских пушках, которых было увезено с собой 5, а самодержцу Михаил Илларионович со своей обычной хитрецой донес о 8, 'из коих три, совершенно подбитые, оставлены на месте' [10]. В совокупности с паузой в активных действиях, взятой Наполеоном 25 августа, это питает общепринятую версию о Шевардинском бое, как о заранее спланированном арьергардном, для выигрыша времени. Однако, он был слишком крупным и кровопролитным для такового, явно входя в общий кутузовский план генерального сражения, и развиваясь не 'до', а 'в' системе рубежей левого фланга.
  
   Ещё одним подтверждением последнему выводу является то, как Михаил Илларионович сам рассказывал о Шевардинском деле близким людям, а не сановным современникам и участникам событий, от которых чего-то ждал: 'Вчерась на моем левом фланге было дело адское' [11]. Сказано прямо: не перед левым, а на левом фланге, так что и толковать тут нечего.
  
   Арьергардный же бой, по мысли М.И. Кутузова, должен был происходить при Колоцком монастыре, откуда, вопреки его ожиданиям, быстро отступил Коновницын, оголив правую, северную часть 1-й линии обороны, где находился недостроенный и не занятый войсками Бородинский редут.
  
   Не было упомянуто и о семи оставшихся в редуте русских 12-фунтовых батарейных пушках, прислуга и тягловые лошади которых были полностью перебиты, повреждены орудийные лафеты. Зато широко распространялась информация о захваченных возле редута легких французских пушках.
  
   Шевардинский бой хорошо показал, какого соотношения сил добивается Наполеон. Он преподал очередной урок массированного использования французской артиллерии. По свидетельству начальника артиллерии 3-го кавалерийского корпуса армии Наполеона полковника Л. Гриуа 'парапеты во многих местах были разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же, мёртвые' [12].
  
   Хотя наполеоновские потери составили более 1000 человек только убитыми и несколько сотен пленными, семь 6-фунтовых и полковых пушек, русские потеряли даже больше. Общие потери сторон оценивались в 5 и 6 тысяч человек соответственно. Русские жертвы могли быть ещё выше, если бы не хорошо проявивший себя А.И. Горчаков 2-й, стремившийся держать свои малочисленные батареи соединенно на господствующей позиции, удачно прибегавший к военной хитрости в сумерках конца боя [13].
  
   Однако высшим русским командованием урок опять не был усвоен. Пример Шевардина должен был заставить М.И. Кутузова подтянуть свои войска к местам вероятных атак, не полагаясь на запоздалое перемещение резервов в ходе грядущего сражения, а заодно пересмотреть расположение и приёмы использования собственной артиллерии. Но сделаны были лишь ограниченные выводы. Перегруппировка корпусов и дивизий на угрожаемый левый фланг, рекомендуемая Кутузову всеми тремя старшими генералами русской армии, заблаговременно проведена не была. Резервная артиллерия была придвинута к передовой, но не сразу вступила в бой. Она не приобрела необходимые формы крупных батарей с привязкой к местам действия против главных французских атак, а не к отдельным дивизиям и корпусам, продолжая страдать введением в бой 'по мере необходимости' (то есть с запозданием), и 'по чуть-чуть'.
  
   Нужных перемен в тактике и организации артиллерии не сделали до Кутузова Бенигсен и Барклай, - на удивление, их не произвёл и сам Кутузов, начинавший свою военную карьеру в качестве инженерного и артиллерийского офицера. Вероятно, тут сказались придворно-дипломатическая ориентация его интересов, и малый опыт в действиях против Наполеона, перекрытый сверху турецкой кампанией, где такой необходимости не ощущалось.
  
   Барклай, Бенигсен, и даже Горчаков, сразу же вооруживший Шевардинский редут 12-фт батарейными пушками, были хотя бы сторонниками группировать артиллерийские роты на выгодных позициях и не боялись ставить в передовые укрепления двенадцатифунтовки, что было в наполеоновских войнах вернее, нежели сомнительная идея загодя отделять половину пушек в резерв, а потом оттуда возвращать. Кутузовский артиллерийский маневр был таким же мертворожденным, как его штыковой удар. Дополнялась эта убогая система военных взглядов переоценкой строевой шагистики вкупе с недооценкой боевой роли стрелков, которая незаметно для Михаила Илларионовича возросла в наполеоновскую эпоху. Это не давало главнокомандующему правильно использовать ополчение и добиваться наилучших результатов в артиллерийских и стрелковых боях. Лишь в военном администрировании, по части дисциплины, маршевых и тыловых вопросов у М.И. Кутузова все было хорошо.
  
   При всей широте интеллектуального охвата поля боя и даже целей и перспектив войны в целом, иначе как выкидышем из суворовской 'науки побеждать', кутузовскую методу подготовки армии к сражению и взгляды на ведение баталии назвать нельзя. Поэтому Шевардинский бой закономерно стал 'предтечей Бородина' в смысле соотношения потерь. В ходе основного сражения оно окажется ещё хуже.
  
   Весь следующий день 25 августа (6 сентября) стороны готовились к генеральной битве. Но спокойствия не было и в помине. Шел егерский стрелковый бой, особенно интенсивный на левом русском фланге, в Утицком лесу, где он являлся продолжением отгремевшего накануне Шевардинского сражения. О его интенсивности говорит тот факт, что на смену уставшим егерям привлекались русские пехотные полки, также действовавшие в рассыпном строю [14]. Французы продолжали выполнять задачу оттеснения назад русских передовых частей для обеспечения развертывания своих войск на восточном берегу Колочи, русские - стремились не отдать им тропинок через Утицкий лес. В центре неприятельские егеря закрепились на небольшом плацдарме перед центральной батареей [15]. Против села Бородина, которым неприятель довольно упорно и безуспешно стремился овладеть 24-го числа, он укрепился шанцами [16]. Эти действия должны были усиливать колебания русского командования в определении места и направления главного французского удара.
  
   Наполеон в тот день производил разведку лично и тщательно. Даже 'сделано было по нём несколько картечных выстрелов' [17]. Он убедился в сложностях атаки на правый фланг русской позиции, уверившись в мысли сконцентрировать все свои силы в полосе от Бородино до Утицы. Вскоре на левом фланге французов остались лишь слабые прикрытия, предназначенные для того, чтобы вовремя поставить в известность императора, дабы тот мог двинуть навстречу маловероятной, но возможной с той стороны опасности свою гвардию. Она выполняла у Бонапарта ту же двойную роль (заслона и резерва), что и 1-я русская армия Барклая у Кутузова. Только император французов определил для этой функции до 20 тысяч (пусть лучших) войск, сконцентрировав все остальные для проведения атаки, а Кутузов - почти 70 тысяч, тем самым ослабив свою оборону у Семеновского.
  
   Из распоряжений Наполеона к Бородинскому сражению, отданных 25 августа, видно, что он придавал большое значение:
   - скрытности сосредоточения своих главных сил, произведенного лишь затемно;
   - достижению подавляющего превосходства французских батарей над русскими, с которыми они будут бороться;
   - участию в преодолении русской обороны наибольшего количества своих войск, не ослабляя их созданием крупных резервов. В отличие от Кутузова, Бонапарт не считал, что корпусные резервы должны быть 'сберегаемы как можно долее', и делал акцент не на их неприкосновенности, а на выполнении войсками поставленных задач: 'Всё... должно быть исполнено в порядке, сохраняя по возможности войска в резерве'.
   - пониманию войсками образа своих действий, общих обстановки и задач, для чего распоряжения, касающиеся артиллерии, инженеров и правого (ударного) крыла Великой армии были доведены до сведения левого крыла [18].
  
   Кутузов же 25-е число провел пассивно, и 'не отдал никакого приказа, каким обычно предваряют войска о сражении' [19]. Тактических разъяснений и уточнений к русской диспозиции от 24 августа не последовало. Результаты встречных рекогносцировок за наполеоновскими войсками были использованы мало и общо, приведя лишь к приказу о перемещении на крайний левый фланг корпуса Тучкова 1-го с отрядом ратников ополчения. При этом ничего не было указано к желаемому образу действий русских войск в обороне, наподобие остермановского 'Ничего не делать; стоять и умирать!' Недоразумения (наподобие противоречащего указаниям Кутузова распоряжения Беннигсена в адрес Тучкова) в такой обстановке были неизбежны, равно как тактические промахи в ведении боя передовыми русскими линиями.
  
   Зато на ночь глядя перед сражением в лагере русской армии состоялось политическое и идеологическое действо: среди войск пронесли икону покровительницы России, - Смоленской Божьей матери. 'Духовенство шло в богатых ризах, по временам останавливаясь и совершая молебствие; кадила дымились, свечи теплились, святая икона медленно шествовала; тысячи благочестивых воинов падали на колени, творя крестное знамение и молясь с усердием. Главнокомандующий, окруженный всем своим штабом (больше нечего было делать штабу) встретил икону и поклонился ей до земли'. [20].
  
   В третьем часу утра, после краткого отдыха, Наполеон узнал, что русские войска остались на месте и был этим очень обрадован. Собравшимся вокруг него во множестве офицерам он сказал: 'Сегодня немножко холодно, но ясно: это солнце Аустерлица'. В пять часов он сел на коня и поскакал на свой правый фланг, к месту главной атаки. В войсках Великой армии зачитывали его приказ 'о великой битве под Москвою' [21].
  
   К семи часам утра по московскому времени 26 августа (7 сентября) 1812 года битва загромыхала, начавшись с французской атаки на село Бородино. Под покровом сильного тумана дивизия генерала А.-Ж. Дельзона, принадлежавшая к корпусу Богарне, ворвалась в него 'с невероятною быстротою' [22]. Имевшие численный перевес французы застали врасплох русских егерей, бежавших, не успев уничтожить мосты через речку. По одному из этих мостов 106-й полк генерала Плозонна перешёл на правый берег Колочи, создав угрозу деревне Горки, где расположился русский главнокомандующий.
  
   В восьмом часу утра Бенигсен и Барклай, по согласованию между собой, наверняка по санкции находившегося в Горках Кутузова, тремя полками (1-й, 19-й и 40-й егерские) контратаковали прорвавшегося противника и прогнали его обратно за деревню Бородино. Французы, в свою очередь, атаковали повторно и после 9 часов утра вновь заняли Бородино. Русские отошли, уничтожив мосты через Колочу. Плозонн стал первым французским генералом, убитым в Бородинском сражении [23].
  
   Это был закономерный ход со стороны Наполеона, фактически усиленная демонстрация и разведка боем с целью уверить русских в направлении главной атаки на центр их позиции. Демонстрация полностью оправдала себя. Получив отпор, французы перешли к обеспечению северного фланга своего главного удара, выставив на бородинских высотах батарею из 38 орудий для ведения огня по центру русских построений. При этом они ни секунды не потеряли для исполнения своего главного плана, а М.И. Кутузов в самом начале боя получив подтверждение своих сомнений, должен был замешкаться с распоряжениями в пользу Багратиона.
  
   Всего на 30-45 минут позже начала боя за Бородино, в половине восьмого часа утра, главный удар Бонапарта обрушился на Багратионовы флеши. Они были атакованы 1-м французским корпусом маршала Даву, имевшим впереди 5-ю дивизию Компана. Русские егеря охранения были быстро отброшены, но затем огонь артиллерии флешей остановил французов.
  
   Огонь 102-х французских орудий, первоначально сосредоточенных против флешей оказался неэффективным 'по значительному их расстоянию от наших укреплений'. Этот начальный момент артиллерийского боя оказался единственным, когда на русскую пользу сыграл расположенный перед флешами обширный кустарник. Французское командование, которое вместе с Наполеоном пребывало вблизи места атаки, быстро приказало подать пушки вперед и они опять открыли сильнейшую канонаду [24].
  
   После короткого замешательства, французы возобновили атаку, стремясь ворваться на русские укрепления с юга. Тут на краю Утицкого леса был ранен генерал Компан. Опять возникло замешательство, и атаку возглавил лично маршал Даву. Он получил контузию, но его солдаты ворвались в южную флешь.
  
   С русской стороны, близко девяти утра, была произведена контратака привлеченной Багратионом из своего резерва 2-й сводно-гренадерской дивизии под командованием М.С. Воронцова (ранее участвовала в Шевардинском бою) с целью вернуть утраченные позиции. Дивизия, имевшая в своём составе менее 5000 бойцов, не могла решить эту задачу против целого французского корпуса. В считанные минуты от неё осталось не больше 300 человек во главе с одним полевым офицером. Её командир первым из русских генералов был ранен и покинул поле боя [25]. Но и французы напрягали все свои силы, потеряв после Компана ещё двух генералов. В командование 5-й дивизией вступил присланный от Наполеона генерал-адъютант Ж. Рапп. Ему, во взаимодействии с направленным Наполеоном на помощь Даву 3-м корпусом маршала Нея, в то же время начавшим атаку деревни Семёновской, удалось в первый раз ненадолго занять флеши, а один из французских батальонов дошёл даже до края Семеновского оврага.
  
   На этот раз русские контратаковали двумя дивизиями (Дуки и Неверовского), наступающие вновь покатились назад, оставив восточную и северную флешь. Но, заставив замолчать орудия флешей, французы успели подтянуть и усилить свою артиллерию - до 200 пушек, создав в них многократный перевес. Их ужасный огонь истреблял целые подразделения. По свидетельству одного из участников сражения с французской стороны, капитана Жюно, из пошедших в одну из контратак 1500 русских кирасир 'вернулось из них к своим линиям едва ли более 200 человек'. После этого, в начале 11 часа, французские дивизии вновь перешли в наступление, заняв все флеши [26].
  
   Для отражения этого натиска командующий 2-й русской армией князь Багратион был вынужден забрать 8 батальонов пехоты из 7-го корпуса Раевского (начало сказываться отсутствие заблаговременной перегруппировки). Все батареи, стоявшие в резерве, были выдвинуты в первую линию, и данный момент сражения обозначает ввод в бой всей артиллерии 2-й армии (резерв 1-й армии, он же главный артиллерийский резерв, все ещё сохранялся) [27].
  
   Не дожидаясь полного сосредоточения против себя войск Нея, Багратион контратаковал, забрав для этого с другого, южного своего фланга дивизию Коновницына, которую бросил на угрожаемые высоты у Семеновского. Однако этим был ослаблен левофланговый корпус Н.А. Тучкова 1-го. На него тоже обрушились крупные силы корпуса Понятовского, имевшие к тому же многократный перевес в артиллерии, и в начале 11-го часа русские были вынуждены отступить из Утицы. Там начинался упорный бой за Утицкий курган.
  
   В то время, как командующий 2-й русской армией использовал все свои резервы, помощь от главнокомандующего М.И. Кутузова к нему все никак не поспевала. Не смотря на успех русской контратаки на Семёновские высоты и возвращение оборонявшихся в северную и восточную флеши, фланги ожесточенного боя под натиском противника подавались назад и слабели. Неприятель искал место для прорыва и нащупал его между флешами и краем Утицкого леса, в том месте, откуда контратаковала ослабленная теперь дивизия Дуки и ушла на высоты дивизия Коновницына, между флешами и краем Утицкого леса. Там появился 8-й вестфальский корпус генерала Жюно.
  
   Эта грандиозная резня описана в историко-патриотических источниках как целые восемь (!) атак на Багратионовы флеши, призванные подчеркнуть стойкость русских. Между тем, восемь отдельных атак на протяжении четырёх часов - явная чепуха. На самом деле имело место три натиска наполеоновских войск, причём каждый последующий являлся развитием предыдущего. Ничто, никакие стойкость и моральный дух, а тем более последующие ухищрения историков, не могли возместить изначального недостатка русских сил левого фланга и огрехов в управлении артиллерией, которыми было отдано наполеоновским пушкам 3-5 кратное превосходство в решающие моменты. После 11 часов дня, когда во время боя на главной Семёновской высоте, где находился штаб 2-й русской армии, был ранен Багратион, события грозили обернуться для храбрых русских войск исключительно дурно.
  
   Положение спас командующий 1-й русской армией М.Б. Барклай де Толли, заблаговременно выславший на левый фланг, помимо четырех гусарских и драгунских кавалерийских полков под командой генерала И.С. Дорохова (на что, вероятно, согласился Кутузов), целый 2-й пехотный корпус генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута, который закрыл брешь и отбросил Жюно к лесу. Барклай сделал распоряжение не позже 9 часов утра, как только понял, что у французской атаки на Бородино дальнейшего развития не будет. Это в конце концов заставило Наполеона искать новое место для прорыва, - в центре русской позиции.
  
   По данным М.И. Богдановича, подоплека этого крупнейшего и самостоятельного решения командующего 1-й армией была такова: П.И. Багратион, минуя М.И. Кутузова, прямо обратился к М.Б. Барклаю де Толли 'с просьбой о подкреплении левого крыла частью войск Первой армии'. Тот, правильно оценивая угрожающую обстановку, просьбу выполнил, в то время как главнокомандующего соединенными армиями пришлось просить о помощи вторично. Как следствие, направленная М.И. Кутузовым на левый фланг помощь была недостаточной и запоздала [28]. Эти же обстоятельства привел в своем разборе Бородинского сражения А.В. Геруа [29].
  
   Тот факт, что вынужденный стоять на смерть Багратион быстрее получил подкрепления от Раевского, Тучкова и Барклая, нежели от собственного главнокомандующего, весьма красноречив к полководческому портрету М.И. Кутузова и 'достоинствам' навязанной им своим генералам диспозиции Бородинского сражения, которую главком с упрямством продолжал отстаивать.
  
   Диспозиция Кутузова едва не закончилась крахом, и вытащил из него свою армию не он, а героизм истребляемых войск Багратиона и 'дрянной' по запальчивому мнению грузинского князя, генерал Барклай. Он с самого начала битвы не "купился" на демонстрацию Дельзона в Бородино, воспользовался разрешением главкома 'делать соображения' и, отставив в сторону былую неприязнь, совещался с Беннигсеном.
  
   Впоследствии, начиная с описания битвы, сделанного К.Ф. Толем и изданного в 1839 году, отдача распоряжения Багговуту стала приписываться Кутузову. Чтобы закрыть вопрос о том, кто из командующих сделал распоряжение, предотвратившее катастрофу, надо лишь указать на донесение Багговута Кутузову: 'Когда неприятель повёл атаку на наш левый, я по приказанию главнокомандующего 1-й Западной армией пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного' [30]. О том же гласит рапорт Багговута Барклаю де Толли: 'я по приказанию Вашего Превосходительства пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного' [31].
  
   Пока выходил в контратаку корпус Багговута, 2-я армия, потеряв Багратиона, пришла в расстройство. 'В мгновение ока пронесся слух о его смерти, - вспоминал А.П. Ермолов, - и войск невозможно удержать от замешательства... Одно общее чувство - отчаяние! Около полудня 2-я армия была в таком состоянии, что некоторые части её не иначе, как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок' [32]. П.П. Коновницын временно заменил П.И. Багратиона, пока не пришло распоряжение М.И. Кутузова, не имеющее, однако, никакого тактического характера: принять командование Д.С. Дохтурову [33].
  
   По свидетельству М.Б. Барклая де Толли, в тот момент 'Его (Дохтурова) пехота была совершенно расстроена и рассеяна в малых кучках, остановленных уже за главною квартирою, на большой Можайской дороге'. 'Все укрепления с частью батарей достались неприятелю' [34]. Но подкрепленные крупными резервами фланги у французского прорыва устояли, и это не дало возможности врагу завершить начатое.
  
   Приказ главкома, последовавший Дохтурову, был пуст, как и приказы, раздававшиеся 130 лет спустя во время Великой Отечественной войны: 'Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению' [35].
  
   Дохтуров, который по своему прибытию нашёл войска 'в большом смятении', изображая хладнокровие, сел посреди воющих пуль и ядер на армейский барабан, и заявил: 'За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!' [36].
  
   Тем временем М.Б. Барклай де Толли спешил переместить справа налево, на фланг Дохтурову, 4-й корпус генерал-лейтенанта А.И. Остермана Толстого. Кутузов, в свою очередь, наконец-то прислал из своего резерва Литовский, Измайловский, Финляндский гвардейские полки (лишнее доказательство того, как он давил из себя 'сохраняемые сколь можно долее' резервы полками, а Барклай, подобно Наполеону, мыслил корпусами). Количество действующих русских пушек на участке 2-й армии наконец-то достигло 200, - то есть равенства с врагом, начавшим переброску своих орудий к центру русской позиции. В результате Дохтуров, хоть и потерял деревню Семеновскую, но, отступив за неё не далее километра, закрепился на новом рубеже.
  
   Так из-за отсутствия своевременной перегруппировки, произошло раздергивание как правофланговых, так и гвардейских резервов, могущих быть использованными в контрнаступлении против Наполеона (плана которого русский главнокомандующий, однако, не имел, по всей видимости, полагаясь на такой примитивный замысел, как встречный удар после ослабления и деморализации разбившегося о русскую оборону противника).
  
   Ад продолжился в центре русской позиции, на курганной высоте с батареей Раевского. Эта высота уже бралась французами около 11 часов дня, но мощную контратаку возглавил А.П. Ермолов, увлёкший в неё 2 полка из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского (в том числе полк будущего фельдмаршала, светлейшего князя И.Ф. Паскевича) , поддержанные двумя полками кавалерии генерал-майора Ф.К. Корфа, которые спешно прислал всё тот же М.Б. Барклай де Толли.
  
   К 14 часам французы возобновили общий штурм курганной высоты, для которого стянули огромное количество артиллерии (до 300 стволов), благодаря отступлению Дохтурова, взявших русских в перекрестный огонь. 'Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллериею' - вспоминал М.Б. де Толли [37]. Под прикрытием жуткой канонады Е. Богарне повёл на штурм три пехотные дивизии. Посчитав это недостаточным, Наполеон, массируя силы, приказал атаковать высоту с фланга генералу О. Коленкуру, который со своими кирасирами обманным манёвром помчался вправо от высоты, а затем повернул на неё.
  
   Этот момент сражения наиболее выпукло показал как высочайшее мужество противоборствующих войск, так и отсталость принципов управления артиллерией со стороны русских командующих. За 18 пушек на центральной позиции, в то время как Наполеоновские батареи состояли минимум из 35-40 орудий, за рассеянность артиллерии в войсках, её задерживание в резерве и потому неспособность собраться воедино, заткнув французскую канонаду и прервав продольное движение Коленкура вихрем картечи, Кутузова можно только критиковать и порицать. Тот, кто маскирует эту недальновидность героизмом сабельных и штыковых атак, делает чёрное дело.
  
   В ужасном кровопролитии центральная высота пала. Пал смертью храбрых генерал Коленкур, воспеваемый французской историей так же, как американской - генерал Пикет, своей атакой обозначивший наивысшее достижение армии КША при Геттисберге. Русские отошли не более чем за 800 метров, - за Горецкий овраг. Два кавалерийских корпуса французов (Латур-Мобура и Груши) бросились развить успех и прорвать истощённую русскую оборону. Им навстречу Барклай бросил свою кавалерию, - корпуса Ф.А. Корфа (то, что от него осталось после изъятия ряда полков) и К.А. Крейца.
  
   За пределами ураганного действия французских пушек, при невозможности ведения целенаправленного огня по мешанине боя, чуда не случилось. Французские кавалерийские корпуса не опрокинули противника и сами разбились. По сути, это был конец французского наступления. У Наполеона не осталось резервов кроме его гвардии. А на этот последний шаг он не решился.
  
   М.Б. Барклай де Толли стал спасителем русской обороны, исполнив просьбу раненного князя Багратиона: 'Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него'. На Кутузова после всего происшедшего Багратион не уповал, и уповать не мог.
  
   При этом следует полагать, что перемена Наполеоном направления главного удара от Багратионовых флешей на север к центральной высоте с батареей Раевского, стала его ошибкой, основанной на известной порывистости императора. Конфигурация фронта в этой части поля боя была хороша лишь для атаки на выступающую русскую позицию, но не для её прорыва, а кавалерийские резервы 1-й русской армии наиболее близки к этому участку для предотвращения такового. Лишь продолжая удары на Семеновское и в его обход с юга, Бонапарт мог довести дело до прорыва обороны русской армии.
  
   В то же самое время на крайнем левом фланге Понятовский, отбросив остатки корпуса Тучкова в Утицкий лес, так и не прошёл эту неблагоприятную местность, усеянную русскими стрелками. Отдельные польские отряды сумели-таки выйти на северную опушку, но не за флангом русских, как нужно было для успеха обходного манёвра, а впереди него (поскольку Дохтуров отступил), и их настойчивость пропала даром.
  
   А что же на протяжении неистовой битвы делал М.И. Кутузов? Примеров его мастерства в руководстве сражением до сих пор не обнаружено, а те, что поднимаются на щит почитателями, вызывают потребность в разборе, после чего недоумений остаётся больше, чем похвал.
  
   Выше упоминалась запоздалая инициатива русского главнокомандующего в подкреплении Багратиона, за которого он наконец-то встревожился не меньше Барклая. Примерно в то же время (около 11 часов) Кутузов стал инициатором рейда конницы Платова и Уварова в обход левого крыла французской армии, восторженно воспринимавшегося советскими историками, но, вопреки хвалебной оценке, давшему очень мало результатов. Сам Михаил Илларионович тоже считал, что поставленная задача конницей не выполнена, и отказался награждать этих кавалерийских генералов. Что же произошло, и кто был виноват?
  
   Главная квартира полководца размещалась в деревне Татариново за центром русской позиции. Но он скоро перебрался в деревню Горки на правом фланге, откуда и отдал приказ на конный рейд. Угадывается, что Кутузов до последнего опасался обходного маневра Наполеона через Колочу, и встревожился после ухода на помощь Багратиону правофлангового корпуса Багговута. Барклаев приказ Михаил Илларионович не отменил, поскольку ясно было, что 2-я русская армия ведёт тяжелый бой. Но считал нужным прощупать левобережье Колочи. Для этого как раз и было приказано совершить рейд Ф.П. Платову и М.И. Уварову. Другой целью было ослабление французского натиска на Багратиона.
  
   Обе причины в своём соединении довольно веские (если задачей армии считать жесткую оборону и ничего кроме обороны), хотя трудно было ждать, что Наполеон при Бородино применит двойной охват центра русской позиции. Этому не благоприятствовали ни сама позиция, ни чисто оборонительные движения русских.
  
   Но если полагать, что Кутузов рассматривал возможность превратить разведку боем в полноценный обходной манёвр, то сразу возникают два очевидных вопроса. Первый: почему рейд был предпринят столь малыми силами, - 4500 сабель, половина из которых, - казачья конница, храбрая, но с трудом подчиняющаяся требованиям единого командования и натиска? Второй: задача разгромить французов при помощи обходного манёвра противоречит задаче ослабления французского удара на Семеновское. Ведь для эффективного обходного манёвра желательно, чтобы резервы противника вовсе не 'придержались', а вступили в бой в другом месте.
  
   По-военному, простите, - либо одно, либо другое. Но не всё в одной тактической куче. Если это был обходной манёвр, - то, помимо недостатка сил, он был предпринят преждевременно. Французы ещё не ввели в бой не только свою гвардию, но даже свою кавалерию. Вот почему этот манёвр не инициировал Барклай, и правильно сделал: всего через три-четыре часа спустя русская кавалерия понадобилась ему в рубке у Горецкого оврага. Лишь в это время наступил момент для контрудара (если бы к нему остались резервы и силы, а главное, будь он продуман заранее).
  
   В результате малой силы предпринятого кавалерийского движения и его слабой настойчивости (Платов и Уваров тоже ведь знали о наличии у Наполеона ещё не использованной мощной конницы), оно было легко отбито силами кавалерийской бригады Орнано. Возможно, что после горецкой сечи кураж у русских кавалеристов был бы другой (становилось понятно, что перед ними только прикрытие), но это, благодаря нетерпеливому повелению главнокомандующего, перешло в разряд 'возможного', не осуществившись. Зато Наполеон сразу кинулся с рекогносцировкой и повелениями на свой левый фланг, после чего проводить полноценный обходной манёвр русской стороне стало проблематично.
  
   Единственное, чему рейд с высокой долей вероятности поспособствовал, - укреплению решения Наполеона не вводить в бой свою старую гвардию. Ведь он изначально использовал её как резерв для проблем 'слева', поскольку решительно перегруппировал всю французскую армию направо. Поняв, что битва затягивается, а направление угрожаемое (кто его знает, может, у русских всё-таки есть ещё один корпус конницы), он уже не мог поступить иначе.
  
   Преждевременное и плохо подготовленное движение всегда сужает дальнейшие тактические возможности. Это - аксиома тактики, известная ещё до XIX века. И в данном случае, неизвестно, насколько рейдом Платова и Уварова были уменьшены угрозы для левого фланга русской армии, но внезапность и результативность контрнаступления через Колочу были утрачены. Соответственно, не стоит идти на поводу не только у 'героической', но и у 'компромиссной' позиции, что эта 'диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской'. Пользу мог принести только результативный удар русских войск в обход группировок французской артиллерии, с обращением захватчиков в замешательство и нанесением им крупных потерь. А этого не случилось.
  
   Вероятно, по ходу битвы понял это и Михаил Илларионович, но не мог же он обвинить сам себя, а поэтому встретил вернувшихся из рейда генералов более чем холодно. 'Я всё знаю, - Бог тебя простит!' - отрезал главнокомандующий пояснения Уварова. Кавалеристы не были представлены к наградам. Более того, Кутузов прямо отписал царю, что наград они не заслужили.
  
   Существует также вероятность того, что конный рейд укрепил Бонапарта в целесообразности переноса атакующих усилий на центральную или курганную высоту, после взятия которой у французских корпусов был короткий маршрут на свой левый фланг в случае повторения русской 'диверсии'. В этом случае рейд реально помог Дохтурову, но, опять же, - этим ещё больше осложнилась возможность активных русских действий справа. За вынуждение Наполеона к снятию части напряжения с русского левого фланга в пользу попытки совершить прорыв русской обороны в центре, и за его некоторое замешательство, способствовавшее перемещению налево последнего пехотного резерва Барклая - корпуса Остермана-Толстого, - было заплачено перспективами сражения.
  
   Учитывая, что французская армия эффективнее 'перемалывала' русские войска достигнутой (и растущей!) концентрацией своей артиллерии, - это встречное движение массы наполеоновских войск и последних русских резервов стало ещё более негативным моментом. Оно позволило Наполеону завершить последовательное обескровливание всех обороняющихся дивизий и корпусов. Резервов у Кутузова с Барклаем не осталось. Бить француза надо было там, где он не выставил свои пушки. А потому этот пехотный корпус надо было либо бросать через Колочу вместе с кавалерией Платова и Уварова, либо освободить с его помощью кавалерию Корфа и Крейца для этой же цели. Произойди с правого русского фланга крупная атака в нужное время, - судьба сражения для Наполеона действительно повисла бы на волоске. Но для такого хода событий русским командованием не было подготовлено решительно ничего.
  
   Когда начала затихать канонада, Кутузов выглядел удовлетворенным. Не обладая полными донесениями о потерях, а, возможно из морально-политических соображений, он решился на разглагольствования о том, что 'неприятель отражён на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли русской'. Об этом он даже направил записку М.Б. Барклаю Де Толли. Поразительна мотивировка Михаилом Илларионовичем этого своего решения: 'Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии'. (?!) Наступать с целью 'спасти артиллерию', - это не есть продуманно и решительно наступать. К полуночи выспренная болтовня главкома закончилась, и в адрес подчинённых ему командующих были направлены приказы отступать. М.Б. Барклай де Толли 'в пылу негодования изорвал бумагу'.
  
   Вопреки напраслине, возводимой на него рядом отечественных 'историков' этот почти безупречный логик был далёк от мыслей от поражении. Пусть не было сил и верного способа наступать, но надлежало использовать все результаты ужасного сражения. К числу таковых относилось хотя бы стояние на поле кровавого боя, важное в средние века, и сохранившее своё значение в начале века XIX. Именно так поступил Наполеон под Прейсиш-Эйлау, несмотря на свои удручающие потери в том сражении. Однако даже сатисфакции остаться на поле невероятной по жертвам и стойкости брани, русский главком своим истерзанным бойцам не дал. Погнал на восток солдат, отразивших французскую армию, жизнями своих товарищей выправивших огрехи в тактической диспозиции и ошибки в управлении артиллерией. Не вспоминая хождения за иконой, напускных слёз и патетических слов, устно и письменно розданных перед Бородинской битвой. Одно и остаётся утешаться, - его стратегической прозорливостью, правда не большей, чем у Барклая.
  
   Это был катастрофический момент потери всех надежд. Битва протекала тяжело и закончилась не победно. Но это совсем не означало, что надо было срочно отступать. За горами трупов, на хорошей оборонительной позиции, после произведённого на противника морального эффекта, армия была не в большей опасности, чем накануне. Чтобы атаковать повторно или пойти в обходной манёвр на Можайск, Наполеону нужно было время привести свои войска в порядок. Он приказал оставить захваченные полевые укрепления и отойти на исходные позиции. Русская артиллерия была в целости и с запасом зарядов на день боя: 'решился я сегодняшнюю ночь устроить всё войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение' - читаем в упомянутой записке Кутузова. На Бородинское поле вышли русские конные дозоры, занимая высоты. Найдётся ли историк, готовый утверждать, что после полуночи 26 августа (7 сентября) 1812 года изумительный, жертвенный дух русской армии куда-то исчез, а её уныние превзошло французское уныние?
  
   Кутузов прямо называл среди причин, побудивших его отступать от Бородина к Москве, как большие потери, так и 'то, что вся наполеонова гвардия была сбережена и в дело не употребилась', а русская армия ввела в бой всё, что могла 'до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию'. И всё же, в полном соответствии с его характером, это были 'дальновидные', не действующие в ближайшие сутки причины. Подобно сходу с Праценских высот в опасении царской немилости; оставлению Рущука в 'предвидении' прорыва турок от Видина; рейду Платова и Уварова, поспешно приказанному под воздействием угрозы для 2-й русской армии; отступление с Бородинского поля было осуществлено поспешно, под влиянием поразивших воображение главкома угроз и до развития могущих оказаться благоприятными обстоятельств. В конце концов, можно было на ходу соединить понесшие наибольшие потери дивизии, отделив в резерв наименее потрёпанные из них, как поступал в подобных случаях Каменский 2-й.
  
   По всем признакам, материальных, тактических, организационных и морально-психологических причин для быстрого отступления русской армии не было. Наоборот, главнокомандующий пожертвовал отрезвляющим эффектом, произведённым на врага и временем для эвакуации раненых, из-за чего многие из них были брошены не дальше Можайска. 'Злодей' Бонапарт не был настолько бесчеловечен к своим раненым и больным после Прейсиш-Эйлау, хотя даже спустя десять дней, после его отхода с поля той битвы, их часть попала в русский плен.
  
   Конечно, это всё равно была бы не решающая и пиррова победа, даже если б Наполеон постоял напротив, а потом отошёл назад, как при Прейсиш-Эйлау, или затеял, как при Гейсбельрге, новый марш-манёвр, снова вынуждая русскую армию к отступлению. Но это всё же стало бы неоспоримой моральной (и тактической) победой, вместо двухвековых уверений наших истории с пропагандой о таковой (и французской - с более весомыми основаниями, - о том же). Отказаться от такого венца боя было субъективной ошибкой Михаила Илларионовича, хуже фиксации Барклая на отступлении от Смоленска. Она 'увенчала' собой другие ошибки, допущенные перед сражением и в ходе сражения, приведя, в итоге, французов к Москве.
  
   Вместе с тем реальная, способная сокрушить Бонапарта, победа великолепной русской армии над самоуверенным и небезупречным, отнюдь не гениальным врагом, при Бородино была возможна. Не лишне, вместо осыпания лаврами 'Спасителя' и приукрашивания истории, задуматься о том, как это произошло, какие пути и возможности достичь победы, были упущены.
  
  
   1. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 14-15.
   2. Давыдов Д.В. Сочинения. М.: Типография Бахметева, 1860. Часть I. С.17.
   3. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 473-474.
   4. Ануфриев В.П. Хронология Шевардинского боя. // Международный научный журнал Исторический Формат, N 3, 2015. С. 145-146.
   5. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 480.
   6. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 20.
   7. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 35.
   8. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 22-23.
   9. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 37-38.
   10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 175, с. 144-145.
   11. Там же, док. N 177, с. 146.
   12. Гриуа Л. // Французы в России. 1812 г. по воспоминаниям современников - иностранцев. Неман - Смоленск - Бородино - Вступление в Москву / Сб., сост. Васютинский А.М. и др. М.: 'Задруга', 1912. С. 134.
   13. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 478, 488.
   14. Там же, с. 495-499.
   15. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 289-291.
   16. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 16-17.
   17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 165.
   18. Там же, с. 166-169.
   19. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 228.
   20 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 171.
   21. Там же, с. 172-173.
   22. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 163.
   23. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 291-293.
   24. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 177-178.
   25. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 294.
   26. Там же, с. 295.
   27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 182.
   28. Там же, с. 182-183.
   29. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с.43.
   30. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 178, со ссылкой на РГВИА, Ф. 103, оп. 208-а. Св. О, д. 1, ч.1, л. 156.
   31. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 23-26.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 189.
   33. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 27.
   34. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 28.
   35.Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 83, с. 93.
   36. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 179.
   37. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 30.
   38.
  
  
   6.3. Потери сторон и дополнительный разбор.
  
   Бородинское сражение стало самой кровопролитной однодневной битвой XIX века и одним из самых кровавых сражений наполеоновских войн. Только в пятидневной 'Битве народов' под Лейпцигом, состоявшейся в октябре 1813 года, потери сторон превысили бородинские. Людские жертвы в ней, однако, до сих пор определяются разноречиво. Не вдаваясь в дискуссии, в качестве наиболее вероятной цифры наполеоновских потерь следует принять французские авторитетные данные, так же как для русских - архивные русские.
  
   По ведомостям архива военного министерства Франции Наполеон потерял при Бородине 6567 человек убитыми и 21519 ранеными, а всего 28086 человек. Французские исследования на предмет полноты данных поднимают эту цифру (округлённо) до 30 тысяч человек.
  
   Согласно опубликованных в 1872 и затем в 1954 году сводных ведомостей потерь 1-й и 2-й Западных армий, число русских потерь под Бородино составило 38,5 тысяч человек. Но их изучение выявило неполноту: они не учитывают потери казаков, ополчения, 32 эскадронов кавалерии, 6 пехотных батальонов, 11 артиллерийских рот и некоторых других частей. С.В. Шведов на этом основании пришёл к заключению, что русская армия потеряла около 53 тысяч человек, что совпадает с оценками русских дореволюционных авторов.
  
   Но, в свою очередь, эта цифра превышает указанную в 'Списках убитым, раненым и награжденным воинским чинам 1812-1814 гг', составленным Военно-учётным архивом Главного штаба российской империи (хранятся в РГВИА), согласно которым выбыло из строя 45,6 тысяч человек. На эту цифру опирался Н.А. Троицкий, и она, по видимому, заслуживает большего доверия, чем экстраполяция Шведова.
  
   Таким образом, официально признанный минимум потерь в Бородинской битве составляет 28,1 тысяч человек с французской стороны против 45,6 тысяч с русской. Округленное соотношение составляет 1 к 1,6. То есть, обороняющиеся войска понесли значительно больше потерь, при том на позиции, которую русское командование само выбрало и оборудовало. Из-за этого общее соотношение сил перед Москвой вновь изменилось в пользу Наполеона.
  
   При огромных людских потерях трофеи сторон оказались очень скромны, что свидетельствует о взаимном упорстве: русские взяли 13 пушек и 1000 пленных, среди которых одного раненного генерала Ш.-О. Бонами, французы - 15 пушек и тоже 1000 пленных, среди которых оказался один раненный русский генерал - П.Г. Лихачёв. Меньше всего разницу потерь можно списать на разницу боевого духа и мотивации армий. С русской стороны она была даже выше. Во всяком случае, первоначальное намерение Кутузова не отступать и завтра устроить новый бой, было воспринято русской армией с достоинством, как должное. В то же время, по отзывам ныне известных источников, во французских и союзнических войсках царило определенное разочарование результатами битвы.
  
   Как же произошла эта бойня? Подытоживая и расширяя уже описанное, видится следующее.
  
   1) Бонапарт более массированно, мобильно и искусно использовал свою артиллерию. Она была хорошо организована для целей артиллерийского наступления, достигала 4-5 кратного перевеса во всех основных пунктах/моментах боя, вступая в дело своевременно и сосредоточенно, обстреливая густые и компактные цели, в то время как многие русские пушки, подтягиваясь с опозданием и сглаживая перевес, таких благоприятных условий для работы уже не находили. Даже четверть часа для обстановки в сражении - это уже много. Атакующие строи, так или иначе, рассыпаются. При наличии перед собой многочисленной вражеской артиллерии на первый план выступает не поражение живой силы противника, а контрбатарейная борьба. Успешно использовали французские канониры и фланкирующий огонь по центру русской позиции после отхода левого русского фланга.
  
   Этому со стороны русских войск была противопоставлена малопригодная и недостаточно мобильная тактика резервирования артиллерии, держания батарей распыленно, в привязке к поддерживаемым ими дивизиям и корпусам. Батареи заблаговременно укрупнены не были. Русская артиллерийская организация включала в себя десятки рот, без практики ведения сосредоточенного огня целой артиллерийской бригадой или полубригадой, в то время как ключевых пунктов для артогня на Бородинском поле были единицы. Описание Бородинского сражения пестрит упоминаниями крупных французских и мелких русских батарей.
  
   Учитывая характер организации русской артиллерии, менять которую нужно было только заблаговременно, сетования М.И. Кутузова на недостатки её действия, что 'тому причиною была смерть Кутайсова' лишены основания. Организация французской артиллерии не была своевременно изучена и проанализирована ни 28-ми летним начальником артиллерии, ни убелённым сединами главнокомандующим (тоже имевшим артиллерийское образование). Тактическая диспозиция русской армии на поле боя не учла возможностей французской артиллерии, не предвидела того места, которое ей даст в своей общей тактике Наполеон. Обдумывание и принятие решений по такого рода вопросу есть прерогатива главнокомандующего. Кутузов же продемонстрировал консервативное и малоподвижное профессиональное мышление, будто перед ним были не французы, а хорошо знакомые ему турки. Справедливости ради, этот же упрёк надо послать Барклаю и Бенигсену.
  
   По воспоминаниям одного из героев Бородина Н.Ф. Глинки, Наполеон 'обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей,: он как зачинщик действовал откуда и как хотел и действовал концентрически; мы как ответчики действовали, как позволяло местоположение, и поэтому часто разобщённо, эксцентрически'. Это яркое свидетельство не только эффективности и образу действий французской артиллерии, но и тому, что контрбатарейная борьба, к которой русское командование готовилось по старинке, поставив перед Бонапартом свою позиционную и войсковую "пробку", но не подумав, как и чем он будет её выбивать, была провалена.
  
   Другие участники Бородино также признавали, что русская артиллерия действовала храбро и точно, но 'по частям и без связи'.
  
   По подсчётам Н.Г. Павленко русские пушки выпустили на поле Бородина в 1,5 раза меньше снарядов, чем французские (60000 против 90000), а по подсчётам П.Х. Граббе - втрое меньше (20000 против 60000), что может свидетельствовать как о несвоевременности их ввода в бой, так и об эффективном подавлении. Даже в конце сражения против левого фланга и центра русских позиций действовало 400 вражеских орудий, а с русской стороны - 300.
  
   А.П. Ларионов (один из наиболее показательных современных "традиционалистов" в области исследования Бородинской артиллерии) также называет цифру в 60000 выпущенных русских зарядов, умалчивая о числе французских. По его данным, во время так называемой 'шестой атаки' на Багратионовы флеши, с русской стороны действовало 152 орудия, а 'восьмой' - 236. К ним он присовокупляет 'почти 100 орудий, обстреливавших противника от Семеновского ручья и деревни Семеновской' (так и дважды посчитать недолго). И тут же называет со ссылкой на описание сражения число действующих 'почти на одном месте' французских пушек, - 400, приходя к бездоказательному выводу о том, что Наполеону не удалось добиться превосходства в артиллерийском огне.
  
   Тут же в его изложение вклинивается свидетельство штабс-капитана Базилевича о том, что в момент, когда его артиллерийская рота прибыла на позиции у флешей, она имела 'против себя в два раза сильнейшую неприятельскую батарею'. Метким огнём её удалось подавить. Но так ведь случалось не всегда. Вообще, Ларионов довольно подробно расписывает введение в бой русских батарей до самого конца сражения, такое же тактически ошибочное, как и последовательный ввод в бой разделенных пехотных и кавалерийских резервов. Он указывает, что лишь в три часа дня в бой были отправлены последние 72 орудия, и вся резервная русская артиллерия была привлечена к ведению огня. Неприятель же ввёл все свои пушки в бой на три часа раньше - к 12 часам дня. После трёх часов дня он уже сворачивал активные действия. По каким целям выпускались заряды? Так некоторые наши историки, пытаясь доказать недоказуемое, в итоге опровергают сами себя.
  
   Как лукавая подача желаемого за действительное звучат строки из донесения Кутузова Александру I: 'Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи. Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила'.
  
   Когда на таком материале делают выводы о том, что главный артиллерийский резерв во благо находился под контролем Кутузова, и полностью принял участие в битве (вот только с какого часа, на каких позициях, по каким целям), а все роты резерва вводились в бой по распоряжению главкома, хочется сказать: Ох! Лучше бы вместо него артиллерией распоряжался человек, ранее командовавший артиллерией в наполеоновских войнах, видевший действие своих и чужих батарей собственными глазами, а не прибывший с Дуная и кочевавший от важнейших точек Бородинской битвы за три версты, - ну, хотя бы, 'нехороший и нерусский' Бенигсен!
  
   2) Русская диспозиция и действия по ней были исключительно пассивными. В результате Наполеон диктовал весь ход сражения, владея инициативой, определяя места, направления и моменты своих атак, что не давало искоренить ни его артиллерийское преимущество, ни получить хотя-бы местное численное превосходство. Русская армия оказалась попросту лишена возможности сразиться с врагом там, куда он не направил своих превосходящих сил, не могла действовать по его резервам, лишь ожидая их вступления в бой. Это вело к отсутствию устойчивого превосходства даже в ружейном огне, обычно характерное для подготовленных и укрепившихся обороняющихся, к большим потерям в их рядах, в конце концов - к опережающему использованию собственных резервов и тактическому проигрышу.
  
   Прекрасная найденная позиция для обороны совершенно не была дополнена тактической прозорливостью и изобретательностью. В военном же деле, как в математике, комбинация плюса и минуса даёт минус, потому что в ответ на зримый плюс противник способен найти и выставить собственный удачный ход, после чего воспользоваться менее очевидным минусом.
  
   Единственным исключением был конный рейд Платова и Уварова через Колочу, произведенный преждевременно, малыми силами, а потому давший незначительные результаты. Между тем, у русского командования имелась возможность подготовить полноценный контрудар со своего правого фланга, вызвав тем самым вовлечение в бой наполеоновской гвардии, потрепать и даже разбить её, одновременно вызвав смятение противника на поле основной битвы.
  
   Для этого надо было бросить на западный берег гораздо больше кавалерии вместе с конной артиллерией, а, возможно, и один из пехотных корпусов с батареями усиления. Эти резервы, безусловно, можно было найти, если бы Кутузов согласился на солидарное предложение своих ведущих генералов провести перед сражением перегруппировку русских сил с целью упрочить участок обороны Багратиона.
  
   Эти войска можно было перебросить через Колочу, не бывшую для русских такой же серьёзной преградой, как для наполеоновской армии. Если русская артиллерия по своей организации отставала от французской, то инженерное дело наоборот, опережало европейские порядки. С начала XVIII века русским были хорошо известны 'потаённые' или 'особые' мосты, которые могли быть устроены на Колоче при удобных и замаскированных спусках с обрывов.
  
   'Теория и практика об укреплении приморских и напольных мест' интенсивно развивалась в Екатерининское время, а затем оказалась одной из немногих областей русского военного искусства, не погромленных, а поддержанных императором Павлом I.
  
   Развертывание инженерных войск продолжил Александр I, в 1803 году повелевший увеличить штатные инженерные подразделения с одного до двух пионерных полков. К началу войны 1812 года в русской армии имелось в полевых войсках 10 пионерных и минерных рот, несколько понтонных рот. В крепостях находилось еще 14 пионерных и минерных рот. Русская армия располагала парусиновым понтонным парком (набор элементов для устройства наплавного моста) конструкции капитана Андрея Немого, подобного которому наполеоновские войска не имели.
  
   В процессе отхода русских войск от границы инженерные войска во многом способствовали его успеху, возведя 178 мостов и отремонтировав 1920 верст дорог. Они же, сжигали на пути французов мосты, взрывали фугасы на оставшихся за спиной армии дорогах.
  
   Кутузов мог наблюдать (если это он в своё время сделал), как Суворов производит инженерную разведку Измаила и подготовку к преодолению его рвов. С наведением мостов, - как малых, так и дунайских, огромных, - он сталкивался по службе в Молдавской армии. Будучи по образованию военным инженером, Михаил Илларионович должен был всесторонне представлять себе, какую роль могут сыграть в Бородинском сражении инженерные подразделения, действуя в интересах обеспечения маневра, а не только как 'редутостроители'. Увы, он продемонстрировал в военно-инженерном деле такое же отсутствие таланта, как в управлении артиллерией. Важнейшие решения приходили главнокомандующему на ум с запозданием или не приходили вовсе.
  
   Вступив в командование русской армией, М.И. Кутузов, действуя в правильном направлении, объединил все имевшиеся при ней пионерные роты в две бригады под единым командованием генерала Ивашова, придав им на постоянной основе (для тяжелых работ) пехотные роты. Эти бригады сыграли большую роль в повышении устойчивости обороны русской армии на Бородинском поле, соорудив там систему полевых укреплений. Но на том его предусмотрительность и закончилась. Не веря в русское наступление под Бородино, сконцентрировав своё внимание на обороне и только на обороне, Кутузов не придал инженерному оборудованию обратного перехода своей армии через Колочу никакого значения, кроме рекогносцировки путей для перехода речки в брод несколькими тысячами конницы. И тем лишил себя возможности организации полноценного контрудара.
  
   М.Б. Барклай де Толли, если имел подобные виды и что-то самостоятельно готовил для переправы войск, не мог этими наработками воспользоваться ввиду израсходования резервов и отданного М.И. Кутузовым приказа на общее отступление. Об этом мы ничего не знаем. Возможно, не просто так холодный, интеллектуальный Барклай в ярости рвал главкомовский приказ...
  
   Лишь после Москвы, готовя преследование Наполеона, генерал-фельдмаршал с тем, чтобы повысить подвижность войск приказал генералу Ивашову создать конный инженерный отряд в 600 человек, задачами которого стали: ведение инженерной разведки впереди наступающих войск, исправление дорог, восстановление мостов, отыскание бродов, препятствование французам разрушать мосты. Жаль, что светлые мысли пришли так поздно.
  
   Между тем, изучение картины Бородинского сражения показывает, что контрудар с правого фланга мог быть чрезвычайно перспективным уже в силу того, что оказать поддержку своим войскам, неожиданно атакованным в глубине западного берега Колочи, Наполеон мог, только отводя назад французские корпуса, действующие на истерзанном левом русском фланге. Их состояние и расстояние пути до места нового ввода в бой были таковы, что (при условии достижения русскими внезапности) они вовремя прибыть не успевали. Серьёзные потери гвардии для Бонапарта становились неизбежными. В худшем случае его ждал переход левого русского крыла в преследование и разгром 'Великой армии'. Император французов с опозданием увидел и оценил эту угрозу.
  
   3) Главнокомандующим были допущены и другие тактические ошибки. Наиболее серьёзной из них был упоминавшийся выше отказ от предварительной перегруппировки русских сил в полосу главного удара Наполеона, вполне определившегося по итогам Шевардинского боя и в ходе разведывательно-тревожащих действий французов накануне и в ночь перед генеральной баталией. Необходимо подробнее остановиться на последствиях этого пагубного решения.
  
   Для людей не военных (какими в большинстве своём являются читатели патриотически-исторических и хвалебных опусов), кажется всё равно, когда производится перегруппировка, если войска так или иначе успевают вступить в битву. Дьявол, уничтожающий солдатские жизни, кроется в деталях, а именно в особенностях вступления с марша в бой не всеми резервными соединениями, а поочередно, с уже развёрнутым в правильный атакующий порядок и подтянувшим артиллерию противником. В 1941 году командованием РККА совершалась та же самая ошибка.
  
   Как утверждал один из первых русских историков 1812 года генерал Н.А. Окунев, 'Корпуса Багговута, Остермана и Корфа приходили по одному на решительные точки и вступали в дело один после другого, и потому действия их были только поправочные и принесли пользу только отрицательную'. То есть, эти русские корпуса сами понесли большие потери, но существенно не изменили соотношения противоборствующих сил, не обратили вспять кризис левого крыла, а затем центра русского фронта.
  
   И это правильная, профессиональная точка зрения. Прибывающие колоннами и разворачивающиеся по ходу вступления в бой полки и корпуса представляли собой предпочтительную, легкопоражаемую цель, как для наполеоновской артиллерии, так и для сосредоточенного ружейного огня французских шеренг. Будь французский огонь слабее, они проткнули бы эти шеренги и опрокинули артиллерию, но в том-то и дело, что он был очень силён. Пройти под таким шквалом смерти плотным строем полкилометра было нереально, стихийно начиналось рассредоточение и необратимое замешательство, потери множились, контрудар ослабевал.
  
   Если бы корпуса были переброшены и приведены в боевой порядок заблаговременно, их потери были бы меньше, а давление, оказанное на врага больше в силу возможности ведения совместных действий. Соответственно, русских резервов можно было сберечь больше.
  
   Следующей по значению ошибкой Кутузова, повлёкшей определенные людские потери, были плотные и неглубокие, линейные русские боевые порядки, во многих местах насквозь простреливаемые смело брошенной вперёд наполеоновской артиллерией. Ошибка эта проистекала из того же самого общего желания Михаила Илларионовича 'зарезервироваться' и застраховаться на все случаи жизни, перекрыть Бонапарту все лазейки проникнуть вглубь русской позиции. Между тем, лучше было выстроить русские войска линейно-эшелонировано, с небольшими разрывами 1-й линии в которые быстро могла подойти пехота со 2-й линии для создания плотного фронта. А равно - броситься батареи, чтобы ответить на артиллерийское наступление Наполеона мощной артиллерийской обороной и контрбатарейной борьбой.
  
   В большой степени М.И. Кутузову не дал так поступить его же отказ от предварительной перегруппировки. Какие разрывы и отступы боевых линий? Как это, артиллерия вперёд? Такие приёмы становились опасными при отсутствии необходимого эшелонирования в глубину. Тут мы видим, что тактические ошибки обычно взаимосвязаны.
  
   На Бородинском поле не всегда использовались даже такие простые приёмы уменьшения артиллерийского поражения батальонов и полков во 2-й линии, как посадить на землю солдат. Вроде бы, это упрёк не к главнокомандующему, но на самом деле он мог и должен был подумать о всех плюсах и минусах своей диспозиции, подготовить подробные соображения на этот счёт и довести их до армии.
  
   Критиковавшийся выше поспешный уход М.И. Кутузова с бородинской позиции также был его личной, неспровоцированной Бонапартом тактической ошибкой, стоившей жизни многим русским раненым. Они были брошены и погибли потом, но всё же...
  
   Неадекватные представления главнокомандующего о возможностях русского оружия и угрозах со стороны противника подпитывались не только его малым и специфическим военным опытом, прерванным на многолетнюю придворную карьеру, но и его личной деловой малоподвижностью. Та, в свою очередь, была обусловлена не только физическими ограничениями возраста, но и прочно развившейся у Михаила Илларионовича эгоистичной психологией при трезвом осознании того, что дергать за ниточки боевых событий он не умеет, а вот лицемерить и манипулировать людьми - прекрасно.
  
   При таком акценте умений находиться на поле сражения Кутузову было не нужно. Он всё равно не сумел бы принять там правильных решений. Многое в его личностных и полководческих недостатках компенсировалось широчайшей образованностью и политическими навыками, которые лучше проявлялась вдали от свиста когда-то так жестоко ранивших его пуль. Но всё же это был далеко не лучший способ поведения и стиль мышления для роли боевого главнокомандующего.
  
   Со стороны роль М.И. Кутузова в руководстве Бородинской битвой выглядела столь инертно, что Н.Н. Раевский высказался категорично: 'Нами никто не командовал!'.
  
   Ошибки и недостатки руководства русской армией могли привести к более плачевным результатам, включая прорыв левого фланга позиции с отбрасыванием большей части оборонявшихся войск в треугольник, образованный нижним течением Колочи и Москвой-рекой, если бы не 'компенсаторная' полководческая деятельность М.Б. Барклая де Толли. А также, если бы Наполеон, которому тоже раздаётся слишком много восторженных авансов, не совершил всего лишь двух-трёх (против кутузовских шести), но тоже крепко взаимосвязанных, встречных ошибок. За главную из них, вполне достаточную, чтобы стать фатальной, Кутузов его так и не 'ущучил'.
  
   Диспозиция Наполеона, выработанная им для пробития обороны и разгрома кутузовской армии (с подавляющим массированием сил на своём правом фланге), учитывая огромные боевые возможности русского противника (Бородино это доказало), была авантюрной и уязвимой для контрудара по левому французскому флангу через Колочу. Фактически, там не было полноценного фланга, а только прикрытие, в помощь которому могла быть направлена императорская гвардия.
  
   Применяя такое построение, Бонапарт шёл на большой и частично осознаваемый им риск. Не случайно накануне сражения он лично рекогносцировал русские позиции. Особую его тревогу должен был вызвать как раз тот самый, ругаемый отдельными русскими генералами 'излом' с головой угла при селе Бородино, на центральном кургане с батареей Раевского. Ибо такая позиция походила на активную, с тем же элементом уступки противнику части поля боя для его завлечения вперёд, которую он сам применил при Аустерлице (а там его противником был тот же Кутузов). В центре русских построений не виднелось укрупнения сил, но это русским вовсе не было нужно. В отличие от аустерлицкого поля, центр поля бородинского был мало пригоден для движения войск, как в силу стесненности, так и пересеченности с наличием водной преграды. Правого же русского фланга Наполеон толком не видел, но, без сомнения, знал, что там сосредоточена наиболее сильная из двух русских Западных армий, - 1-я армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   Думается, если бы имелись другие признаки, показывающие, что это было сделано русским командованием в осознанном расчёте на решительный контрудар, к примеру, в командование 1-й армией неожиданно вступил известный своей напористостью и высоко ценимый императором французов князь П.И. Багратион, тогда бы Наполеон действительно разволновался. Но в итоге победила его самоуспокоенность, основанная на том, что корсиканец ни во что не ставил ни Барклая, ни Кутузова. Медлительный характер Барклая изводил его. Такого же кунктатора Кутузова, склонного не к атакам, но к чисто оборонительному характеру действий с истощением противника, плюс сильно 'недотягивающего' в тактике и личном руководстве войсками, Наполеон знал по 1805-му году и изучал по Дунайской кампании 1811-го, не показавшей у Михаила Илларионовича полководческого прогресса.
  
   По словам Бонапарта, по-своему оценивавшего русские политические риски, Кутузов 'не мог приехать для того, чтобы продолжить отступление: он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву'. Отступление Кутузова от Царева-Займища дополнительно уверило корсиканца в его 'медлительности и нерадивости'. Яростный Шевардинский бой тоже доказывал, что русский главком поначалу хотел совсем иной оборонительной позиции (то есть, не видел образовывающихся у него наступательных выгод). И Наполеон, желая закончить затянувшуюся кампанию, рискнул, сделал-таки грандиозную ошибку, которая в схватке с боле сильным полководцем (тем же Н.М. Каменским 2-м, а, может быть, даже с Барклаем и Бенигсеном, освобожденными от удушающей опеки нового главкома), стоила бы ему не то, что победы, а тяжелейшего поражения.
  
   К сожалению, 'старая лиса Севера', как называл Кутузова Бонапарт, на поверку, очередной раз оказалась старой придворной псиной, - опытным политиканом и генералом 'вчерашнего дня' с отсталыми военными знаниями. Русский главнокомандующий так и не увидел возможностей, какие предоставили ему заносчивость Наполеона вкупе с потрясающей позицией, которую русская армия заняла при Бородино. Не то, чтобы Михаил Илларионович ничего не видел вообще, но он настолько не думал о наступлении и манёвре, что использовал уникальную возможность лишь для того, чтобы потревожить противника. В итоге всё получилось по предвидению Наполеона: сражение, возглавляя великолепную армию на превосходной позиции, - проиграл, Москву, спасение которой определял своей главной задачей при Бородине, сдал.
  
   Другой ошибкой Наполеона тесно связанной с его первой и главной ошибкой, стало то, как он (понимая в глубине души, что предпринял бы в ответ на собственные действия, и как рискует, стеснив Великую армию перед сильной русской обороной) 'шарахнулся' после рейда Платова и Уварова, вообразив, что недооценил противника. Шарахнулся так, что перенёс свой главный удар с истерзанного левого фланга на центр русской позиции. Этим была уменьшена вероятность пробития русской обороны, подрывался первоначальный французский план уничтожить русскую армию 'взмахом косы', прижав её в треугольник рек и отрезав от путей к отступлению.
  
   Возникшую патовую ситуацию увенчала собой третья, наименьшая по сравнению с первыми двумя ошибка, - отказ ввести в бой гвардию. Первоначальный вывод Наполеона о пассивности русского командования оказался совершенно правильным, мощная атака на центр русской армии это подтвердила. В его пользу было соотношение потерь, а риск активных действий со стороны Кутузова - исчезающе минимален. Введи император в бой гвардию, он мог бы растерзать русский центр.
  
   Однако, полного уничтожения русской армии в этом случае не предвиделось, поскольку не выходило первоначально задуманного 'взмаха косы'. Левый фланг и центр бежали бы, какая-то часть русских войск выскользнула бы даже из 'мешка' на правом фланге (слишком близким оказывался французский прорыв к нему, да и сам 'мешок', после отсылки Барклаем всех резервов налево, был уже полупуст). Преследовать русских было нечем, к тому же на ночь глядя. Французским гвардейцам тоже успели бы попить много крови, - Михаил Илларионович наконец-то вывел в бой всю русскую артиллерию. В способности же разбитых русских снова собраться, и продолжать войну, Наполеону, после всех случившихся от границы боёв, можно было не сомневаться.
  
   В итоге, ввод в бой наполеоновской гвардии привел бы, в лучшем случае, к убедительной победе, улучшению для французов соотношения потерь до 1 : 2 в их пользу, захвату части русской артиллерии, но и только. Можно было захватить в плен главнокомандующего Кутузова и этим даже оказать русским услугу. Выиграть такой победой кампанию 1812 года Бонапарт не мог, ему всё равно приходилось делать ставку на захват Москвы (на морально-политические факторы, направленные против царской верхушки). У Москвы всё равно собралась бы переполовиненная 50-60 тысячная Западная русская армия. К ней пошла бы на соединение 3-я русская армия. Генерал Тормасов, недооцененный Александром I 'крепкий орешек', стал бы русским главкомом. В худшем же для Наполеона случае, с такими 'каменными' людьми, что стояли против него, можно было ничего не добиться, оставшись без половины гвардии.
  
   Вероятно, поэтому Наполеон заявил в ответ на просьбы своих маршалов: 'Успех дня достигнут, но я должен заботиться об успехе всей кампании, и для этого берегу мои резервы'. Это решение французского полководца впоследствии оправдывалось многими военными авторитетами. Клаузевиц считал, что 'Победа была в его руках, Москву он рассчитывал и так занять; выдвигать более крупную цель, поставив на карту последние силы, по его мнению, не вызывалось требованиями ни необходимости, ни разума'.
  
   Зная реальные итоги Бородина, непонятно, на чём основывается мнение Клаузевица, явно противоречащее как этим итогам, так и мнению главного в данном случае авторитета, - самого Наполеона. Он ведь не случайно сказал: 'Успех дня достигнут', а не успех сражения. Не было окончательной победы в его руках. Русскую армию уничтожить не удалось, а ведь именно это, но никак не абстрактная клаузевицева "победа" было целью битвы с его стороны. Русские продолжали стоять на хорошей, "апробированной" позиции, исправив один из крупнейших своих просчётов - недостаток артиллерии на передовой. Приходилось ждать следующего дня. И если Бонапарт ждал очередного, нужного ему шага известного 'беглеца' М.И. Кутузова, то он проявил хорошее знание психологии, без ввода в бой и потерь своей гвардии, добившись лучшего результата одной личной выдержкой. С этой точки зрения отказ императора от ввода в бой своей гвардии, - совсем не ошибка.
  
   Вместе с тем, Бородинская битва выявила в русских рядах по крайней мере одного полководца лучшего, чем главнокомандующий Кутузов, недооцененного ни царём и русским дворянским обществом, ни Наполеоном. М.Б. Барклай де Толли небезосновательно судил о делах своих: 'Если в Бородинском сражении армия не была окончательно и полностью разбита - это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни'.
  
   Главным же 'исправителем' ошибок главнокомандующего, князя М.И. Кутузова, стал русский солдат. Солдаты России сражались в ужасающей Бородинской мясорубке не ради царя, дворян и личной славы, а за свою Родину. Они явили массовый пример 'изумляющей неустрашимости'. Кутузов, не блещущий военным талантом, но понимающий значение воинского духа и постаравшийся всемерно поднять дух своих войск перед битвой, первым сделал подвиг русского солдата важнейшим обоснованием заявки перед царём на победу: 'Французская армия под предводительством самого Наполеона... не превозмогла твёрдость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнию за своё Отечество'.
  
   Низко склоняясь перед этой жертвенностью, пора осознать, что она в полной мере велика и полезна лишь тогда, когда ею не прикрываются руководящие промахи и ошибки. В противном случае, укоренившись, некомпетентные приёмы управления обществом и армией могут поднять число жертв и разрушений 'во благо победы' до неприемлемых для страны и народа значений.
  
   6.4. Оставление Москвы.
  
   От Бородина Кутузов отступал к Москве, изо дня в день уверяя всех вокруг, как московского губернатора, так и своих генералов, в готовности дать новое сражение для 'спасения Москвы' и преуменьшая масштабы Бородинской неудачи. Это было весьма политичное поведение, но по своим последствиям, - зловредное, ибо создавало в столице лишние надежды и иллюзии, скомкавшие и без того слишком поздно начатую эвакуацию.
  
   В письме Ф.В. Растопчину от 27 августа 1812 года, написанном сразу по принятии решения отступать, Кутузов, после хвалебной апелляции к храбрости войск и лукавой полуправды 'неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли со всеми превосходными силами', наводит сомнительные и вкрадчивые причины для отступления. Он не касается самых больных мест, - громаднейших русских потерь и собственного неверия, а заодно создаёт у адресата впечатление, будто намерен отступить недалеко: 'После кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться, и за потерею сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместная. Поэтому, когда дело идёт не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, и ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить шесть вёрст, что будет за Можайском'.
  
   Поразительно, что именно Кутузов сообщает Ростопчину о ранении Багратиона: 'пулею в ляжку', умалчивая все обстоятельства! Что это такое? Не информированность главкома, в какую просто нельзя поверить, или очернение одного из своих конкурентов на ходу? Видимо, главком опасался серьёзного разбора сражения и обвинения в недодаче им сил Багратиону.
  
   Любопытно, что в донесении Александру I о сражении при Бородине, Кутузов, говоря о ранении графа Воронцова, действительно получившего случайную пулю в ляжку ноги ('Я был ранен мушкетною пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши' - повествует о себе граф), пишет царю 'получил жестокую рану'. Поскольку перед этими словами донесения речь идёт о штыковом бое, в советской историографии закрепляется мнение о том, что граф Воронцов получил штыковую рану, что, разумеется, звучит более героически, да только опровергается самим 'виновником торжества'. Вот наглядный пример того, как искусные интриги, в коих поднаторел Кутузов, могут достичь цели, - почём зря очернить одного и возвысить другого. С Багратионом Михаил Илларионович перестарался, - храбрый князь умер, не оправившись от раны.
  
   И уж конечно, в донесении царю Кутузов не упоминает основных и судьбоносных распоряжений М.Б. Барклая де Толли, которому сам дал право распоряжаться. Вместо этого у Кутузова везде звучит 'я'. Указание переместить корпус Багговута на левое русское крыло якобы отдал лично он через генерала Милорадовича 'заметя, что неприятель с левого крыла переводит войски, дабы усилить центр и правое своё крыло' (очевидная ложь, ибо Наполеон сгруппировал свою армию заранее, к тому же разоблачаемая приказаниями и донесениями русских генералов).
  
   В этом важнейшем документе, - донесении своему суверену, - вообще не звучит слово 'отступление". Вместо четкого указания на свой маловразумительный и диссонирующий с героическим описанием сражения приказ, Михаил Илларионович написал: 'я... для соединения армии оттянул войски на высоту близ Можайска лежащую', и почти вдвое занизил свои потери. Одновременно он в полтора раза увеличил потери французского противника.
  
   В общем, царь получил информацию в стиле 'для опубликования', известного и мастерски использованного Михаилом Илларионовичем для прикрытия задов после Аустерлица. В 'Официальных известиях из армии за 27 августа', предназначенных для распространения, осторожная, наводящая тень на плетень, кутузовская ложь приводит к совсем уж гротескным утверждениям: 'Мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для преследования" (противника) "и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино'.
  
   Не ночевал Кутузов на месте сражения, солгав Ростопчину и царю. В 'Диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 27 августа 1812 года к переходу за Можайск', главнокомандующим Кутузовым было ясно велено: 'Артиллерия тотчас выступает, а войски - в 2 часа пополуночи'. Там же в качестве пунктов следования отступающей армии появляются названия деревень Малые Вязёмы, Жаворонки, Акулово, Одинцово и Мамоново, где определялось положение артиллерийского резерва и Главной квартиры. А это никак не 'высота близ Можайска' и не 'шесть вёрст, что будет за Можайском'! Стоит взглянуть на карту, чтобы понять: от Бородино Кутузов тащил за собой врага прямо к воротам Москвы, в своих донесениях и письмах отрицая и маскируя это.
  
   Если Барклай выкладывал в своей переписке слишком много неприкрытой правды (за что и поплатился), то кутузовскую манеру докладов и письма, иначе как лицемерно-лживой, не назовёшь. Примеров тому - легион, но этот - особенно катастрофический. В тот же день 27 августа Кутузов, опасаясь, что его приглаженное уведомление в Москву о 'победоносном отступлении за Можайск' всё равно произведёт в столице фурор, повторно отписывает Ростопчину: 'намерение моё, хотя баталия и совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятелю состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, уже несколько пораженных сил его'.
  
   Правду Москва узнаёт только из письма М.Б. Барклая де Толли Ф.В. Ростопчину от 30 августа: 'По назначению главнокомандующего всех армий, обе армии отступают в укрепляемую позицию за деревнею Мамоново, почему вследствие воли его светлости все обозы отправляются по Московской дороге на расстояние трёх вёрст от Москвы'.
  
   В тот же день 30 августа (11 сентября) 1812 года, следует приказ М.Б. Барклая де Толли N 729, в дальнейшей историографии необоснованно и даже нахально именуемый приказом М.И. Кутузова. Разумеется, он был отдан Барклаем с ведома главкома (в детали, однако, не погружавшегося) и зарегистрирован по книге учёта приказов и распоряжений 1-й Западной армии: 'Его светлость главнокомандующий всех армий поручил мне объявить волю его, чтоб начальник инженеров 2-й армии генерал-майор Ферстер со всеми состоящими в начальстве его чиновниками, пионерными ротами и всеми инструментами, нужными для производства крепостных работ, немедленно отправился по Московской дороге позади деревни Мамоново, где, явясь тотчас к генералу от кавалерии барону Бенигсену, имеет он обще с генерал-лейтенантом Труссоном учинить надлежащие распоряжения для укрепления там позиции'.
  
   Как видно, Барклай даже после Бородино продолжал 'делать соображения действий на поражения неприятеля'. Действительно, дальше тянуть с оборудованием позиции для нового сражения перед Москвой было нельзя. 28 августа наполеоновские войска пришли в движение и выбили русский арьергард Платова из Можайска. Платов отступил на 15 вёрст от города. Скрыть потерю Можайска было нельзя, и это наконец-то побудило главнокомандующего 29 августа (!) отрапортовать Александру I, что армия отступает по Московской дороге, с непременной целью 'закрыть Москву'.
  
   То же самое вновь было отписано и Ростопчину с уверениями: 'Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным'. В приказе главнокомандующего по армиям N 14 от 30 августа 1812 года значится: 'Генеральное сражение, которое неприятель, находясь от недостатка в продовольствии в гибельном положении, конечно предприимет дерзость нам дать, должно решить его участь'. Таким образом, свои уверения в том, что он защитит Москву, Кутузов продолжал раздавать до последнего момента.
  
   Но в узкой и конкретной переписке наблюдалось иное. Так, ещё 29 августа главнокомандующий пишет П.Н. Каверину распоряжение 'все имеющиеся ныне в Калуге продовольствия направлять ко Владимиру'. Затем следует распоряжение о перенесении из Москвы места формирования полков. В коротком письме В.С. Ланскому от 31 августа Кутузов ясно даёт понять свою неуверенность в исходе сражения: 'Хотя я имею надежду на поверхность, но участь у оружья бывает непостоянная'. Из Москвы без объяснения переносится место формирования резервных полков.
  
   Кутузов, получив за Бородино фельдмаршальский жезл и 100 тысяч рублей, а также по 5 рублей из казны для выдачи каждому младшему чину (второй рапорт об отступлении не успел к моменту награждения дойти в Петербург, радость Александра была неомраченной и неподдельной), выяснил, что крупных подкреплений для обороны Москвы он не получит. Михаил Илларионович отказывает Витгенштейну в уже назначенных тому подкреплениях, притягивая к себе все оставшиеся войска из Тверской и Калужской губерний. Одновременно главнокомандующий идёт на меру, предложенную в царском рескрипте от 24 августа: велит генералу И.И. Маркову распределить для пополнения линейных батальонов 14 тысяч бойцов Московского ополчения. Но из последовавших приказов об укомплектовании войск видно, - ружья есть только у каждого четвертого из них. Три четверти ополченцев - с пиками.
  
   Твёрдо декларируемая решимость Кутузова драться за столицу окончательно испаряется. Его не хватает даже на то, чтобы понять: как только он попытается бросить столицу без боя, московские ополченцы, поставленные им в линейные полки, 'взорвут армию', дезертируя сами, и склоняя к этому кадровых солдат.
  
   Переписка и приказы обнаруживают, что Михаил Илларионович после Бородина не верил в возможность отстоять Москву, а лишь поддерживал боевой дух армии, пребывая в затруднении, буквально не зная, на что решиться. Образно говоря, - они изобличают царедворца, пошедшего во все тяжкие.
  
   Заслуживает особого внимания мнение А.П. Ермолова, указавшего, что Кутузов 'желал только показать решительное намерение защищать Москву, совершенно о том не помышляя'. При такой пассивности и неверии перепуганного главнокомандующего победа в грядущем сражении становилась поистине проблематичной. Поэтому с утра 1-го сентября Ермолов высказал главнокомандующему свои сомнения, что на позиции, выбранной под Москвой, можно удержаться.
  
   Михаилу Илларионовичу, однако, нужно было более крепкое обоснование внутренне любезного ему решения очередной раз сбежать от боя, и он прибег к одному из красивых жестов, коими владел мастерски. Так же прилюдно, как ранее при Барклае де Толли у Царева-Займища он вопрошал: 'Как можно отступать с такими молодцами', он в присутствии генералов ощупал пульс Ермолова и спросил: 'Здоров ли ты?' Его начальник штаба был вполне здоров, наблюдая тяжелую угрозу армии вследствие растерянного двуличия своего главнокомандующего.
  
   Поэтому вечером того же дня 'включилась тяжелая артиллерия' в лице прямого и готового жертвовать своей репутацией М.Б. Барклая де Толли. Великий в невзгодах Барклай заявил Кутузову, что считает необходимым оставить Москву, и готов выступить с этим своим мнением на военном совете. Политическая ноша быть инициатором оставления столицы была снята с бездарного и нерешительного главкома, и он 'приказал к 8 часам вечера созвать гг. генералов на совет'.
  
   Вечером 1 сентября 1812 года избу крестьянина Михаила Фролова в подмосковной деревне Фили, где поместился Кутузов, заполнили высшие чины русской армии. Обсуждался вопрос: сдавать Москву Наполеону, или не сдавать.
  
   Едкий Бенигсен, горячий сторонник сражения, открывая совещание по своему старшинству лет, войскового чина и должности начальника Главного штаба армии, надеясь припереть Кутузова к стенке его же победными реляциями, патетически вопросил: 'Может ли общество поверить, что мы выиграли, как это обнародовано, сражение Бородинское, если оно не будет иметь других последствий, кроме потери Москвы, и не будем ли мы вынуждены сознаться, что его проиграли?'
  
   Кутузов недовольно прервал его, и, в свою очередь, 'описал все неудобства позиции' для битвы за Москву, после чего предложил обсудить главный вопрос в такой формулировке: 'Прилично ли ожидать нападения на неудобной позиции или оставить Москву неприятелю?'
  
   С точки зрения Михаила Илларионовича, позиция была определенно неудобной, потому что являлась открытой, чему способствовала окультуренная близ города местность. Открытых же, рискованных для обхода позиций, он против Наполеона не терпел, поскольку не рассчитывал сравниться с последним в изобретательности и искусстве манёвра. Поэтому спор увлекался Кутузовым в ту область, основами которой, как он считал, безукоризненно владел.
  
   Первым по старшинству в прениях выступил М.Б. Барклай де Толли. Как и ожидал М.И. Кутузов, он выразил своё мнение о трудностях отстоять Москву на избранной Бенигсеном позиции. Под влиянием тяжелых бородинских потерь и опасных колебаний главкома, которые грозили принести под стенами столицы ещё больше беды, нежели во время отгремевшего сражения, он перешел обоснованию своей прежней, летней стратегии. 'Сохранив Москву, - сказал Барклай, - Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война может продолжаться с удобством... успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска'.
  
   Эти слова Барклая де Толли спустя 130 лет были вложены советской пропагандой, как некое откровение, в уста повторившего их Кутузова, - того самого человека, 'таланты' которого были причиной огромных потерь при Бородино и неверия Барклая в то, что под Москвой дело обойдется без нового тяжелейшего испытания для армии. Вопреки этому, исторические факты ясно и твёрдо свидетельствуют, что если даже закрыть глаза на многочисленные передержки с нестыковками, оставаясь на консервативной исторической платформе, то всюду и везде в 1812 году Кутузов должен упоминаться и чествоваться неразрывно с Барклаем (а орёл-то, двуглавый!) Увы, с высоты лет мы знаем, что этого не случилось. Ради ура-патриотических фобий и 'лубочных' исторических картинок, продавцы опиума для народа затопчут и сотрут любого.
  
   Всё же шестеро из одиннадцати участников совещания, а именно Бенигсен, Дохтуров, Платов, Коновницын, Уваров, а также Ермолов, не смотря на его опасения, высказались за сражение. Возможно, импульсом к несогласному голосу Ермолова явилось то, как позднее он написал в своих записках, что услышав мнение Барклая, главнокомандующий 'не мог скрыть удовольствия'.
  
   Позицию для боя, выбранную Бенигсеном, одобрил Дохтуров, но признали невыгодною генерал-квартирмейстер Толь и Коновницын, причём последний предложил не держаться за неё, а учинить Наполеону неожиданное встречное сражение: 'итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят'. С ним согласились Остерман-Толстой и Ермолов. Толь также имел особое, компромиссное мнение о манёврах армии, которое заслуживает того, чтобы ниже рассмотреть его особо.
  
   Н.А. Троицкий не без сарказма пишет, что, поскольку один из шестерых противников сдачи Москвы (Бенигсен) был бароном, о совете в Филях в 'Истории СССР с древнейших времён до наших дней' стали писать: 'Особенно воинственно были настроены служившие в русской армии немецкие бароны... Они не считались с национальными интересами России, не жалели крови русских солдат'. Троицкий указывает, что второй присутствовавший в Филях немецкий барон (Толь) высказался за отступление. Мы дополнили, о чём думали и говорили 'исконно русские' генералы (они, что, ещё меньше немецких баронов считались с интересами России?) Воистину, политические сказки в логичных и порядочных основаниях не нуждаются.
  
   В заключение главнокомандующий М.И. Кутузов объявил своё решение оставить Москву, повторив основные доводы М.Б. Барклая де Толли. Разумеется, весь ход войны, вкупе с изложенными перипетиями совета в Филях, до основания опровергают царскую и советскую пропагандистскую сказку о неизбежности сдачи Москвы и том, что 'на такое тяжелое решение мог пойти только Кутузов'. Да, он довёл армию от Царева-Займища до такого плачевного положения, это бесспорно. А некая благоговейная и неприкасаемая 'исключительность' сего решения призвана маскировать его шаткость, неподготовленность, негативные и разрушительные последствия.
  
   На самом деле тогда, в сентябре 1812 года, тяжелое, трагическое решение с подчинением ему русских генералов проистекло из того, что уложить под стенами Москвы ещё столько же солдат, сколько их легло при Бородино, после чего (как того легко было ждать от Кутузова) вновь потянуться отступать, было нельзя. Это не спасало ни армию, ни столицу. Веры в главкома у генералов не было, да и у нижних чинов восторг ослаб, но он был назначенный царём главнокомандующий, свежеиспечённый фельдмаршал, и хотел от боя сбежать. Бунт и перевыборы были невозможны. Это было не войско Разина, а императорская армия.
  
   После совета М.И. Кутузов написал Ф.В. Ростопчину письмо следующего содержания: 'Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить'. Русские резервы, не успевшие прибыть к Москве, приказывалось соединить у Владимира. Причём из содержания письма главкома Д.И. Лобановскому-Ростовскому усматривается, что его резервные полки были уже на подходе: 'прошу Вас следовать на Владимирскую дорогу, отступая к Владимиру, и там соединиться'. Поэтому не есть правда, что Кутузов вообще остался без подкреплений. Он восполнил половину убыли своей армии за счёт московского ополчения, калужских и тверских полков, а Лобановского-Ростовского не дождался.
  
   О сильных душевных переживаниях М.И. Кутузова по поводу сдачи Москвы, которыми напичкана наша холуйская историография 'Несколько раз за эту ночь слышали, что он плачет', при всех изложенных обстоятельствах можно высказаться только цинично.
  
   Как только разнеслась весть, войска пришли в упадок духа. В армии пошли 'всеобщее негодование и ропот'. По воспоминаниям начальника канцелярии Кутузова - С.И. Мацевского, 'Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл приказ сей изменническим'. Бороздину вторил Дохтуров: 'Какой ужас!.. Какой позор!.. Какой стыд для русских!' Солдатская масса гудела, досадуя на главкома: 'Куда он нас завёл?' Первый раз солдаты 'видя его, не кричали 'Ура!'
  
   В один момент произошло такое общественное раздражение и даже омерзение, что недооценивший силу общественного и солдатского мнения 'полководец' быстренько исчез из Филей и попросил поутру 2 сентября проводить его из Москвы 'так, чтоб, сколько можно, ни с кем не встретились'. Он уехал одиноко, без свиты, опять (в решающий момент!) выпустив из рук руководство армией, зато успев распорядиться о сожжении складов и магазинов с продовольствием, фуражом и боеприпасами. Более того, Михаил Илларионович продублировал распоряжение Ф.В. Ростопчина вывезти из города противопожарный инвентарь. Таким образом, Москва была обречена на сожжение, - единственное действие, которым можно было компенсировать отдачу богатств и запасов не эвакуированного города Наполеону, чтобы не позволить ему зазимовать в России.
  
   Утром 4 сентября, капитан Д.Н. Болговский, посланный к Кутузову от Милорадовича, застал фельдмаршала 'у перевоза через Москву-реку по рязанской дороге' в придорожной избе, бездеятельным и подавленным. Горе-полководец размышлял, куда его завела собственная изворотливость, и как теперь оправдываться перед царём, ещё в июле 1812 года провозгласившим, что Москва 'всегда была главою прочих городов российских'.
  
   Вместо Михаила Илларионовича эти дни начала сентября распоряжался отходом и эвакуацией М.Б. Барклай де Толли, не обременённый царедворческими страхами и привычный к ропоту войск. Он лично инспектировал вывод войск из города и был готов пресечь возможные беспорядки. Их угроза, ввиду хлынувшей из города волны беженцев и душераздирающих сцен была весьма велика. 'Просто стон стоял в народе', соединяясь со стонами раненых, оставляемых во власти неприятеля. 'С негодованием смотрели на это войска' (Ермолов). Как вспоминал С.И. Маевский, 'Через Москву шли мы под конвоем кавалерии, которая, сгустивши цепь свою, сторожила целость наших рядов и первого, вышедшего из них, должна была изрубить в куски, несмотря на чин и лицо'. За Москвой, как только предосторожности ослабели, из оставившей столицу армии началось дезертирство, и строгие меры пришлось принять вторично. 'Побеги солдат... весьма увеличились после сдачи Москвы... В один день переловили их четыре тысячи' (из записок А.И. Михайловского-Данилевского). Увеличились и случаи мародерства.
  
   Так Барклай второй раз сохранил русскую армию для России. События очень быстро подтвердили его правоту: с Михаилом Илларионовичем во главе нечего было и думать о новом генеральном сражении с Наполеоном. 'Одноглазый сатир' оконфузился хуже старика-фельдмаршала М.Ф. Каменского (тот хотя бы не втоптал в катастрофу сотни тысяч людей). Император Александр I, сместив Барклая и согласившись на его замену Кутузовым, ошибся. Равно ошиблось русское дворянское общество, возлагая все свои надежды на 'русского полководца, екатерининского орла'. Впрочем, с общества взятки гладки. Оно всегда было и будет не более умно, чем средний, наиболее массовый его представитель.
  
   Но правильно ли вообще, - с военной точки зрения было оставлять Москву, или верный и храбрый Барклай вновь ошибался, как под Смоленском, где его ругал Багратион? Ряд серьёзных тактических, материальных, моральных и военно-политических причин говорит о том, что это решение было неправильным.
  
   Конечно, мы никогда не узнаем, какое решение в Филях принял бы тот же М.Б. Барклай де Толли, будь он главнокомандующим, откажись, наконец, Кутузов во благо интересов родной России от своего высокого поста, занимать который был некомпетентен. Не узнаем и о том, что случилось бы, будь Барклай способен поступить 'с горбатым по горбатому', - ударить Кутузова его же оружием интриги, склонив к военному совету, а после неожиданно высказаться за подмосковный бой. И всё же такой разбор не помешает.
  
   С моральной стороны, вступившая в столицу армия завоевателей чрезвычайно приободрилась. Все, от солдат до маршалов, ждали, что уж теперь-то от русских последуют переговоры о почётном и выгодном мире. Сам Наполеон, въехавши к 14 часам 2 (14) сентября на Поклонную гору, не мог сдержать торжествующего возгласа: 'Вот, наконец, этот знаменитый город!' Входя в русскую столицу, наполеоновские солдаты восторженно 'хлопая в ладоши, повторяли с восторгом: Москва! Москва!- как моряки кричат 'Земля! Земля!' в конце долгого и трудного плавания'.
  
   Известная обструкция с оставлением Москвы большинством жителей и отсутствием делегации от поверженной столицы с ключами от города, не так уж сильно, как то принято в наших исследованиях расписывать, умеряла французский энтузиазм.
  
   С материальной стороны, подходя к Москве, наполеоновская армия стала испытывать трудности с продовольствием и пополнением боевых запасов из-за растянутости своих коммуникаций. Такие сведения, начавшие приходить от Ф.Ф. Винценгероде ещё перед Бородинской битвой, всё чаще поступали в штаб главнокомандующего. Но сдача Москвы, к тому же своевременно не эвакуированной из-за лицемерных уверений главкома в её твердой защите, восполнила все французские недостачи. Французские мемуаристы живописуют оставленные в Москве запасы товаров и продовольствия: 'сахарные заводы, особые склады съестных припасов, калужскую муку, водку и вино со всей страны, суконные, полотняные и меховые магазины'. В столице были брошены арсеналы - 156 пушек с 27 тысячами зарядов к ним, 109 тысяч чугунных дробовых и картечных комплектов, 75 тысяч ружей, 40 тысяч сабель, 608 старинных русских знамён, и многое, многое другое.
  
   Многие богатства и ценности погибли в начавшемся в тот же день, 2-го сентября, и бушевавшем до 8-го числа пожаре Москвы, но не все. Французская армия сохраняла дисциплину и активно вывозила продовольствие с имуществом на собственные, вновь создаваемые склады. Не будь этих запасов, Наполеон не продержался бы в Москве следующие пять недель.
  
   Такого количества своих знамён, как в Москве 2 сентября 1812 года, русские никогда, - ни раньше, ни позже, - врагу не оставляли. Это был неслыханный позор, подходя к освещению которого, ура-патриотические 'источники' сразу теряют прямой словесный дебит, пуская струи фраз в других, произвольных направлениях. Само занятие старой столицы произвело потрясение в русском обществе, увеличились случаи коллаборационизма, бунтарские крестьянские настроения, Наполеон получил вожделенную возможность для склонения царя к миру, и не его вина, но одна из немногих заслуг Александра I, что она не реализовалась. С военно-политической стороны приз, доставшийся Бонапарту, был огромен.
  
   Чудовищным делом было оставление в Москве 22,5 тысяч русских раненых, большинство из которых погибло в пожаре. Виновник их гибели, М.И. Кутузов, всего лишь отправил в адрес начальника Главного штаба Наполеона - маршала Л.Л. Бертье записку о том, что 'раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск'. Записку доставил и вручил Мюрату (для передачи Бертье) штаб-ротмистр Ф.В. Акинфов. Учитывая одновременную подготовку города к сожжению, воспринятому французами как акт варварства, это было верхом цинизма. Действительно, французы спасли лишь раненных офицеров (бросили даже их!), а за лютой смертью прочих лишь издалека наблюдали. С этими брошенными ранеными погиб и некоторый, пусть небольшой (порядка 20 процентов от их общего числа) резерв опытных солдат для русских войск.
  
   Если добавить к числу обреченных в Москве солдат ещё от 10 до 17 тысяч раненых, оставленных по дороге от Бородино, многие из которых тоже горели в пожаре Можайска, - от эпического образа народного полководца, 'спасителя армии и Отечества', не остаётся камня на камне.
  
   Как упоминалось, оставление Москвы вызвало в русской армии всплеск дезертирства, также стоивший ей многие тысячи штыков.
  
   Кроме того, в столице оставались десятки тысяч мирных людей (цифра в шесть тысяч оставшихся граждан не выдерживает никакой проверки и критики). Многие из них погибли. 23 сентября 1812 года, во время встречи с посланцем Наполеона, графом А.Ж.Б. Лористоном, Кутузов заявил о московском пожаре буквально следующее: 'Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к Родине и готовые ради неё на самопожертвование, они гибли в горящем городе'. К тому времени гроза над ним рассеялась, и уцелевший фельдмаршал опять превратился в хорошо знакомого всем пафосного говоруна.
  
   Уже при описании человеческих, материальных, моральных, военно-политических и культурных потерь, становится очевидным, что сражение за Москву всё-таки надо было давать, избегая более крупных потерь и искупая задержку с эвакуацией, оказавшуюся, прежде всего, следствием лживого лицемерия главкома. Сколько бы армия не потеряла в битве за Москву, оставив её, она теряла никак не меньше.
  
   Однако Михаил Илларионович ничего искупать не собирался. Наоборот, он быстро, бездушно и цинично воспользовался единственной возможностью исправить (пусть ценой множества жизней соотечественников и потери российских культурных богатств) свою военную некомпетентность и создать Наполеону проигрышные условия, каких он не умел поставить ему на поле боя.
  
   Наиболее сложна оценка тактической стороны, определявшей успех или неуспех возможного генерального сражения, поскольку русские позиции, выбранные как Л.Л. Бенигсеном так и К.Ф. Толем, в 1812 году располагавшиеся в пригородах, ныне находятся под городской застройкой и местность там изменилась до неузнаваемости.
  
   Разумеется, к нему надо было готовиться заранее. В связи с этим надо послать первый упрёк М.И. Кутузову в том, что после Бородинской баталии он не только поспешно отступил, но и спланировал отход русской армии до самой Москвы, не размышляя ни о каком последнем рубеже прикрытия. Если этого не было сделано, то это ведь совсем не основание, закрыв на такой просчёт глаза, говорить о неизбежности сдачи Москвы. Конечно, тут сказался и учинённый Михаилом Илларионовичем отход от Царёва-Займища, ведь между Бородино и Москвой хороших позиций для армии было уже не много.
  
   Вторым и неустранимым упрёком является то, что при большой маневренности наполеоновских войск, находясь на местности, характеризующейся возрастающей к столице густотой дорог, главнокомандующий должен был понимать: не допустить врага в черту Москвы будет сложно (и он об этом беспокоился, судя по ряду приказов и писем). Поэтому, вместо своего придворного лицемерия М.И. Кутузов был обязан как можно раньше указать на такое обстоятельство Ф.В. Ростопчину и другим московским чинам, требуя скорее начать эвакуационные мероприятия, становившиеся необходимыми при ближней обороне столицы. Михаил Илларионович этого, однако, не сделал.
  
   При отсутствии четких данных о перспективах битвы на Мамоновской и Филёвской позициях, третий упрёк состоит в том, что на совете в Филях вообще не рассматривалась возможность, которую предложил К.Ф. Толь. Он же сказал и подразумевал вещи очень неглупые, разве что не принятые для русской военной среды того времени.
  
   В журнале военных действий о совете в Филях значится, что Толь предложил 'немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьёвой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилова и Воронкова; из сей же позиции, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику главные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению'.
  
   Таким образом, К.Ф. Толь первым предложил отступить по Калужской дороге, в то время как Кутузов ещё с 29 августа обнаружил намерение уходить к Владимиру. По-видимому, принятием во внимание соображений Толя со стороны Барклая, Бенигсена, Ермолова, а затем и Кутузова, получается знаменитый 'Тарутинский манёвр', на самом деле не единый, а поэтапный, не очень-то быстрый и скрытный для Наполеона. Он не мог ввести последнего в долгое заблуждение хотя бы потому, что преследовавшая русскую армию конница Мюрата обнаружила её после ухода с Рязанской дороги, у Подольска.
  
   Ещё важнее другая часть соображений Толя, предложившего переместить армию в такое положение, что её правый фланг оказывался на крупной командной возвышенности и прикрывался с севера Москвой-рекой и городом Москвой, а по возвышенному фронту - рекой Раменка. В этой диспозиции, пока Наполеон был занят столицей, вполне можно было дождаться со стороны Владимира полков Д.И. Лобановского-Ростовского. Можно было весь город не сдавать, оставив за собой Замоскворечье и даже учинив бои за Кремль. Возможным было и отбиться от Бонапарта, если бы он (что маловероятно) не клюнул на Москву как на приманку, а обогнув город, пошёл в сражение на Воробьёвы горы.
  
   Отбить русскую армию от столицы в этой диспозиции Наполеону было крайне затруднительно. При наличии как угрозы, так и приманки, его армия рисковала быть в бою ослабленной (кому же охота сражаться, когда можно грабить). Русская же армия сохраняла возможность обескровливать врага и свободу манёвра уйти с любого своего фланга в нескольких направлениях. Бонапарт не располагал силами, достаточными, чтобы блокировать Москву (и русскую армию на её окраине), подобно тому, как в том же 1812 году его войскам не удалась блокада Риги. Много позже, в 1854-1855 гг. соединённая англо-франко-турецко-пьемонтская армия долго не могла полностью блокировать прижатый к морю и меньший по размерам Севастополь.
  
   Предложение Толя было таким необычным для русского военного сознания начала XIX века, и, на первый взгляд, ничего не решающим в деле отстаивания Москвы, что его попросту не рассмотрели. Но это был последний шанс не быть отбитыми от столицы и разгромить Наполеона. При его реализации неизбежный уже московский пожар становился не напрасным вдвойне, а смертность русского населения от голода и бесчинств оккупантов не растягивалась на дополнительные пять недель. Армия не забивала своими колоннами дороги для исхода беженцев. Войны становились более жестокими, требуя новых подходов, а русское дворянское сознание со своими классовыми предрассудками запаздывало, тщетно сберегая одно, зато теряя другое, - малоценные жизни народные в таких массовых масштабах, что это впервые грозило перерасти в угрозу для империи.
  
   ГЛАВА 7. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им плана Толя, устранение конкурентов.
  
   7.1 Тарутинский маневр.
  
   Документы за 2-3 сентября 1812 года показывают, что М.И. Кутузов не принимал участия в обеспечении чрезвычайно опасного для дисциплины и целости русской армии отвода войск за Москву, и при её штабе не находился. Армия, без преувеличения, действовала и сохранялась по-своему, а её главнокомандующий 'переживал' за её сохранение где-то поодаль.
  
   В 'диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 2 сентября 1812 г. Для перехода к деревне Панки' подписанной А.П. Ермоловым четко определено: 'армии выступают в три часа пополуночи по рязанской дороге'. (Как видим, не по Владимирской, куда хотел направить войска Михаил Илларионович, закрывая Нижний Новгород - последний узел сообщений северной и южной России).
  
   То же самое записано в журнале боевых действий за 2 сентября, с указанием на разумные действия генерала Милорадовича, заключившего с французами перемирие на несколько часов, что позволило ему отступить без потерь, а главное, выбрать много оружия из оставленного арсенала и дать возможность многим жителям выбраться из города. Никаких ссылок на главнокомандующего, известного дипломата, 'хитрую лису севера' М.И. Кутузова в журнале боевых действий нет.
  
   В эти дни совершенно иссякает поток текущих распоряжений Кутузова, по административной и организационно-материальной частям, где он всегда был силён. 'Лис' в это время занимался отдалёнными, не требующими присутствия в гуще войск делами: как-то предписал эвакуировать Серпухов 'Окою, сколько можно далее, хотя и до самой Волги', а резервным полкам - следовать на Владимир, 'куда и армия с Рязанской дороги поворачивает', будучи уверенным, что именно туда пойдёт русская армия.
  
   Эти приказания органично продолжают ставшее со 2 сентября неактуальным стремление Кутузова на Владимир, куда он 1-го числа, сразу после окончания совета в Филях, переадресовал уже подходящие к Москве полки Д.И. Лобанова-Ростовского. Да только армия туда не пошла.
  
   Прикрывая очередную несуразицу, советские консервативные историки снова напустили на эту странную и неприглядную картину поведения Кутузова туман 'военной тайны': 'совершенно очевидно, что все эти распоряжения он делал с целью дезориентации противника'. Ну, да. И потому отослал долгожданные резервы подальше от армии (хе-хе). При этом историков не заботит, что вскоре Михаил Илларионович многократно отписывает, кому не надо, о 'своём' плане перевода армии на Калужскую дорогу (к примеру, Ф.Ф. Винценгероде, заботой которого было прикрытие Клина, Твери и Ярославля). Наоборот, в сем письме они поднимают эти слова Кутузова курсивом, вынуждая к замечанию: позвольте, господа и товарищи, надо остановиться на чём-то одном, - или на военной тайне, или на ярком примере отсутствия таковой (с наличием какой-то другой причины).
  
   Между тем, из текста указанного письма, датированного 3 сентября 1812 года, прямо следует ещё одно, историками не примеченное: в момент его написания при полководце не было ни карты, ни обычных штабных помощников, ибо в нём содержится грубая географическая ошибка, которую с легкостью найдут сведущие читатели.
  
   Интересно, что те же "подслеповатые" историки по своей педантичности заметили, что одно из кутузовских предписаний, - генерал-майору Н.А. Ушакову о переходе из Серпухова на Владимирскую дорогу от 2 сентября 1812 года, - записано в журнале исходящих бумаг дважды, и второй раз - 3 сентября. Это может говорить о том, что журнал заполнялся не раньше третьего числа, и скопом. Ещё вернее будет предположить, что Михаил Илларионович 'развисся' лишь после сочинения им рапорта императору Александру I о причинах оставления Москвы, то есть не ранее утра 4 сентября, как то видел Д.Н. Болговский, после чего отдал на регистрацию свою корреспонденцию.
  
   Главнокомандующий вернулся в свой штаб у Боровского перевоза через Москву-реку, где армия задержалась на много часов по причине скопления у перевоза большого количества беженцев и обозов с ранеными.
  
   Теперь у него была надежда оправдаться, а главное, - армия (не его стараниями) прошла критическую точку и не развалилась! М.И. Кутузов возвращается к руководящей жизни, тотчас приписывает созревавшие не в его голове планы себе и, следом за Барклаем, принимает новые, ещё более жесткие, даже жесточайшие, включая повешение и забивание насмерть шпицрутенами, меры по наведению военной дисциплины. Первый же его приказ по армии от 4 сентября гласит: 'отбывших без позволения... по возвращении к команде наистрожайше наказывать'.
  
   Это есть типичная психологическая картина, - наподобие повторных расправ над стрельцами срочно вернувшимся из-за границы Петром I. А выбалтывание военных планов адресатам, коих это не должно было касаться, преследует цель поднять своё полководческое реноме, закатившееся куда-то под плинтус. Зачем 'военная тайна' была сообщена Винценгероде, объясняется его связями при дворе и последним предложением из письма Кутузова: 'Я возлагаю на ваше превосходительство делать необходимые донесения государю императору, чтобы разуверить его в тех ложных сообщениях, которые могли дойти до Петербурга'. Ему было очень важно, чтобы ничто не перечило насквозь лживому рапорту о причинах оставления Москвы, отправленному царю 4 сентября.
  
   В этом бессовестном документе Кутузов очередной раз преувеличивает расстройство и ослабление армии после Бородина, уверяя самодержца, что не мог он никак 'отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы'. Надо же, 'спаситель', он, оказывается, столицу от пожара уберечь хотел! Затем Михаил Илларионович лжёт царю об успешной эвакуации города: 'из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества как казённые, так и частные вывезены и ни один дворянин в ней не остался'. Оговорка знаковая: дворяне, а простые горожане, коих в городе осталось множество, и Кутузов о том знал, - шут с ними. В версии для опубликования царь вычеркнул из рапорта слово "дворянин" и вместо него написал: "почти житель". С этого росчерка начались потуги нескольких поколений провластных счетоводов-историков доказать, что в Москве яко бы "почти жителей" брошено не было. Ушли, все ушли... Куда, с какими припасами? Многие москвичи такой возможности не имели.
  
   Далее полководец вновь заверяет: 'Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войски, твердою ногою могу ожидать неприятеля'. И тут же пишет пакость на Барклая, который как раз-то и собрал 'его войски': 'Впрочем Ваше императорское величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и тем расстроенным совершенно состоянием войск в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему величеству обстоятельнее положение наших дел'. Можно не сомневаться, что доверенный полковник был тщательно мотивирован и проинструктирован.
  
   К сожалению, император Александр I в 1812 году был всё так же глуп, как в 1805-м, при Аустерлице, постоянно попадаясь на несложные кутузовские фокусы. И смех, и грех (а для армии со страной - ужас), как тот водил его за нос.
  
   Кутузов знал что писать, когда писать и кому писать. Его рапорт о Бородинском сражении был получен царём 30 августа, в день своих именин. В нём не было слова 'победа', но финальные речения были восприняты как реляция о победе и даже некоторая скромность светлейшего князя. В Петербурге началось всеобщее ликование. Сам дурачок-самодержец отстоял благодарственный молебен с коленопреклонением в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Именно этот внушительный 'звон' стал для М.И. Кутузова основанием в дальнейшем твердо и постоянно называть Бородино не полной упущений мясорубкой (до правды он поднимался лишь тогда, когда надо было приструнить генералов-конкурентов), а своей победой. Иначе, что тогда праздновали и зачем царь на коленях стоял?
  
   Более того, Александр вновь начал радостно делиться с Кутузовым своими мыслями и планами. Послав к Михаилу Илларионовичу известного своей честностью и строгостью А.П. Тормасова, царь унизил последнего до крайности, написав, что считает его менее способным, нежели Чичагова, и попросил Кутузова вверить Тормасову 'резерв или другую часть, по вашему лучшему усмотрению'. Конечно же, Михаил Илларионович сделал всё, чтобы не допустить к главной армии генерала Тормасова (о котором сам хвалебно отзывался при Бабадаге и Мачине). Он предписал ему 'пребывать в Волынии и Подолии для охранения того края' с корпусом Сакена, 'имея в предмете защиту тыла' ещё одного царского любимца, бесталанного сухопутного адмирала Чичагова, выдвигающегося к Могилёву.
  
   После вспышки эйфории самодержец растерянно 'проглотил пилюлю' - умело запоздалый рапорт Кутузова об оставлении Бородинского поля, - и бездействовал, пока 7-го сентября не получил, как обухом по голове, известие о том, что 'победоносный' Кутузов сдал 'побеждённому' Наполеону Москву. Выводов Александр опять не сделал. У слепца просто не было запасных полководцев. Он их не вырастил, не подтянул наверх, и даже сам отталкивал от себя и пачкал (как Барклая, Тормасова, Багратиона), надеясь на послушных, сладкоречивых лакеев (которых поначалу не любил, но они быстро пробили дорогу к нему) и мастеров шагистики на парадах. Эту царственную слабость, растерянность и неспособность 'взорваться' гневом хорошо уловил Кутузов, поставив на них в надежде удержаться на вершине военной власти.
  
   Если что и спасло Россию, то отнюдь не выросший ум Александра, а его прогрессирующее упрямство. Он категорически отказался вести переговоры и заключать мир с Наполеоном, к чему толкали многие паникеры при петербургском дворе. А родовые гнезда московских дворян не спасло ничто. Они сполна расплатились за свой слепой, фобический ура-патриотизм. Исконный русак, 'свой в доску' вельможа-зевес Кутузов, которого все хотели, оказался хуже инородца Барклая. Народу же пришлось совсем худо. Там где его хозяева чаще теряли имущество, он пух и мёр с голоду, бросаясь на хорошо вооруженных захватчиков с вилами и топорами.
  
   Борьба полководца не с французами, но с мародерством и дезертирством пошла по нарастающей, не утихая и ожесточаясь по мере исправления последствий от позорной сдачи столицы. Главком констатировал: 'мародерство в армии увеличивается и даже распространилось в губернии от театра войны'. 6 сентября Михаил Илларионович пишет об этой своей заботе царю, предупреждает всех окрестных губернаторов, заверяя их в принятии мер со своей стороны. Тому был его прямой личный и классовый интерес: московская губерния стараниями полководца была разорена, Москва потеряна, престиж русских военных и гражданских властей подорван. Военные поражения грозили аукнуться крестьянскими восстаниями и городскими бунтами.
  
   В отличие от Барклая де Толли, тоже способного на крутые меры, но считавшего основой порядка осознанную, а не палочную дисциплину, Кутузов систематически прибегал к побоям и казням. Никогда он не чувствовал побуждений, и не брал на себя смелость говорить царю, что солдат надо считать 'людьми, наделенными чувствами и патриотизмом, если он не угас в результате плохого обращения и палочных ударов', как то делал Барклай. Эпизодические кутузовские доброта и слезливость носили исключительно меркантильный и напускной характер.
  
   Так, 25 сентября Кутузов приказал всех нижних чинов, уличённых в мародерстве, 'наказывать на месте самыми жестокими телесными наказаниями'. Согласно его распоряжению от 9 октября, 25 человек было трижды прогнано шпицрутенами через строй кого 500, а кого 1000 солдат (фактически, мучительная смертная казнь, получить от 1500 до 3000 ударов). С приказами о повешении он тоже нерешительности не испытывал. Один из таких случаев ему припомнили ещё перед Аустерлицем (И.С. Тургенев в рассказе 'Повесить его!')
  
   Сохранилось более позднее, от 29 марта 1813 года предписание Кутузова генералу Римскому-Корсакову 'наказывать смертью без всякого послабления' виновников 'неблагонамеренных для нас слухов', с припиской, что он сам уже гродненских жителей Бартоломея Агеля и Яна Доминского 'приказал обоих их, в страх другим, повесить'. Слухи, вероятно, множились на почве очередного уклонения главнокомандующего от боевых действий против французов при увлечении конфискациями в Литовских губерниях и Польше.
  
   В постскриптуме Михаил Илларионович приписал: 'народ, которым вы управляете, мало удобен чувствовать кротость правительства и быть за то благодарным, а требует в нынешних обстоятельствах крутых с собою поступков, которые бы перевесить могли те внушения, которыми они ласкаются, может быть, из Варшавского княжества, а может быть и от самих французов. Притом полагаю я, что должно значительно отыскивать [лиц] укрывающих французов в домах дворянских и за то наказывать, как за измену, без пощады'.
  
   Вот такой 'народный' полководец, своим солдатам и мирным обывателям 'отец родной'. Настоящий крепостник и феодальный аристократ своего уходящего времени. Все эти распоряжения, разумеется, 'из лучших побуждений' не были включены в советский шеститомный сборник документов М.И. Кутузова.
  
   Говоря о боевых, тактических аспектах, Кутузов, восстановив в своих руках бразды командования армией, в свойственной его мышлению манере пытается принять решение 'на все превратности войны'. Мнение Толя о необходимости прикрыть в первую очередь Калужское направление (к которому присоединяются другие генералы) всё ещё кажется главкому радикальным, 4 и 5 сентября он взвешивает намерение перейти с Рязанской на Тульскую дорогу, о чём и отписывает царю. Более того, он размышляет остановиться у Подольска и даёт своим квартирмейстерам указание о рекогносцировке там позиции, одновременно предписывая Ермолову выделить казаков для их прикрытия.
  
   Предписание М.И. Кутузова командующему арьергардом генералу М.А. Милорадовичу о дезориентации противника для прикрытия отхода армии от 5 сентября 1812 года также исходит из того, что обманными манёврами на Рязанской дороге следует прикрывать движение армии на Тульскую дорогу, к Подольску.
  
   И только 6-го числа, выказывая своё раздражение тем, что своевременное сосредоточение армии у Подольска срывается, проведя в шесть часов пополудни совещание с командирами 2-го и 4-го корпусов, Кутузов высказывает своё определенное решение о продолжении скрытного флангового марша армии на Калужскую дорогу. Об этом своём намерении он в тот же вечер рапортует царю с донесением об успехе 'фальшивого движения' к Подольску и вновь заверяя: 'Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать дать мне сражение, которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю'. По счастью, он, как обычно, обещаний не выполнил и сражения не дал, и русская армия оказалась избавлена от новых, неизбежных при таком главкоме чудовищных потерь.
  
   В восемь часов пополудни арьергарду Милорадовича отправляется приказание об отступлении к Подольску, и безо всякой секретности излагается, что 'армия имеет в предмете выиграть ещё Калугскую дорогу и потом действовать на коммуникации неприятеля, то есть на Можайскую дорогу'. Там же указывается расположение отделенных войск Раевского. Перемещалось это письмо дорогами, по которым рыскали французские авангарды. Именно на них, при объезде Москвы был взят французами в плен министр финансов России Д.А. Гурьев. Другие письма, из которых совершенно понятно становится, куда движется русская армия, в тот же день отправляются П.Н. Каверину, Д.И. Лобанову-Ростовскому, П.В. Чичагову. Никаких мер засекретить хотя-бы расположение Главной квартиры в них не принимается.
  
   Окончательно 'гениализованная' версия об авторстве Кутузова в скрытном обманном манёвре излагается в журнале военных действий, в записях с 4 по 8 сентября, приводимых в шеститомнике документов Кутузова по копии из ЦГВИА.
  
   Наполеоновские маршалы и генералы, однако, действительно оказались не на высоте и потеряли русскую армию, неправильно интерпретировав появление русских отрядов у Подольска. Лишь 13 сентября они вновь отыскали русских в Красной Пахре, что привело к очередному 'храброму отходу' Михаила Илларионовича к Тарутино.
  
   Кто только впоследствии не приписывал себе идею оказавшегося блестящим по результатам и названного впоследствии Тарутинским маневра: М.Б. Барклай де Толли, Л.Л. Бенигсен, М.С. Вистицкий, К.Ф. Толь, Ж.Б. Кроссар, А.Ф. Мишо де Боретур (куда же без последнего, довереннейшего лица Кутузова), и, конечно, сам М.И. Кутузов.
  
   Российская историография поразительно слепа к явному факту, кто же первый предложил все основные элементы тактической и стратегической идеи, - фланговый марш с последующим и неожиданным для зачарованного Москвой Наполеона прикрытием Калужского направления, с перпендикулярной постановкой армии к движению и коммуникациям противника. Это был генерал-квартирмейстер, полковник К.Ф. Толь, сделавший это не в приватных разговорах 'между прочим', а на полномочном военном совете в Филях, соединяя рекомендуемый им маневр с возможностью дачи московского сражения. По-видимому, эта идея начала рождаться и оформляться во время отступления от Бородино до Москвы как альтернатива - без нового сражения защитить столицу, ограничив продвижение врага к ней перехватом французских коммуникаций. В том числе, начальный импульс мысли мог принадлежать и рассудительному М.Б. Барклаю де Толли, и раненному Багратиону, узнавшему об отступательной диспозиции Кутузова вплоть до деревни Мамоново у самых стен Москвы.
  
   Первый значительный шаг к проведению этого манёвра совершенно определенно сделал Барклай, распоряжавшийся в тяжелые дни оставления Москвы, направивший русскую армию не по Владимирской, а по Рязанской дороге, что не могло не обсуждаться с Бенигсеном и Ермоловым.
  
   Самому же Кутузову понадобилось шесть дней, чтобы осознать продуктивность толевской идеи. Когда день просветления пришёл, он специально собрал совещание не командующих и начальников штабов, ранее высказывавших похожие предположения, но командиров и офицеров отдельных корпусов, чтобы присвоить её себе и ни с кем не делиться. А после этого совещания всё тот же К.Ф. Толь, действуя по поручению главкома, радуясь победе своей (и профессиональной!) точки зрения, принялся писать приказ Милорадовичу, выбалтывая в нём, что надо и не надо. Тщеславный главком этот непомерно широкий для нужд арьергарда текст одобрил (пусть Милорадович знает, каков я).
  
   Барон Толь принадлежал к окружению Кутузова, отсюда и круг прочих претендентов. Так, генерал-майор Вистицкий был непосредственным начальником Толя и вел журнал военных действий во время Отечественной войны, куда, в том числе, были записаны мнения, высказанные в Филях. О том, что Мишо был доверенным лицом главкома, мы уже говорили выше.
  
   Здесь, в истории принятия и уточнения форм тарутинского манёвра, в отличие от остающегося без подкреплений мнения Барклая о местнической, неосновательной причине учинённого Кутузовым отступления от Царева-Займища, мы имеем вереницу документальных подтверждений тому, что именно такова была натура Михаила Илларионовича. Кутузову мало было того, что как главнокомандующему, ему принадлежала главнейшая роль в одобрении или непринятии тех или иных мнений. Впрочем, его позитивной роли в одобрении самого разумного предложения на тот момент, это не отменяет. Мог бы и не одобрить, затащив тем самым Бонапарта за Владимир или позволив ему рвануть на хлебный юг.
  
   Итак, главнокомандующий рассудил к лучшему. Уже на следующий день после совещания с генералами и офицерами корпусов, 7-го сентября, он развивает бурную деятельность, предписывая остановить эвакуацию Тульского оружейного завода, упорядочивая свой штаб, а заодно лишая реальной власти Бенигсена, фактически отдав его полномочия дежурному генералу П.П. Коновницыну, делает массу других распоряжений. Около 8 сентября документально обнаруживается его возросший интерес к партизанскому движению. Кутузов велит генерал-майору И.С. Дорохову разведать Можайскую дорогу и учинить на французов нападение у Перхушково, 'стараясь наиболее истреблять парки неприятельские'. Ливень главкомовских приказов не идёт ни в какое сравнение с унылым, по капельке, затишьем 2-3 сентября.
  
   10 сентября до Михаила Илларионовича докатилась 'пилюля' от императора, - прибыл посланный из Петербурга флигель-адъютант Александра I, полковник А.И. Чернышев с царским планом продолжения войны. Кутузов, который уже отдалил от себя Тормасова и Чичагова, и только-только принялся за уничтожение Бенигсена, был вынужден 'дать заднюю'. Попытавшись прикрыться тем же самым Бенигсеном (который, 'подлец', с царскими предложениями согласился), он тоже согласился с доводами Чернышева употреблять 3-ю и Дунайскую армии соединенными против возможной попытки Наполеона создать крупную группировку войск в районе Минск-Борисов-Смоленск для обеспечения своих путей подвоза.
  
   Полковник Чернышев поскакал дальше в Дунайскую армию, а Кутузов, должно быть, крестился, что ему удалось убедить полковника в том, что 'хотя взятие Москвы произвело везде и во всех большое впечатление, однако же оно взятыми предварительно мерами о вывозе почти всего из города не столь улучшило бедственное положение неприятеля, чтоб он бы мог здесь держаться долго и отнять у нас надежду его уничтожить, ежели не сделают ещё здесь важных ошибок до соединения сил наших в его тылу'.
  
   Эти кутузовские интриги, обостряемые чувством (или страхом?) ответственности за бесславную сдачу Москвы и молчанием русских солдат, переставших кричать 'ура' при его появлении, стали прологом к их ещё более активной и безобразной вспышке в Тарутинском лагере. И была причина! 10 сентября Кабинет Министров Российской империи принял постановление 'О необходимости дать указание М.И. Кутузову представить протокол военного совета в Филях', в котором говорилось: 'Комитет гг. министров... имел рассуждение, что донесения генерал-фельдмаршала князя Голенищева-Кутузова как от 29 прошедшего августа, так и последнее, Комитету сообщенное, из коих первым предваряет он об отступлении армии из позиции под Бородиным, а вторым извещает о неожиданном допущении неприятеля в Москву без всякого сопротивления, не представляют той определительности и полного изображения причин, кои в делах столь величайшей важности необходимы'. Генерал-фельдмаршалу (он только 9-го числа объявил по армиям о присвоении ему высшего чина) грозило серьёзное разбирательство.
  
   Пока происходили эти незаметные, но важные события, а флигель-адъютант - глаз царя, инспектировал русскую армию и намерения её главкома, Михаил Илларионович и большая часть вверенной ему армии находились в Красной Пахре. Это оттуда он 11 сентября, опасаясь Чернышева, послал Александру I пространное донесение об успехе своего обходного манёвра (стало быть, 'краснопахренский' был манёвр?) С 12-го сентября в направлении Пахры стали появляться отряды французской армии. По Калужской дороге на Десну двигался корпус Бессьера, от Подольска приближался Мюрат.
  
   Кутузов колебался. Очередное уклонение от боя в Петербурге могли вообще никак не понять. Он отдаёт распоряжения М.А. Милорадовичу, Н.Н. Раевскому, Остерману-Толстому и Паскевичу атаковать противника. Распоряжение от 12 сентября в адрес Милорадовича подписывает Л.Л. Бенигсен. Но из приказания Кутузова об отправке на помощь Милорадовичу 4-го пехотного и 2-го кавалерийского корпусов хорошо видно, что он в курсе событий (если бой будет проигран, - то вина 'инициатора' Бенигсена, а он мудро придвигал подкрепления). Затем, тревожась, Кутузов своим личным предписанием наказывает Милорадовичу избегать боя с крупными силами противника. Бенигсен, вероятно вспылив, вообще отменяет атаку, чтобы не обнаруживать бессмысленно главные силы русской армии. Возникшая 'непонятка' (а что мог подумать Милорадович, получив такой комплект приказов?) кое-как разъясняется К.Ф. Толем: 'так как вам не велено атаковать, а полагают, что вы можете быть атакованным, то и приказано 4-му корпусу и 2-му кавалерийскому быть готовым на ваше подкрепление, буде вы будете атакованы' (!)
  
   При этом Толю пришлось писать дважды, потому что в своём первом сообщении он снова сослался на Л.Л. Бенигсена, Милорадович же потребовал разъяснения от главкома, которое и было дано уже в полночь с 12 на 13 сентября лишенным отдыха Толем.
  
   На следующий день всё повторилось, уже без участия Бенигсена. Игра в 'наступалки-отменялки' была сыграна с участием Коновницына. По итогу этого 'бродячего цирка' новое сражение заглохло, не начавшись. Результат был правильным. Но зачем было добиваться его таким способом: сначала проявлять инициативу, подпихивая её другим, затем тормозить и делать из генералов дураков? Явно не суворовский стиль руководства войсками.
  
   14 сентября последовало предварительное распоряжение о переходе армии на новые позиции (конечно, не вперёд, а назад, и потому подписанное П.П. Коновницыным). 15 сентября начался переход. Уже в его ходе, после 16 сентября, было упразднено деление русских войск на 1-ю и 2-ю Западные армии. 21 сентября (3 октября) главные русские силы прибыли в Тарутино.
  
   7.2 Тарутинские дела. Общее положение, интриги.
  
   К Тарутину Кутузов, если ориентироваться на цифры его рапортов царю от 22-23 сентября, привёл 77,8 тысяч регулярных войск и 7,7 тысяч рекрут при 622 пушках и 28 казачьих полков (что составляло ещё 14 тысяч человек). Из них 'старых рядовых 52 тысячи', при надежде, что 'в непродолжительном времени до 2 тысяч прибыть могут выздоровевших и мародеров, в разных губерниях пойманных'. К этим войскам в лагере присоединились 8 тысяч новых регулярных войск - 6 полков, сформированных генералом В.А. Русановым в Воронеже, Рязани и Тамбове.
  
   Тут снова видно, какие масштабы приняло при сдаче Москвы дезертирство, и какова была нужда в опытных, обученных бойцах, на которых, из-за неумения использовать ополченцев и слабого применения в Бородинской битве казаков, пришлась львиная доля русских потерь. По позднее опубликованным данным Толя, при Бородине реально участвовало 95 тысяч русского линейного войска (83%), 7 тысяч казаков (64%) и 10 тысяч ополченцев (36% от их общего числа), что, после вычета документальных потерь (45,6 тысяч), хорошо корреспондирует с цифрой 52 тысячи оставшихся старых солдат.
  
   Ополчения в составе кутузовской армии вовсе не стало. Почти все эти более чем 28 тысяч человек, которых можно было использовать в сражении, но не в отступлении, дезертировали. Осталось лишь какое-то количество наиболее дисциплинированных, из числа расписанных по линейным полкам. Фактически, за оставление столицы армия расплатилась убылью, равной потерям в крупном сражении - определяемой в 20-25 тысяч человек (плюс 156 пушек, десятки тысяч ружей, множество знамён и штандартов, брошенных в арсенале). Такова была плата за то, что она управлялась своим командующим не как народная, а типичная феодальная армия, да ещё без военного счастья. В 1807 году в битве под Фридландом, приведшей к подписанию Тильзитского мира, Бенигсен потерял не больше.
  
   Эти цифры, царской историографией не любимые, а советской откровенно умалчиваемые, соединённые с потерей 22,5 тысяч брошенных раненых, часть из которых могла вернуться в строй, и московскими гражданскими потерями, серьёзно поднимают вопрос о преступности отказа Кутузова защищать лицемерно обнадёженную им Москву. Они есть забытая сторона 'московского' вопроса, характеризующая содеянное не как стратегическую мудрость, но как акт малодушного саботажа и крупнейший военный просчёт. Разумеется, в таком никто сознаваться не собирался, ни в ходе войны, ни потом. С высоты же лет судить надо трезво, и давно пора, принимая во внимание обе, как позитивную, так и негативную стороны.
  
   В нашей историографии отсутствуют подсчёты численности и состава русской армии перед Москвой, но, учитывая дезертиров и многие, отделённые от главной армии ко времени прихода в Тарутино отряды, она накануне сдачи столицы была не меньше, а больше Тарутинской, "в почтенном числе", как и проговаривался в своих письмах Кутузов. Драться за Москву было с кем. Было и оружие, к изъятию которого из московского арсенала просто не было употреблено властных, изошедших на метания и плач, усилий.
  
   В соответствии с оборонительными позиционными и тактическими приоритетами главнокомандующего, тарутинская позиция, как и бородинская, была тесной и хорошо прикрытой. Её центр защищала являвшаяся значительным препятствием река Нара, а левый фланг - впадающая в неё речка Истья. На правом фланге были мокрые овраги, устьями выходящие к Наре у деревни Троицкой, а вершинами - в облесенные высоты. В тыл вела хорошая дорога, по которой армия могла отступить. У этой дороги были сосредоточены резервы, в том числе опять - крупный артиллерийский резерв. Гораздо более бородинской, эта позиция была укреплена земляными оборонительными сооружениями, внутри которых располагались батареи.
  
   По понятным причинам, Л.Л. Бенигсен сразу же попытался разбранить тарутинскую позицию, но М.И. Кутузов резко оборвал его, указав, что Леонтию Леонтьевичу нравилась позиция, избранная им под Фридландом (это сражение Бенигсен проиграл, и даже оставил Наполеону 80 пушек и 7 знамён).
  
   Пример был не особо удачный, потому что поражению под Фридландом немало способствовала теснота русских построений плюс удачное применение артиллерии Наполеоном (те же факторы, что недавно привели к большим русским потерям под Бородино), и оскорбил Бенигсена. Но Михаил Илларионович уже понял, что царь стерпел сдачу Москвы, а Наполеон находится в стратегическом проигрыше, и во избежание угроз со стороны Кабинета Министров и прочих критиков, принял решение давить любую фронду.
  
   Закрепившись под Тарутино, Кутузов объявил: 'Теперь ни шагу назад!'. Как мы видим, построение армии этому речению главкома опять (и уже в который раз!) не соответствовало. Если бы Наполеон приступил со своей армией к Тарутино, контратаковать его не было ни единой возможности, да и сама это возможность опять, ровно как при Бородине, не предусматривалась.
  
   Положительной стороной было то, что Михаил Илларионович развел недюжинную хозяйственно-распорядительную деятельность, хорошо знакомую ему по губернаторским должностям (правда, значительную часть её, в самых трудных и мелочных вопросах, он уже в ходе марша переложил на М.Б. Барклая де Толли, буквально изводя этим последнего). Вещевые и провиантские дела армии быстро поправлялись. Большие усилия направлялись на получение обуви и теплого обмундирования, исправление и усиление медицинской части, тем более, что осень вступила в свои права, с холодами начались болезни. Очень много внимания Кутузовым и его окружением стало уделяться развитию партизанского движения.
  
   Отрицательной стороной 'укрепленного бездействия' стали разверзшиеся неприглядные интриги, увенчавшиеся изгнанием из армии Л.Л. Бенигсена и М.Б. Барклая де Толли, сопровождавшиеся усиленными палочными наказаниями солдат, среди которых даже начало распространяться прозвище Кутузова 'темнейший' (как о том засвидетельствовали Ф.В. Ростопчин и его секретарь А.Я. Булгаков). Эта сторона деятельности главнокомандующего и сплотившихся вокруг него 'своих людей' никак не укрепляла армию.
  
   'Всё идёт навыворот, - писал о положении дел в Тарутино Д.С. Дохтуров, - Всё, что я вижу, внушает мне полнейшее отвращение'.
  
   'Я в Главную квартиру почти не езжу, она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а ещё более во всей армии эгоизм, несмотря на обстоятельства России, о коей никто не заботится', - сетовал Н.Н. Раевский.
  
   По воспоминаниям А.П. Ермолова 'Интриги были бесконечные, пролазы (проходимцы) возвышались быстро; полного их падения не было замечено'.
  
   Пригреты Кутузовым оказались такие беспринципные и слабые в военных делах приспешники как полковник П.С. Кайсаров (по письму Ф.В. Ростопчина царю 'уже четыре дня бумаги подписывает вместо князя, подделываясь под его почерк'), зять Кутузова, полковник, князь Н.Д. Кудашев, и даже капитанского ранга квартирьер И.Н. Скобелев. Последний в конце концов 'прославился' тем, что 'составил себе огромное состояние самыми беззаконными способами'.
  
   Основой сплочения камарильи, безусловно, были крупные материальные и денежные злоупотребления, легкие и возможные в обстановке, когда вся Россия, напрягаясь в Отечественной войне, высылала в армию средства, продукты, прочие материальные блага и подношения. Значительный оборот материальных ценностей составляли трофеи и грабежи. В прифронтовой полосе разграблены были целые уезды, включая множество оставленных поместий. Русские мемуаристы, участники Отечественной войны, писали о большом рынке в Тарутинском лагере, на котором 'солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой. Здесь... в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов... забывались на минуту и военное время, и обстоятельства и то, что Россия уже за Нарою'. Прилипалы, однако, не ограничивались этим, требуя себе престижных ролей, чем существенно затрудняли управление войсками.
  
   'Даже через капитана Скобелева, - возмущался А.П. Ермолов, - отдавались из Главной квартиры приказы высшим чинам приказы столь путаные, что возникла бестолочь страшная во всех частях'.
  
   Посреди этого вертепа Кутузов, по возрасту, здоровью и характеру своему, выглядел бездействующим, 'мало показывался, много спал и ничем не занимался', а то и 'спал целыми днями'. По свидетельству генерал-аудитора С.И. Маевского, для него утомительно было поставить два десятка подписей. Но не так всё было просто. Дело заключалось в том, что, в отличие от принятого в русской армии авторитета единоначалия, основой кутузовского стиля командования был притащенный им в армию из дипломатии и кулуаров императорского двора фаворитизм, - перепоручение своим приспешникам тех или иных областей и функций.
  
   Сколько бы Кутузов не спал, он всегда зорко следил, чтобы фавориты были лояльны и исполняли свои функции, а если где возникал протест, - резко и даже злобно применял своё единоначалие.
  
   Справедливости ради, надо сказать, что были в окружении Михаила Илларионовича люди исключительно умные и работоспособные, - К.Ф. Толь, П.П. Коновницын, С.И. Маевский, - своего рода 'негры', плодами усилий и размышлений которых пользовался главнокомандующий (ловко он 'обштопал' блестящую идею Толя в Филях). Но две трети всё же были 'пролазы' и проходимцы. Они делали себе положение, сколачивали состояния. Увы, система фаворитизма предполагает, что делились со своим благодетелем за покровительство. Она же обусловливает упорное отсутствие оперативно-тактического прогресса, который лежит вне её приоритетов. Говоря современным языком, кутузовская система командования и управления была насквозь коррупционной.
  
   Противостоять Наполеону с этим набором элементов военного управления и постоянной тактической отсталостью было нельзя. Большое счастье для России, что Бонапарт, в свою очередь, переоценил собственные возможности, недостаточно обустроил тыл, не создал необходимых запасов и тем допустил грубый стратегический просчёт. Его, вместо требовавшихся неотложных усилий по исправлению ситуации, он 'увенчал' пассивностью московского сидения в ожидании почётного мира от царя. Ко времени создания тарутинского лагеря он уже выбился из сил и был малоспособен осуществить новые крупные удары и движения. Иначе очередная неподвижная позиция 'а-ля Бородино' с ослаблением управления и духа русской армии на ней, могла кончиться плохо.
  
   Впрочем, сам М.И. Кутузов в наступившем 'параличе' Наполеона был почему-то уверен (или просто распространял такую уверенность) уже к середине сентября. Об этом свидетельствуют как весьма неспешный тарутинский марш (200 километров за 19 дней), так и его письма домой. 19 сентября главнокомандующий даже послал письмо Тамбовскому гражданскому губернатору П.А. Нилову об отсутствии необходимости в сборе ополчения, придавая значение лишь губернским мероприятиям по поимке мародеров. На следующий день Кутузов хвастливо пишет П.Х. Витгенштейну: 'После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает'. А как же Москва? О, если бы написанное было точной правдой, без саморекламы!
  
   Безусловно, сентябрьские действия французов были уже вялыми, оставшись расторопными лишь в грабежах и фуражировках. Но было ли это достаточным признаком, позволяющим судить без оглядки на то, что ещё может предпринять Наполеон? Вероятно, нет. А иначе, почему имели место колебания Кутузова 12-14 сентября, и зачем он так тщательно выбирал закрытое и отдаленное место для лагеря?
  
   Мы не знаем, как в действительности могли развернуться события, если бы император Александр I, в военном деле безграмотный и пассивный, неожиданно не воспрепятствовал кутузовским намерениям отослать как можно дальше от себя Тормасова и оттянуть армию Чичагова на Днепр, - к Могилёву и Смоленску. Он также начал серьёзно придавливать западные наполеоновские корпуса с севера, чтобы не дать Бонапарту сложить из них вторую крупную группировку в Белоруссии для обеспечения 'второго дыхания' Великой армии. Затем, совместно с главными силами, царь намеревался раздавить обессиленного врага, как щипцами. Стратегически это было мудрее, чем планы хвалимого в качестве непревзойденного стратега Михаила Илларионовича, который надеялся лишь издергать партизанскими наскоками, заморить голодом и проводить из России главную армию Наполеона, совсем не думая о том, что западнее Днепра у Бонапарта ещё остаются силы.
  
   Здесь чувствуется рука каких-то петербургских военных советников, посчитавших: пока Кутузов таскает и обессиливает в глубине России самого опасного врага, у них хватит сил разделаться с силами его обеспечения, - Шварценбергом, Ренье, Удино и прочими. Возможно, это был совет набравшего вес генерала П.Х. Витгенштейна, корпус которого вскоре превратился в самостоятельную армию. С.В. Шведов указывает, что подобные мысли высказывались всё тем же М.Б. Барклаем де Толли и даже Чичаговым.
  
   Этот план, доставленный Кутузову флигель-адъютантом полковником Чернышевым, которому главнокомандующий в своём неустойчивом положении не рискнул возражать, сыграл существенную роль в разгроме нашествия, заслуживая того, чтобы ещё раз вернуться к нему ниже по тексту.
  
   А пока, 19 сентября, на следующий день после отыскания тарутинской позиции, Барклай де Толли, терзаемый мелочными поручениями главкома, постоянными неприглядными ситуациями при их исполнении (с ним совершенно перестали считаться порученцы из Главной квартиры), а равно обидой за откровенные кутузовские поклёпы императору, подал рапорт об увольнении от исправляемой должности по болезни. Этот рапорт Михаил Илларионович немедленно сопроводил Александру I со своим согласием, 'уважая сие обстоятельство'. Потеря выдающегося и нравственно безупречного генерала для него была желанным моментом, а не утратой для армии.
  
   Дата подачи рапорта, возможно, свидетельствует о том, что Барклай, как и Бенигсен, был совершенно не согласен с тарутинской диспозицией, помня уроки Бородина. Он также изложил главнокомандующему своё негодование сумбурными и противоречивыми распоряжениями в ходе длительного марша: 'Тот, кто носит звание главнокомандующего, и его штаб не имеют... сведений до такой степени, что в последнее время я должен был за получением сведений о различных войсках, которые были отделены от 1-й армии, обратиться к Вашему дежурному генералу, но и он сам ничего не знал'. В отличие от Бенигсена, с Барклая было довольно. К этому времени он был в курсе о переваливании Кутузовым на него всей ответственности за оставление Москвы 'начиная со Смоленска'.
  
   'Весьма трудно истолковать, - написал М.Б. Барклай де Толли Александру I, - какую связь между собою могли иметь Смоленск с Москвою, дабы заключать, что занятие неприятелем первого города могло повлечь за собою и взятие последнего'. С этим вполне согласны французские участники событий и историки. Так, Жозеф де Местр по этому поводу заметил: 'Оставление Смоленска столь же повлияло на сдачу Москвы, как и переход французов через Неман. Если бы Кутузов взял на себя труд одержать полную победу при Бородине, Москва, несомненно, уцелела бы. У Барклая было куда больше резона сказать: 'Оставление Москвы вынуждено было сомнительным исходом Бородинской баталии'. Заметим, что 130 лет спустя, при несравненно возросшем размахе и мобильности германских сил вторжения в Великой Отечественной войне, судьба Москвы (на этот раз врагом не взятой) решилась как раз на бородинских рубежах, и даже намного ближе к великому городу.
  
   Хитрый Кутузов, когда хотел добиться своего и замаскировать какие-то неблаговидности, всегда старался сообщить царю что-то приятное. Так и в этом случае, с рапортом на отставку Барклая, в адрес Александра I пошёл другой рапорт: 'Об авангардных боях с французскими войсками и ухудшении продовольственного положения армии противника', к которому Михаил Илларионович, против своего обыкновения, присовокупил строки об успехах генерала Тормасова с приложением его рапортов ('съесть' Барклая было важнее, да вдруг ещё Тормасов теперь в милости у царя с его новым военным планом?)
  
   Самому Барклаю Кутузов ответил на следующий день, уже после того, как послал рапорты в Петербург (чтобы гордый шотландец, одумавшись и прислушавшись снова к чувству долга, на попятный не пошёл), и тут же объявил о его отставке по армии.
  
   Вот один из ярчайших и многочисленных примеров справедливости образного выражения о М.И. Кутузове, оставленного С.И. Маевским: 'тех, которых он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо'. Даже А.И. Михайловский-Данилевский, известный как панегирист Кутузова, написал о почитаемом полководце, что тот, 'получив власть главнокомандующего, 'не мог скрыть ни торжества своего, ни памяти оскорбления, что ему сначала предпочтен был Барклай де Толли'.
  
   Сам М.Б. Барклай де Толли, который, надо думать, неплохо знал старого главкома, в разговоре со своим адъютантом В.И. Левенштерном (впоследствии генерал-майором, военным писателем) перед отъездом из армии сказал просто: 'Фельдмаршал не хочет ни с кем разделить славу изгнания неприятеля со священной земли нашего Отечества'.
  
   Теперь на очереди быть 'съеденным' оказался Л.Л. Бенигсен, за которого Кутузов уже приступал в первую очередь, как за противника, в отличие от Барклая, допускающего пользование интригой, а потому наиболее опасного. Его задача облегчалась тем, что единого фронта 'антикутузовской' оппозиции эти два военных деятеля никогда не составляли, поскольку Барклай помнил интриги Бенигсена против него самого, а ещё больше осуждал Леонтия Леонтьевича за его авантюризм.
  
   Дело ускорилось тем, что уязвленный Бенигсен 'переступил черту'. Не имея превосходного таланта сразиться со своим главкомом в тщательном и заблаговременном распространении лживых и вкрадчивых слухов, он ударил ниже пояса, послав Александру I 'донос на Кутузова в том, что тот оставляет армию в бездействии и лишь предаётся неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака' (А.А. Щербинин).
  
   Но ни сладострастность весьма непривлекательного собой на старости лет Кутузова, ни способность Бенигсена дать и проиграть сражение, не были новостью для царя. Он не видел необходимости в сложившейся ситуации 'менять шило на мыло'. Более того, такие 'наветы' в военной среде осуждались. 'Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это - не наше дело', - сказал тогда же, в 1812 году, генерал от инфантерии Б.Ф. Кнорринг, практически одногодок Кутузова, один из нескольких не оправдавших военные надежды Александра 'екатерининских орлов' (это его, кстати, сменил в милости царя М.Б. Барклай де Толли).
  
   Российское дворянско-крепостническое общество начала XIX века было далеко от современных понятий. На сексуальные прихоти господ и эксплуатацию ими зависимых молодых женщин (и не только) смотрели без презрения. А потому вместо положительного эффекта для Бенигсена такой выпад дал оправдание Кутузову своей властью отделаться от него. Многие генералы и офицеры армии встретили этот шаг главкома с пониманием. Солдатской же массе Леонтий Леонтьевич был безразличен.
  
   Случай представился Михаилу Илларионовичу в ходе и по результатам Тарутинского боя.
  
   7.3. Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  
   С повеления и одобрения М.И. Кутузова было создано 11 партизанских отрядов для малой войны на коммуникациях противника. Это были отнюдь не отряды из разных слоев оккупированного населения и отставших солдат, известные нам по Великой Отечественной войне ХХ века, а исключительно армейские, 'летучие' отряды. Население ни М.Б. Барклай де Толли, ни новый русский главнокомандующий с дворянами cвоего штаба никогда организовывать не собирались. Не хватало им ещё, после изгнания французов иметь дело с собственным вооруженным народом. Наоборот, в зоне русской юрисдикции несанкционированные отряды преследовались как мародерские.
  
   Вслед за созданным М.Б. Барклаем де Толли отрядом генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде, Кутузов за четыре дня до Бородина одобряет создание второго партизанского отряда под командованием подполковника Д.В. Давыдова. По своему осторожному, не приемлющему быстро загораться новеллами военного дела характеру, он, в отличие от Барклая (сразу давшего довольно сил первому партизанскому отряду), определяет его в мизерном составе 50 гусар и 80 казаков. При отступлении от Бородина до Москвы и оставлении столицы продолжать партизанское дело было недосуг, но по пути в Красную Пахру и Тарутино, наряду с тактическими и стратегическими идеями К.Ф. Толя, главнокомандующий глубоко проникается идеей партизанской войны, не требующей вступления в крупные сражения, зато сулящей хорошие перспективы.
  
   В Красной Пахре под влиянием положительного опыта Винценгероде происходит преобразование отряда генерал-майора И.С. Дорохова в крупный партизанский отряд. Примерно в то же время Винценгероде отделяет от своего 'партизанского войска' отряд майора В.А. Пренделя (вот и ещё один, уже третий, после Барклая и Кутузова, организатор летучей войны). На подходе армии к Тарутино из Мариупольского гусарского полка и 500 казаков был составлен и отряжен на Кубинку отряд полковника, князя-рюриковича И.М. Вадбольского. Уже в Тарутинском лагере один за другим создаются отряды или, как их ещё называли, 'партии' (в смысле - малые части) поручика М.А. Фонвизина, капитанов А.С. Фигнера и А.Н. Всеславина (бывший адъютант Барклая), майора С.И. Лесовского, полковников И.Ф. Чернозубова, И.Е. Ефремова, Н.Д. Кудашева.
  
   Наиболее удачливые командиры партизанских отрядов Давыдов, Фигнер и Всеславин пользовались благорасположением Михаила Илларионовича, он охотно хлопотал о чинах и наградах армейским партизанам, среди которых наградил и своего далеко не так удачливого зятя, полковника князя Кудашева. Его расположения к Фигнеру не умеряла и крайняя жестокость последнего, по мнению Давыдова проявлявшего 'алчность к смертоубийству, 'варварство' и 'бесчеловечие', десятками и сотнями убивая пленных, даже выпрашивая их у Давыдова, чтобы 'растерзать'. Кутузов в донесении царю восславил 'великость духа' Фигнера, о коей известно 'не токмо нашей армии, но и неприятельской', и восхищался им в даже личном письме к собственной жене. Наполеон в свою очередь отозвался о Фигнере так: 'Немецкого происхождения, но в деле настоящий татарин'.
  
   Это было прагматично, - прекрасны все, кто полезны, а 'попиариться' на чужих подвигах, скрывая, когда надо, то сами подвиги, то их тёмные стороны, Михаил Илларионович умел. Характерно, что 'искренний' восторг не помешал Кутузову представить Фигнера к чину на один меньше, нежели Давыдова. Об их розни он, видимо, знал, и подхлестывать пересуды не хотел.
  
   От казачьих войск главнокомандующий упорно добивался, чтобы они исправно исполняли все обязанности как регулярной (на случай крупного сражения), так и лёгкой, партизанской конницы. На это были направлены его негативная оценка действий казаков Платова при Бородино, последующие выговоры (по поводу 'болезни' казачьих полковников) и поощрения отличившихся в боях казаков.
  
   На казачью конницу, считавшуюся по боевым качествам лучше ополчения, возлагались большие надежды в партизанской войне и не меньшие ожидания в преследовании вынуждаемого к уходу из России Наполеона. По мере возрастания нужды в коннице, подтягивания дисциплины казачьих полков и увеличения их доли в общей численности русских войск, Михаил Илларионович всё любезнее относился к казакам.
  
   Запасные казачьи войска в числе 26 полков численностью 15 тысяч человек при 6 орудиях конной артиллерии получили приказ на движение к Москве ещё 29 августа. Первые 5 донских казачьих полков пришли в Тарутино 29 сентября. Их приход Кутузов предварил приказом: 'Ожидаются к армии усердные, хорошо вооруженные и доброконные Войска Донского воины. Г. генералу от кавалерии оного войска атаману Платову поручаю собрать поспешнее рассеянных разными случаями от своих команд казаков, кроме находящихся в отрядах по повелениям, и приготовить их к действиям, кои будут ему предназначены'.
  
   А вот касаемо народного ополчения, - вопреки мнению большинства историков, объявляющих Михаила Илларионовича его видным организатором, - Кутузов использовать ополченцев не умел. В Бородинской битве он применил только треть их количества, да не лучшим образом, а после оставления Москвы присоединением ополченцев к своей армии вообще не горел. Лишь в отдельных случаях он приказывал использовать части ополчения для формирования смешанных корпусов, действующих вдалеке от основной русской армии с целью отпора неприятельским поискам в новые места фуражировок (подобное он предписал 25 сентября генерал-лейтенанту Ф.В. Шепелеву для прикрытия Брянска).
  
   Хотя Александр I повелел созывать ополчение только в 16 близких к театру войны губерниях, дворяне и свободный разночинный люд рвались к оружию даже в Сибири. За пределами указанных царём губерний были собраны 100 тысяч ратников, а общая численность русского ополчения превысила 420 тысяч человек, подавляющему числу из которых на большой войне места не нашлось. На обширных второстепенных направлениях ополченцы сыграли свою роль, оконтуривая, не давая распространиться обширному наполеоновскому 'мешку', но главкому были нужны не они, а рекруты. Тому были, по крайней мере, две веские причины.
  
   Во-первых, распределение московских ополченцев по линейным полкам, которое могло уменьшить потери опытных солдат при увеличении силы действия по врагу, если бы оно было произведено перед Бородинской битвой, было осуществлено Кутузовым лишь после неё и перед оставлением Москвы, а потому уронило дисциплину в войсках и увеличило дезертирство. Московские ополченцы, с руганью и проклятиями покидая регулярные батальоны, увлекали за собой других солдат. По итогу вышел чистый вред без всякой боевой пользы (что вообще было характерно для имманентных Кутузову запаздываний c решениями). Он это понял, и коль уж нового сражения всячески избегал, то не видел и нужды в живущих надеждой на участие в нём, готовых взбунтоваться ополченцах.
  
   Во-вторых, для большого числа ополченцев были нужны обувь, одежда и провиант на зиму. Из этих средств менее всего хватало хорошей обуви. Главное - после утраты московского арсенала не хватало ружей, они закупались в Англии. Королевский комиссар при Главной квартире М.И. Кутузова Р. Вильсон 27 сентября уведомил посла Англии в Петербурге лорда В.-Ш. Кэткарта о том, что из числа кутузовских солдат 'может быть, до 15000 не имеют ещё ружей'.
  
   Отправляемое 'на супостата' народное ополчение повсеместно вооружалось плохо, главным образом 'бесполезными и безвредными' пиками, представляя собой незначительную, зато при его большой численности материально и морально проблемную военную силу. 'Кавалерия не имеет пистолетов, а пехота - без ружей, большая часть без сапогов, без рубах, и вскоре будет вовсе без одежды' - так характеризовалось большинство губернских ополчений. Ополченцев после прибытия в армию одевать и довооружать было нечем. Отсюда происходят уже упомянутые выше кутузовские письма с просьбами не собирать и не отправлять к нему ополчения, обращая местные силы на борьбу с мародерами. Вслед за Тамбовом аналогичный лист главкома 25 сентября был направлен в Воронеж.
  
   Таким образом, М.И. Кутузов по результатам и формам своей военной деятельности выглядит как типичный дворянский полководец, - саботажник привлечения на службу сил народного ополчения, - патриотического движения, заметного по всей России, но так и не получившего на войне с Наполеоном большей роли, чем при Бородине (где она была только вспомогательной). Признанная советскими историками численность ополчения, якобы присоединённого к русской армии в тарутинском лагере, - 120 тысяч человек, - является фантастической, основанной на простом сложении мобилизационных цифр, без понимания реально происходивших событий. Потому и отсутствуют следы применения этой огромной человеческой массы в дальнейших боях кутузовской армии. Большинство готовых прибыть к ней ополченцев Кутузов удержал в стороне, на обеспечении собравших их губерний.
  
   Более того, М.И. Кутузов рассылает письма не присоединять к армиям вновь набранные и необученные рекрутские (регулярные) полки, о чём 23 сентября обстоятельно сообщает военному министру А.И. Горчакову: 'Убыль, в полках происшедшая, пополняется некоторыми прибывшими рекрутскими партиями и вновь сформированными полками... Дабы сберечь людей по наступившему холодному времени и на весну иметь хороших солдат, признал я полезнейшим не присоединять к армиям некоторых рекрутских партий, тож 9-го, 10-го и 11-го пехотных полков и 1-го и 2-го Ярославских, 1-го и 2-го Владимирских, 3-го и 4-го Костромских'. И вообще ни слова об ополчении.
  
   В отношении крестьянского патриотического и освободительного движения Михаил Илларионович также вёл себя как истинно дворянский полководец, крупный помещик, охранитель существующего крепостного строя, и невозможно питать иллюзий, ожидая иного. Кроме военных неудач, 1812 год характеризовался опасением русских дворянских верхов, что Наполеон может освободить крестьян и увеличением числа крестьянских бунтов, для подавления которых Кутузов неоднократно выделял военные силы. Часть этих фактов за период с 7 октября по 9 ноября (когда уже вновь пошли интенсивные боевые действия против потерявших надежду на мир с царём и удержаться в Москве французских войск) опубликовал Н.А. Троицкий.
  
   Большинство крестьян, живущих в прифронтовых уездах и губерниях, было настроено против любых, как французских, так и русских вооруженных отрядов, со стороны которых они подвергались реквизициям, а чаще, - обычным грабежам. Земские суды были завалены жалобами на произвол ополченцев, казаков и регулярных войск. К примеру, в ноябре 1812 года (после прохождения армии) тарусский исправник сообщил в Калугу о том, что все деревни уезда, не исключая и господских домов, разорены, 'а в особенности состоящия близ реки Протвы от которых в недальнем расстоянии была расположена наша армия, отчего многих селениев жители находятся совсем почти без всякого пропитания'.
  
   Как видим, постоянная борьба Кутузова с мародерством оказалась не очень-то эффективной, будучи направленной в первую очередь на укрепление состава и дисциплины армии, защиту помещиков, и лишь в последнюю очередь - на охранение от разорения простого народа. При устройстве Тарутинского лагеря, на котором постоянно лежал глаз главнокомандующего, с крестьянами тоже не церемонились. Из Тарутина и других окрестных деревень население было попросту выслано, оставшись без пристанища к зиме.
  
   В ряде случаев (при малочисленности проходящих войск) крестьяне оказывали сопротивление и сами нападали на российских воинов, как это произошло в конце сентября в деревне Новая Слобода Малоярославецкого уезда, где крестьянами были перебиты казаки во главе со своим офицером.
  
   В том числе по этой причине М.И. Кутузов не присоединял к армии, оставляя в губерниях местные ополчения в дополнение к тем полицейским полубатальонам, которые были заготовлены по указанию Александра I для подавления крестьянских и местечковых бунтов. Для ликвидации мятежей в первую очередь употреблялось именно оно (получалось, собирались на завоевателей, а вместо того в ряде случаев били русских крестьян). Там же, где (например, в Пензенской губернии), помещики массово записывали в ополчение своих крепостных, неблагонадёжным было и ополчение.
  
   Генерал Раевский Н.Н., предвосхищая и боясь более крупных событий, писал в конце июня 1812 года: 'Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств'. Бонапарт действительно задумывался над подобным шагом, но отказался от него. Уже составленные прокламации не были пущены в дело. Учреждённая по повелению Наполеона комиссия временного правительства великого княжества Литовского в своём воззвании городским, уездным и сельским властям от 5 июля 1812 года объявила, что 'все крестьяне и земледельцы обязаны повиноваться своим помещикам,.. ничем не нарушать господской собственности, отбывать работы и повинности'. Наполеоновские войска подавили ряд крестьянских восстаний в Минской и Витебской губерниях.
  
   В своей речи, произнесенной 20 декабря 1812 года перед сенаторами в Париже, французский император сказал: 'Я веду против России чисто политическую войну... Я мог бы вооружить против неё самой большую часть её населения, провозгласив освобождение рабов; во множестве деревень меня просили об этом. Но когда я увидел огрубение этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы множество семейств на смерть и самые ужасные мучения'. Это была ещё одна (после расчёта на скоротечную войну и упования на переговоры с царём) стратегическая и политическая ошибка Наполеона в России.
  
   Поскольку на оккупированных российских территориях Бонапарт не освободил крестьян, как сделал это в герцогстве Варшавском, а его фуражиры отбирали в деревнях продовольствие, не интересуясь дальнейшей судьбой местных жителей, чиня насилия и убийства, их гнев повернулся против него. Там развернулось крестьянское партизанское движение.
  
   Крестьянских партизанских отрядов было в несколько раз больше чем армейских. Они порой достигали значительной численности. Отряд Герасима Курина насчитывал почти 6 тысяч бойцов, Ермолая Четвертакова - 4 тысячи, Фёдора Потапова - 3 тысячи. Возглавляли их как сами крестьяне, так и выходцы из других сословий.
  
   Руководить крестьянским партизанским движением на оккупированной территории Кутузов не мог, но, не будучи в числе наиболее жестоких помещиков, весьма прогрессивно не сторонился, а через армейские партизанские отряды пытался направлять его, обязывал 'ободрять мужиков подвигами, которые оказали их товарищи в других местах', и даже 'отобранным у неприятеля оружием вооружать крестьян'.
  
   К этим нетрадиционным для дворянского сознания мерам он был подготовлен своей обширной деятельностью в должности военного губернатора и гражданского управителя нескольких российских губерний. Кутузову неоднократно приходилось разбирать жалобы на действия помещиков, и в ряде вопиющих случаев, разбирая дела по закону, он становился на сторону крестьян. Так, ещё в 1801 году, по его предложению была предана суду помещица Гдовского уезда Петербургской губернии Славищева за жестокое обращение с крестьянами. Восемью-девятью годами позже Кутузов тонко манипулировал не всегда благоприятным к России мнением населения пограничных областей в должности литовского военного губернатора.
  
   К ещё более интенсивному манипулированию тонко чувствующего социальные грани Михаила Илларионовича побуждали военные неудачи, - особенно сдача Москвы, после которой он всецело надеялся на разрушение французского тыла. Тогда же начали усиленно распространяться слухи о намерении царя Александра освободить крестьян и даже о переходе в подданство Наполеона. Этим слухам и стихийным крестьянским бунтам 'против всех' надо было противостоять, и лучшим способом было перенаправление народного недовольства в русло борьбы с неприятелем.
  
   В отличие от крестьянских выступлений в русском тылу, которые подавлялись немедленно, со спросом с мужиков за разгромленные ими в зоне военных действий помещичьи усадьбы целесообразно было подождать, и армия Кутузова мудро не выступала там в роли карательной. Лишь после изгнания Наполеона, те крестьяне, которые не хотели возвращаться в своё первоначальное положение, были постепенно усмирены и наказаны.
  
   7.4. Тарутинский бой.
  
   Наполеон, всё ещё ожидавший мира в завоёванной им Москве, выдвинул к Тарутино авангард Мюрата численностью 24,5 тысяч человек, расположившийся в 6-8 километрах от русского лагеря на реке Чернишне. По её течению, у деревень Винково и Тетеринки, французские корпуса растянулись на добрых 13 километров, имея левый фланг, загнутый по течению речки назад, у деревеньки Рождествено. Войска Мюрата имели смешанный национальный состав (французы, немцы, поляки). Перед лицом 110-тысячной русской армии (без учёта рекрут) маршал Мюрат и его генералы вели себя беспечно, будучи убеждены в пассивности Кутузова, а, возможно, имея своего информатора в Тарутинском лагере.
  
   Тем временем в русском генералитете шла борьба против Кутузова группы генералов, требующих сражения. Дело, разумеется было вовсе не в том, что 'ястребы и вредители' во главе с Бенигсеном мешали гениальным планам полководца покончить с ослабевшим Бонапартом без крови и боёв. Наполеон был ещё силён и подтягивал резервы. 27 сентября с запада в Смоленск прибыл 30-ти тысячный резервный корпус Великой армии под командованием маршала К. Виктора. Для того, чтобы восстановить соотношение сил, возникла разумная идея уничтожить корпус Мюрата.
  
   Активных действий по истощению наполеоновского противника требовал и Александр I, ибо прибытие Виктора создавало угрозу принятому царём и Кутузовым петербургскому плану войны. Резервный французский корпус мог сильно помешать, обратись он на Витгенштейна, и создав Наполеону возможность отступить не дальше Смоленска. Поэтому его надлежало увлечь к Москве, не создав при этом новой угрозы для главной русской армии. В этих условиях уничтожение Мюрата виделось Л.Л. Бенигсену самым правильным и быстрым решением.
  
   В рескрипте Кутузову от 2 октября Александр I с раздражением излагает имеющиеся у него сведения о раздроблении наполеоновских сил и их движениях вглубь страны по разным дорогам, резюмируя: 'он вас преследует отрядами или, по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или. По меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и протчих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительной корпус на Петербург... Вспомните, что вы ещё должны отчётом оскорбленному отечеству в потере Москвы'. Разжевано, как говорится, до такой степени, что не допускает возражений. В заключение царь, чтобы излишней резкостью не убить кутузовскую инициативу, предлагает ему благосклонность в обмен на победу: 'Вы имели опыты моей готовности вас награждать... но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов'. Тут и советским, сталинским историкам нечего было возразить, а потому этот рескрипт императора, 'излишне' подробный и в корне подрывающий 'гениальность' тарутинской стратегии Кутузова, которому яко бы оставалось только ждать, пока Наполеон побежит, был тихонечко убран в сторону (вместе с маршалом Виктором) из поля общественного зрения.
  
   В начале октября 1812 года сложившаяся обстановка была такова, что Кутузову оставалось лишь принять необходимое решение на бой с Мюратом. И тут ему снова повезло, что собственные генералы толкнули главнокомандующего к действиям раньше, чем он ознакомился с императорским рескриптом. В тот же день, когда были отправлены опасные для Кутузова царственные рассуждения и повеления, от Давыдова были получены сведения о том, что 'близ Вязьмы неприятель полками и сильными партиями тянется по Большой Московской дороге от Смоленска, препровождая в немалом количестве как артиллерию, так и парки'. Немедля после этого, 3 октября Бенигсен, при поддержке Милорадовича, в письменном виде (чтобы главком не соскочил с темы, и не сделал потом правых виноватыми) предложил Кутузову атаковать Мюрата. Генерал-фельдмаршал вынужден был согласиться, и назначил выступление на 6 часов пополудни 4 октября. После ночного сближения с противником атака должна была начаться на рассвете 5-го числа.
  
   В составленной в штабе М.И. Кутузова диспозиции к битве не была названа её цель, а указано лишь: 'Прежде соединения всех неприятельских сил и корпуса г. Виктора необходимо нужно воспользоваться слабостью вражеского авангарда, противу нас находящегося', но по обстановке, да исходя из того, что выступала вся тарутинская армия, за исключением музыкантов и резервной артиллерии, она могла быть только самой решительной.
  
   Помимо основных сил Тарутинского лагеря, в верхней течении Нары находился отряд генерал-лейтенанта И. С. Дорохова, а также отряды А. П. Сеславина и А. С. Фигнера, и поэтому прорабатывавший диспозицию сражения К.Ф. Толь предписал Дорохову, чтобы тот 'соединенно с Фигнером действовал на Вороново' (севернее Спас-Купли), чтобы отрезать противнику пути отступления.
  
   Обычно считается, что управление боем Михаил Илларионович вверил Бенигсену, командовавшему главным, правым флангом наступающей армии, в то время как над совершающим отвлекающий манёвр левым командовал Милорадович. Однако, по диспозиции к сражению и приказам главнокомандующего это было совершенно не так. Удивительно, как ангажированная история может исказить вполне понятные источники, а в последующем никто не обращается к ним, из года в год повторяя безосновательное.
  
   В известной нам конструкции Тарутинского боя верно лишь то, что наступающие русские войска делились на два крыла, но в приказе М.И. Кутузова по армии от 4 октября о назначении командующих, ни генерал от инфантерии М.А. Милорадович, ни генерал от кавалерии Л.Л. Бенигсен непосредственных командных полномочий не удостоены. Там говорится, что они 'имеют примечание' на действия соответственно левого и правого флангов, то есть являются кураторами. В то же время каждый корпусной начальник полностью отвечал за свой корпус. Расположение артиллерии также было предоставлено 'распоряжению корпусных командиров'. Отсутствие войск в непосредственном подчинении при необходимости согласовывать свои приказы и рекомендации с главнокомандующим, существенно ограничивало инициативу Бенигсена и Милорадовича.
  
   Более того, этим приказом были установлены войска кордебаталии (а именно 2-й и 6-й корпуса), которые вверены генералу от инфантерии Д.С. Дохтурову (то есть, поставлена дополнительная препона в управлении 2-м корпусом Багговута 'примечающему' за ним Бенигсену). Но самое заметное состоит в том, что пять из семи армейских пехотных корпусов (3-й, 4-й, 5-й, 7-й и 8-й) определены в резерв, значительно увеличенный Кутузовым сверх предположений Толя. Следовательно, кураторы вообще никак не могли ими распоряжаться без главнокомандующего. В резерве же (как обычно) состояло и большинство кавалерии (кроме сводной дивизии Орлова-Денисова).
  
   Далее, Бенигсен не мог эффективно распоряжаться кавалерией 'своего' фланга и согласовывать её движение с продвижением 2-го пехотного корпуса Багговута, поскольку всей кавалерией было приказано командовать генералу Ф.П. Уварову. Действовать надлежало сообща с ним, но Уварова на правом фланге не было. Он, вполне логично, был не с казачьей кавалерией Орлова-Денисова, которую определили действовать под "примечанием" Бенигсена, а с регулярной русской конницей. При такой неразберихе в командовании с огромной разницей в скорости движения и дисциплине атакующих войск (линейный пехотный корпус и сводная казачья дивизия) добиться единства исполнения маневра и нанесения удара русскими войсками правого фланга было очень сложно. К сожалению, в реальном бою так и произошло.
  
   Наконец, главным русским флангом был вовсе не правый, а левый (!), на котором было сосредоточена большая часть армии - три пехотных, три кавалерийских корпуса, две кирасирские дивизии. При нём же определялось положение главнокомандующего М.И. Кутузова. Эти войска были предназначены 'когда услышат, что на правом нашем фланге началось дело, тотчас всею кавалериею атаковать всё, что перед собою найдут'. Правый же фланг был обходящим, состоя номинально из трёх (2-го, 3-го и 4-го) пехотных корпусов, а фактически - из одного, потому что 4-й корпус по ходу марша уходил налево к Дохтурову, а 3-й находился в резерве, и конницы Орлова-Денисова. Лишь по его активности, изо всех сил подогреваемой Бенигсеном, он по ходу битвы, а затем истории, превратился в главный.
  
   Между флангами имелся центр, состоящий из 6-го и должного подойти к нему справа 4-го корпуса, вверенный Дохтурову. При этом у Дохтурова точно так же оказались спутанными руки из-за того, что оба корпуса двигались совершенно разными маршрутами, без связи с завязавшими бой войсками. Предполагалось, что идущие разными дорогами войска к моменту атаки сблизятся, сложатся в три организованные группы, и будут действовать против Мюрата совместно, но этого не получилось. Добавим: и не могло получиться в условиях, когда Кутузов с одной стороны вручил Бенигсену войсковую пересортицу, устроил командную неразбериху и чересполосицу, а удар главных сил левого фланга стремился всячески придержать.
  
   Характерная деталь: на левом фланге, где находился Михаил Илларионович, вообще не оказалось войск кордебаталии, - сплошные резервы (вспомним Бородино, где самая многочисленная из русских армий также играла роль резервной)! Уже по диспозиции и 'поправившим' её приказам главнокомандующего от 4 октября было видно, что он намерен держаться пассивно.
  
   Глядя на всё это, складывается впечатление, что Кутузов, как мог, отстранил высокопоставленных генералов-инициаторов от руководства сражением, при этом, не только держа бразды в собственных руках, но намеренно снижая ударную силу своих войск, чтобы они не увлеклись преследованием Мюрата и не вытянули всю русскую армию далеко от Тарутинского лагеря. Теперь становится понятным, почему русская диспозиция политично не содержала слов 'уничтожить' и 'окружить' при очевидном замахе на врага столь же очевидно ослабленным правым атакующим флангом.
  
   Это были старые 'грабли Кремса' выложенные на Калужскую землю во всей своей красе. Только вместо русско-австрийской 'пересортицы' Дохтурова, направленной к Дюренштерну, в аналогичный, затрудненный не горами, но лесами обход, была направлена пехотно-казачья пересортица Бенигсена. Преследовать в обоих случаях был назначен Милорадович (на этот раз вообще без собственных войск), зато с гигантским резервом самого Кутузова позади. Требующийся разгром Мюрата с самого начала был поставлен под вопрос, как не сумели с аналогичными тактическими решениями разбить Мортье. Дисциплина у Мюрата была слабее. Но и с русской стороны, процветавшие в Тарутинском лагере злоупотребления и 'бестолочь' грозили утечкой информации к врагу, а то и вовсе отменой сражения. И действительно, утром 5-го октября наступление не состоялось.
  
   Вечером 4-го числа Кутузов выехал из деревни Леташевки в лагерь, чтобы лично проследить, как идет подготовка к атаке, и обнаружил, что приказ о ней не поступил в армейские корпуса (за исключением 2-го и 4-го, где распорядился Бенигсен). Как выяснилось, нигде не могли найти начальника штаба А.П. Ермолова (который отбыл на званый обед), а без него вскрыть пакет не решились. Кутузов перенес срок наступления на 6 октября.
  
   Диспозиция осталась прежней. Отменилось лишь участие по тылам Мюрата летучих отрядов партизан, поскольку И.С. Дорохов, получив известие об отмене атаки, возвратился на Боровскую дорогу. Кутузов также приказал произвести расследование инцидента. Очевидцы сей вопиющей нераспорядительности вспоминали, что давно не видели Михаила Илларионовича таким разгневанным (это и понятно, глядя на угрозу от не оплошавшего Бенигсена и требования царя, не выполнить которые было крайне опасно).
  
   Позднейшие историки справедливо подозревали в этой истории какой-то подвох. П.А. Жилин полагал, что не кто иной, как сам Михаил Илларионович произвёл задержку сознательно, так как получил неверную информацию о движении главных сил Наполеона по новой Калужской дороге. Но если подвох был, то вовсе не там. Факты, как всегда, лежат на поверхности, но сограждан уводят в сторону от них.
  
   Не смотря на строжайшие меры секретности, французы узнали о подготовке нападения и приняли необходимые меры. По свидетельству А.П. Ермолова 'За день пред сим неприятель имел сведения о намерении нашем сделать нападение; войска были в готовности... но ожидание было напрасным'. Учитывая, что диспозиция Толя и приказы Кутузова (которые он сам не писал из-за подагры рук, диктуя доверенным лицам) как раз составлялись 'за день пред сим', вражеский информатор находился где-то вблизи самого Михаила Илларионовича, среди 'возвысившихся пролаз'. Похоже, русские генералы - Ермолов, Милорадович и Бенигсен сознательно 'сыграли в дурочку', смоделировав ситуацию так, будто готовится вылазка всего лишь двумя русскими корпусами, и тут же дезавуировав полученное Мюратом донесение. Повторного доноса о переносе русской атаки на 6 октября либо не было (по причине опасности для информатора), либо расхоложенный Мюрат ему не поверил. И внезапность наступления была достигнута. 'Наши войска нашли их почти сонными, стражу оплошную, лошадей в кавалерии неоседланных', - утверждает тот же Ермолов. Если вражеский корпус не потерпел полного разгрома, то лишь по причине плохого управления войсками с русской стороны и отказа Кутузова бросить в бой свои более чем многочисленные резервы.
  
   Из двух 'имеющих примечание' генералов лишь Бенигсен развил бурную деятельность, а Милорадовичу, прекрасно сознававшему, во что его втравливают, вполне хватало воспоминаний о своей активности под Унтер-Лойбеном и Штайном в 1805 году, и он держался пассивно.
  
   Передвижение русских колонн в ночном лесу привело к опозданию 2-го и 4-го пехотных корпусов Багговута и Остермана-Толстого (первый имел самый дальний, а второй - самый сложный маршрут). Генерал Орлов-Денисов, используя момент, решился атаковать немедленно. Атака, начатая около 7 часов утра, была такой внезапной, что французы, побросав обозы и артиллерию, стали поспешно отступать за ближайший овраг. Весь лагерь генерала Себастиани и свыше 30 орудий оказались в руках казаков. Возникла угроза полного разгрома левого фланга маршала Мюрата и окружения его основных сил. Увы, вскоре казаки рассыпались по захваченному ими неприятельскому лагерю и занялись грабежом. С большим трудом Орлов-Денисов пытался собрать свои войска, чтобы продолжить движение в тыл французам к Спас-Купле и сломить сопротивление бежавших, но начавших приходить в себя врагов, собиравшихся за большим оврагом, где протекала речка Чернишна.
  
   Это дало Мюрату время привести свои войска в чувство. По свидетельству одного из французских офицеров 'Король Мюрат немедленно бросился к атакованномy пункту и своим присутствием духа и мужеством приостановил начавшееся отступление. Он... собирал всех попадавшихся ему всадников и, как только успевал набрать таковых с эскадрон, так мгновенно бросался с ними в атаку'. Против рассеявшихся за добычей казаков и один компактный эскадрон был силой, - и так Мюрат остановил их продвижение, а заодно собрал свою кавалерию. Резервная конница Латур-Мобура, подоспев, полностью стабилизировала ситуацию. Мюрат благоразумно и в порядке стал отступать к Спас-Купле.
  
   В это время близ деревни Тетеринки и сельца Дмитровское, куда через лес вышел авангард 2-го пехотного корпуса, его командир Багговут нашёл французов готовыми к отражению атаки благодаря шуму от поспешных действий Орлова-Денисова. Понимая, что нельзя упускать время, он не стал дожидаться подхода своих основных сил, и устремился в атаку на деревню. Увы, в ней он был сражён ядром чуть ли не первого вражеского пушечного выстрела. Гибель Багговута внесла смятение в русские ряды, наступление остановилось. Но тут появление из леса головных колонн 3-го корпуса генерал-майора графа Строганова убедило Мюрата в необходимости не держаться за удобную позицию, а ускорить общий отход. Как по этой причине, так и от рассеяния казаков и общего недостатка сил правого русского фланга, охват неприятельских войск не состоялся. На место действий прибыли Бенигсен и Коновницын, но неразбериху пришлось долго улаживать, в том числе потому, что Кутузов инструктировал Коновницына совсем иначе, нежели оказывать полное содействие Беннигсену.
  
   На тихом пока левом фланге войска 5-го, 7-го и 8-го корпусов, с которыми находился 'имеющий примечание' Милорадович, наступали на деревню Винково. Как только произошло соприкосновение и атака русской кавалерии на охранение неприятеля, как 'в эту минуту Милорадович был отозван к Кутузову и все оставлено было отсутствием начальника'. (Командующего кордебаталией Дохтурова рядом тоже не было, так как его 6-й корпус вышел из лесу значительно правее, к сельцу Ходырево). Отрезанную атакой кавалерии колонну польской пехоты Клапареда упустили, что называется, у себя на глазах. Появившийся тут вскоре энергичный Беннигсен был озадачен отсутствием Милорадовича, а собственных полномочий не имел. Ничего не вышло и здесь.
  
   Мюрат окончательно отступил, бросив разграбленный и сожжённый его же солдатами обоз (он мешал движению). На новых позициях у Спас-Купли и Вороново маршал установил приведённые в порядок батареи и открыл с них фронтальный огонь. Он вполне заслужил те же похвалы, что и попавший в 1805 году в западню маршал Мортье. Беннигсен, Милорадович, Толь и другие генералы настойчиво просили у Кутузова ввода в бой дополнительных войск для окончательного разгрома Мюрата, но генерал-фельдмаршал отказал им, заявив: 'Коль скоро не умели мы его вчера живьем схватить и сегодня прийти вовремя на те места, где было назначено, преследование сие пользы не принесет и потому не нужно, - это нас отдалит от позиции и от операционной линии нашей'.
  
   Таким образом, цель операции не была достигнута. Тартутинский бой, он же битва под Чернишнею (как называл её сам Кутузов), показал, что со времён Кремса в полководческих навыках Михаила Илларионовича ничего не прибавилось, не только генеральные сражения, но и частные бои с крупным перевесом собственных сил против активного врага им не выигрываются. Тем не менее, Кутузов посчитал, что для оправдания перед царём исполнено достаточно. В рапорте Александру I главнокомандующий, как обычно, вдвое преувеличил силы Мюрата, исчислив их 'тысячах в 50-ти', приукрасил русские трофеи, существенно преуменьшил потери собственных войск, и умолчал о возникших проблемах. Наоборот, путаный переход войск с разновременным выходом к рубежам атаки был уподоблен полководцем 'учебному маневру с рачением приготовленному'.
  
   Не разбив наголову французов, Михаил Илларионович торопился создать этому полную видимость, оттого и рапорт самодержцу последовал быстро, - на следующий день 7 октября, - безо всяких задержек, какие были в его переписке после Бородино и оставления столицы. В нём он вынужден был признать, что 'победа сия решилась действием правого фланга' и руководящую роль Л.Л. Беннигсена. Именно здесь появляется фраза 'всё сие под начальством генерала от кавалерии Беннигсена', как бы "выпрямляющая" реально имевшуюся в бою неразбериху.
  
   В своем письме к Е. И. Кутузовой, на радостях отправленном в тот же день 7 октября, генерал-фельдмаршал весьма хвастливо надиктовал: 'Не мудрено было их разбить, но надобно было разбить дешево для нас и мы потеряли всего с ранеными только до трехсот человек... Первой раз французы потеряли столько пушек, и первой раз бежали как зайцы'. Он и сам понимал, насколько его замысел был похож на Кремский бой: 'Не достало ещё немножко счастия, и была бы совсем баталия Кремская' (типун ему на язык, ибо исполнение и результаты были почти одинаково плохие: заверши Беннигсен охват, Мюрат прорвался бы через него по трупам, как в своё время Мортье через Дохтурова, ухудшив для русских соотношение потерь). Тут, радуясь возможности приписать себе и растрезвонить очередную победу, Кутузов фактически сознается в своей шаблонности, в отсутствии у себя полководческого прогресса и понимания основ активной тактики.
  
   Как обычно, нет оснований верить названной главкомом в рапорте царю и письме к супруге цифре собственных потерь. Днем позже, в 'рекламном' письме П.Х. Витгенштейну, он произвольно сократил их до 200 человек. Объективные же данные показывают, что только убитых русских воинов было около 300, а раненых - 904. Мюрат, по-видимому, потерял от 2 до 2,5 тысячи человек убитыми и ранеными, не более 1 тысячи пленными, и не 38, а от 19 до 36 орудий.
  
   Такие данные получаются сопоставлением написанных русскими генералами - участниками сражения рапортов, а точно установить невозможно. Имеются свидетельства, что казаки порубили во французском лагере и обозе много присутствовавших там гражданских лиц.
  
   Касательно трофейных пушек, разнобой цифр, скорее всего, объясняется тем, что захвачено было 19 исправных, и это число было сразу же увеличено вдвое даже не Кутузовым, а столь же хвастливым и заждавшимся славы Беннигсеном. Но затем выяснилось, что ещё 17 было выведено из строя самими наполеоновскими войсками при отступлении по причине отсутствия конной тяги.
  
   В своем рапорте главнокомандующему, Беннигсен указывает: 'малая часть бывших под командою моею войск имели... честь и славу принудить армию под предводительством короля Неаполитанского к совершенному и скорому отступлению'. В ответ раздраженный Кутузов пытается обойти его награждением.
  
   Понятен и логичен был взрыв негодования Л.Л. Беннигсена после всех его усилий, превозмогавших казавшиеся непреодолимыми кутузовские подлое упрямство и оперативно-тактический бардак. Тут-то он и начинает резать всем в глаза правду-матку о том, как стотысячная армия кое-как возобладала над застигнутым врасплох вражеским 25-тысячным корпусом со сниженной боеспособностью, принудив его отступить на 25 километров. При этом Наполеоновские войска потеряли не больше, чем в правильном арьергардном бою. Как известно, при Шенграбене Багратион при том же соотношении сил близком к 1:4 потерял не намного меньше.
  
   Своё награждение Л.Л. Беннигсен вырвал непосредственно у императора, алмазными знаками к ордену Св. Андрея Первозванного. Кроме того, царь пожаловал ему 100 тысяч рублей, а Кутузову - лишь золотую шпагу с алмазами, бывшую одним из знаков отличия ордена Св. Георгия. Завистливый и уже было приготовившийся разделаться с ним за любую оплошность, Кутузов перестал допускать Беннигсена к себе, давать ему поручения, и в ноябре, используя дальнейшее упрочение своего положения, отослал из армии 'по болезни'.
  
   В тот же день, что гремела битва на Чернишне, в Москве проходил парад войск 'Великой армии'. Он длился почти 2 часа и Наполеон уже готовился приступить к раздаче наград, когда около часу дня, появился адъютант Мюрата Беранже с несколько преувеличенным известием о поражении своего короля. Узнав об этом, Наполеон принял решение выступать из Москвы. Об отступлении французов из России речь пока не шла. Бонапарт устремился на Калугу в попытке разделаться с усилившейся и проявившей инициативу русской армией. Таким образом, Тарутинский бой не обозначал того военного перелома, о котором у нас принято говорить. Перелом был ещё впереди. Вскоре войскам М.И. Кутузова предстояло выдержать серьезный экзамен под Малоярославцем.
  
  
   ЧАСТЬ III. Поражение и уход Наполеона.
  
   ГЛАВА 8. Московское сидение.
  
   8.1. Провал авантюрной стратегии Бонапарта в России и всех его попыток договориться о мире.
  
  
  
   Продолжение следует.

Оценка: 3.45*13  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017