ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Спаситель Отечества? Войны генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова без прикрас. Часть 2

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

  
   []
  
  
  ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  ЧАСТЬ II. НАШЕСТВИЕ
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  5.3. Призвание Кутузова.
  5.4. Дорогой Барклая.
  ГЛАВА 6. Бородино.
  6.1. Силы сторон и основы русской диспозиции к сражению.
  6.2. Шевардинский бой.
  6.3. Управление артиллерией и расстановка русских войск на Бородинской позиции. Проблемы и ошибки, о которых не принято говорить.
  6.4. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  ГЛАВА 7. Москва.
  7.1. Итоги битвы и судьба Москвы. Дополнительный разбор.
  7.2. Отступление от Бородино до Москвы.
  7.3. Совет в Филях.
  7.4. Оставление Москвы. Россия над бездной.
  ГЛАВА 8. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им общей стратегической идеи Беннигсена, плана Толя, устранение конкурентов.
  8.1 Тарутинский маневр.
  8.2 М.И. Кутузов и русская армия к моменту прихода в Тарутинский лагерь. Общее положение в лагере. Интриги.
  8.3 Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  8.4 Тарутинский бой (сражение на Чернишне).
  
  
  
  ЧАСТЬ 2. НАШЕСТВИЕ
  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  
   Вторжение Великой армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромного войска через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек. Общее же число наполеоновских войск, включая резервы, вторгшееся в Россию в течение всей войны, достигало 610 тысяч человек при 1372 орудиях, - небывалое количество для того времени [1].
  
   Совокупные силы Российской империи, растянутые по множеству мест и направлений от Персии до Финляндии, были меньше, составляя накануне войны 590 тысяч солдат при несколько большей насыщенности войск артиллерией - 1556 пушек [2]. На западных стратегических направлениях Россия смогла противопоставить Наполеону 300-320 тысяч солдат, сведённых, а вернее, разобщённых в три армии и три корпуса.
  
   Первая (главная) армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли стояла на широком фронте у Немана, центром впереди Вильно, прикрывая как петербургское, так и московское направления. Она насчитывала от 110 до 127 тысяч человек при 558 орудиях [3]. При необходимости она могла совершить фланговый марш на юг, в район Лида-Гродно, что, по-видимому, и предполагалось, поскольку на крайний левый фланг к Гродно был выдвинут её авангард, - летучий корпус генерала Платова [4].
  
   Прибалтику и петербургское направление севернее, из района Риги, прикрывал отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го численностью 38 тысяч человек.
  
   За спиной Первой армии у Торопца находился 1-й резервный корпус генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского. В его составе было 27,5 тысяч человек, могущих как усилить московское, так и рокироваться на петербургское направление.
  
   Вторая армия генерала от инфантерии П.И. Багратиона находилась южнее, у Белостока. Будучи на московском направлении, она была слишком далеко выдвинута на запад, в результате чего подвергалась опасности окружения и разгрома превосходящими силами врага. В поздних источниках обычно указывается её общая численность до 49 тысяч солдат при 216 орудиях. Однако, по сведениям Д.П. Бутурлина и М.И. Богдановича, во 2-й армии было только от 37 до 39 тысяч бойцов вследствие неприбытия к ней 27-й дивизии, которая в день вторжения Наполеона подходила к Минску [5, 6].
  
   Третья армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова (44-46 тысяч бойцов при 168 пушках [7]) была сосредоточена у Луцка. Хотя по своему составу она была мобильной (много конницы, мало артиллерии), эта армия оказалась слишком далеко как от главных сил вторжения, так и прочих русских сил. Войска Тормасова готовились прикрывать Волынь и Киев от австрийцев, не смотря на то, что имелось тайное обещание Вены не слишком усердно помогать Парижу вопреки официально ими заключенному с Бонапартом договору. Создание Третьей армии ослабило Вторую русскую армию Багратиона.
  
   2-й резервный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля имел в своем составе 38,5 тысяч человек и располагался в Мозыре, откуда мог двинуться на помощь как Первой, так и Третьей армиям.
  
   Помимо этого, прикрытие Финляндии осуществлял 19-тысячный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля, а на юге против Турции всё ещё стояла 57-тысячная Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова. Последние две группировки в составе сил противодействия Наполеону из-за их удалённости не учитываются.
  
   В полосе действия главных французских сил за агрессором возник перевес в 2,1 раза, вскоре усугубившийся тем, что 3-я русская армия оказалась отрезанной от главного театра войны. При этом подготовленные резервы наполеоновских войск хоть и уступали русским резервам, до середины осени вполне обеспечивали пополнение сил вторжения.
  
   Диспозиция русских армий говорит о том, что стратегически подготовка к наполеоновскому вторжению была провалена. Удивительное дело, - ведь Александр I почти два года буквально рвался и метался, всячески готовясь к этой войне. В январе-феврале 1811 года, после присоединения к французской империи Ольденбурга, правители которого состояли в близком родстве с русским императорским домом, он собрался первым открыть военные действия путем захвата герцогства Варшавского, если бы удалось организовать обращение к нему поляков за защитой 'против деспотизма императора Наполеона'. Ради этого своего плана он вывел с Дуная пять дивизий, ослабив армию Н.М. Каменского. Не решив до конца юго-западной проблемы, царь готовил две русских армии к новому походу. Часть войск подошла к самой польской границе. 'В ближайших к герцогству уездах Литвы, Волыни и Подолии, по всей западной границе этих губерний, все дороги покрылись выступившими вперед полками' [8]. Обращения поляков не последовало, зато всполошился Наполеон, с конца 1810 года крайне разочарованный результатами франко-русского союза, так и не давшего ему возможности изолировать неумолимо враждебную Англию. В середине апреля Бонапарт начал деятельную подготовку к войне с Россией.
  
   В письме королю Вюртембергскому от 21 марта (2 апреля) 1811 года Наполеон написал: 'Война разыграется вопреки мне, вопреки императору Александру, вопреки интересам Франции и России. Я уже не раз был свидетелем этому, и личный опыт, вынесенный из прошлого, открывает мне эту будущность. Все это уподобляется оперной сцене и англичане стоят за машинами... но если я не желаю войны, и, в особенности, если я очень далек от намерения быть Дон-Кихотом Польши, то, по крайней мере, я имею право требовать, чтобы Россия оставалась верной союзу' [9]. Бонапарт, конечно, лукавил, перекладывая ответственность на англичан. Не что иное, как ложно понимаемые личные и имперские амбиции, неспособность остановиться, толкали его и Александра к гигантской войне друг с другом. Этих амбиций у него, как у выскочки из низов, было еще больше, чем у элитарного соперника.
  
   К осени того же 1811 года последовала еще одна попытка русского царя прийти к драке: - как только Александру показалось, что он достиг соглашения о совместном выступлении с Пруссией, самодержец высочайше повелевает своим генералам приготовиться к походу, - 'подкрепить прусские войска в самой Пруссии находящиеся', действуя 'под строжайшим и непроницаемым секретом' [9]. Дело снова закончилось ничем, поскольку прусский король Фридрих-Вильгельм III отказался ратифицировать русско-прусскую военную конвенцию, и вскоре вступил в союз с Бонапартом. Сам же Александр категорически не хотел начинать войну с Францией без безупречного повода и основания. Как международный политик он был 'подкован' лучше, чем как внутренний и военный руководитель. Прощаясь с отозванным в Париж французским послом Коленкуром, он сказал: 'Уверяю вас честью, я не сделаю первого выстрела'. Перед самым наполеоновским вторжением царь, правильно действуя на политическое опережение, уже 3 (15) июня 1812 года дал своему посланнику, генералу Сухтелену, полномочия для заключения мира между Россией и Англией [11].
  
   Александр не мог заблуждаться в том, что информация о его враждебных намерениях не дошла до Наполеона из Пруссии и герцогства Варшавского. После первого 'звонка' Бонапарт начал целенаправленного готовиться к походу, после второго следовало ждать нападения на Россию в первый же благоприятный сезон. И все же, не смотря на долгую и деятельную подготовку к неизбежной войне, в 1812 году произошло ровно то же, что и в 1941, когда германское наступление тоже никак не могли проглядеть, и опять-таки располагали немалыми силами, но оказались к нему вопиюще не готовы.
  
   Устремления императора подпитывались дворянским и городским общественным мнениями. По свидетельству современников, 'в России желание войны было почти общее'. Не смотря на присоединение Финляндии и Белостокской области, негативные следствия Тильзитского мира в сфере экономики и финансов воспринимались с большим раздражением. 'Роптало оскорбленное самолюбие великой империи, издавна оглашаемой одними победными кликами' [12]. 'Иронизировали над маленькими подачками, которые Наполеон давал Александру и в 1807 г., 'подарив' ему прусский Белосток, и в 1809 г., подарив царю один австрийский округ на восточной (галицийской) границе; говорили, что Наполеон так обращается с Александром, как прежние русские цари со своими холопами, жалуя им в награду за службу столько-то 'душ' [13].
  
   Фактически, в Александровской России наблюдался рисунок общественного сознания известный нам по типу ожиданий 1941 года 'если завтра война', когда бездумное ураканье снизу смыкалось с политической и военной некомпетентностью сверху. Все хотели быть убаюканными русской силой, сопротивляясь призывам к адекватности. Эта повторяемость имеет вид глубокого и устойчивого для России социально-политического феномена, поскольку все заметные властные личности двух отстоящих друг от друга на 130 лет эпох, имели разное значение и характеры, но действовали либо принуждались действовать аналогично. И сегодня, 200 лет спустя, в новом переходном периоде, начавшемся после очередных геополитических потрясений, мы опять наблюдаем подобное. Стоит на фоне ущемления имперского чувства состояться хоть маленькой, не своими заслугами добытой победе, как часть населения взрывается ахами, демонстрирует агрессивность и с готовностью мчится на войну. Разве только роль поводырей маниакально-патриотических движений переместилась от исчезнувшего дворянского класса к новому слою борющейся за свое место у власти, консервативной и кликушествующей интеллигенции. Успех же подобных общественных авантюр определяется отнюдь не энтузиазмом в коллективном поиске врагов, а правильностью стратегического мышления. Но как раз оно-то и оказывается на задворках возбужденного сознания, 'глас народа' бумерангом давит наверх, после чего интеллектуальных шедевров от власти, и так уже ошибающейся, ждать вовсе не приходится.
  
   Александр I 'милостивый' вовсе не был жесток как И.В. Сталин. Он устраивал репрессий против своих генералов, а всего лишь заигрался в тайны внешней политики, 'задрал нос', позволил окружить себя камарильей и забыл, что для военного дела необходимы другие свойства главнокомандующего, каковым он себя по-прежнему мнил, хоть и поручив эту должность другому. Однако и такого поведения хватило для подобия совершенных ошибок и развернувшихся событий.
  
   Малопонятное расположение войск, по численности и оснащению достаточных, чтобы втянуть агрессора в упорные бои и ограничить его продвижение вглубь страны Днепром и Двиной, но разобщенных и не имеющих ни наступательной, ни оборонительной конфигурации, вполне можно объяснить этим феноменом вкупе с характером самодержца и плодами его стратегии 'на все случаи жизни'. Царь, вопреки все более очевидному превосходству сил Наполеона, цеплялся за возможность наступательных действий, выбирая себе военных советников по грубому произволу, - в основном людей, далеких от русской армии и реальности, но сильных в борьбе за благорасположение государя. Поэтому две армейских группировки из трех находились в точках наступления, а резервы и артиллерийские парки, на которые менее обращался его дилетантский взгляд, сосредоточивались военным министерством М.Б. Барклая де Толли как для правильной оборонительной войны. И это позволило Барклаю организованно, без потерь отступить (в отличие от советской армии 130 лет спустя, допустившей аналогичные стратегические и позиционные ошибки и находившейся под игом более волевого правителя, притянувшего резервы и парки техники в пограничные округа).
  
   Царские военные историки и теоретики военного дела не могли открыто критиковать ни одного российского императора, тем более Александра I, отнюдь не заслужившего репутацию одиозного правителя. Но в ряде случаев, давая разбор других войн века, они, словно эзоповым языком, говорят и о 1812 годе. Показательная в этом отношении работа Г.А. Леера 'Значение подготовки к войне вообще и подготовительных стратегических операций в особенности', где разбор ведется на материале франко-прусской войны 1870-1871 гг. Вот несколько цитат оттуда:
  
   'И так, нам предварительно важно знать: откуда взялась вышеприведенная столь невыгодная для французов обстановка? Ведь и она, в свою очередь, была лишь последствием других причин, несколько более отдаленных. И действительно, она была, прежде всего, последствием уродливой централизации военного управления, крайне замедлившей процесс мобилизации и убившей инициативу частных начальников... Поражает еще и тот факт, что все славные военные традиции эпохи Наполеона I (для России читаем: Суворова) как будто бы никогда не существовали для французов, но познакомившись с французским генеральным штабом, который... построен на ложных началах и проводил большую часть своего служебного времени в приемных старших генералов и в министерских бюро, мы уже не должны быть поражены таким явлением' [14]. Ужели не в приемные П.А. Зубова и А.А. Аракчеева был запущен Г.А. Леером этот камень?
  
   'Не было даровитых руководителей наверху; причина тому система протекционизма и фаворитизма, возвышающая только людей приятных, но не полезных' [15].
  
   'В 1812 г. первоначальное расположение наших войск на театре военных действий, как известно, благодаря теоретическим бредням генерала Фуля... грешило тоже излишнею разброской сил... Французы, в последнюю войну, не могли вовсе исправить ошибок в первоначальном расположении своих войск, а нам в 1812 г. потребовалось на это 2,5 месяца и целый ряд страшных усилий' [16].
  
   'Обстановка... сложилась так, что... к минуте открытия военных действий, пруссаки в 25 дней собрали 400 тысяч на 100 верстах, французы, в те же 25 дней, могли выставить только 200 тысяч, раскинутых на 300 верст... Очевидно, таким образом, что обстановка не благоприятствовала исполнению плана Наполеона (III)... Если бы он был склонен строго рассчитывать, подобно Мольтке, а не фантазировать, то он должен был бы это знать' [17]. (Александра I многие, включая Наполеона Бонапарта, считали мечтателем и фантазером).
  
   'Ни малейшего расчета, и лишь только одни иллюзии, вообще целый ряд приемов, которым не должно подражать и против которых следует предостерегать, тем более что большинство общества, не вникая в основание, в суть стратегии, именно склонно, в стратегических вопросах, скорее фантазировать a la Napoleon III, чем рассчитывать a la Moltke' [18]. (А в российском варианте, добавим, еще и кидаться со злобой на всех, пытающихся развенчать подобные ошибки).
  
   Русская разведка противника была хорошей, своевременно докладывая о состоянии французских войск и развёрнутой Наполеоном подготовке войны с Россией. Но никакая разведка не может уберечь от неправильной реализации военной власти с навязыванием сверху вниз дилетантских мнений, от свойственной такой системе неподачи добытых по разным каналам сведений в адрес собственных генералов. Так государственные лидеры остаются со своими порочными представлениями о стратегии, а военные - обязанные к профессиональной интерпретации данных, - без нужной информации.
  
   По этой причине, как бывало и в более новые периоды русской истории, в армейском руководстве (главной квартире) принуждены были перед войной делать выводы, основанные 'на весьма неточных предположениях' [19]. Только этим можно объяснить, что вплоть до начала вторжения там исходили из мысли о грядущем наступлении Наполеона от Варшавы к Белостоку и Гродно [20], в то время как русский император прекрасно знал, что Бонапарт стягивает силы к Ковно. Когда он, наконец, 'разродился' в своих повелениях от 12 июня: 'Все силы Наполеона сосредоточены между Ковно и Меречем, и сего числа ожидается переправа неприятеля через Неман' [21], было уже поздно.
  
   А.И. Михайловский-Данилевский прямо указывает (и в своих восхвалениях царя считает это нормальным), что важнейшие сведения утаивались Александром I от своего генералитета: 'для прочих лиц, находившихся в главной квартире, близость неминуемой войны была тайною. Даже окружавшие государя не знали, что уже пробил час развязки... 12 июня, когда должно было свершиться одно из величайших по своим последствиям событий, в Вильне все было спокойно. Проведя несколько недель в тщетном ожидании нашествия неприятельского, привыкли к мысли, что ещё не скоро грянет военная гроза. Скучая единообразною жизнью, генерал-адъютанты просили Его Величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, загородном доме генерала Беннигсена' [22]. (Ровно так же, вечером 21 июня 1941 года, генерал Д.Г. Павлов, командующий советскими войсками в Белоруссии оказался на театральном представлении МХАТа, даваемом в минском ЦДКА).
  
   В то же время усилия инициативных командиров пропадали даром в силу их полной дезориентации в уродливой внутренней военно-политической обстановке: 'Перед Отечественной войной некоторые офицеры квартирмейстерской части обратили на себя внимание особыми записками, представленными по поводу предстоящих военных действий. Так, еще весною 1810 года подполковник Дибич представил военному министру проект реквизиционной системы на случай войны; подполковник Чуйкевич, уже в апреле 1812 года, подал записку с кудреватым заглавием: 'Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией', в которой выставляет необходимость оборонительных действий против Наполеона, связанных с посылкой казачьих партий в тыл французам для производства народного восстания. Наконец, полковником Толем был составлен особый мемуар о действиях против Наполеона, представленный князем Волконским государю; мемуар этот замечателен особенно тем, что все его выводы основаны на неверных предположениях, доказывающих, что в самом центральном управлении квартирмейстерской части вовсе не имели верных сведений о силах и расположении неприятеля' [23].
  
   В силу этих обстоятельств Наполеону в 1812 году удалось добиться почти невозможного: оперативной внезапности. Её, конечно, было гораздо труднее, чем в 1941 году, реализовать за отсутствием моторизованных войск, но она все равно сразу же привела к очевидной несостоятельности плохо подготовленные русские военные планы. Это поняли и Барклай, и Багратион, а равно их ближайшие помощники. Ничего поначалу не понял только Александр I, который это безобразие натворил. Царь считал, что дальше все должно идти по его рассуждениям, а Барклаю пришлось ему объяснять, что этот 'номер' не пройдет, потому что армия ждала врага от Варшавы, и в один миг военную машину не повернешь.
  
   Самодержец полагал, что как полагалось по плану Фуля, 'каждая из армий, против которой появился бы неприятель с превосходными силами, должна была... избегать важных и решительных сражений, отступая мало по малу. Между тем, другая армия должна была с решительностью продвигаться вперед... во фланг и тыл неприятеля' [24]. Для него не было никакой разницы между 1-й и 2-й армиями, и он уже начал распоряжаться о выдвижении Багратиона на Неман, имея своим авангардом переподчиненный ему конный корпус Платова. Барклаю же пришлось показать ему, что на деле есть большая разница в том, что Наполеон объявился не перед маленькой армией мастера отступлений и арьергардных боев Багратиона (приманкой), а перед главной русской армией. Да ещё в то время и с теми силами, о которых Александр, оказывается, из донесений внешнеполитической разведки хорошо знал, но сообщить своим военным специалистам, включая военного министра, не посчитал нужным.
  
   В истории лишь частично сохранилось, каким образом холодный, упрямый и тактичный Барклай вырвал у царя согласие прекратить корчить из себя всезнающего полководца, и добился его отъезда от армии. Для этого ему надо было как-то указать самодержцу на порочность его действий, намекнуть, как тот подставил под угрозу разгрома русскую армию, что в случае продолжения этого дилетантизма и 'фулиганства' будет ещё хуже, но не вызвать при этом ни гнева, ни припадка характерного для Александра упрямства.
  
   Известно, что в интересах выработанного военным министром стратегического плана действий выступили находившиеся в ближайшем окружении самодержца А.С. Шишков и А.Д. Балашов, которым удалось привлечь на свою сторону А.А. Аракчеева, убедив его, что императору (источнику всех аракчеевских благ) угрожает опасность. Воспользовавшись растерянностью Фуля и предложением такого же растерянного царя подать ему письменные соображения, троица подписала в Дриссе письмо к Александру I, в котором содержалось настояние как можно быстрее покинуть армию. Одним из главных положений этого письма был намек освободить от своей опеки М.Б. Барклая де Толли: 'Первое: государь император находясь при войсках не предводительствует ими, но предоставляет начальство над оными военному министру, который хотя и называется главнокомандующим, но в присутствии его величества не берет на себя в полной силе быть таковым с полною ответственностью' [25]. Дальше по тексту следовало льстивое запугивание поражением, военная ситуация представлялась как чрезвычайно плохая.
  
   Аракчеев, поколебавшись, на другой день положил на письменный столик императора Александра общее письмо. Прочитав, 'государь поехал верхом к Барклаю, который находился от нас в нескольких верстах. Тут подошел ко мне обер-гофмаршал граф Толстой, отвел меня в сторону и тихонько шепнул мне на ухо: 'знаешь ли что? К ночи велено приготовить коляски, ехать в Москву'. Едва я мог словам его поверить. Радость моя была неописанна... Государь скоро возвращается и к ночи получаю я повеление написать две бумаги: воззвание к Москве и Манифест о всеобщем ополчении' [26].
  
   Итак, Александр испугался нового Аустерлица и сбежал. Видимо, это предопределило грядущую опалу Барклая, сразу после того как шотландский 'мавр' сделал свое дело: провел стратегическое отступление и соединил русские армии. Так Балашов, Шишков и Барклай совершили великий подвиг, на который никогда и ни при каких обстоятельствах не был способен Кутузов.
  
   Изложенное доказывает, что серьезное рассогласование в связке царь - военный министр - главнокомандующие армиями, плюс уродливая централизация военного управления, направленная мимо военного ведомства и армейской главной квартиры, стали главной причиной материально мощной, но стратегически неадекватной подготовки к войне и стремительного русского отступления, а вовсе не внезапность наполеоновского вторжения. Царская историческая наука, не смея этого показать, выдвинула не имеющий обоснования тезис о 'неимении верных сведений о намерениях неприятеля' [27], предвосхитив этим потуги советской исторической науки, аналогичными измышлениями прикрывающей такой же просчет своего социалистического тирана.
  
   Существенные недостатки русского плана войны, принадлежащего прусскому генералу Карлу фон Фулю (Пфулю), на которые сплошь и рядом указывают историки, конечно, имели место, но их надо рассматривать не сами по себе, а в связи с указанной первой и главной причиной. Удобно, конечно, бичевать иностранца Фуля, делая его козлом отпущения вместо неприкасаемого царя, но, во-первых, этот план подхватил не кто иной, как Александр I, а во-вторых, М.Б. Барклай де Толли, по всей видимости, считал возможным действовать по этому плану при условии, что Наполеон пойдет на Багратиона. Тогда у Барклая действительно открывалась возможность флангового удара по агрессору, и в нем успевала сказать свое слово 3-я армия Тормасова. Так можно было попытаться разгромить 200-250 тысячную армию вторжения, и перенести борьбу за пределы русской территории. О несбыточности этого варианта событий военные, зажатые между некомпетентностью царя и агрессивным, верноподданническим дворянским общественным мнением, попросту не знали.
  
   Накануне 1812 года существовало множество наступательных планов войны с Бонапартом: Багратиона, Беннигсена, принца Вюртембергского, графа д'Алонвиля, представленный царю адмиралом Н.С. Мордвиновым. Последняя обстоятельная записка опиралась на хорошее знание финансово-экономической ситуации во Франции и Наполеона как противника, но и она, определяя театр военных действий на пространстве от Берлина до Смоленска, предусматривала предупредительные наступательные действия в Пруссии и герцогстве Варшавском [28].
  
   Однако для Александра I не существовало пророков в своем отечестве, а план д'Алонвиля не отвечал политической обстановке, сложившейся в Пруссии. Поэтому более всего влияния на царя оказал пресловутый план Карла фон Фуля, оказавшегося в то время в роли его главного военного советника. Как указывал М.И. Богданович, 'в составлении Фулева плана не имел участия ни Барклай де Толли, ни кто-либо другой из наших военных людей'. В соответствии с загорающимся, лукавым и скрытным характером самодержца 'пресловутый план составлен был в Петербурге, и предварительные распоряжения к его исполнению сделаны были гораздо прежде, нежели Барклай узнал о его существовании' [29]. Поэтому военный министр всячески пытался приспособить этот план к реалиям.
  
   Ровно то же самое сообщает авторитетный источник, письма которого М.И. Богдановичу были неизвестны, а именно генерал Л.Л. Беннигсен, командовавший русской армией в наполеоновских войнах 1806-1807 годов: 'Государь император не сообщил мне этого плана, и я никого не знаю, кому бы таковой был известен во всех подробностях' [30]. Круг, как говорится, замкнут. Благодаря самодержавному ничтожеству русская армия не знает не только сил и намерений противника, но и плана действий, на какие ее хотят толкнуть.
  
   По плану Фуля надлежало вести оборонительную войну на пространстве между западной границей России, Двиною и Днепром, действуя двумя предварительно расположенными армиями численностью в 120 и 80 тысяч человек. Первая армия должна была, отходя, завлечь Наполеона. Вторую армию, усиленную казаками, предполагалось направить на сообщения неприятельской армии. Затем обе русские армии соединенными усилиями громили супостата.
  
   По сути, этот абстрактно-элегантный план, не учитывавший ни характера противника, ни его реальных сил, представлял собой вейротерщину в ещё более крупных, поистине стратегических масштабах. Фуль собирался не совершать охват сам, но позволить втиснуться в него Наполеону, опять же с превосходящими силами и на короткой руке вблизи границы. В этой позиции, позволявшей корсиканцу сделать как раз то, чего он хотел, - быстро разбить русских по частям, - он надеялся одержать победу и перейти в контрнаступление.
  
   Единственное, что Фуль, благодаря своей большой близости к Александру I, правильно определил, - это направление наступления Наполеона на Вильно. Исходя из этих сведений, он был инициатором создания Дрисского лагеря в точке, прикрывающей расходящиеся направления на Петербург и Москву, и умозрительно позволяющей сообщения между далеко разнесенными русскими армиями. Однако, как ясно видел Барклай, взаимодействия между ними, да ещё с таким сильным и активным врагом как Наполеон, из Дриссы не получалось.
  
   Он предоставил Фулю строить и укреплять этот лагерь по своему усмотрению, а русские силы распределил по-другому: отделил часть войск от 2-й армии П.И. Багратиона для формирования 3-ей армии генерала А.П. Тормасова, образованной 5 мая 1812 года [31]. Это было произведено на основе воззрений военного министерства и главной квартиры о подготовке Наполеоном наступления из герцогства Варшавского. По этим вполне логичным взглядам, не следовало рисковать постановкой под главный удар Бонапарта своей сколько-нибудь крупной армии. Фланговый обходной маневр должна была совершать главная русская армия, способная нанести мощный контрудар и неуязвимая для укусов наполеоновских резервов. Часть этих резервов предполагалась австрийскими. Против них выдвигался Тормасов, и если австрийцы исполняли свое обещание усердно не воевать, - его 3-я армия, находившаяся достаточно далеко, чтобы не бить разбитой сразу же, прикрывала Украину и завершала создание западни для Наполеона.
  
   Существование такого модифицированного плана объясняет, почему Барклай, основными чертами характера которого были 'прямодушие, хладнокровие и непоколебимость', до детального выяснения обстановки писал Багратиону: 'Надеюсь, что Бог помилует нас от отступления' и о возможности принять сражение под Свенцянами [32]. Таким образом, Барклай вовсе не имел намерения сразу же отступить от границы вглубь страны, как то ему приписывают. Оно появилось вследствие осознания военным министром несоответствия хода начавшихся военных действий оптимистическому сценарию.
  
   Багратион, однако, ещё до открытия военных действий был недоволен Барклаем, поскольку желал для себя более значимой и активной роли. Он хотел наступать, и предлагал для этого царю усилить подчиненную ему 2-ю армию до 100000 человек. Войну Петр Иванович предполагал начать с взятия Варшавы и осады Гданьска. Под расплывчатой формулировкой 'Дальнейшие военные операции могут определены быть только по соображении действий и движений неприятельских' угадывалось его стремление к генеральному сражению с Наполеоном, поскольку запасную 50-ти тысячную армию он так же придвигал к себе [33]. По причинам неконкретности и опасности поставить все на карту в одном генеральном бою, и царь, и Барклай проигнорировали багратионовы предложения.
  
   Вместе с тем М.Б. Барклай де Толли шел на свой активный маневренный план лишь в противовес Фулю и его влиянию на императора. В душе он был приверженцем другой точки зрения, не принимавшейся царем во внимание и склонявшейся к ведению поначалу сугубо оборонительных действий с максимальной концентрацией русских сил и отказом от авантюр.
  
   Идею необходимого образа действий в случае нападения Наполеона на Россию: избегать генерального сражения и отступать до тех пор, пока 'французы нашли бы, вместо решительной победы, другую Полтаву', М.Б. Барклай де Толли впервые высказал в беседе с немецким историком Б.Г. Нибуром весной 1807 года [34]. Тот поведал об услышанном прусскому министру Штейну, а перед самой войной 1812 года, когда Барклай стал русским военным министром и главнокомандующим 1-й армией, довёл этот разговор до сведения генерала-интенданта французской армии М. Дюма в расчёте на его передачу Бонапарту. Не исключено, что толчком к размышлениям М.Б. Барклая де Толли и его упорству перед царем были первоначальные, не осуществившиеся предложения М.И. Кутузова, сделанные перед Аустерлицем.
  
   Суть доработанного к 1812 году плана состояла путём искусного отступления (не отдавая неприятелю своих парков и припасов) заставить его удалиться от своего операционного базиса, утомить мелкими предприятиями, а затем, с сохраненными войсками, - дать сокрушительное сражение в момент наименьшего обеспечения ресурсами и малой стойкости измотанных вражеских войск. В соответствии с этой логикой Барклай выстраивал русские резервы, предвидя, что блиц-кампания против Бонапарта может не удаться. По своей должности военного министра Барклай лучше кого бы то ни было ориентировался в соотношении сил и возможностей России и Франции, но даже он не мог выступать со своими 'пораженческими' идеями открыто.
  
   Перед войной 'войска наши и весь народ русский уверены были, что мы будем действовать наступательно. Мысль о допущении неприятеля в пределы русского царства не могла найти места в понятиях... Всякий, изъявивший в то время подобное мнение (об отступлении дальше пограничной Литвы), был бы сочтен изменником, и потому Барклаю не оставалось ничего более, как скрывать от всех, и даже от старших наших генералов, необходимость отступления' [35].
  
   Александр I, который тоже много знал, но умением принимать верные решения не обладал, колебался. Расчеты начать превентивную войну сменялись в его уме прикидками затяжной оборонительной кампании, которой он внутренне не принимал, но использовал как страшилку для Наполеона. В мае царь сказал французскому послу Коленкуру: 'Если император Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены. А между тем они не так далеки от Парижа, как мы: у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас - необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию... Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима' [36].
  
   Наступательные планы Александра были окончательно похоронены франко-австрийским союзным договором от 2 (14) марта 1812 года. Австрийское правительство обязалось выставить 30-тысячный вспомогательный корпус для похода на Россию. Это произошло в тот момент, когда Барклай надеялся толкнуть царя к нанесению превентивного удара по не закончившим свое усиление и сосредоточение наполеоновским войскам (почитая сие за лучшее, нежели ждать Наполеона в диспозиции Фуля). В рескрипте от 7 (19) апреля царь ответил: 'Важные обстоятельства требуют зрелого размышления о том, что нам предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном... Между тем возьмите меры, чтобы все было готово если решимся начать войну, и ни в чем не случилось остановки' [37].
  
   Прожекты рассыпались, остался Фуль со своим планом, предусматривающим немного отступить одной армией от границы, зато потом разбить Наполеона в пух и прах. Остался и Барклай, стремившийся всеми доступными ему мерами превратить этот негодный план в годный. Воспользовавшись раздражением Александра I против вероломных австрийцев (император в запальчивости даже предписал Чичагову готовить военную экспедицию в Далмацию) [38], Барклай отделил часть войск от угрожаемой (при исполнении плана Фуля) армии Багратиона и передал их Тормасову. Поэтому в 1812 году группировка русских войск возникла такая, какой мы её знаем. К счастью, русский военный министр и главнокомандующий 1-й западной армией сумел перейти к новому плану войны в соответствии со своими более правильными стратегическими взглядами. Эти идеи высказывались рядом русских военных и дипломатических деятелей, начиная с 1805 года: добиться сосредоточения собственных сил, растянуть коммуникации и подорвать операционную базу противника, и лишь после этого давать ему сражения. Такая точка зрения давно была известна царю, он даже грозил ею Бонапарту (тот ему не поверил), а теперь был вынужден с ней согласиться.
  
   Как справедливо заметил А.И. Михайловский-Данилевский, 'перенесение театра войны в сердце России произошло не от намерения, заранее принятого, но было следствием обстоятельств' [39]. То же говорил и А.П. Ермолов: 'Не была предусматриваема необходимость отступления, но достоверное сведение... определило отступление необходимым средством до некоторого времени' [40]. Открылись силы Наполеона, перешедшего границу, и единственная дельная мысль посреди рушащегося александровского бардака оказалась в том, что 'нам следует отступить, чтобы сосредоточиться'. Высказывал ее не только Барклай, но и Беннигсен, прямо в глаза Фулю, зная, что все будет донесено до Александра [41].
  
   Оперативный план Наполеона, имевшего своих агентов при царском дворе и хорошо знавшего диспозицию русских войск, расположившихся на землях, где часть населения составлял нелояльный к России польско-литовский элемент, состоял в быстром разгроме русских армий по отдельности. Он 'вполне рассчитывал на то, что за Неманом встретит главные военные силы России и с первого же удара разъединит и разгромит их' [42], а потому не планировал идти далеко вглубь страны, полагая, что Александр, оставшись без войск, подпишет с ним выгодное соглашение. В своем приказе на восточный поход, выдержки из которого публиковали все российские историки, начиная с Бутурлина, французский император назвал его 'Второй польской войной' 43].
  
   'Претендуя знать, до тонкости, личные свойства характера императора Александра, Наполеон был уверен, что русская армия не уступит ему без боя своих границ и атакует его, так сказать, на пороге русской земли' [44]. Рассуждая по своему образу и подобию, по известному примеру Аустерлица, где Александра никто не остановил от сумасбродства, правильно оценивая импульсивность и ничтожные полководческие таланты своего венценосного противника, Бонапарт помыслить не хотел, что в России найдется человек, который пойдет самодержцу наперекор, а царь хотя бы временно отступится от своих желаний. Он недооценил способность Александра переворачиваться и отшатываться: от своего отца, от войны после неудачи под Фридландом и т.п.
  
   Тем не менее, зная настроения части русского дипломатического корпуса и генералитета, начавших искать уравнения русских и французских сил в идее преднамеренного отступления для ослабления и подрезания коммуникаций противника, а так же высокие боевые возможности русских войск, он действовал не так авантюристично, как привык. На этот раз Бонапарт много поработал методично, создавая 'в тылу армии операционные базисы и делая большие материальные заготовления, сознавая, что Россия не даст ему таких обильных продовольственных средств, какими он пользовался в Пруссии и Австрии' [45]. Это дало ряду военных историков и специалистов основание утверждать, что 'План кампании похода на Россию... был одним из лучших, когда-либо составленных Наполеоном. Если он не удался, то это уже зависело не от замысла, а от его выполнения' [46]. Странное мнение, учитывая, что исполнение было как раз хорошо, а вот ресурсов для поддержания армии вторжения и сил для поддержания в безопасности путей их доставки, - не хватило. В соответствии с безупречными доводами того же Г.А. Леера, это указывает на крупные огрехи в стратегической подготовке Наполеона к войне. Почему же они были допущены в условиях, когда военно-политическая информация о действиях и возможных намерениях русской стороны была достаточно прозрачной?
  
   На встрече с Меттернихом в Дрездене (не той общеизвестной, какая произошла в 1813 году, а другой, в мае 1812 года, проведенной в ходе консультаций по осуществлению франко-австрийского союза) Наполеон продолжал держаться своей точки зрения на действия русских армий и Александра I, но вместе с тем сказал: 'Победа будет принадлежать тому, кто окажется терпеливее. Я начну кампанию, перейдя Неман: она кончится в Смоленске и Минске. Я укреплю эти оба пункта и займусь в Вильно, где будет главная квартира армии, на всю будущую зиму, - делами по устройству Литвы, где горят желанием освободиться от русского ига. Посмотрим, я буду ждать, кто из нас устанет первым. Я ли, кто будет кормить свою армию на счет России, или Александр, который будет кормить мою армию на счет своей страны? Сам же я лично, уеду, может быть, на самые суровые зимние месяцы в Париж'.
  
   На вопрос Меттерниха, что будет, если император Александр не захочет заключить мир после занятия французами Литвы, Наполеон отвечал: 'В таком случае, я подвинусь на следующий год, до самого центра России, и буду терпелив в 1813 году, столько же, как и в 1812. Дело, как я уже сказал, представляет только вопрос времени' [47]. Из Дрездена французский император отбыл непосредственно к войскам, готовым начать русскую кампанию.
  
   Дальнейшие события показали, что Бонапарт не осознал во всей полноте того факта, что в России, по специфике ее хозяйства и отношения населения страны к иноземцам, ему не удастся прокормить огромную армию вторжения. На большом расстоянии от границ не получится и удовлетворительного подвоза из уже разоренной и тяготящейся войной Европы. Тем более он не понял и другого: для вещевого довольствия на северном и ненастном русском театре необходимо было выделить гораздо больше средств и усилий. Специфика и протяженность русского театра военных действий были самонадеянно учтены Бонапартом не больше, чем в Египетском походе, а в оценке действий противника он надеялся на лучшее, вместо того, чтобы педантично рассчитать худшее. Этого худшего не случилось, но даже 'среднего' в итоге оказалось достаточно для провала амбициозной военной кампании.
  
   Вплоть до весны 1812 года в России думали, что главная армия Наполеона составит до 250 тысяч человек. Более крупную армию было трудно вести, и невозможно в одних окрестностях прокормить. Но тот произвел подготовку и массирование сил в невиданных до того объемах, распорядившись: 'Для приобретения победы мне понадобится собрать на одном пункте до 400000 человек, следственно, в таком случае нельзя надеяться на пособие страны: все должно иметь с собою' [48]. Здесь Бонапарт как практик противоречил сам себе и тому, что он как уподобившийся Александру заносчивый мечтатель сказал Меттерниху о своих намерениях и возможностях выдержать длительную, даже двухлетнюю кампанию в России за её счет. Лишь путем нещадных поборов в Пруссии и герцогстве Варшавском ему удалось обеспечить свою гигантскую армию продовольствием на два с половиной месяца, и еще один месяц относительно сытого существования войск ему был дарован грабежами в России, прежде всего, в захваченной Москве.
  
   С этими недочетами собственной подготовки Наполеону пришлось познакомиться уже в русском походе, но вместо того, чтобы под благовидным предлогом отступить, он опять позволил себе увлечься мечтой, на поверку оказавшейся стратегической химерой. Как-то он сказал Нарбонну: 'Теперь, чтобы добраться до Англии, нужно зайти в тыл Азии с одной из окраин Европы... Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с царем заключен мир или же он пал жертвой дворцового заговора... и скажите мне, разве есть средство закрыть отправленной из Тифлиса великой французской армии и союзным войскам путь к Гангу; разве не достаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия' [49].
  
   Пока же, 'вторая польская', реально грозящая перейти в русскую отечественную, а в мечтах завоевателя - в неосуществимую 'индийскую', война началась. Бонапарт, намереваясь воспользоваться планом Фуля, клинообразно выдвинул на восток от Немана три большие группы войск из состава Великой армии. Главную армию, численностью 220 тысяч человек, он сам повёл против Барклая де Толли, в то время как армии Жерома Бонапарта и Евгения Богарне (всего 135 тысяч человек) должны были путем охвата покончить с Багратионом. В отличие от русских армий, наполеоновские имели реальную возможность держать взаимодействие между собой.
  
   При таком распределении и движении французских сил не имело значения, какой образ действий изберёт Багратион, задержится он на месте, попытается пробиться к Барклаю или будет самостоятельно отступать. 'Теперь, - объявил Наполеон, - Багратион с Барклаем уже более не увидятся' [50].
  
   На север, против корпуса И.Н. Эссена был выдвинут корпус маршала Ж.-Э. Макдональда, а на юг, против 3-ей армии А.П. Тормасова, корпус Ж.-Л. Ренье и вспомогательный австрийский корпус К.Ф. Шварценберга.
  
   Как только М.Б. Барклаю де Толли стало ясно, насколько крупные силы вторжения ему противостоят, он приступил к осуществлению своего стратегического плана. Уже 15 (27) июня он отправил курьера к Багратиону с директивой отступать на Минск для дальнейшего соединения с 1-й армией (лишь благодаря этому своевременному действию 'минского котла' в 1812 году, в отличие от 1941 не случилось). Сумев окончательно убедить императора Александра в невыполнимости предложений Фуля, 2 июля он начал отступать из Дрисского лагеря по направлению к Витебску. В этом марше он сохранял возможность рокировки направлений, в зависимости от того, куда пойдёт Наполеон. Для последнего же такой быстрый разворот событий к нежелательному сценарию, стал поздно осознанной неожиданностью.
  
   Багратиону, попавшему в середине июля в труднейшее положение в районе Несвижа, из-за ошибки Жерома Бонапарта, задержавшегося с наступлением со стороны Гродно, удалось выскользнуть из заготовленной для него ловушки. Порознь идти, вместе решать задачу у французов опять не вышло. 'Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили' - написал он начальнику штаба 1-й русской армии Ермолову 19 июля [51].
  
   В таких обстоятельствах Наполеон втянулся в преследование русских армий до Смоленска, который представлялся ему пределом затеянной кампании. Оказавшись на исходе лета в Смоленске и столкнувшись с дальнейшим отступлением русских, дальше он мог либо последовать своему плану, изложенному перед Меттернихом (но выявилась его материальная несбыточность), либо идти на Москву. Поворот огромной французской армии на Петербург открывал её коммуникации и фланг, дорожная сеть в северном направлении напоминала открытый мешок. Вероятность похода французов на Киев, о чём иногда рассуждали в советские времена, была от лукавого. Сначала между главными силами Наполеона и Киевом было болотистое Полесье. Поворот на юг от Смоленска тоже не сулил хорошего: можно было прийти в богатые русские губернии, но ценой отрыва от коммуникаций и потери завоеванной Белоруссии и Литвы.
  
   Ко всем этим перипетиям, - к выработке двусмысленной приграничной диспозиции, конфликту мнений и началу отступления, М.И. Кутузов не имеет отношения. Он не был в числе авантюристов, пытавшихся нанести превентивный удар, но не был и среди военачальников, строящих планы обороны, пишущих стратегические записки и переубеждающих царя. Обдумывать положение и движения армий под началом других командующих, ему, в отличие от М.Б. Барклая де Толли и К.Ф. Толя, ему было не свойственно. Более того, Михаил Илларионович косвенно навредил всем планам, надолго удержав на юге усиленную им вопреки планам Александра I Дунайскую армию. В душе, однако, как один из умнейших людей своего времени, он был вполне согласен с Барклаем.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 107.
   2. Там же, с. 123.
   3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 113-114.
   4. Там же, с. 119.
   5. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 123.
   6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 116.
   7. Там же, с. 117.
   8. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва 'Слово', 1913. С. 32-37, 142-145.
   9. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 24.
   10. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том V. Подготовка к войне в 1811 году. (сентябрь-октябрь месяцы) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1904. С. 268-270, 302-304, 313-315.
   11. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 26, 30.
   12. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 152-153.
   13. Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах / Том 7. Наполеон. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. С. 243.
   14. Леер Г.А. Значение подготовки к войне вообще и подготовительных стратегических операций в особенности. СПб.: Тип. В. Безобразова и Ко. С. 4.
   15. Там же, с. 5-6.
   16. Там же, с. 8.
   17. Там же, с. 25-26.
   18. Там же, с. 30.
   19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с.99.
   20. Там же, с. 102, 109.
   21. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 167-168.
   22. Там же, с. 168-169.
   23. Глиноецкий Н.П. История русского Генерального штаба. Т. 1. 1698-1825 гг. СПб.: Тип. штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. 1883. С. 245.
   24. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 146.
   25. Шишков А.С. Краткия записки адмирала А. Шишкова, веденныя им во время пребывания при блаженной памяти государе императоре Александре Первом с бывшую с французами в 1812 и последующих годах войну. СПб.: Тип. Императорской российской Академии, 1831. С. 20.
   26. Там же, с. 27.
   27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 109.
   28. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 94-98.
   29. Там же, с. 101-102.
   30. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 40.
   31. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 127.
   32. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 133-134.
   33. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 57, с. 134-135.
   34. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 104.
   35. Там же, с. 107-108.
   36. Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах / Том 7. Нашествие Наполеона на Россию. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. С. 449.
   37. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 88-89.
   38. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 28.
   39. Там же, с. 149.
   40. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 132. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 24.
   41. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 46.
   42. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва 'Слово', 1913. С. 345.
   43. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 128.
   44. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 337.
   45. Там же, с. 336.
   46. Военский К.А. Наполеон и его маршалы в 1812 году. М.: Тип. т-ва И.Д. Сытина, 1912. С.10.
   47. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Том 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Типография, 1887. С. 339-340.
   48. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 157.
   49. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва 'Слово', 1913. С. 347.
   50. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 85.
   51. Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1862. Январь-март. Книга 1. Отд. 5 / Письма на походе 1812 года к генерал-майору Ермолову / Письма князя Багратиона. М.: Университетская тип. 1862. С. 195.
  
  
   5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  
   На первом этапе войны 1812 года прибывший в Петербург М.И. Кутузов не играл никакой роли в событиях, чего нельзя сказать о том заметном месте, которое было отведено ему в российском дворянском сознании, зацикленном на временах екатерининской славы. Михаил Илларионович, как самый заслуженный и дееспособный 'орел', что доказывалось так своевременно (а на самом-то деле поздновато) законченной русско-турецкой войной, чувственно и алогично был принят в нём наследником А.В. Суворова и М.Ф. Каменского.
  
   Две недели Михаил Илларионович обитая в столице 'без всякого назначения', с тревогой следил за развитием событий [1]. Уловив благожелательный интерес и стремясь привлечь к себе больше внимания, он ведет активную общественную жизнь: 'его видели в эти горестные дни в театрах и в обществах' [2], Кутузов 'навещал влиятельных лиц, и даже, как тогда говорили, старался заслужить благосклонность М.А. Нарышкиной, близкой к государю особы' [3]. Наконец, 12 (24) июля Комитет министров империи, обеспокоенный донесением генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го о его отступлении к Риге, именем отсутствовавшего в столице императора Александра I возложил на М.И. Кутузова командование корпусом, создающегося в Нарве для защиты Петербурга. В корпус определялись войска, побатальонно выбираемые из окрестностей столицы и Финляндии в общем количестве 8 тысяч человек, при трех ротах артиллерии [4]. 15 июля царь Александр I, находясь по дороге в Петербург, получив уведомление Н.И. Салтыкова о намерениях Комитета министров, немедля подписал на имя Михаила Илларионовича соответствующий рескрипт.
  
   В Москве, Петербурге и других губернских центрах на основании высочайшего манифеста от 6 июля о вооружении всего государства, создавалось дворянское ополчение. Царь призвал к единению сословий и всенародной борьбе с Наполеоном: 'Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина' [5]. В обеих столицах дворянские собрания 16 и 17 июля избрали Кутузова его начальником. В пользу кандидатуры Михаила Илларионовича много сыграла ратификация Бухарестского мирного договора турецким султаном, о чём стало известно в те дни (царём договор был ратифицирован ещё 11 июня, известие о его ратификации султаном пришло в действующую армию к 12 (24) июля). Достижение нейтралитета турок казалось особенно значимым, - все сознавали, что Россия осталась один на один со всей континентальной Европой, а потому поздравляли царя и друг друга [6].
  
   М.И. Кутузов, присутствовавший на петербургском дворянском собрании 'сию обязанность на себя с... патриотическим рвением принял' [7]. Командование слабым Нарвским корпусом его удовлетворить не могло, ни с военной точки зрения, ни в виду перспектив с этим малым назначением покинуть столицу. Как опытный генерал и царедворец, Михаил Илларионович искал способы упрочения своего положения. Вступление в командование столичным ополчением было хорошим подспорьем слабому Нарвскому корпусу, и ещё лучшим поводом напомнить царю о себе. На следующий же день он рапортовал о своих подвижнических действиях царю.
  
   В ответ, 20 июля император назначает Кутузова командующим войсками, находящимися в Петербурге и окрестностях. Михаил Илларионович тут же использует свои расширившиеся полномочия для обращения на формирование корпуса ополчения санкт-петербургского батальона внутренней стражи [8].
  
   С приездом Александра I в Петербург 22 июля (3 августа) Кутузов отправился к нему с докладом об организации ополчения и за высочайшим утверждением. Царь утвердил Кутузова в должности начальника петербургского ополчения, разрешив отпустить ополченцам 10 тысяч ружей из арсенала. Выдавались ружья не сразу, а партиями, начиная с исправных стволов устаревшего образца. Московскую должность Михаил Илларионович занять не мог, не планировал и с благодарностью от неё отказался.
  
   Деятельность Кутузова выглядела весьма успешной, как и во времена его киевского и литовского губернаторства. При помощи столичных властей и губернских помещиков, он привлек в ополчение значительное количество ранее служивших в армии, т.н. старослужащих солдат. Вскоре Кутузов выпросил у А.И. Горчакова 80 унтер-офицеров и 15 барабанщиков, ставших костяком для 15 дружин, и довёл общую численность войск ополчения от предполагавшихся 8 тысяч человек [9] до 12985 пеших ратников [10]. Михаил Илларионович пытался получить в арсенале трехфунтовые пушки для формирования двух артиллерийских рот, занимался созданием двух пятисотенных 'казачьих' конных полков, превращая петербургское ополчение в полноценную маленькую армию.
  
   Конечно, встречающаяся в советских и современных источниках цифра 'мобилизованных' М.И. Кутузовым ополченцев в 29420 человек [11] является двукратно завышенной и попросту нереальной. Ее можно принять лишь в качестве итоговой для выставленной Петербургом за всю войну 'народной силы'. Летом же 1812 года, для всех лиц, на волне патриотических настроений записавшихся в ополчение, места в нем не было. Если не гнаться за цифрами ради цифр, а подумать, - никто не хотел собирать в столице огромную толпу без оружия, при нехватке средств и возможностей для её организации, содержания и казарменного размещения. Без всего этого ополчение стало бы не военной силой, а рассадником болезней и преступлений. Сохранившиеся документы показывают, какое большое внимание не только количеству, но качеству уделял Михаил Илларионович. Безо всякого лишнего подсчета 'галочек и палочек', им было сделано очень много. За три недели собрать устроенный 14-тысячный корпус, с какой-никакой своей конницей и артиллерией (было получено согласие на выдачу из арсенала 3-х фунтовых единорогов) и на 2/3 вооруженный огнестрельным оружием, - было организационным достижением высокого уровня.
  
   Признавая эти организационные заслуги, 31 июля (12 августа), через два дня после награждения Кутузова княжеским титулом (титуляризации) за ратификацию султаном Бухарестского мира, царь вручает ему командование всеми морскими и сухопутными силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. Так Кутузов, подобно Чичагову, на короткое время оказался в роли не только сухопутного командующего, но флотоводца. Это была на редкость неудачная новелла Александра I, всецело подчинявшая флот сухопутным командующим, мало понимавшим в его специфике и задачах. 130 лет спустя, усиливая сходство между тревожными эпохами, И.В. Сталин точно так же подчинит сухопутным задачам советский флот, усиливая свое сходство с амбициозным и неумным Александром.
  
   Естественно, в 1812 году М.И. Кутузов использовал Балтийский флот для обороны Петербурга точно так же, как его советские наследники в 1941. Не имея возможности думать (в силу отсутствия опыта) о собственно морских операциях, пути для которых открылись через экстренное замирение и союз с Англией и Швецией, он требует присылки в Нарву морских артиллеристов для доукомплектования крепостной артиллерии, и моряков для создания речной флотилии на реке Нарве и озере Пейпус (Псковском) [12].
  
   2 (14) августа М.И. Кутузов становится членом Государственного совета империи [13]. В его заседаниях он принимал участие вплоть до своего скорого отъезда в действующую армию.
  
   Но, каковы бы ни были успехи Кутузова в Петербурге и подготовке к обороне Нарвского рубежа, роль реального 'щита столицы' к тому времени уже начал выполнять П.Х. Витгенштейн. Его 1-й корпус 1-й регулярной армии (23 тысячи человек, 108 орудий) был отряжен М.Б. Барклаем де Толли прикрывать пространство между Новгородом и Двиной, включая расположенные за ним Ригу и Петербург, по причине расхождения операционных направлений в ходе отступления русских войск. Это было блестящее назначение, за которое Барклаю следует поклониться так же низко, как за отказ от плана Фуля и своевременные меры по извлечению из Белостокского выступа армии Багратиона.
  
   В отличие от склок, поразивших командование главной русской армии, Витгенштейн, невеликий полководец, к числу военных достоинств которого принадлежала лишь храбрость, но зато известный своим добрым нравом и великодушием, имел в корпусном штабе полное согласие разномастных франко-русско-немецко-грузинских генералов. Интриги не поощрялись, инициатива подчиненных не воспринималась как угроза престижу командующего. Это компенсировало собственные полководческие недостатки Петра Христиановича, дало возможность повести решительные и результативные боевые действия [14].
  
   'Нет побуждающих причин говорить не в пользу графа Витгенштейна, известного рыцарскими свойствами, предприимчивого на все полезное! Не соответствующие этому случайности могли принадлежать постороннему внушению', - писал А.П. Ермолов [15].
  
   Начальнику штаба П.Х. Витгенштейна, французу Ф.Ф. Довре не надо было объяснять, как будут действовать французские маршалы. Он и начальник артиллерии корпуса князь Л.М. Яшвиль знали, как не хуже передового в военном деле противника использовать русскую артиллерию. Имея рядом с собой в лице Довре выдающееся военное светило (в скором будущем начальник штаба всей русской армии в заграничных походах, советник военного министра, член комитета военно-учебных заведений, почетный член Императорской Военной академии), Витгенштейн не соперничал с ним за славу, не отдалял, а всюду тянул за собой. Грузинский князь Яшвиль (Иашвили), будущий начальник артиллерии русской армии, державший её в образцовом порядке в заграничных походах и в мирное время после войны, не разменивал свой талант на личные амбиции и 'багратионовы' дрязги, также пользуясь покровительством Витгенштейна. Там же, у Петра Христиановича по квартирмейстерской части обретался будущий генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский. Выдающуюся карьеру прочили командиру корпусного авангарда, герою военных анекдотов П.Я. Кульневу.
  
   Каким бы удивительным это не казалось ныне, после двух столетий идеологических подтасовок и умолчаний, - именно непосредственные подчиненные Витгенштейна, а не отсутствующие в природе ученики Кутузова и Багратиона поддерживали наивысшую военную мощь, передовую военную мысль и славу России при завершении Наполеоновских войн и в 20-е и 30-е годы XIX века. Их бесстыдно убрали на задворки истории в угоду примитивному, зато послушному невежеству, начинающему биться в истерике при одном предположении о том, что начальником штаба русской армии в войне с Францией мог быть француз, а грузин - являться выдающимся артиллеристом и достичь багратионовой славы, не страдая при том 'иконными' пороками Багратиона.
  
   Уже во второй половине июля П.Х. Витгенштейн одержал победу над корпусом маршала Н.Ш. Удино (28 тысяч человек, 114 орудий) под Клястицами, и с того дня ни разу не позволял французам перехватить на петербургском направлении инициативу. Удино был так самонадеян, что 'не полагая себе преграды, расположил маршрут через Псков на Петербург, а переходы свои означил числами' [16]. После того, как карта с маршрутом попала в распоряжение Кульнева, подпоившего попавших в плен в стычке 16 июля французских офицеров, маршалу предстояло за это поплатиться.
  
   Оценив растянутость сил маршала Удино, П.Х. Витгенштейн и его генералы решились атаковать. 17 (29) июля Кульнев опрокинул в конной атаке втрое превосходящий авангард французов, но затем свел бой к обороне. После этого, пославший в атаку свои главные силы, Удино разбился о занявший преднамеренную оборону русский корпус. Витгенштейн в свою очередь атаковал и сбил врага с позиции в деревне Якубово, а стремительная переправа батальона Павловского гренадерского полка через горящий мост на реке Нища привела к молчанию французскую артиллерию, предназначенную оборонять этот рубеж.
  
   Действие пушек Яшвиля описывается следующим образом: 'Первый напор французов удержан артиллериею. Подкрепленные свежими войсками они опять подались вперед, но так же без успеха. Остановленные перекрестным огнем батарей, начали они колебаться'. В донесении Александру I о победе Витгенштейн написал: 'Быстрое движение дивизии Берга, ободряемой примером всех начальников, мужественное нападение егерских полков, жестокое действие артиллерии, управляемой князем Яшвилем, в миг решили участь сражения' [17].
  
   На поле боя под Якубово, в разительное отличие от того, что вскоре будет происходить под Бородино, командующий русской артиллерией добился двукратного численного перевеса своих пушек, умело действуя 'косвенным', то есть фланкирующим огнем. При том князь Яшвиль не впал в ошибку действовать отдельными малыми батареями, а соединял на выгодных позициях артиллерийские роты. В результате, потери наиболее активно действовавших в бою русских подразделений не достигли 40% [18], в то время как при Бородино целые русские полки, бригады и дивизии выкашивались французской артиллерией почти полностью. Этот 'зеркально-противоположный' результат артиллерийского боя надо было пристально изучать и подавать в примерах, а не упускать из внимания.
  
   Из того, что русские пушки очень быстро оказались за рекой Нища, успев поддержать авангард Павлоградского полка в бою за предмостный плацдарм, следует, что они находились (как у Наполеона) в передовых порядках русских войск, смело, но не безответственно (как у Остермана) бросаясь вперед и действуя самыми сокрушительными зарядами [19]. Держание большей части артиллерии в резерве, учитывая высочайший моральный дух русских войск, не практиковалось.
  
   Совсем иным, чем при Бородино, было использование в отдельном корпусе Витгенштейна ополченцев. Если М.И. Кутузов отвел им лишь вспомогательные, преимущественно небоевые функции, то у П.Х. Витгенштейна ополчение поставили в один боевой порядок с пехотой. Понимая, что на него, как на наименее подготовленную часть русских войск, французы направят свой удар, ополченцам предписывалось отступить, и тем завлечь противника под удар русской артиллерии, которую они своими построениями и маскировали. Лишь после неожиданного и сокрушительного картечного обстрела давался приказ на общую атаку, в которой недообученному, зато горящему боевым духом ополчению удавалось нанести врагу ущерб [20].
  
   Кроме того, ещё М.И. Богданович заметил, что Витгенштейн и Довре произвели решительное, поистине наполеоновское, сосредоточение своих сил, выставив против угрозы со стороны корпуса Макдональда лишь небольшой отряд Гамена, и собрав у Клястиц все войска русского корпуса. При этом резерв 1-го пехотного корпуса, подобно наполеоновской гвардии при Бородино, находился вблизи поля сражения, но так и не был введен Витгенштейном в бой. [21]. Таким образом, у маршала Удино не было ни единого шанса на победу, в то время как русский полководец был застрахован от неожиданностей.
  
   'Дорога от Клястиц, устланная бумагами канцелярии маршала Удино и обломками обозов, показывала, что неприятель наш отступил довольно поспешно и в расстроенном положении... солдаты наши скоро сложили на этот предмет песенку: 'Не боимся Удино, он для нас ничто - говно'... Французы оставили победителям, кроме пленных, множество снарядов, обозов, офицерского багажа, короче сказать, весь лагерь, и вот вам яснее: жаркое и соусы французские мы доедали и благодарили' [22].
  
   Врага, однако, нельзя было недооценивать, и П.Я. Кульнев вскоре жестоко поплатился за взыгравшую спесь великороссов, за слишком напористое и дальнее преследование французов. Русский авангард был наголову разбит при Головчице, потеряв 9 орудий. Сам Кульнев, этот 'Ласалль русской армии' и 'Багратион 1-го пехотного корпуса' поплатился собственной жизнью, став первым русским генералом, павшим в Отечественной войне. Витгенштейн, Довре и Яшвиль отыгрались, разгромив 20 июля дивизию генерала Ж.А. Вердье. Только пленных по общей реляции Витгенштейна было захвачено три тысячи (более 900 при Якубово и ещё более значительное количество при Головчице, где в лесу была отрезана и положила оружие одна из колонн Вердье). Удалось отбить обратно 4 русских пушки.
  
   Встречное сражение с корпусом Удино стоило Витгенштейну 4300 человек. Общее количество потерь французов осталось неизвестным. По свидетельству французских писателей, они тоже простирались до четырех тысяч человек, но по всей вероятности, были гораздо более (из-за недоучета попавших в плен, что в июле 1812 года французам признавать было крайне постыдно) [23]. Маршал Удино был вынужден отступить к Полоцку и просить подкрепления.
  
   К исходу июля выявилась недостаточность сил корпуса Ж. Макдональда (32,5 тысячи человек), с которым по первоначальному французскому плану должен был взаимодействовать Ш. Удино, для штурма или блокады Риги, обороняемой И.Н. Эссеном. Макдональд застрял под Ригой, и Наполеон был вынужден ослабить главную группировку войск, послав на помощь Удино баварский корпус генерала Л. Сен-Сира.
  
   Битва при Клястицах вполне продемонстрировала, на что способна русская армия при грамотных тактике войск и современном управлении артиллерией. Показала она и типические недостатки, самым заметным из которых была склонность отдельных русских генералов к наступлению наобум с 'ура-ураками'. Она вполне могла стать 'матерью Бородинской баталии', но не стала ею. В армиях М.Б. Барклая де Толли, П.И. Багратиона, а затем М.И. Кутузова, где процветали совсем другие отношения генералов между собой и солдат к своим грызущимся генералам, опытом и уроками Клястиц не заинтересовались.
  
   Витгенштейн не хотел терять инициативу и продолжал напирать, ставя своей целью 'прогнать Удино в укрепления и принудить ретироваться за Двину'. 30 июля он опрокинул за реку французский авангард при Свольне. Отступающий французский корпус продолжал нести серьезные потери, теряя многие сотни людей пленными, оставляя на содержание русским своих раненых и больных [24]. 5 августа корпус Витгенштейна начал сражение за Полоцк. В двухдневной битве Удино был ранен, однако Сен-Сир контратакой вынудил Витгенштейна отступить к Белому. Потери каждой из сторон превысили 2000 человек. За отражение покушения вдвое слабейшего русского корпуса на Полоцк, Сен-Сир был произведен в маршалы [25]. Через два месяца, 8 октября, Витгенштейн все-таки взял Полоцк.
  
   В те же трудные дни лета 1812 года проявил себя А.П. Тормасов, вынужденно бездействовавший с начала войны. Идти к Пинску в наступление на заведомо превосходящие силы противника, оставляя в своем тылу австрийцев, он не мог. В то же время сохранялась возможность, что Багратион будет отрезан от Днепра, и если не разбит, то вынужден отходить к единственным приемлемым для прохода армии переходам через Припять у Мозыря. Тормасов полагал, что 'ежели это случится, тогда необходимо и мне будет при близиться к Житомиру, чтобы иметь связь со 2-ю армией и не дать неприятелю предупредить направления моего к Киеву' [26].
  
   В начале июля выяснилось, что опасения австрийцев неосновательны, и Тормасов начал движение в тыл преследовавшего Багратиона противника, создавая угрозу герцогству Варшавскому, чего наиболее опасался с его стороны Наполеон. Он легко занял Брест, а в бою под Кобрином 15 (27) июля была полностью разгромлена пятитысячная саксонская бригада. Погибло две тысячи саксонцев, 2400 было взято в плен. Были захвачены знамёна и восемь орудий. Русские потери составили 77 убитых и 182 раненых. Это была первая заметная победа в начавшейся тяжелой войне. Русские разъезды показались у Белостока, и в Варшаве началось смятение. В крае 'распространился такой ужас, что остановилось отправление всех должностей' [27]. В результате армия Тормасова, дальнейшее движение которой сковывалось враждебностью жителей и острым недостатком продовольствия (польско-литовская шляхта вооружалась и нападала на русские разъезды, продовольствие пряталось [28]), оттянула на себя корпуса Ренье и Шварценберга, выдержала бой с ними под Городечно и планомерно отступила к Луцку. В сентябре к Тормасову подошёл Чичагов, и 3-я русская армия вновь перешла в наступление.
  
   Возможно, действия А.П. Тормасова с точки зрения громадных событий на главном театре войны, вдали от столиц кажутся не очень активными (дал два сражения, в одном из которых разбил противника наголову, в другом - отразил и остался с войском на поле боя). Но, к примеру, корпус генерала Ф.Ф. Эртеля в то же самое время ограничивался полицейскими действиями и перестрелками конных разъездов. Как ядовито заметил А.П. Ермолов, 'Проходя служение в должностях полицейских и в них достигнувший чина генерал-лейтенанта и других наград, генерал Эртель упражнял полицейские свои способности в утеснении жителей в окрестностях Мозыря' [29].
  
   С опорой на занимаемую генералом Г.А. Игнатьевым крепость Бобруйск он мог сделать несравнимо больше, но выступил лишь тогда, когда положение Игнатьева из-за болезней и нехватки медикаментов в гарнизоне стало внушать опасения. 3 сентября произошел бой под Горбацевичами, в котором корпус Эртеля отбросил от города польскую дивизию Домбровского. После отхода корпуса для соединения с армией Тормасова, Игнатьев сумел обеспечить безопасность Бобруйска вылазками партизанских групп. Наполеоновские войска город так и не взяли. Но и Домбровский выполнил свою главную задачу - прикрывать главный путь действий наполеоновской армии от опасности со стороны Бобруйска. В критический момент под Горбацевичами его дивизия (8 тысяч человек при 20 пушках) была усилена всего лишь несколькими легкими батальонами из корпуса Даву. Вот и все, чего добился целый русский корпус, состоявший к тому моменту из 12 тысяч человек при 122 орудиях (плюс ещё 5 тысяч было в гарнизоне Бобруйска), вполне способный отвлечь на себя один из французских корпусов перед Бородино [30]. Вместо этого Эртель позволил Наполеону подтянуть для генерального сражения с армией Кутузова корпус Латур-Мобура, а затем не сумел создать угрозу французскому тылу, когда решалась судьба Москвы.
  
   Недооценка возможностей контрудара от Мозыря и Бобруйска явилась довольно серьезной ошибкой русского командования. Вероятно, стоило рискнуть ослаблением прикрытия Волыни, и после боя под Городечно направить туда армию Тормасова.
  
   Тем временем нарастали настроения против благоразумного М.Б. Барклая де Толли, уходящего от главных сил французов на восток, не оставляя ни одного раненого, ни одной брошенной пушки, ни даже одной повозки. Число русских пленных не превышало числа захваченных французов [31]. Ещё до нападения Наполеона он разослал по армиям повеление 'В случае отступления... озаботиться не оставлять неприятелю ни малейших способов к продовольствию, транспортировке его запасов и прочего' [32].
  
   Головной болью для Барклая стал Багратион, при всем таланте к совершению образцового отступательного марша, постоянно выказывающий свои особые мнения и неудовольствия. С конца июня Петр Иванович бомбардировал Александра I и А.А. Аракчеева письмами о необходимости атаковать неприятеля войсками 1-й Западной армии, попутно шантажируя Барклая возможностью своего отказа от командования 2-й армией [33]. Это была весьма неприятная для военного министра деятельность, преследующая личные цели под маской патриотизма. Вопреки составившемуся в советское время образу Багратиона как прямодушного патриота, царские историки провозглашали ему другой вердикт: 'Князь Багратион, человек весьма хитрый, хотя и щеголявший своим прямодушием, умел ладить с Аракчеевым, и напротив того не пользовался расположением его преемника' [34].
  
   Из-под Витебска, где Барклай тщетно ждал известий о подходе Багратиона (он получил ложное донесение о прибытии в Могилев авангарда корпуса генерала Н.Н. Раевского), главнокомандующий увел свои войска обманным манёвром, после трехдневных арьергардных боёв. Выяснилось, что в действительности французы преградили 2-й армии Багратиона путь под Салтановкой, успев крупными силами захватить Могилев [35]. Если верить самому Барклаю, Багратион 'с прискорбием признавался мне также, что ни он, ни я не можем предупредить Даву в занятии Смоленска' [36], опасение чего и стало главной причиной отступления 1-й армии в тот момент, когда главнокомандующий взвешивал возможность крупного сражения под Витебском, чтобы использовать незаконченное сосредоточение сил противника.
  
   Бои на подступах к Витебску имели следующий характер. Войска Мюрата и корпус А.И. Остермана-Толстого, 13 (25) июля столкнулись под Островно. Командир корпуса, действуя в стесненном лесном районе, проявил беспечность в составлении и движении своего авангарда, который был рассеян противником с потерей шести русских орудий. Затем Остерман пытался атаковать французов, в том числе и в штыки, но не смог ничего противопоставить быстроте реакции Мюрата и действию вражеской артиллерии, держа свою пехоту в неподходящих плотных порядках (как тут не вспомнить забытого на юге генерала Сабанеева). Понеся серьёзные потери, корпус отступил к Витебску. Знаменитое остермановское 'Ничего не делать; стоять и умирать!' красиво звучало, но было не тем, что нужно [37]. Прибывший для выяснения обстановки В.И. Левенштерн заметил: 'Легко было видеть, что если бы граф Остерман действовал в том же духе, то его корпус был бы вскоре уничтожен, не принеся никакой пользы. По мнению этого храбрейшего генерала, все военное искусство заключается в том, чтобы вести людей в огонь без оглядки и идти в опасность первому' [38].
  
   На следующий день к Мюрату подошёл корпус Богарнэ, а Барклай выслал на подкрепление Остерману-Толстому дивизию П.П. Коновницына из корпуса Тучкова 1-го и кирасир генерала Ф.П. Уварова. Коновницын заставил французов дорого оплачивать землю, которую они отвоёвывали. Но и те ввели в действие ещё более сильные артиллерийские батареи. На передовую прибыл сам Наполеон. Натиск врага усилился, войска Коновницына и Уварова отступили, соединившись со второй дивизией из корпуса Тучкова, к которому перешло командование [39]. Коновницын, однако, хотел самостоятельно закончить сражение, и вошел с ним в конфликт. За неудовлетворительностью управления боем, в генеральские отношения был вынужден вмешаться начальник штаба 1-й армии А.П. Ермолов, оставивший воспоминания о слабой деятельности Тучкова, зависти и самолюбии храброго, но чрезмерно увлекшегося боем Коновницына, простиравшихся до того, 'чтобы допустить беспорядок, с намерением обратить его на счет начальника' [40]. Этим закончилось кровавое 14 (26) июля.
  
   Барклай стягивал армию в кулак, готовясь дать крупное сражение французам, но 15 (27) июля прибыл курьер от Багратиона с извещением, что тот движется к Смоленску. Причина противостоять главным силам Наполеона отпала. В этот день арьергардные бои был послан осуществлять генерал-майор граф П.П. Пален. Он имел свежие войска: 4 тысячи конницы и 40 орудий конной артиллерии. Натиск противника был умеренным, поскольку Бонапарт вообразил, что его ждёт генеральное сражение и готовился к восходу 'солнца Аустерлица', назначенному им на 16 (28) июля. 'Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! - заявил он. - Завтра неприятель узнает, что мы не выродились' [41]. Пален блестяще выполнил задачу, сумев напоследок скрытно оторваться от противника. Утром 16 июля французы обнаружили пустой русский лагерь. Что же касается армии Барклая, то она уже была на расстоянии недосягаемости, с середины дня 27 июля двигаясь к Смоленску. Французы сами увеличили свое отставание, начав искать её по Петербургской дороге [42].
  
   Под Витебском и Островно стороны понесли примерно равные потери, - по 3700 человек/ Такое соотношение было невыгодным для меньшей русской армии. Видимо, русский главнокомандующий убедился в том, что возможности французских войск ещё мало снизились, и генеральное сражение не созрело, чем объясняется его дальнейшая осторожность под Рудней и Смоленском.
  
   С каждым днём вынужденного и прекрасно организованного отступления росло недовольство в армиях и по всей стране, где отнюдь не были изжиты шапкозакидательские настроения, так жестоко разочарованные семь лет назад под Аустерлицем. Очередным когортам ура-патриотов казалось, что подобного повториться не может. Одним из главных выразителей этих настроений продолжал оставаться П.И. Багратион, совсем не оценивший, что для его армии сделал Барклай, и начавший вести себя все более грубо и безответственно. 'Стали рот разиня, обосрали всю границу и побежали... Ей Богу, оживим войска и шапками их (французов) закидаем' [43] - буквально так он и писал А.П. Ермолову, надеясь с его помощью толкнуть М.Б. де Толли к наступлению на врага, силы которого перед 1-й армией он в своем воображении всячески преуменьшал. Сам же поступал иначе - преувеличивал силы преследующих его противников, радовался избеганию окружения. Не одержав верх под Салтановкой, не стал упорствовать в попытке прорыва, а пошел в обход на Смоленск.
  
   Единомышленник Багратиона в 1-й армии, начальник штаба армии генерал-майор Ермолов, советовавший Петру Ивановичу не подавать в отставку с должности командующего, а писать о пассивности Барклая царю, действовал ровно так же. Несмотря на словесную поддержку, оказываемую им Багратиону, вместо того, чтобы осадить горячего грузина, он, как только речь заходила о сражении для 1-й русской армии, был осторожен и взвешен больше самого Барклая. Под Витебском 'внимательно рассмотрев невыгодное расположение армии', он решился 'представить главнокомандующему об оставлении позиции немедленно', рассуждая, что 'лучше предпринять отступление с некоторым сомнением, совершить его беспрепятственно, нежели принять сражение, и, без сомнения, не иметь надежды на успех, а может быть подвергнуться совершенному поражению'. Главнокомандующий М.Б. Барклай де Толли, пишет Ермолов, 'колебался согласиться на мое предложение... Я боялся непреклонности главнокомандующего, боялся и его согласия. Наконец он дает мне повеление об отступлении. Пал жребий, и судьба исхитила у неприятеля лавр победы!' [44].
  
   Лучше бы Ермолов самому Багратиону, а не постфактум в своих записках, так написал. Пресечь шатания и стравливание между собой генералов мог только император Александр, но он был слишком слабый и лукавый, или как тогда говорили, 'милостивый'. Вместо этого царь лишь обострял и провоцировал дворянские интриги и конфликты. Так, при своем отъезде из войск у него хватило ума поручить исполняющему обязанности дежурного генерала 1-й армии флигель-адъютанту Кикину и начальникам штабов обеих армий (в том числе Ермолову) осведомлять себя откровенными письмами о ходе военных действий и событиях в них [45]. В конце концов, это стало известно сначала Кутузову, которого самодержец ознакомил с положением дел перед отъездом к войскам, а затем и самому Барклаю. Неудивительна потому данная им характеристика своему начальнику штаба: 'Человек с достоинствами, но ложный и интриган, единственно из лести к некоторым... особам, к его императорскому высочеству, князю Багратиону, совершенно согласовался с общим поведением' [46]. В записках генерала В.И. Левенштерна (адъютанта Барклая) сообщается: 'Я узнал впоследствии, что генерал Ермолов, желая быть популярным, относился враждебно ко всем тем, кто носил иностранную фамилию' и приводится (со слов командира Семеновского полка полковника Криднера) такое мнение Александра I о своем осведомителе: 'Сердце Ермолова было так же черно, как его сапог' [47].
  
   Действительно, к числу немногих недостатков способнейшего и деятельного генерала Ермолова относились его (от многих еще павловских обид) подозрительность и в какой-то мере шовинистическая настроенность, проявлявшаяся как в его мнении об австрийцах, выраженном в собственноручных 'записках', так и в отношениях с П.И. Багратионом. Она не давала достигнуть полной откровенности с Барклаем и особенно Левенштерном, который во время франко-австрийской войны в 1809 году из любопытства был волонтером в армии Наполеона. Последний, чувствуя это, платил Алексею Петровичу неприязнью. Глубоко уязвленное достоинство звучит в других словах Левенштерна: 'Главнокомандующий и я носили иностранные фамилии; в этом видели преступление с нашей стороны; между тем мы были душою истинно русские люди. Барклай доказал это блестящим образом в роли главнокомандующего, а я, более скромно, обагрив свою шпагу кровью неприятеля' [48]. На эти острые межличностные трения и упало царское 'шпионское поручение'.
  
   Так зачем же император это сделал? Так можно было лишь до крайности осложнить отношения и работу М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова со всеми вытекающими последствиями. При подозрительном и куда более Барклая злопамятном Кутузове, а потом при вообще не принимающем доносов Витгенштейне, положение Ермолова в армии стало таково, что он написал одному из своих друзей, А.В. Казадаеву: 'Служить не хочу и заставить меня нет власти' [49]. Будучи инициатором этой неприглядной ситуации, другого эпитета нежели 'подлый дурак', Александр I не заслуживает.
  
   К сожалению П.И. Багратион не останавливался и перед публичным злословием в адрес М.Б. Барклая де Толли, открыто порицая действия главнокомандующего. Не удовлетворяясь словами на публике, он расточал многим адресатам свои то гневные, то льстивые письма, привлекая к раздуваемому им конфликту внимание сановных непрофессионалов. Князь не понимал, что так взаимодействие не строится, наглядно демонстрируя своей горячностью, почему его как полководца ставили ниже Барклая, Бенигсена и Кутузова.
  
   Другой очаг интриг против русского главнокомандующего находился прямо у него под боком, в императорской Главной квартире, которую Александр I, уезжая из армии, оставил при ней. Тон там задавали великий князь Константин Павлович, принцы Александр Вюртембергский, Август Ольденбургский, Георгий Голштинский и Л.Л. Беннигсен, опиравшийся на свои относительные успехи в прошлых кампаниях.
  
   'Герцог Виртембергский, генерал Бенигсен, Корсаков, Армфельд, имели между адъютантами Вашего величества и в обеих армиях приверженцев, распространяющих все, что доходило до их сведения... - сетовал Барклай, - Я и канцелярии мои были беспрестанно утомляемы людьми, преданными сим лицемерам, алчущими узнать предполагаемые предприятия. Вскоре по исторжении ими какого-нибудь сведения... сообщали от себя вымышленные рассказы иногда всенародно на улице; следовательно, не мало неудивительно, что неприятель был обо всем известен... Я удалил особ, поспешающих все разведывать и распространять, а именно некоторых адъютантов Вашего императорского величества: князя Любомирского, графа Браницкого, Владека и многих других. Через сие, без сомнения, не составил я себе друзей...' [50].
  
   Все эти дрязги были совершенно не нужными, поскольку война естественно клонилась к даче генерального сражения где-то между Смоленском и Москвой. Хоть Барклай своим холодным умом и допускал сдачу Москвы, он не хуже остальных понимал, что по целому ряду причин без сражения делать это нельзя. Следовательно, оно и определит дальнейшие действия сторон. Таким образом, осложняя положение Барклая, интриганы добивались прямо противоположного тому, чего хотели.
  
   В такой обстановке две русских армии 22 июля (3 августа) соединились в Смоленске. 1-я армия находилась перед городом с севера, со стороны Витебска, а 2-я, проделавшая долгий марш, входила в него с юга, со стороны Мстиславля и Пропойска. Был достигнут первый стратегический успех, несказанно обрадовавший царя. Подходившая к городу французская армия по численности в 1,5 раза превосходила русскую (182 тысячи против 121 тысяч человек [51]) и была ещё недостаточно измотана походом. Тем не менее, большинством русских генералов и наблюдателями из Главной квартиры полагалось, что с соединением армий и опорой на крепость и город Смоленск пришло время положить конец отступлению.
  
   Под влиянием обостряемого отступлением русских войск политического кризиса, приободрившийся Александр I тут же возобновил действия, противные плану М.Б. Барклая де Толли. Едва получив известия о соединении своих войск и о намерении главнокомандующего атаковать один из неприятельских корпусов у Рудни, 30 июля (11 августа) царь предлагает ему перейти в общее наступление: 'Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных действиях, которые, по словам вашим, почитаю теперь уже начатыми... ожидаю в скором времени услышать отступление неприятеля и славу подвигов ваших' [52].
  
   Еще до того, как император воспарил в очередных мечтах, 25 июля (6 августа) под Смоленском состоялся военный совет, принявший решение о переходе к активным действиям по плану, предложенному генерал-квартирмейстером 1-й армии Толем и скорректированному Барклаем. В тот же день было получено уведомление Витгенштейна о клястицкой победе, воодушевившее присутствующих. Тем не менее, военный совет, на котором, наряду с 'шапкозакидательскими', прозвучали мнения о возможности совершения превосходящими французскими войсками обходного манёвра против любого из флангов русских сил, ставил задачи более осторожные, нежели поражение Наполеона и решительное наступление обратно к границам империи. Генералы сошлись во мнении о целесообразности наступления на Рудню, где предполагался центр растянувшихся от Витебска французских сил, а в случае неудачи можно было ретироваться через неудобные для действий наполеоновских войск леса. [53].
  
   26 июля (7 августа) главнокомандующий предпринял движение против французских корпусов на Рудню, возможность которого им взвешивалась, начиная с 22-го числа. Он приказал действовать осторожно, 'чтобы войска не отдалялись от Смоленска далее трех переходов'. Однако, на следующий день наступление вовсе остановилось, поскольку было получено донесение от Винценгероде о сосредоточении значительных неприятельских сил у Поречья. Барклай решил, что Наполеон хочет обойти его от Поречья к Смоленску, чтобы отрезать русской армии путь к Москве [54].
  
   Главнокомандующий развернул часть армии на пореченскую дорогу, ставя свои войска в положение для отражения будто бы готовящегося наполеоновского движения, а Багратиону приказал идти к Приказ-Выдре, чтобы сблизиться с 1-й армией и в то же время, - с отрядом Неверовского, прикрывающим путь к Смоленску из Орши. Багратиону, однако, не нравилась позиция у Приказ-Выдры, и он больше опасался за левый (южный) а не за правый (северный) фланг русских армий. В 1-й армии остановка наступления также вызвала недовольство.
  
   В тот же день 27 июля произошло событие, которое внесло ещё больше путаницы. Авангардные войска генералов Платова и Палена 2-го нанесли при Молевом Болоте полное поражение отряду французского генерала Себастиани, и преследовали бегущих восемь верст к Рудне, пока не встретили неприятеля в значительных силах [55]. Захваченные при этом бумаги удостоверили, что французы знают о начавшемся движении главных русских сил на Рудню, а сведения от пленных подтвердили данные Винценгероде [56]. В передаче приказа о наступлении противнику едва не обвинили адъютанта Барклая - В.И. Левенштерна. Он и еще несколько знатных поляков, состоящих на русской службе, были предварительно отосланы под надзор в Москву. А подполковник граф де Лесер, адъютант Багратиона, был сразу сослан 'под надежным конвоем в Пермь и появился на сцене лишь в 1816 году, когда был произведен императором в полковники; это дает повод думать, что он не был виновен' [57]. В обстановке патриотической истерии, где главными разгласителями сведений были сами, забывшие все приличия истерики, дело грозило прийти к охоте на ведьм.
  
   Будучи уверенным, что Наполеон собирает силы на рудненской и пореченской дорогах, Барклай возобновил наступление, чтобы занять выгодную позицию для сражения и нашел её при Волокове, где 'решился соединить обе армии... и ожидать в оной сражения'. Приближался день рождения Наполеона 3 (15) августа, и главнокомандующий считал, что он будет атакован всеми силами неприятеля в этот день. Багратион, однако, был другого мнения, и, не смотря на свои смоленские заявления о подчинении Барклаю, самовольно отступил к Смоленску от Приказ-Выдры [58].
  
   Все эти по видимости неуверенные и бестолковые движения туда-сюда много сыграли против остатков боевой репутации военного министра. В армии начались рассуждения о 'брожении вокруг Смоленска без толку' и первый, пока строго обрываемый начальниками ропот об измене [59, 60]. Как написал Беннигсен, не касаясь своих разногласий с Барклаем в Смоленске, 'наши солдаты являются изнуренными передвижениями, столь же бесполезными, как и утомительными, продолжавшимися шесть дней в самое ненастное время. Неудивительно, что неудовольствие солдат проявилось довольно громко' [61]. В особенности же, по свидетельству Барклая, обвиняли его во многом 'князь Багратион и его приверженцы' Главнокомандующий в ответ высказывал следующий упрек: 'когда следовало им напасть и принудить к отступлению голову неприятельских сил, заградивших им путь (в Могилеве), не напали они на него; ныне же, не страшась более какой-либо ответственности, говорили единственно о нападении' [62].
  
   В неведении о намерениях Наполеона дело доходило до банальной ругани между командующими. И.С. Жиркевич передает со слов А.П. Ермолова: 'Один раз в Гавриках (деревня под Смоленском, через которую осуществлялись передвижения) я был в таком положении, что едва ли кто другой находился в подобном. Барклай сидел среди двора одного дома на бревнах, приготовленных для построек; Багратион большими шагами расхаживал по двору, и ругали, в буквальном смысле, один другого: 'Ты немец! Тебе все русское нипочем', - говорил князь. 'Ты дурак и сам не знаешь, почему называешь себя коренным русским', - отвечал Барклай. Оба они обвиняли один другого в том, что потеряли из виду французов и что собранные каждым из них сведения, через своих лазутчиков, одни другим противоречат! Я же в это время, будучи начальником штаба у Барклая, заботился только об одном, чтобы кто-нибудь не подслушал их разговора и потому стоял у ворот, отгоняя всех, кто близко подходил, говоря, что 'главнокомандующие очень заняты и совещаются между собой' [63].
  
   Барклай, упорствуя в своей оценке обстановки, трое суток простоял со своей армией у Волоково. Время для наступательных действий было безнадежно упущено, а дальнейшие события подтвердили правоту Багратиона. Известие о русском наступлении 28-го июля достигло Витебска, где отдыхал Бонапарт. Срочно прибыв к своим войскам, он провел рекогносцировки и принял совсем другое решение: рокироваться на путь отхода 2-й армии, переправиться через Днепр на юг, и его южным берегом идти на восток, с намерением быть в Смоленске раньше русской армии, обозначившей своё присутствие на дороге к Рудне. Барклай срочно двинул армию назад к Смоленску, пока Багратион принимал меры к обороне города.
  
   Тогда же М.Б. Барклай де Толли послал донесение в Петербург о своём решении прекратить наступление к Рудне. Оно, в совокупности с допущенной им ошибкой в оценке намерений Наполеона (каковую царю не преминули в красках описать) и обиженной памятью самодержца о своем бегстве из Дриссы, сыграло роковую роль в карьере военного министра и главнокомандующего, будучи истолковано Александром как его неспособность к наступательным действиям вообще и нежелание отстоять Смоленск.
  
   2 (14) августа произошёл бой у Красного к западу-юго-западу от Смоленска, окончательно вскрывший движение главных сил Бонапарта, и в котором пехотная дивизия Неверовского сумела в порядке отступить под натиском превосходящей французской конницы, причинив ей значительный ущерб. Неверовский ещё раз подтвердил шенграбенский урок: как трудно даже превосходящим силам врага одолеть плотно построенные, крепкие духом войска. Наполеон был весьма недоволен результатами боя под Красным, и заявил своим генералам: 'Я ожидал всей дивизии русских, а не 7 отбитых у них орудий'. Шамбре писал: 'Красненское дело являет достопамятный пример превосходства хорошо выученной и хорошо предводимой пехоты над конницей' [64].
  
   Хотелось бы сказать, что Багратион в полной мере предвидел удар Наполеона с юга на Смоленск, но это не так. Не смотря на отход 2-й армии к Смоленску от Приказ-Выдры, она продолжала совершать эволюции от города. 8-й корпус двинулся от Смоленска к Надве, куда и прибыл утром 3 (15) августа. Вторая кирасирская дивизия расположилась у Катани. 7-й корпус также выступил из Смоленска и к моменту, когда до него долетели громы от боя Мюрата с Неверовским, успел пройти 12 верст [65].
  
   Более того, Багратион не понял степени угрозы, и повелел вернуться в Смоленск одному 7-му корпусу Н.Н. Раевского. Тот обеспокоился событиями гораздо больше, и попросил у Багратиона придать ему 2-ю кирасирскую дивизию, но ответа не получил, так же, как и на вопрос об определении ему образа действий: сражаться в самом Смоленске, что было выгоднее для русских войск, но обрекало город, или же на переправе за ним [66]. Поэтому отход Багратиона от Приказ-Выдры смотрится больше как обструкция Барклаю, нежели как трезвый и дальний расчет полководца.
  
   Прибыв в Смоленск, Раевский правильно оценил ситуацию и пренебрег упадническим мнением Беннигсена не переправлять в город артиллерию: 'Я чувствовал, что дело шло не о спасении нескольких пушек, но о спасении армии, - может быть, России'. В это время 1-я армия находилась от города в 40, а 2-я - в 30 верстах. Раевский по совету с начальником своего авангарда Паскевичем изготовился к обороне в Смоленске [67].
  
   4 (16) августа разыгралось сражение, атаки французов на город были отбиты войсками Раевского, для устойчивости своей обороны использовавших каменные и земляные, с давних времен частично разрушенные и не приводившиеся в порядок крепостные сооружения. К полудню на северном берегу Днепра начали появляться части 2-й армии, а к вечеру - отходящие от Рудни главные русские силы. Увидев их, Наполеон опять возжелал генерального сражения и воскликнул: 'Наконец русские в моих руках!' [68].
  
   Раевский распорядился обороной города грамотно и расчетливо. Он не употребил на своем довольно тесном плацдарме 2-ю кирасирскую дивизию, первой пришедшей ему на помощь. Генерал не растерялся перед преждевременными, паническими сообщениями об угрозах и взятии французами разных пунктов, проверил сообщения, и прибывшие к 7 часам вечера 4 полка 2-й гренадерской дивизии также поставил в свой резерв. При этом потери русских войск по оценке Раевского были ничтожные [69]. Наполеон явно переоценил значение Смоленска и готовность русских армий дать генеральное сражение за город, он все ещё собирался с силами.
  
   5 (17) августа развернулись ожесточённые бои за Смоленск, ставшие явной ошибкой Наполеона, упершегося в крепость на не исключающей продолжение маневров позиции. Выше города было достаточно бродов и переправ. М.И. Богданович предполагал, что причинами к этому были незнание местности и 'усилие вовлечь русских в генеральное сражение во что бы то ни стало'. Барклай и Багратион в ответ постановили, что 1-я армия будет защищать город, а 2-я сосредоточится против возможной попытки Бонапарта обойти обороняющихся по Московской дороге. Багратион, вообразивший, что наконец-то толкнул Барклая на генеральное сражение, а сам получивший легкую задачу, торжествующе писал: 'Надеюсь, что военный министр, имея перед Смоленском готовую к действиям всю 1-ю армию, удержит Смоленск. А я, в случае покушения Наполеона далее на московскую дорогу, буду отражать его' [70].
  
   Между тем, это было ошибочное решение, видимо, продиктованное необходимостью примирения Барклая и Багратиона. 'Для приведения соединенных армий к действиям, по возможности согласным и стремящимся к одной цели... я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с наибольшим успехом важнейшие (действия)' - так указывал в прелюдии к описанию совместных маневров с Багратионом сам Барклай [71]. В данном случае главнокомандующий опасался, что Наполеон отрежет соединенные армии от южных губерний и 3-ей армии Тормасова [72]. Чтобы отвести эту угрозу, не давая повода Багратиону всячески охаять отступление 1-й армии, он согласился сменить его в Смоленске и сосредоточить 2-ю армию в резерве на путях дальнейшего возможного вражеского маневра.
  
   Запущенное этим решением движение русских войск противоречило как плану обороны Смоленска, который начал претворять в жизнь Раевский, так и требованиям военного искусства вообще. В ожидании решительного наступления Наполеона на крепость следовало сковывать и бить его меньшими силами, а не привязывать большинство сил армии к плацдарму. Главные силы следовало держать свежими и подвижными за рекой, чтобы они имели возможность бить выдвигаемые Наполеоном за Днепр в обход (или преследование) французские корпуса. Но вместо этого русские армии вновь разделялись, а главная, 1-я армия в известной мере обездвиживалась и ослаблялась.
  
   Надо полагать, именно это решение в большой степени ответственно за упущение выгод от начавшегося весьма удачно для русских войск Смоленского сражения, а вовсе не готовность к дальнейшему отступлению со стороны М.Б. Барклая де Толли. Он уже взвешивал возможность сражения под Витебском, и предполагавшего дать захватчикам генеральный бой при Волокове.
  
   Теперь 7-й корпус генерала Н.Н. Раевского подлежал замене войсками 1-й армии. Ему на смену шел 6-й корпус генерала Дохтурова. Корпус, находившийся у селения Дивасы, выступил в Смоленск поспешно. Все тяжести велено было оставить на правом берегу Днепра. Дохтуров ещё не вполне оправился от горячки, подхваченной им под Рудней. И все же он с честью выдержал сложный экзамен. Произведя утром 5 (17) августа сильную вылазку из крепости, и прогнав французов из предместий, он оживил надежды Бонапарта на решающее сражение, заставив его придерживаться ложной пассивности и оттягивая час ввода в бой и маневрирование главных французских сил. Штурм начался около трех часов пополудни, и был отбит. Наполеон употребил все свое артиллерийское искусство, и, отчаявшись пробить крепостные стены, действовал гаубицами. Город горел. Никто загодя не приказал эвакуации, жители гибли под разрывными французскими бомбами в огне. Тысячи людей хлынули на другой берег Днепра. Но, какими бы душераздирающими не выглядели картины обороны Смоленска, штурмовавшая город Великая армия Наполеона имела ещё больше утрат (до 14 тысяч против 8-12 тысяч с русской стороны).
  
   Лишь только спал этот вал беженцев и раненных солдат, Барклай, оценивая силы и возможности противоборствующих армий, решил не втягиваться в дальнейшее сражение, и ночью приказал Дохтурову оставить Смоленск. По-видимому, это было очередной ошибкой, как военной (поскольку Наполеон готовился на следующий день повторить штурм, и следовало дать ему возможность понести новые крупные потери, даже ценой гибели 6-го корпуса), так и политической (для шаткого положения со всех сторон пожираемого Барклая). Однако, М.И. Богданович при общем своем сумбурном изложении (угодить как правде, так и общепринятой исторической концепции), совершенно справедливо в его оправдание замечает: 'Упорствуя долее задержаться в сем пункте, мы подвергались опасности быть отброшенными от московской дороги, которую не могла отстаивать 30-тысячная армия Багратиона' [73].
  
   Этого Барклаю уже не простили. С Беннигсеном, много занимающегося 'работой на царя' и (вполне в александровском стиле) пересылающим ему чужие письма, работать стало невозможно. Военный министр предпочел удалить от себя эту 'почтовую станцию'. Багратион, подчинившийся Барклаю только в надежде на генеральное сражение, в рассылаемых им письмах последними словами поносил командующего: 'Вождь наш - по всему его поступку с нами видно - не имеет вожделенного рассудка, или же лисица'... 'Я повинуюсь к несчастию чухонцу, все боятся драться'. 'Подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию' он 'генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества' [74]. Барклай, отвечая, в глаза называл пассажи Багратиона 'слухами неблагопристойнейшего сочинения, исполненными ненависти' [75].
  
   Цесаревич Константин Павлович под Смоленском, подъехав к толпе жителей, собравшихся возле одной из гвардейских батарей, сказал им: 'Что делать, друзья! Мы не виноваты. Не допустили нас выручать вас. Не русская кровь течет в том, кто нами командует, а мы, больно, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается' [76]. По оставлении Смоленска Платов в присутствии английского представителя сэра Роберта Вильсона сказал главнокомандующему: 'Я никогда не надену более русского мундира, потому что он сделался позорным' [77]. Весьма показательные примеры рождения сплетен и ненависти. Как говорится, уж кто бы такое говорил, ибо Константин из жалости унижал себя самого и вредил не одному Барклаю, но и своему царственному брату, а Платов был не только лихим рубакой, но пьяницей и человеком невежественным, не имеющим знаний, необходимых для генерала. С этими его непрофессиональными качествами вскоре пришлось познакомиться и М.И. Кутузову.
  
   Вопрос о правильности принятого М.Б. Барклаем де Толли решения отступить от Смоленска, на самом деле сложный, хотя в последующей историографии оно объявлялось единственно верным. Заметна неправота Багратиона, предлагавшего Барклаю, чтобы 1-я армия не только удерживала Смоленск, но и перешла от обороны к наступлению [78]. По мере обострения своего конфликта с Барклаем он становился не только слабым стратегом, но и весьма паршивым тактиком. Любой серьезный разбор действий под Смоленском осатаневшего в своей патриотической позе и начавшего пользоваться самыми нечистоплотными средствами (умышленное разглашение своих авантюрных предложений, оскорбления Барклая в переписке с третьими лицами) Багратиона показывает деградацию его военных способностей. Если Смоленская позиция была хороша, то совсем в другом отношении, какого князь Багратион не замечал и сам поспособствовал отказу от реализации этих возможностей, пытаясь толкнуть Барклая на сражение в южных предместьях города.
  
   Продолжать сражение за разбитый и сгоревший город было рискованно. Позиции на южном берегу, стеснённые мощным приступом Наполеона большинством генералов толковались как невыгодные. Попытки ввести туда всю русскую армию и наступать от Смоленска, чего ждал и к чему готовился Бонапарт, не могли увенчаться успехом. Барклай в 'Изображении военных действий 1-й армии' писал, что он не мог себе позволить потерять от 8 до 10 тысяч человек на Смоленском плацдарме [79]. Выявив грубейшую русскую ошибку в распределении сил, мы его вполне понимаем. Но стоило ли уходить с северного берега Днепра, оставляя развязку дорог, позволившую соединиться армиям и сманеврировать Наполеону?
  
   Император французов сильно промахнулся, вцепившись в Смоленск, за который, по его мнению, русский противник непременно должен был сражаться, зато освободив для него все пути на северном берегу, и этим отдавая русской армии выгодное положение для дальнейших операций. Более того, 7 (19) августа он опасно перебросил из Смоленска на северный берег Днепра корпуса Груши, Нея и Мюрата, двинув их в расходящихся направлениях, в расчёте на то, что русские полностью деморализованы потерей города. Это, не смотря на все начавшие становиться дикими склоки среди генералов, было не так. Возникли предпосылки для разгрома французов по частям. Русская армия впервые оказалась в своих возможностях на шаг впереди французской. При этом дальше на восток Наполеон уже двинуться не мог.
  
   Примерно таковы были выводы (хоть и данные задним числом) выдающегося русского тактика и стратега, генерал-майора Н.А. Окунева, утверждавшего, что при более стойкой обороне Смоленска русская армия на северном берегу 'имела бы великие выгоды', и Наполеон будучи вынужденный разделить свою армию между городом и попыткой разгромить основные силы русской армии на правом берегу Днепра, не мог иметь успеха и подвергся бы 'ужасным потерям' [80].
  
   Действительно, трудно представить себе на возникшей 7 (19) августа позиции полный разгром русской армии на северном берегу Днепра. Французские войска уже остро нуждались в отдыхе, выделенный Наполеоном для очередного обхода русских корпус Жюно застрял в болоте, и на помощь Нею с Мюратом не успевал (не поспел он и к бою на Валутиной горе). Развернись на северном берегу крупное дело, изолированный корпус мог быть только разбит или отступить на пределе сил. Это, в свою очередь, не сулило ничего хорошего корпусам Нея и Мюрата. Дальше, имея между ослабленными французами и собою Днепр, можно было сдерживать их, поджидая резервы и причиняя врагу вред 'малыми предприятиями' к западу от Смоленска. В такой ситуации Наполеон уже не мог бы решиться продолжить движение к Москве.
  
   Однако под давлением князя Багратиона в ходе обороны Смоленска состоялось негодное для постановки ловушки Наполеону распределение сил русских армий, которое так и не было исправлено. Ошибка Барклая в определении направления действия главных французских сил, усугубляемая беспрерывными дрязгами и сговорами против главнокомандующего, лишили русскую армию времени на осмысление такой возможности и ее подготовку. Вследствие неожиданности обходного маневра Наполеона не было принято мер к охране бродов через Днепр выше города (для чего у Багратиона просто не хватало войск), и это вызывало серьезные опасения [81]. Не хватало войск и у Барклая, откровенно говорившего: 'Ныне же, когда 2-я армия была (вновь) отделена от 1-й, требовали, чтобы я с 75000 противился 150000'. Он опасался перехода Наполеона через Днепр ниже Смоленска [82]. В результате упорствующий против Багратиона Барклай принял решение об отступлении, в ходе которого произошло лишь неудачное для французов арьергардное сражение при Лубине, или, как его ещё называют, у Валутиной горы.
  
   Сражение носило упорный и кровопролитный характер, протекая на сложной для неприятеля местности, в результате чего наполеоновские войска потеряли 8768 человек против 5000 русских потерь. Только вестфальский корпус великой армии, насчитывавший перед битвой 13600 человек, через две недели после неё был сочтен в числе 8868 офицеров и солдат [83], что весьма иллюстративно для оценки возможностей использования Заднепровских позиций в противовес авантюрным действиям Наполеона. Эта битва породила в наполеоновской армии плохие толки, и не случайно сразу после неё он через посредство захваченного в плен генерала П.А. Тучкова 3-го зондировал возможность заключения мира с Александром.
  
   Похоже, Багратион в оценке возникшей позиции как 'преславной', был парадоксально и неожиданно прав. Вот только лежала она не там, куда он авантюрно толкал русские войска, - не на южном, а на северном берегу Днепра. Поэтому ответственность за сдачу Смоленска и утрату перспективных возможностей князь Багратион должен всецело, без всяких скидок разделить с Барклаем. В сложившейся под Смоленском ситуации было недопустимым ни его поведение, приводившее к подрыву доверия к главнокомандующему, ни принесение в жертву эмоциям и интригам своих собственных тактических способностей.
  
   Таким образом, нет доказательных оснований говорить, что после потери Смоленска продолжение отступления к Москве являлось единственно верным решением. Это было лишь поверхностно видимое стратегически верное решение, одно из двух возможных, но второе оказалось спрятано глубже и заслонено конфликтами и наступательными истериками Багратиона и прочих лиц из главной квартиры.
  
   Главнокомандующего частично извиняет то, что к тому времени основная тактика сражений против Наполеона сводилась к отходам или к постановке своих войск в 'пробочное', минимально угрожаемое обходом положение. Так позднее поступил под Бородино Кутузов, так поступил и Барклай, не успевший под Смоленском привести свои войска к потребностям обороны. Но одновременно это было решение политически ошибочное, причём свою главную политическую ошибку Барклай совершил ещё у Рудни. Вместо правдивых донесений ему надо было, подобно Кутузову, рапортовать по-ухарски бодро. А иначе, в силу непоследовательности и нетерпеливости царя, на его место неотвратимо шёл другой. И как бы этот другой принимал командование в Смоленско-днепровском сражении, если бы оно все-таки началось?
  
   Увы, в те дни судьба Барклая уже была решена. В Петербурге 5 (17) августа, основываясь на его донесениях по 30 июля включительно (о прекращении наступления к Рудне), а также на панических письмах из Главной квартиры, в которой Беннигсен и некоторые другие старшие генералы решились требовать отмены сделанных главкомом распоряжений [84], Александр, по своему обыкновению в крайнем случае угождать и прикрываться дворянскими верхами, повелел собрать Чрезвычайный комитет из важнейших сановников империи.
  
   Это действие было не чем иным, как ошибкой нетерпеливо шарахающегося царя. Совершено оно было в тот самый момент, чтобы, будто нарочно, опрокинуть все результаты стратегии Барклая, отсрочить генеральное сражение, которого он начал искать, и продолжить отступление. Такой ход событий становился очень вероятным, будучи продиктован необходимостью для нового командующего прежде драки выяснить ситуацию и обрести уверенность в своей армии. Даже без учета его персоны (будь то оживший Суворов или герцог Веллингтон) дальнейшее отступление становилось опасно для Москвы, ибо в силу высокой маневренности армии Наполеона, его нельзя было подпускать к столице ближе Можайска, а для русской армии исчезало пространство для стратегического маневра (или, как тогда говорили, перемены операционной линии). Поэтому ошибка Александра была чудовищно большая - вторая по величине после его 'таинственных плясок' у границы, - и то, что она была воспринята современниками с пониманием, как необходимая мера, ничего в ней не меняет.
  
   М.Б. Барклаю де Толли осталось только сетовать, указывая на то, что его сместили в момент, когда он был готов воспользоваться плодами своей стратегии, выбрав место для битвы у Царево-Займища. К этому времени численный перевес наполеоновской армии над русской снизился до 1 : 1,15. Поскольку это произошло по итогам смоленской битвы, нет веских оснований говорить, что предполагаемое сражение у Царева-Займища было менее рискованным, чем упущенное Смоленско-днепровское. К Бородино соотношение сил не изменилось.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. с. 35.
   2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных имуществ, 1840. Часть 3, с. 60.
   3. С.А. Князькова. М.И. Голенищев-Кутузов. Сборник статей и материалов /Отечественная война и русское общество. М., 1912, Т.4. С.2.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 1 с приложением к нему, с. 3-5.
   5. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 255-256.
   6. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 53.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 4, с. 8.
   8. Там же, док N 16, с. 19.
   9. Там же, док. N 26, с. 26-28.
   10. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 28.
   11. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 140.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 41, с. 39.
   13. Там же, док. N 65, с. 53.
   14. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 339-340.
   15. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 255. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 148.
   16. Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна / Записки А.И. Антоновского. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 56.
   17. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 395.
   18. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 355-357.
   19. Там же, с. 359.
   20. Военные подвиги и анекдоты графа Петра Христиановича Витгенштейна, выбранные из достоверных источников и иностранных журналов / Черты, изображающие великий дух и мужество графа П.Х. Витгенштейна и некоторые его анекдоты. М.: Тип. Н.С. Всеволожского, 1814. С. 54-55.
   21. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 360.
   22. Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна / Записки А.И. Антоновского. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 73-74.
   23. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 366.
   24. Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна / Записки А.И. Антоновского. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 93, 97.
   25. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 411, 420.
   26. Там же, с. 361.
   27. Там же, с. 367-371.
   28. Военский К.А. Акты, документы и материалы, для политической и бытовой истории 1812 года. Т. 1 // Сборник императорского русского исторического общества. Т. 128. СПб.: Тип. А.Ф. Штольценбурга, 1909. С. 283-285.
   29. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 132. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 23.
   30. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 335-337.
   31. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. с. 112-113.
   32. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 76, с. 155-156.
   33. Там же, док. NN 101-104, с. 187-194.
   34. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Том 2, с. 481.
   35. Там же, док. NN 111, 116, с. 204, 208-210.
   36. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 2-3. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 6-7.
   37. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 193-195.
   38. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина, 1900, N 11. С. 352-353.
   39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 196-197.
   40. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 140. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 31-32.
   41. де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: 'Образование', 1912. С. 10.
   42. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 1, с. 309-311.
   43. Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1862. Январь-март. Книга 1. Отд. 5 / Письма на походе 1812 года к генерал-майору Ермолову / Письма князя Багратиона. М.: Университетская тип. 1862. С. 194.
   44. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 142-144. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 34-35.
   45. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. с. 109.
   46. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 6. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.11.
   47. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина, 1900, N 11. С. 341.
   48. Там же, с. 349-350.
   49. Письма А. П. Ермолова / ОР РНБ. Ф. 325. Ед. хр. 33. Л. 49.
   50. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 6. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.11-12.
   51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 228-229.
   52. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 66-67.
   53. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 226-227.
   54. Там же, с. 227, 230.
   55. Там же, с. 232-233.
   56. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 8. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.13-14.
   57. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина, 1900, N 12. С. 566-569.
   58. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 237-239.
   59. Там же, с. 231-232,
   60. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 41-42.
   61. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 61.
   62. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 8. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.14.
   63. Жиркевич И.С. Записки // Русская старина, 1874, N 8. С. 648.
   64. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 94-95.
   65. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 245-246.
   66. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 96-97.
   67. Там же, с. 98, 102.
   68. Там же, с. 108.
   69. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 255-256.
   70. Там же, с. 257, 259.
   71. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 5. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.10.
   72. Там же, с. 16-17.
   73. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 271-272.
   74. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 66, 89, с. 73, 96.
   75. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 11. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.17.
   76. Жиркевич И.С. Записки // Русская старина, 1874, N 8. С. 651.
   77. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 19.
   78. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 274.
   79. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 11-12. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С.18.
   80. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 130-143.
   81. Жиркевич И.С. Записки // Русская старина, 1874, N 8. С. 652.
   82. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 11-12. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 17-18.
   83. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.1, с. 300-301, Т.2, с. 130
   84. Там же, с. 275.
  
  
   5.3. Призвание Кутузова.
  
   Чрезвычайный комитет в Петербурге был составлен с единственной целью, - выбрать кандидата для срочного вступления в должность главнокомандующего вместо М.Б. Барклая де Толли. Его председателем стал генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков, а в состав вошли председатели Государственного совета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов и министр полиции генерал-адъютант А.Д. Балашов. Отсутствующего царя представлял генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев. '5 августа, в день Смоленского сражения, в 7 часов пополудни, собрались они в доме графа Салтыкова и совещались до 10-ти часов с половиною' [1].
  
   По высочайшему повелению Чрезвычайному комитету были предложены рапорты М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона по 30 июля включительно, и 'равным образом... полученные партикулярные письма' того же Багратиона, генерал-адъютантов графа Шувалова, графа Сент-Приеста, барона Винценгероде и генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии полковника Толя. Выслушав содержание представленных бумаг, 'все единогласно признали, что бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит от того, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти' [2].
  
   Не обладая современными военными знаниями, члены Чрезвычайного комитета основывали свое мнение о выдвинутых ими же на рассмотрение кандидатах 'во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем (т.е. мнении дворянства), а равно и на самом старшинстве' [3]. Существенным критерием оценки являлись также известные членам комитета нерасположения царя. Вряд ли комитет решился бы рекомендовать кандидатуру, против которой Александр I ранее высказался категорически.
  
   В какой-то степени собравшимися по царственному повелению вельможами должно было приниматься во внимание мнение князя А.И. Горчакова, исполнявшего обязанности военного министра. Хотя в исторических исследованиях его влияние не учитывается, по-иному быть просто не могло. Ввиду того, что М.Б. Барклай де Толли одновременно был и главнокомандующим армией, и военным министром России, вместе с главнокомандованием решался вопрос о руководителе военного ведомства, и тут Горчаков был самым заинтересованным лицом. К тому же он являлся родственником Н.И. Салтыкова, на которого по отзыву Ф.Ф. Вигеля имел большое влияние [4], и свободно общался с теми членами Чрезвычайного комитета, вместе с которыми заседал в комитете Министров.
  
   Факты свидетельствуют, что Горчаков был близок к Чрезвычайному комитету, имея солидарное мнение с его приговором, иначе его не послали бы объявлять общее решение царю (вот и военный министр с нами тоже согласен). Постановление Чрезвычайного комитета заканчивалось словами о том, что если М.Б. Барклай де Толли согласится вернуться в Петербург, 'то все следует уволить его от звания военного министра, предоставя... управление сим министерством управляющему уже и ныне департаментами оного генерал-лейтенанту князю Горчакову' [5]. А сверх того, 'и ему же командовать, вместо Кутузова с.-петербургским ополчением, тем более, что в составе сего ополчения находились и регулярные войска' [6]. (Цит. по М.И. Богдановичу, пользовавшемуся другой копией протоколов комитета). Вероятно, это было сделано для обеспечения интересов Горчакова и для подкрепления его солидарности и настойчивости перед царем.
  
   Забегая с освещением событий вперед, - министерством А.И. Горчаков руководил плохо. Будучи утвержден Александром I на этом посту, он несет ответственность за перебои снабжения русской армии продовольствием, фуражом, обмундированием и в меньшей степени - негодными для продажи в гражданском обороте боеприпасами. В 1815 году вскрылись хищения и причастность к ним А.И. Горчакова. В апреле 1816 года он уехал за границу, а в августе 1817 года был уволен в отставку. Дело против Горчакова закрыли уже после его смерти в 1827 году. После этого царские и советские историки говорили о нем неохотно и мало, - ученик Суворова (как покойный генералиссимус сам называл его), наследник Кутузова и Барклая не оправдал ровно никаких надежд, и опасно диссонировал в панегирической традиции освещения персоналий и событий Отечественной войны.
  
   Таким образом, со своей факультативной задачей, - обеспечить надежность работы военного ведомства во время войны после отстранения от должности военного министра, - известного своей честностью М.Б. Барклая де Толли, Чрезвычайный комитет не справился. Вместо этого он просто оказал свою протекцию действующему и. о. министра, уже обладавшему на тот момент сомнительной репутацией (При Екатерине II в 1795 и Павле I в 1800 годах Алексей Горчаков обвинялся в растрате казенных денег) [7]. Такая ситуация имеет определенное сходство с верхушечной коррупционной сделкой. Посмотрим теперь, как комитет решал основную задачу, - найти стране полководца.
  
   На рубеже лета-осени 1811 года, вслед за Н.М. Каменским 2-м, смерть унесла ещё одного важного претендента в русские главнокомандующие, - генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. Генерал-фельдмаршалы (Н.И. Салтыков, И.В. Гудович) по возрасту и болезням не могли возглавить армию. Кандидатура П.Х. Витгенштейна, чей авторитет поднялся очень высоко в связи с нанесённым им маршалу Удино июльским поражением, не могла быть даже поставлена на голосование в связи с его генерал-лейтенантским чином. Когда имелись полные генералы, в главнокомандующие требовался один из них. Поэтому рассматривались кандидатуры П.А. Палена, Л.Л. Бенигсена, П.И. Багратиона, А.П. Тормасова, Д.С. Дохтурова и М.И. Кутузова [8].
  
   Список кандидатур объясняет, почему царь не хотел ни единолично назначить главнокомандующего, ни присутствовать на комитете. Александр I был категорически против Палена, против которого также имелись веские возражения за давностью 'опытов в военном искусстве'. Но он не поддерживал и других кандидатов, будучи явно настроен против Багратиона (которого все считали плохим стратегом), и скептически в отношении Тормасова (не имевшего опыта в европейских войнах) и Кутузова, нерешительного в баталиях и способного не хуже Барклая таскать за собой Наполеона по России. В Беннигсене, который либо проигрывал, либо 'сводил в ничью' сражения с Бонапартом, самодержец тоже был в известной степени разочарован. Последнего в списке претендентов генерала Дохтурова, - он просто мало знал.
  
   Даже утвердив решение Чрезвычайного комитета, царь продолжал искать полководцев (вот ради чего он дистанцировался и сохранял за собой возможность назначить главнокомандующим новое, хоть зарубежное, светило, если такое отыщется). В том же августе Александр вёл переговоры с Ж.-Б. Бернадоттом (бывший наполеоновский маршал, с 1810 года - наследник шведского престола), сделав ему предложения о привлечении шведских войск к борьбе против Наполеона и главнокомандовании союзной армией [9]. Не отказался Александр от идеи привлечь на свою сторону Ж.-В. Моро и герцога Веллингтона, но его агенты не успели с ними договориться. Генерал Моро появился на русской службе в 1813 году, и ненадолго, - находясь рядом с русским царем, он был смертельно ранен французским ядром в битве при Лейпциге. Русским государем двигал острый кадровый кризис, разразившийся в высших военных кругах постекатерининской России. При этом за ряд лет царь мало что сделал для его преодоления, ища лёгких решений на стороне.
  
   Рассуждения членов Чрезвычайного комитета, от работы которого 'умыл руки' самодержец, неуклонно следовавшие принципам 'любезности дворянству', старшинства и учёта мнения государя, выпукло показали, каким путём дворянская Россия к 1812 году дошла до обезглавливания своей военной силы. Подобно влиянию боярского 'местничества' в допетровском царстве, при помощи доводов родового и служебного старшинства систематически оттирались от повышения талантливые, но 'младшие' генералы. При восхождении на престол не умеющих вести личный подбор и шарахающихся от своих избранников царей, ситуация обострялась: новое издание 'местничества' неумолимо пробивало себе дорогу. К сожалению, именно такими были Павел I и Александр I. Получив по наследству гигантские, приведённые в образцовый порядок военные силы, они вскоре довели дело до того, что их оказалось некому вручить...
  
   Если бы Александр I не предал им же самим вознесённого в обход старшинства Барклая, и вместо политичной подлости бросил на его чашу весов свою царскую волю и доверие, ничего худшего, по сравнению с тем, что реально произошло в ходе войны, не случилось бы. Барклай дал бы Наполеону сражение под Царевым-Займищем. Даже если бы он проиграл его, как Кутузов Бородино, Бонапарту всё равно ничего не досталось бы больше Москвы. Но этот древний, великий город вполне мог завоевателям не достаться. За Царевым-Займищем имелись пространство и время для организации повторного сражения и маневра, а за Бородино был уже их дефицит, - армия отступала прямо к Москве.
  
   Наибольшие известные опыты против Наполеона были у Л.Л. Бенигсена, но, как и М.Б. Барклай де Толли, он был иностранцем, которого русское дворянство не хотело. Кроме того, назначение Бенигсена было оскорбительно для Барклая, с которым тот успел 'побить горшки', а воли царя на отзыв стратега из армии не было. Шотландцу предоставлялся выбор, но из-за явного пристрастия вельмож к Горчакову, он понимал, - в столице его съедят, - и оставался в армии. Конструкция, в которой Барклай оказывался под началом Бенигсена, была ненадёжной. Надо было прекращать дрязги, угроза коих для армии была всем понятна.
  
   Опыт борьбы с наполеоновскими войсками имелся у Багратиона и Дохтурова, но, как и у Кутузова, только 'конфузный'. Багратион, почти открыто предлагавший себя в главнокомандующие, занимавшийся наветами в борьбе с Барклаем, бестактно коловший чувства самого царя в письмах Аракчееву, которые тот доводил до сведения самодержца: 'вся главная квартира немцами переполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет' [10], не имел ни одного шанса возглавить армию.
  
   У Тормасова против Наполеона опыта вообще не было, последнее время он воевал с турками на Кавказе. Оснований преувеличивать его июльскую победу над саксонцами под Кобрином у Чрезвычайного комитета не имелось, - разбив одну бригаду, не выиграть войну. Кроме того, он происходил из небогатого и незнатного дворянского рода, будучи сыном лейтенанта флота П.И. Тормасова. Не в обычаях членов Чрезвычайного комитета было особо отличить этого выдвиженца давно покойного князя Г.А. Потёмкина. Возможно, зря, ибо распорядительностью Тормасов не уступал Кутузову, не будучи при том интриганом, или 'персоной нон грата' для кого бы то ни было. Дохтуров, такой же русский, как Тормасов и Кутузов, был последним в старшинстве, и не мог соперничать с ними.
  
   Кутузов имел опыт войны с наполеоновскими войсками и финальную победу в недавней русско-турецкой войне, почитаясь за стратега (то есть, был как минимум равновесной заменой Барклаю). Он также был самым старшим по службе и в первом ряду по родовитости и богатству, исконно русский барин. Он единственный из претендентов имел только что полученный титул светлейшего князя, что усиливало старшинство и позволяло предполагать, что недоверие к нему царя не такое уж глубокое и непреодолимое. Общее мнение стоявшего за него дворянства также было весомым политическим фактором. Все эти соображения в сумме подвигли членов комитета в три с половиной часа завершить обсуждение, и единогласно рекомендовать царю кандидатуру М.И. Кутузова.
  
   Как писал А.И. Михайловский-Данилевский, 'Единогласное определение Комитета было не что иное, как отголосок общего мнения всего (дворянского) государства о Кутузове... За несколько дней перед назначением, император возвел его в княжеское достоинство, и сия награда вообще была принята предвестницею того, что скоро откроется полководцу поприще, на котором отечество жаждало видеть его' [11]. Об исключительном значении для рассуждений Чрезвычайного комитета полученного М.И. Кутузовым княжеского отличия предполагает и М.И. Богданович, который на этом основании сделал вывод о будто бы снова возникшей большой милости царя к полководцу, каковую 'совершенно исполнил' Чрезвычайный комитет [12].
  
   Сохранившиеся письма Александра I и свидетельства современников показывают, что мотивация государя была другой: 'Я не мог поступить иначе, - писал царь своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, как выбрать из трёх генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос". (Александр имел в виду Барклая де Толли, Багратиона и Кутузова) [13]. Поскольку эти письма написаны по-французски, их перевод в данной части можно (в несколько смягченном виде) прочитать в сборнике документов М.И. Кутузова: 'Я нашел, что настроение здесь (в Петербурге) хуже, чем в Москве и провинции; сильное озлобление против военного министра, который, нужно сознаться, сам тому способствует своим нерешительным образом действий... Ссора его с Багратионом до того усилилась и разрослась, что я был вынужден, изложив все обстоятельства небольшому нарочно собранному мной для этой цели комитету, назначить главнокомандующего всеми армиями. Остановились на Кутузове как на старейшем, и дали таким образом Беннигсену возможность служить под его начальством. В Петербурге я увидел, что решительно все были за... старика Кутузова... Зная этого человека я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это... мне осталось только уступить единодушному желанию...' [14].
  
   Главным доводом упомянутого, в очередной раз сгустившего краски о состоянии дел в армии, письма Ф.В. Ростопчина было: 'Москва желает, чтобы командовал Кутузов и двинул ваши войска; иначе, Государь, не будет единства в действиях, тогда как Наполеон сосредоточивает все в своей голове. Он сам должен быть в большом затруднении; но Барклай или Багратион могут ли проникнуть в его намерения?' [15].
  
   Как видно из этой переписки, А.Н. Троицкий в своей монографии ошибается, полагая, что Александр I сразу же, не колеблясь, утвердил решение Чрезвычайного комитета. Ближе к истине в данном случае оказывается критикуемый им П.А. Жилин, указывающий на трехдневные (а если быть точным - двухдневные) колебания самодержца. Ошибка эта происходит оттого, что Троицким неправильно установлены дата и обстоятельства обращения к царю членов комитета за утверждением своего решения. Основываясь на мемуарах графа Е.Ф. Комаровского, он посчитал, что это произошло 6 августа 1812 года [16] через посредство А.И. Горчакова, заявившего императору, что 'Россия желает назначения генерала Кутузова, ибо в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим' [17]. Однако сопоставление мемуаров Комаровского с записями в камер-фурьерском журнале позволяет установить, что этот визит имел место 7-го числа.
  
   Невозможно себе представить, чтобы император в течение всего дня 6-го августа пребывал в неведении о приговоре Чрезвычайного комитета. Хотя в этот день был праздник Преображения Господня, он, как обычно, поутру 'занимался от министров докладами в кабинете'. Следовательно, он получил решение, но не отвечал на него. И тогда, как о том позволяют думать записи в камер-фурьерском журнале, были предприняты меры для дальнейшего убеждения царя. В этот день за обеденным столом государя фиксируется присутствие не только Е.Ф. Комаровского и А.И. Горчакова, но В.П. Кочубея, Нарышкиных (расположения которых стремился достигнуть вернувшийся в Петербург с Дуная Кутузов), А.Н. Салтыкова (сына председательствовавшего в Чрезвычайном комитете Н.И. Салтыкова) и других важных лиц.
  
   В тот же день обсуждались какие-то польские дела, что видно по присутствию действительного тайного советника В.С. Попова; царю были представлены польские депутаты Ваврецкий, Любецкий и другие. Между тем, письмо Ф.В. Ростопчина к Александру (дата его написания тоже колеблется в разных источниках между 5 и 6 августа, - т.е., оно не могло поступить в Петербург ранее обеда 7-го числа) касалось не только кандидатуры Кутузова, но и описывало предвзятое отношение Барклая к императорским флигель-адъютантам польского происхождения. Это совпадение могло стать последней каплей, перевесившей сомнения Александра I. Он сдался вечером 7 августа. Е.Ф. Комаровский свидетельствует, что Горчакову было приказано дать знать генералу Кутузову, 'чтобы на другой день поутру он приехал к его величеству', и записи в камер-фурьерском журнале за 8 число открываются сообщением: 'Их величествам откланялся светлейший князь Голенищев-Кутузов в Малиновой комнате, отъезжая в армию' [18].
  
   Покончив с этим неприятным для него делом, самодержец досадливо и грубо выказался своему генерал-адъютанту, графу Е.Ф. Комаровскому, явившемуся к нему для сдачи дворцового дежурства: 'Публика желала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, я умываю руки'. [19]. Действуя в своем обычном стиле, пользуясь случаем и обычаем, любящий жить на широкую ногу Кутузов выпросил у прячущего раздражение за любезностью царя десять тысяч рублей на дорогу [20]. Через два дня, перед отъездом, он получил у скупого Горчакова очередные 1500 рублей на экстраординарные суммы, и немедленно потребовал ещё [21].
  
   Публикой император называл отнюдь не народ в его современном понимании, как стали толковать 'народность' М.И. Кутузова позднее. Это был пренебрежительный отзыв Александра о российском дворянстве, стадно-националистические черты которого, так ненавидимые Павлом I, 'вспухли' в 1812 году с новой силой. Было в этом менталитете то, что давало крепость (и эксплуатировала Екатерина II), но было и другое, при отходе от мудрой петровской и екатерининской системы заводившее в тупик. Ничто не гарантировало царя и Россию от того, что возлюбленный дворянскими собраниями кандидат не 'провалится', как растерялся сразу же по прибытии в армию старый фельдмаршал М.Ф. Каменский. Тогда, в 1806 году, 'народные голоса' в его поддержку были почти столь же единодушны и громки, игнорируя все тревожные симптомы, включая неизвестное невежам мнение Екатерины II: 'Сердце мое слышало, что от Каменского при армии добра не будет... к нему доверенности иметь едва ли возможно'. В результате, когда 'император Александр положился на мысли своего государства', закончилось все отказом старого фельдмаршала от командования, и русскую армию принял взявший инициативу на себя Л.Л. Беннигсен [22].
  
   По утверждению Ф.Ф. Вигеля императрица Екатерина М.Ф. Каменского 'никогда не любила за крутой и вместе вспыльчивый его нрав и за жестокость'. Саркастически описывает он надежды дворянства на престарелого самодура: 'Тогда, подражая Суворову, многие генералы гнались за оригинальностью; в том числе и граф Каменский, и этою юродивостью он еще больше рождал в себе веру. Как спасителя приняли его в Петербурге' [23]. И вот, примерно на тех же 'основаниях' началась новая 'народная' истерика вокруг имени Кутузова, о котором 99,9 % болтунов располагали нулем правдивых сведений. Отвлекаясь от наполеоновского времени, такая же любовь вспыхивала вокруг имени А.П. Ермолова во время Крымской войны, когда в помощь регулярной армии вновь стали формироваться ополчения. Ермолов был единогласно избран начальником Московского ополчения, затем - Петербургского, да ещё Новгородского, Калужского, Орловского и Рязанского в придачу, далеко побив 'рекорд' популярности Кутузова, который нам подают как нечто неповторимое [24]. Еще сто шестьдесят лет прошло, - нет дворянства, но в слоях современного общества, занявших близкое к верхам место оного, процветает все то же самое - хвалебная болтовня с желанием найти себе нового 'хорошайшего' вождя, который вмиг все решит, с потугами на единогласное избрание самых странных кандидатов.
  
   Под давлением дворянства царь снова рыскнул против собственного мнения, ограничившись отводом П.И. Багратиона, совершавшего примерно те же сумасбродства, что и М.Ф. Каменский (тот в свое время тоже раскачивал армию в борьбе за командование с М.В. Каховским). Вот почему так отчетливо прозвучали в раздражённых высказываниях самодержца его опасения о дальнейшем ходе войны, но он был слишком слаб, чтобы поступить иначе. И действительно, новый главнокомандующий М.И. Кутузов отнюдь не развенчал его тревожных предчувствий. Даже 24 ноября, когда ход военных событий уже повернулся вспять, император в письме М.Б. Барклаю де Толли писал, что, назначив Кутузова главнокомандующим, он уступил общественному мнению и заглушил личные чувства [25].
  
   Теперь цена венценосной ошибки грозила стать очень высокой. Война двигалась вглубь России, а по характеру М.И. Кутузова можно было сразу сказать: не взирая ни на какие провалы и неудачи, ни на какое состояние своего здоровья, он, в отличие от М.Ф. Каменского, по своей воле от командования не откажется.
  
   Впоследствии Ф.В. Ростопчин, наверное, тоже весьма досадовал на свои дремучие иллюзии о человеке, на которого он и Москва возложили надежды. Сделанного не вернешь, во многом благодаря ему, вляпавшемуся точно как в 1808 году А.А. Прозоровский, М.И. Кутузов вновь собирался в действующую армию, на более грозную, чем когда бы то ни было, войну. События можно толковать и так, что Кутузов, быстро укрепляя свои позиции в Петербурге, метил на должность военного министра (где, кстати, точно принес бы много пользы как опытный политик, дипломат и администратор). Потому-то и крутился вокруг Чрезвычайного комитета врио министра Горчаков, взявший на себя смелость 7-го августа вновь напомнить царю: Россия желает, чтобы командовал Кутузов! И Салтыков помог убрать семейного конкурента. Хотел ли такого оборота событий сам Михаил Илларионович, или, пав жертвой собственной популярности, опять тревожился и сокрушался, как перед вызовом на Дунай? Письменная история этого не сохранила, а сам он слишком хорошо владел собой, чтобы хоть одним словом или жестом омрачить иллюзию чуть ли не божественной предначертанности. Известно только, что к 'услужившему' Федору Васильевичу он был настроен неоткровенно и даже недоброжелательно, умело прячась под маской патриота, делающего одно с московским губернатором дело. В отношениях Кутузова и Горчакова тепла тоже не было.
  
   Цена венценосной ошибки грозила стать очень высокой. Ведущие командиры и администраторы начавшейся Отечественной войны действовали врозь и подсиживали друг друга. Война двигалась вглубь России, а по характеру М.И. Кутузова можно было сразу сказать: не взирая ни на какие провалы и неудачи, ни на какое состояние своего здоровья, он, в отличие от М.Ф. Каменского, по своей воле от командования не откажется, и затопчет кого угодно.
  
   Из вышеизложенного следует, что лишь в самую последнюю очередь фактором избрания Михаила Илларионовича главнокомандующим могут предполагаться его масонские связи с членами Чрезвычайного комитета, о которых историки русского масонства, набивая цену своему предмету, говорили как о факте: 'Не подлежит сомнению, что сила сплоченного масонского братства способствовала назначению Кутузова предводителем наших вооруженных сил' [26]. Безо всяких масонов, сил действующих на это назначение было достаточно. Другое дело, что участие в ложах, ставших популярными во времена Екатерины II, было одной из форм связей и сплочения дворянского класса России, в них передавались и поднимались те же указывающие на М.И. Кутузова общие настроения. На мнения в ложах ориентировались так же, как на уличные возгласы и беседы в гостиных. Доказательств иного никто за двести лет не привел.
  
   Полтора года назад, идя командовать Дунайской армией на смену заболевшему Н.М. Каменскому, он тщательно рассчитывал под себя, под свои возможности, и количество отданных в его распоряжение военных сил грядущую кампанию. Он похоронил расчеты, тактику и стратегию предшественника, но результата, хоть и гораздо меньшего, чем хотел император Александр, достиг. Крупные просчеты Кутузова-полководца спрятались за ухудшающейся международно-политической конъюнктурой, за его талантом переговорщика и дипломата.
  
   На что же он рассчитывал сейчас? Какие планы победить Наполеона созревали в его голове? Увы, как и раньше, менее всего Кутузов рассчитывал бить врага в сражениях. Едва не уступив на Дунае Ахмеду-Паше, памятуя Аустерлиц и свое кремское вранье, весьма усовершенствованное в донесениях с Дуная, активно воевать против Бонапарта он не считал себя способным. Первым, чему придерживался Кутузов, что нагнетало праведный и разумный образ его, был религиозный и политический популизм. Перед отъездом он 'поехал в Казанский собор, где слушал молебен, стоя на коленях', будто желая разделить с Богом упавшую на его плечи ответственность [27].
  
   Вторым, чему он следовал, - надежда не разбить, а обмануть Наполеона, что в его время (впрочем, как и в современном мире), означало уклонение от битв маневрами и растяжение войны самыми разными задержками с принесением в жертву своего населения и территории, ради поражения противника косвенными, военно-хозяйственными, социально-демографическими и природными факторами. Как адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский, так и М.И. Богданович и другие историки приводят такие речения главнокомандующего, сказанные как посторонним, так и в близком родственном кругу: 'Разбить меня он может, но обмануть - никогда!', 'Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона' [28, 29]. То же самое он говорил в присутствии графа Ф.П. Толстого, а равно отвечая на приветствия восторженных петербуржцев в день своего отъезда в войска: 'Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона' [30].
  
   И это было правдой, а не попыткой утаить какие-то военные планы. В том же смысле отзывался о намерениях и образе действий Михаила Илларионовича внимательно наблюдавший за ним со дня прибытия к армии английский представитель, генерал Р. Вильсон: 'Утонченно образованный, вежливый, хитрый как грек, сметливый от природы как азиат и просвещенный как европеец, он более был склонен рассчитывать на успех от своей дипломатии, чем от военной отваги'. Разумеется, наши борзописцы тут же охаяли Вильсона, заявив, что он не любил Кутузова и этими наблюдениями 'обнаружил свою собственную недальновидность' [31].
  
   11 (23) августа Кутузов отбыл в войска. По дороге с каждой почтовой станции новый главнокомандующий рассылал курьеров с уведомлениями о своём назначении, а также требованиями о присылке в армию резервов. Более всего надежд он возлагал на прибытие к армии формируемого в Калуге корпуса Милорадовича, которому он ещё 10-го числа приказал выступить на дорогу к Дорогобужу и просил Ф.В. Ростопчина усилить его из Москвы 'всеми теми войсками, которые уже некоторой зрелости в формировании своем достигли' [32].
  
   В Торжке Михаила Илларионовича ждал Л.Л. Бенигсен, так надоевший М.Б. Барклаю де Толли, что тот, истощив пределы своей выдержки, удалил его из армии за злостное критиканство. Кутузов объявил ему высочайшее повеление, - вернуться в армию [33]. Учитывая приведенные выше мысли царя и рассуждения Чрезвычайного комитета, надо полагать, что желание о назначении Беннигсена начальником штаба объединенной русской армии было сообщено Кутузову ещё в Петербурге, а с верхами он никогда не спорил.
  
   В пяти верстах от Гжатска Кутузов был встречен множеством местных жителей, которые выпрягли из кареты главнокомандующего лошадей, и повезли карету на себе до приготовленного для него дома. Здесь первым его делом было - отправить назад в армию офицеров генерального штаба, высланных для обозрения позиций по московской дороге. 'Не нужно нам позади армии никаких позиций; мы, и без того уже слишком далеко отступили' - сказал Кутузов [34]. Ему внимали с облегчением и надеждой.
  
   В то время как развивались петербургские события, а полководец направлялся к своей армии, она продолжала отступление. Согласно переписке М.Б. Барклая де Толли и его рукописи 'Изображение военных действий 1-й армии в 1812 году', представляющей собой его отчет о действиях русской армии императору Александру I, первую после Смоленска позицию для дачи генерального сражения Наполеону он хотел избрать под Дорогобужем. Туда 2-я Западная армия прибыла 9 августа, а 1-я - в ночь с 11 на 12 число.
  
   Барклай и Багратион опять разошлись во мнениях. Первый считал хорошей позицию по реке Уле у деревни Усвяты, в 12 верстах перед Дорогобужем, 'решился в ней дожидаться нападения неприятеля и предложил князю Багратиону присоединить свою армию к левому флангу 1-ой'. Багратион беспокоился о возможности обхода этого рубежа слева, и утверждал, что в самом Дорогобуже позиция была выгоднее. Барклай, не хотевший оставаться один перед неприятелем, который вечером 11-го августа 'явился со всею своею силою в виду армии и завел сильную канонаду', отступил. Теперь уже он нашел предложение Багратиона негодным: '12 августа армия прибыла в сию хваленую позицию; я нашел её неудобнейшею из всех занятых во время продолжения всей кампании' [35].
  
   Как было сообщено 12 августа П.Х. Витгенштейну, неприятель 'послал сильную свою кавалерию обходить мои фланги с тем, чтобы прибыть в Вязьму прежде моего туда прибытия и совершенно мне отрезать Московскую дорогу' [36]. Ф.В. Ростопчин также получил соответствующее уведомление Барклая, и тут же отправил императору новое письмо с надеждой 'что князь Кутузов положит конец этому постыдному отступлению и станет действовать с войсками, у которых одна потребность - драться' [37] Гжатском (ныне Гагарин).
  
   При отступлении, с целью повсеместно задерживать противника, М.Б. Барклай де Толли использовал следующую тактику: 'На всяком пункте, представлявшем выгоду для действия артиллерии, выставлялось несколько конных орудий под прикрытием... Эти орудия, обстреливая подходившего неприятеля, заставляли его противопоставлять им сильнейшие батареи и развертывать войска в боевой порядок, а потом быстро отъезжали назад и наводили наступающего на другие орудия, действующие так же как и прежние. Между тем казаки зорко следили за всеми движениями неприятеля и извещали об его обходах' [38].
  
   17 (29) августа М.И. Кутузов прибыл в Царево-Займище, совсем ненамного отстав от полученного в армиях известия о своем назначении. Кредит доверия к нему был чрезвычайный. Как вспоминает Н.Н. Муравьев, 'Известие сие всех порадовало не менее выигранного сражения. Радость изображалась на лицах всех и каждого' [39]. 'Призванный командовать действующей армией волей народа, почти против желания государя, он пользовался всеобщим доверием' [40].
  
   Михаилу Илларионовичу надлежало при помощи своих полномочий и авторитета устранить анархическое столкновение характеров в руководстве, и произвести в боевых действиях перелом. Его задача облегчалась тем, что к этому времени критический период войны был уже позади. Русские 1-я и 2-я армии соединились. Наполеоновская, - наоборот, была вынуждена отделить от себя несколько корпусов. М.Б. Барклай де Толли и его штаб произвели большинство наработок, реально сказавшихся на дальнейшем ходе событий. Кутузов был опытнейшим военным администратором, вся страна была уверена в его полководческом даре, а вот он сам, - вопреки видимой радости, с какой принял из рук царя ответственное назначение, - нет. Об этом свидетельствует и передаваемая первыми историками и биографами Михаила Илларионовича весьма ранняя байка, как при выезде из Петербурга, он, узнав о падении Смоленска, перекрестился и сказал 'Ключ к Москве взят!' [41]. Не был тогда ключ от Москвы взят и близко (а иначе как быть с гжатскими распоряжениями Кутузова?). Он был утерян в пользу Наполеона на пути от Царево-Займища к Можайску через Бородино.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 182.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 82, с. 71-72.
   3. Там же.
   4. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 2. М.: 'Круг', 1928. С. 34.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 82, с. 73.
   6. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.3, с. 266.
   7. Залесский К.А. Наполеоновские войны 1799-1815. Биографический энциклопедический словарь. М., 'Астрель', 2003.
   8. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Т.1. Берлин, 1870. С. 154.
   9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 25, 28-30.
   10. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб.: Типография Ф. Сущинского, 1869. Т.3, с. 264.
   11. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 184-185.
   12. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 10.
   13. Переписка императора Александра I с сестрой Великой княгиней Екатериной Павловной. СПб.: Экспедиция Заготовления Государственных Бумаг, 1910. С. 82, 87-88.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, коммент. 1 к док. N 83, с. 74-75.
   15. Письма графа Ростопчина к императору Александру Павловичу // Русский архив, 1892, N 8. С. 443-444.
   16. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 151, 156.
   17. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: Библиотека мемуаров издательства 'Огни', 1914, с. 198.
   18. Камер-фурьерский церемониальный журнал (июль-декабрь 1812 г.) СПб.: 1911. С. 60-64.
   19. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. - Том 3, с. 98.
   20. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: Библиотека мемуаров издательства 'Огни', 1914, с. 199.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 88, с. 77.
   22. Михайловский-Данилевский А.И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 годах. СПб.: Типография Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1846. С. 73-74, 76.
   23. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 1. М.: 'Круг', 1928. С. 270-271.
   24. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 20.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, приложение 12. С. 474-476.
   26. Масонство в его прошлом и настоящем / под ред. С.П. Мельгунова и Н.П. Сидорова. Ч.2. М.: 1915. С. 194-195.
   27. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 196-197.
   28. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 15.
   29. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 98.
   30. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского Ополчения. СПб.: Типография Императорской Российской Академии, 1836. С.36.
   31. Иванов Н.А. В память столетия Отечественной войны 1812-1912. Одесса, Тип. об-ва 'Русская речь', 1912. С. 96.
   32. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 94, с. 81.
   33. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 124.
   34. Там же, с. 125.
   35. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 13. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 19-20.
   36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 96, с. 82.
   37. Письма графа Ростопчина к императору Александру Павловичу // Русская старина, 1892, N 8. С. 521-523.
   38. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 119.
   39. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Типография, 1885, N 10, с. 244.
   40. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 59.
   41. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 197.
  
  
   5.4. Дорогой Барклая.
  
   К моменту занятия М.Б. Барклаем де Толли позиции для генерального сражения у Царева-Займища соотношение сил между французской и русской армиями выровнялось. Наполеон имел 155 тысяч человек, а русские - 100,5 тысяч регулярных и 21 тысяч нерегулярных (ополченцы и казаки) войск, к которым подходил 15,5 тысячный корпус Милорадовича, сырой, однако под хорошей командой благодаря тому, что ещё от Смоленска Барклаем на укомплектование офицерских вакансий были направлены кадры из действующих войск. Такая же новобранческая, но под опытным руководством дивизия Неверовского выше похвал показала себя в ходе Смоленского сражения. Общая численность русской армии дошла до 137 тысяч бойцов.
  
   По русским сведениям, вражеские силы полагали в числе 165 тысяч войска (т.е. ориентировались на несколько преувеличенные данные) [1]. Но и при таком соотношении сил генеральное сражение считалось возможным.
  
   Барклай готовился к решительному бою с Наполеоном. 'Неприятель слишком близко к сердцу России, - написал он 10 августа Ф.В. Ростопчину, - и сверх того, мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой погибели и безчестию' [2]. Затем главнокомандующий 16 августа обращается к генералу М.А. Милорадовичу с просьбой максимально ускорить марш на соединение с армией: 'Здесь неизбежное сражение, которое определит участь государства; здесь нужны напряжения всех усилий, здесь нужно присутствие ваше и войск, вами одушевляемых'. Эту просьбу Барклая подкрепляет своим собственным письмом А.П. Ермолов: 'Спешите, почтеннейший Михаил Андреевич, к нам и если войска ваши не приспеют разделить славу нашу, приезжайте вы одни. Я знаю, что вы здесь нужны' [3].
  
   Эти слова Ермолова и одномоментно отданные из штаба армии распоряжения об усилении арьергарда, сдерживающего французов на подступах к избранной позиции, служат подтверждением тому, что не отмени все своими распоряжениями М.И. Кутузов, битва столетия грянула бы под Царевым-Займищем.
  
   Существуют вопросы, связанные с тем, насколько выгодной или невыгодной была избранная позиция, без решения которых нельзя правильно оценивать первые действия и приказы принявшего командование над русскими армиями М.И. Кутузова.
  
   Советские консервативные историки без объяснений считали её 'явно неудовлетворительной', а сражение в этом момент вообще нецелесообразным 'до прибытия резервов', повторяя и пересказывая на разные голоса одну единственную короткую фразу А.И. Михайловского-Данилевского [4], основанную на доводах самого Михаила Илларионовича, прописанных в его донесении царю от 19 августа 1812 года: 'Для еще удобнейшего укомплектования велел я из Гжатска отступить на один марш и, смотря по обстоятельствам, и еще на другой, дабы присоединить к армии на вышеупомянутом основании отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников; к тому же местоположение при Гжатске нашел я по обозрению моему для сражения весьма невыгодным' [5].
  
   Разрешение подъезжающего к армии М.И. Кутузова в адрес М.Б. Барклая де Толли 'производить в действие предпринятой вами план' [6], они трактовали как следствие его незнакомства с обстановкой на месте. Эта логическая конструкция подкреплялась мнением офицеров квартирмейстерской части 1-й русской армии К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, которых пугала болотистая река позади [7].
  
   Однако при этом умалчиваются как то, что К.Ф. Толь и А.А. Щербинин были практически единственными противниками позиции при Царевом-Займище (имея для этого вполне определенные личные основания), так и выгодные характеристики этого рубежа, включая его связь с Гжатской оборонительной позицией, куда уже подходил резервный корпус Милорадовича. Более того, начиная с А.И. Михайловского-Данилевского и введенного им в заблуждение слабого военного специалиста А.Н. Попова, тыловая гжатская оборонительная позиция отождествляется с основной - царево-займищенской. Это абсолютно неверно, так как это были две разные, хотя и по плану М.Б. Барклая де Толли связанные между собой (эшелонированные) позиции. Следовательно, в донесении императору от 19 августа Кутузов вообще никак не высказался о царево-займищенской позиции, обойдя этот вопрос молчанием, а историки, оспаривающие на этом основании ее выгодность, остаются с голым и лишь по видимости основательным речением Михайловского-Данилевского.
  
   Показательно, что в бумагах этого авторитетного военного историка были обнаружены 'Замечания на официальные известия из армии 27 августа', представляющие собой рукопись на одном листе писчей бумаги. Судя по тексту, они были составлены кем-то из штаб-офицеров 1-й Западной армии, где ясно различаются указанные позиции. Царево-займищенская названа 'благоприятной... коей фланги начали уже укреплять редутами', а гжатская - 'довольно выгодной'. Бородинская же - 'изрядной'. Но Александр Иванович, следуя панегирическому взгляду на действия своего бывшего патрона, проигнорировал эти сведения. Рукопись была опубликована В.И. Харкевичем [8].
  
   Осмотрев позицию у Царева-Займища, М.И. Кутузов нашел ее 'выгодною и приказал ускорить работы укреплений', но на следующий день неожиданно приказал отступить, что Барклай приписал первым признакам 'духа пристрастия, беспорядков и пронырств, ежедневно умножавшихся' при Михаиле Илларионовиче 'и приближавших армию к погибели' [9, 10].
  
   Ничего не говорит о позиционной критике со стороны Михаила Илларионовича и начальник штаба 1-й армии Ермолов: 'Первый приказ князя Кутузова был об отступлении по направлению на Гжатск. В нем объяснена была потребность присоединить идущие к армии подкрепления' [11].
  
   Так что же было под Царевым-Займищем? Что обусловило выбор Барклая, поддержку этого выбора большинством генералов обеих русских армий, а так же его критику со стороны квартирмейстеров 1-й армии? Чем объясняется перемена мнения и хитрое молчание Кутузова с переводом акцента при обосновании им дальнейшего отступления, на близкую, но другую, гжатскую местность?
  
   Разбираясь объективно, трудно признать Царево-Займищенскую позицию более выгодной, чем не распознанная и утерянная позиция под Смоленском, где можно было по частям разгромить ввязавшегося в авантюру и начавшего переправлять свои корпуса на северный берег реки Наполеона. Именно такой упрек, хотя и некорректно, посылает Барклаю квартирмейстер Щербинин, он же звучит в объяснениях Александра I в адрес Барклая по поводу его смещения с должности главнокомандующего [12]. Увы, задним умом все крепки. Не была эта позиция идеальной и в другом, статическом смысле, как привыкли к тому времени воевать с Бонапартом (лишь бы удержаться) - она была менее стеснена и более открыта, чем 'пробочная' бородинская позиция. Сам Барклай признавал открытость флангов, которые рассчитывал обеспечить легкими войсками. И всё же она была интересной, впоследствии явно недооцененной военными историками, перебирающими лишь оценки современников, неполные карты, где (по понятным причинам) не указывалось расположение русского резерва и местонахождение не построенных укреплений, и не считающих нужным дополнять этот материал тактическими соображениями.
  
   Разглядывая позицию при Царёвом-Займище на современных космических снимках, можно увидеть, что она имела относительно хорошо прикрытый правый фланг и массировала силы в центре. При этом Наполеон как бы 'приглашался' на обход левого фланга русских войск, который, однако, приводил его в пониженное дефиле, образованное центром русских построений и рекой Сежа, где дорогу французам преграждал плосковершинный, вытянутый поперёк дефиле холм, со склонами, достаточно крутыми, чтобы и сегодня мешать ведению сельского хозяйства. Этот холм являлся 'изюминкой' местности, естественным укреплением, удобным для расположения русской артиллерии и войск, действующих против обходящего противника. Его северные скаты и подножия были отличным местом сосредоточения резервов, защищенных там от огня противника и готовых действовать на короткой руке в любом направлении. Продуманы были и пути отхода при неудаче, которые вели от правого фланга армии.
  
   Ныне совершенно открытая для подхода противника с фронта и левого фланга местность, где расположились русские войска, в начале XIX века была частично прикрыта болотами, стеснявшими действия атакующих, так что подобное 'приглашение' не выглядело преднамеренным.
  
   По рассуждению самого Барклая, 'Армии были расположены не в большом пространстве, имели перед собою открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений. В 12-ти верстах от сей позиции, позади Гжатска, была другая, найденная также удобною. Генерал Милорадович донес, что прибудет 18-го числа к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там решительного сражения. Я твердо решился на сем месте исполнить оное, ибо в случае неудачи мог я удержаться в позиции при Гжатске' [13].
  
   По оценке А.П. Ермолова 'Места открытые препятствовали неприятелю скрывать его движения. В руках наших возвышения, давая большое превосходство действию нашей артиллерии, затрудняли приближение неприятеля; отступление было удобно' [14].
  
   Интересно, каково было мнение П.И. Багратиона. Известно его письмо М.Б. Барклаю де Толли от 16 августа следующего содержания: 'По мнению моему позиция здесь никуда не годится, а ещё хуже, что воды нет. Жаль людей и лошадей. Постараться надобно идти в Гжатск, город портовый (в Гжатске находилась речная верфь для купеческих судов), и позиции хорошие должны быть. Но всего лучше там присоединить Милорадовича и драться уже порядочно. Жаль, что нас завели сюда и неприятель приближился. Лучше бы вчера подумать и прямо следовать к Гжатску, нежели быть здесь без воды и без позиции; люди бедные ропщут, что ни пить, ни варить каш не могут. Мне кажется, не мешкав, дальше идти, арьергард усилить пехотою и кавалерией и уже далее Гжатска ни шагу. К тому месту может прибыть новый главнокомандующий' [15].
  
   Таким образом, о позиции при Царевом-Займище Багратион, подобно Кутузову, не упоминает, и откровенно не хочет давать сражения под началом Барклая. Это письмо касается избранной было русским главнокомандующим позиции для боя при селе Федоровском, и отражает тот малоизвестный факт, что от Смоленска именно Багратион, а не Барклай являлся основным саботажником выбора мест для генерального сражения и провокатором отступления (вероятно, вследствие продолжающейся интриги на устранение Барклая). Перед этим он 'убедил генерала Барклая де Толли' оставить позицию при Усвятье [16]. Отсутствие на позиции хорошей воды стало основным доводом Багратиона, начиная от Приказ-Выдры и он продолжает тянуть армию к Гжатску. На двуличной 'патриотической литературе' от топорного интригана Багратиона основывался Ф.В. Ростопчин, ошибочно полагая, что 'Барклай оставил Вязьму, назнача десять верст от ней место для генерального сражения, коего бы он не дал. Положение его таково, что и солдаты называют его изменником' [17].
  
   Кстати, А.П. Ермолов оценивал Федоровскую позицию как имевшую 'немалые выгоды' [18], а недостаток хорошей воды ввиду трудности подступов к топкому озеру на левом фланге в разных изданиях его записок трактуется то как 'малейший', то как 'важнейший' порок её. Как говорится, поди разберись, что же именно он в 1812 году думал, и об этом нам рассказал.
  
   Итак, мы не имеем в наличии открыто высказанных доводов ни одного из русских командующих и начальников штабов против позиции у Царева-Займища, но зато имеем два мнения опытнейших и наилучшим образом проявивших себя в последующих действиях генералов, высказавшихся 'за'. Положительно оценивали ее и многие русские офицеры. М.А. Фонвизин (в другой транслитерации Фон-Визин), будущий генерал-майор, родной племянник знаменитого писателя Д.И. Фонвизина, назвал её превосходной [19]. Того же мнения были герой войны 1812 года, будущий генерал-лейтенант и декабрист А.Н. Муравьев [20], царские послевоенные русские историки и военные теоретики.
  
   Что же касается приведенных выше негативных отзывов о поле под Царевым-Займищем со стороны К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, следует отметить, что они являются следствием старого и дошедшего до личной неприязни к Барклаю профессионального конфликта. За свой выбор позиций для генерального сражения Толь, начиная от Витебска, получал недоумения, негативные отзывы и даже выговоры от М.Б. Барклая де Толли, А.П. Ермолова, П.И. Багратиона, поскольку систематически избирал для поля боя заросшие и тесные, плохо приспособленные для маневра позиции. При этом он отстаивал свою правоту с необыкновенным самомнением. Кончилось дело тем, что после суровой выволочки от Багратиона и очередного 'жесточайшего выговора' от Барклая за избрание крайне стесненной и 'обращенной в другую сторону' позиции у Дорогобужа, где 'недоставало места для расположения войск', Толь попросил 'увольнения от должности генерал-квартирмейстера, чувствуя будто бы себя неспособным отправлять оную'. По распоряжению главнокомандующего, было поручено исправить ошибки другому офицеру, а Толь собирался выехать из армии в Москву [21, 22, 23]. Это был один из известнейших армейских скандалов периода отступления к Бородино, нашедший отражение во многих мемуарах. Учитывая эти обстоятельства, надо полагать, что детальный осмотр местности для расположения армии при Царевом-Займище делал не полковник Толь, и его мнение, равно как и ему подчиненного А.А. Щербинина [24], трудно признать объективным и основательным. Лишь М.И. Кутузова позиционная метода К.Ф. Толя полностью удовлетворила.
  
   Судя по всему, М.Б. Барклай де Толли смелее надеялся на благоприятный исход сражения, нежели М.И. Кутузов, придавая более значительное место маневру на поле боя, готовясь остановить и зажать в низком дефиле у Сежи войска, выделенные Наполеоном в обходной маневр. Там он мог перемолоть их огнем артиллерии с возвышенностей и утопить в болотах, которых так боялись Толь и Щербинин. После этого у русского главнокомандующего открывалась атака из центра позиции, - на рассечение ослабленных французских порядков. Это объясняет, почему русское командование, рассчитывающее на высочайшую стойкость своих войск, и взвешивающее шансы не просто остановить, но разбить Наполеона, расценивало позицию при Царевом-Займище как выгодную, в противовес отдельным недоброжелателям и паникёрам, указывающим на легкость входа неприятеля в обходной манёвр.
  
   Выбор этой позиции принадлежит к иной, более активной военной культуре, нежели та, что в качестве эталонной устоялась в русской военной истории 1812 года, опираясь на тезисы о том, что 'непобедимого Наполеона' надо было лишь завлекать, обескровливать отдельными боями, удерживать, обманывать. Наиболее яркими представителями этой как бы 'компромиссной', - уже не суворовской, требовавшей непременно наступать и штурмовать, но и не 'зажатой' в чисто оборонительных боях, отступательных маневрах и бесконечном выжидании (как кутузовская) - военной культуры были М.Б. Барклай де Толли и Ф.Ф. Довре. При обоих этих выдающихся командирах находились крупные артиллеристы: рядом с Довре - князь Л.М. Иашвили (Яшвиль), а при Барклае - А.П. Ермолов. Одна пара успешно применила наполеоновские принципы в управлении русской артиллерией, вторая - создала новую тактику артиллерии в отступлении. У одних получилось заручиться благорасположением номинального командующего П.Х. Витгенштейна, и они выиграли сражение под Клястицами. Вторым - не удалось получить поддержки М.И. Кутузова, и запланированная битва не состоялась. И те и другие имели рядом с собой формальных и гиперактивных почитателей Суворова, готовых наступать ради наступления, но Багратион причинил разброда и вреда несравненно больше Кульнева.
  
   Не случайно М.И. Богданович, рассматривая позицию у Царева-Займища, и считая её 'довольно сильною', при том не делает категорического вывода и указывает на неверность суждений военного историка Блессона. Тот доказывал, что это была 'лучшая оборонительная позиция на всем пространстве от Смоленска для Москвы' именно в плане неприступности с фронта и защищенности флангов от обхода [25]. Хотя с превосходным мнением Блессона был согласен Н.П. Поликарпов [26], надо ещё раз повториться: о Царевом-Займище нельзя рассуждать в категориях Бородино. Здесь полагалась преднамеренная оборона, после чего наносился заранее спланированный контрудар, требовавший хоть какого-то открытого пространства для маневра, за наличие которого ее критиковала 'противная', восходящая к К.Ф. Толю и М.И. Кутузову школа, к примеру, - Д.П. Бутурлин [27]. Бородинская же позиция такого пространства не имела, будучи самой природой обустроена в качестве труднопроходимой, вязкой пробки, и в этом последнем смысле (как завлечь Наполеона в мясорубку, в горлышко, какого все никак не проковырять) была по-своему хороша. Но наступать из нее было проблематично: стоило Бонапарту, в свою очередь, стать в оборону, - он получал аналогичные выгоды. Во многом именно поэтому радостное намерение Кутузова атаковать Наполеона, возникшее после того, как русская армия устояла на бранном поле, сразу же поникло. Помимо больших русских потерь к контрнаступлению не располагала избранная Толем и Кутузовым для сражения местность.
  
   В любом случае, на позиции у села Царево-Займище трудно было потерпеть полный разгром, а потому нет оснований категорически противопоставлять её Бородинским результатам (вот, Барклай бы точно Наполеону проиграл). В том же смысле, что недалеко за ней располагалась хорошая Гжатская позиция, а после Бородино русская армия пришла прямо к Москве, - положительный перевес тактического позиционного мышления оказывается за выбором и мыслью Барклая.
  
   Последнее замечание заставляет подойти к самому глубокому колодезю военной науки, и вспомнить о том, что помимо тактического, существует ещё и стратегический аспект, в котором тоже далеко не все равно, где было давать генеральное сражение для защиты Москвы. И тут приходится убедиться, что по стратегическим соображениям, Бородино в качестве места для решительной битвы всецело проигрывает Царево-Займищу.
  
   Хороший анализ в этой части дал ныне забытый генерал Н.А. Окунев, указывая: 'до Бородинской битвы уступление Москвы не было ещё неизбежно'. Как стратег, он рассмотрел возможность защиты древней столицы переменой операционной линии военных действий, перейдя для прикрытия Москвы от прямого к боковому движению, поставим тем самым под угрозу сообщения наступающей армии Наполеона. Перефразируя Ж. Ронья, и умеряя его несдержанность в описании наполеоновских и русских стратегических промахов, он все же говорит: 'Русские военачальники потеряли из виду то, что как скоро обстоятельства, и особливо предварительные воинские приготовления позволяют переменить черту военного действия; то данная точка прикрывается боковым движением надежнее, нежели перпендикулярным на нее отступом' [28].
  
   Кто же именно такую стратегическую возможность потерял? Следует ли, попрекнуть Барклая, считая, что Кутузову досталось уже 'растранжиренное' стратегическое наследство, или наоборот, возложить вину на нашего, по всем уверениям консервативных историков, непревзойденного стратега?
  
   Барклая упрекал Бутурлин, утверждая, что следовало за Дорогобужем 'при Жашковом свернуть с большой Московской дороги, дабы занять позицию у села Знаменского, за рекою Угрою, на соединении двух дорог из Дорогобужа и Вязьмы, ведущих через Юхнов на Калугу' [29]. Клаузевиц писал, что 'вначале среди русских генералов и в их штабах об этой идее не было даже разговора', а 'когда начали отдавать себе отчет в недостаточности сил для защиты Москвы, было уже слишком поздно'. Но он же явно вопреки Бутурлину заявил, что 'упрек, который некоторые писатели делают задним числом русским генералам, отчего они от Смоленска не пошли на Калугу, представляется недостаточно продуманным', рассуждая, что такое движение можно было предпринять только когда 'исчезнет решительный перевес сил главной французской армии над русской', и воспользовавшись для питания армии максимумом складов, которые 'были устроены вдоль Московской дороги' [30].
  
   В дополнение к этим основательным замечаниям надо указать, что в условиях конфликта с рядом армейских генералов и придворных чинов главной квартиры, Барклай никому заранее о намерении переменить операционную линию не сказал бы, ибо тут же начался бы визг, что он оставляет без защиты и Москву, и Петербург. В условиях Смоленского сражения, в ходе которого Наполеон оказался южнее русских сил, такие соображения слетели бы с его уст в форме опасений быть отрезанным от Москвы и плодородных полуденных губерний, что как раз было высказано главнокомандующим [31]. Тот же Бутурлин очень хвалит Барклая за его решимость в оставлении Смоленска и устранении такой угрозы [32]. А.П. Ермолов оставил свое свидетельство о том, как несколько ранее этих событий главнокомандующий проговаривал идею своих дальнейших действий отдельно от Багратиона, которого оставлял прикрывать московское направление, а сам хотел перейти с 1-й армией на тверское; он отговаривал его от нее [33].
  
   Следовательно, высказывание Клаузевица, что 'ни Барклай, ни его Генеральный штаб в то время и не помышляли о таком уклонении в сторону', является плодом незнания. Русский главнокомандующий обдумывал стратегический маневр, взвешивая выгоды и невыгоды 'северного' и 'южного' поворотов. Наилучшим местом для его исполнения был отрезок Вязьма-Гжатск.
  
   Положение армии при Царевом-Займище позволяло после сражения совершить такое боковое движение как на север от Гжатска (откуда прибыл едущий из Петербурга через Торжок Кутузов), так и на юг, на Медынь, закрывающую собой Калугу. Отступление на Бородино и Можайск лишило русскую армию таких возможностей, ибо она вошла в пределы Московской губернии. Москва оказалась слишком близко, возникало опасение, что Наполеон все равно в состоянии дотянуться до нее, нанеся даже ограниченное поражение русской армии (как это и произошло), либо выделив для этой цели отдельный, 'летучий' корпус, а то и просто неожиданным маневром. Только что Бонапарт преподал русскому командованию подобный урок в Смоленске. Предпринятый в конце концов по воле необходимости так называемый Тарутинский фланговый марш-маневр уже ничего не мог решить в печальной судьбе Москвы. Следовательно, 'ничего не помышлял' и возможность спасти столицу утратил М.И. Кутузов, невзирая на дарованный ему кредит доверия, какого не имел Барклай. В прах рассыпается взгляд на Михаила Илларионовича как на непогрешимого стратега, и военно-интеллектуальный перевес опять остается за Барклаем, определившимся с местом сражения в пользу сохранения всех стратегических возможностей для спасения столицы.
  
   Как видим, бытующее мнение, что М.Б. Барклай де Толли спешил с выбором места для битвы, чтобы дать его до прибытия в армию М.И. Кутузова, может оказаться не основательным и чисто дилетантским, в то время как тому существовали веские стратегические соображения. Их-то Михаил Илларионович сразу же и опрокинул, рассчитывая лишь на изматывание врага и скорейшее присоединение к себе находящихся за Москвой резервов. Указывая на эту ошибку, надо упомянуть, что историк А.Н. Попов отмечал (на этот раз вполне основательно), что заблуждениям слабого тактика и стратега Кутузова мог способствовать 'патриотически распропагандированный' Багратионом московский военный губернатор Ф.В. Ростопчин, писавший новому главнокомандующему письма с всяческим преувеличением военной силы, которую готова выставить на помощь армии Москва. Он исчислял ее более 80000 человек (!), чего, разумеется, не сбылось [34]. Если Михаил Илларионович поверил этим цифрам, то он попался на той же самой мякине, которую неоднократно разминал и 'впаривал' царю сам. Однако, ранее формируя Санкт-Петербургское ополчение, он вряд ли мог заблуждаться. А вот использовать чужую патриотическую эйфорию для обоснования своего решения отступить навстречу мифическим крупным резервам, - вполне.
  
   Едва прибыв, М.И. Кутузов обнадёжил встретившую его с восторгом армию восклицанием: 'Ну как можно отступать с такими молодцами!' [35]. Неприятель находился в небольшом переходе от русских войск. Никто в русской армии не сомневался в наступлении рокового часа. 18 (30) августа войска оставались на позиции. Вдруг, на следующий день, неожиданно для всех, точно так же, как это произошло под Рущуком, дано было приказание Кутузова - отступить [36].
  
   Оборонительная позиция при Царевом-Займище была брошена как невыгодная, новый главком оправдал заглазный отзыв о себе, отправленный 16 (28) августа П.И. Багратионом с письмом к Ф.В. Ростопчину из лагеря русского арьергарда в Быкове перед Вязьмой: 'Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождём! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведёт к вам, как и Барклай... Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги' [37]. Однако самому царю Багратион, столкнувшийся с последствиями своей дурацкой оппозиции Барклаю, и памятуя о дурных последствиях своей откровенности в 1809 году, ничего подобного изложить не рискнул, сообщив лишь, что он 'приемлет с благоговением высочайшую В. И. В. волю' [38].
  
   Аналогичный отзыв принадлежит генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому: 'Переменив Барклая, который невеликий полководец, мы и тут потеряли' [39]. Негативной или сдержанной была реакция многих других генералов, в отличие от подчинённых им офицеров и солдат, знавших М.И. Кутузова по предыдущим кампаниям: Д.С. Дохтурова, М.А. Милорадовича и других.
  
   М.Б. Барклай де Толли раздраженно объяснял неожиданное отступление нежеланием Кутузова делить лавры будущего сражения с тем, кто для него позицию выбрал по навету приближенных к Михаилу Илларионовичу полковников Кудашева и Кайсарова: 'Причина достаточная для самолюбца, каков был князь, чтобы снять армию с сильной позиции' [40]. В этом с ним вполне соглашался М.А. Фонвизин: 'Кутузов, приняв начальство, только потому приказал армии отступить от Царево-Займища, что при этом селении превосходную позицию выбрал его предместник' [41].
  
   Как уже упоминалось выше, в донесении царю от 19 августа М.И. Кутузов даже не упоминает о выбранной Барклаем позиции при Цареве-Займище. Он рассуждает о невыгодном 'местоположении при Гжатске' и отступлении от него, 'дабы присоединить к армии... отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников', после чего 'так и через приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским', обещает дать сражение за Москву [42]. Иначе как лукавым, это донесение не назовёшь, ибо получается, что Барклай сам отступил до Гжатска, а Кутузов никакого приказа об отходе от Царёва-Займища не отдавал. Кроме того, после присоединения корпуса Милорадовича других сильных резервов на подходе не было, а ратники московского ополчения могли выполнять лишь вспомогательные и подсобные функции, как Михаил Илларионович впоследствии использовал их при Бородино. Высказанная же им в донесении царю надежда на полки Лобанова-Ростовского была самой настоящей ложью. Эти полки формировались во Владимирской, Нижегородской и других отдалённых губерниях. В тот же день 19 августа Кутузов предписывает отправить их к Москве. Следовательно, он знал, что полки не успеют к битве, и никак не мог надеяться на то, что сообщал императору.
  
   Такая же неправда 20 августа отписывается Михаилом Илларионовичем А.П. Тормасову: 'Милостивый государь мой Александр Петрович! Прибыв к армиям, нашёл я их отступление у Гжатска' [43].
  
   Если кто-то не верит приведенному факту расхождения слов с делами полководца, то как же быть с такими, совершенно определенными строками: '17-го августа в 11 часов утра в Гжатск приехал новый главнокомандующий князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов... в 3 часа дня он был уже в Царево-Займище. Армия восторженно приветствовала нового главнокомандующего...Объехав войска, осмотрев лично позиции и ознакомившись с обстановкой, Кутузов увидел необходимость дальнейшего отступления к Москве...' [44]. Как быть с журналом военных действий, подтверждающим прибытие Кутузова в 'лагерь обеих армий при Царево-Займище' [45]? Кто не ездил из Гжатска к армии, - это Л.Л. Беннигсен, прибывший вместе с Кутузовым, ожидавший от него обещанного назначения, а потому оставшийся жить в городе и никак не высказывавшийся о русской позиции, которую не видел. Впрочем, Михаил Илларионович, сибаритствуя, вернулся ночевать туда же, и только это дает ему не военное, а литературное основание описывать отступление своих войск 'у Гжатска' [46].
  
   В последующих рапортах и донесениях царю Кутузов всячески сгущает краски о состоянии принятой им армии: 'Всемилостивейший государь! Прибыв к армии, нашёл я оную в полном отступлении, и после кровопролитных дел, в Смоленске бывших, полки весьма некомплектными' [47]. Он отписывает императору, что 'число мародеров весьма умножилось, так что вчера полковник и адъютант его императорского величества Шульгин собрал их до 2000 человек; но противу сего зла приняты уже строжайшие меры' [48]. Поскольку описанная облава происходила в Гжатске и на дорогах к Гжатску, мы понимаем, что 'радетель', изображая свою бурную деятельность, задержал в основном отпущенных командирами в город под честное слово исправных солдат. Очаг настоящего мародерства в это время находился в Вязьме, оставленной русскими и обойденной французами. Вот куда Михаилу Илларионовичу следовало обратить свои дисциплинарные и боевые таланты, но вместо этого он использовал отступление русского арьергарда от Вязьмы для оправдания приказа на отход всей армии [49].
  
   Частным же образом Кутузов отписывает совсем другие впечатления: 'Армия в полном духе', 'Дух в армии чрезвычайной, хороших генералов весьма много' [50]. В адрес Ф.В. Ростопчина Михаил Илларионович разражается отдельным письмом о пресечении провокационных слухов о состоянии русской армии, в постскриптуме к которому приписал: 'Прошу Ваше сиятельство уверить всех московских жителей моими сединами, что ещё не было ни одного сражения с передовыми войсками, где бы наши не удерживали бы поверхности, а что не доходило до главного сражения, то сие зависело от нас, главнокомандующих' [51].
  
   М.И. Богданович по этому же поводу замечает: 'Сколько можно судить из прочих сведений о тогдашнем состоянии русских войск, донесение главнокомандующего, написанное вскоре по его прибытии в армию... содержало в себе некоторые преувеличенные показания'. Он приводит ряд ссылок на современников, в том числе к русским совсем не пристрастных, считавших состояние русской армии 'поразительным примером порядка, дисциплины и твердости духа' [52].
  
   В общем и целом, Кутузов, как давно привык, говорил одно, после чего, - убедившись в имеющемся у него кредите доверия, - совершал другое и докладывал наверх нечто третье, а остальным сообщал четвёртое, тем расчищая себе поле для деятельности или бездеятельности. В данном случае, увидев неподдельную радость нижних чинов от своего прибытия, Михаил Илларионович понял, что любое его распоряжение будет выполнено, включая приказ на очередной отход. И по-своему использовал этот задор. А заодно 'прикрылся' перед императором, чтоб выглядеть солиднее и подстраховаться от неудачи.
  
   Следует полагать, что новый главнокомандующий просто не хотел давать сражения, не зная подлинного состояния своей армии. Выявить это состояние мог короткий отступательный марш. Вероятно, беспокоила Кутузова и выгодная, но полуоткрытая боевая позиция 'западни для Наполеона', избранная Барклаем, против которой у него не имелось доводов, но были опасения. Именно такая мысль была высказана А.И. Хатовым: 'однакож позиция при Царевом-Займище показалась ему слишком открытою и следовательно выгодною для действия весьма многочисленной кавалерии Наполеона' [53]. Мнение тем более авторитетное, что будущий генерал от инфантерии А.И. Хатов в 1824-1825 гг. исполнял должность генерал-квартирмейстера Главного штаба и начальника Корпуса топографов.
  
   Михаил Илларионович предпочёл бы глухую 'пробочную' позицию во избежание любого манёвра французов (и вскоре реализовал эту свою идею под Бородино). Новый главком не хуже Барклая понимал, что положение французской армии в военно-хозяйственном (прежде всего продовольственном) плане продолжало ухудшаться, и её небоевые потери значительно выше русских небоевых потерь [54]. При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая он не помышляет о сдаче Москвы.
  
   Главное же, по характеру своего основательного и осторожного мышления, он, видимо ещё до прибытия в армию много думал о Можайском рубеже перед Москвой, точно так же, как в 1811 году ещё до прибытия в Дунайскую армию уже пришел к намерению отступить за Дунай. Слово Можайск часто появляется в его переписке гораздо раньше, чем там 'наклюнутся' колоцкая, а затем бородинская позиции [55]. При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая он не помышляет о сдаче Москвы. Советуя своей дочери А.М. Хитрово уехать из Тарусы (безопасность этого района нельзя было обеспечить от Можайска), Михаил Илларионович пишет: 'Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы все сказанное мною было сохранено в глубочайшей тайне, ибо если это получит огласку, вы мне сильно навредите' [56].
  
   Эти семейные советы пока ещё не были связаны с возможностью оставления Москвы. Имеется свидетельство графини Р.С. Эдлинг о том, что 'Прощаясь с царём, генерал Кутузов уверял его, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве (это его собственное выражение)' [57]. О том же говорят сохранившиеся документы самого Кутузова. В день своего прибытия под Царево-Займище он написал Ф.В. Ростопчину: 'По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России' [58]. Отдав на следующий день, 18 (30) августа приказ об отступлении в поисках лучшей позиции, Кутузов письменно заверил фельдмаршала Н.И. Салтыкова (для передачи царю) в том, что он "сразится с Наполеоном 'для спасения Москвы' (слово в слово повторяя написанное им накануне лично Александру I) [59].
  
   20 августа о том же отписано было П.В. Чичагову: 'Настоящий мой предмет есть спасение Москвы' [60]. 21 и 22 августа, уже с Бородинского поля, он вновь отписывает Ростопчину: 'Теперь, намереваясь... дать генеральное сражение и решительное для спасения Москвы', 'Ежели буду побеждён, то пойду к Москве, и там буду оборонять столицу' [61]. 24 августа начальник московского ополчения И.И. Морков передал московскому генера-губернатору очередное речение Кутузова: 'Нельзя его (Наполеона) пустить до Москвы. Пустя его туда, вся Россия будет его' [62].
  
   По всему видно, что сражение за Москву Михаил Илларионович считал обязательным и неизбежным, не забывая широко подавать свою решимость как доблесть и спекулировать на апокалиптическом патриотизме (со времён Смуты русские не видели врага так глубоко в пределах). Но при этом не мог он, образованный человек и стратег, как и Барклай де Толли, считать падение Москвы падением России. А потому старался (на всякий случай) подальше оттянуть запланированный 'торжественный' момент. В уже цитировавшемся письме Кутузова к Ростопчину от 17 августа содержится знаковая проговорка: 'Не решен еще вопрос, что важнее, - потерять ли армию или потерять Москву' [63]. Неправильная форма этого высказывания, все же не оставляет сомнения в том, что всякое сражение с Наполеоном Михаил Илларионович считал чреватым потерей всей армии по подобию Аустерлица, с самого своего прибытия к ней взвешивая возможность дальнейшего бегства вглубь страны и оставления столицы. Вот на что должен был смотреть московский губернатор, вместо того, чтобы базарно-патриотически надеяться и надуваться.
  
   Ничто не помешало М.И. Кутузову в ночь на 20 августа оставить Гжатскую позицию, которую он тоже сначала признал выгодной, и весь день 19-го числа армия вела на ней укрепительные работы. На этот раз он склонился к мнению Беннигсена, оспариваемому Барклаем, и последний, безуспешно апеллировав к Михаилу Илларионовичу, язвительно отозвался о способностях светлейшего князя, утверждавшего, что заметил несколько хороших мест для боя между Гжатском и Можайском: 'Но последствие доказало, что он сие дурно замечал, ибо армии скитались как сыны Израиля в степях аравийских, от места до места без малейшего устройства, доколе судьба не привела их в позицию при Бородине' [64]. Тут видно, как негативно (помимо известной нерешительности главнокомандующего) сказалось на отступлении армии кутузовское популистское головотяпство - возвращение назад офицеров, посланных Барклаем за Гжатск для осмотра края. Конечно, он сразу же после своего отказа от боя при Царевом-Займище и Гжатске, вновь послал на разведку местности группу офицеров во главе с К.Ф. Толем, но время было уже упущено.
  
   Для справедливости надо так же указать, что обнаруженные Кутузовым и Беннигсеном недостатки Гжатской позиции не помешали арьергардам Коновницына и Крейца выдержать на ней упорный бой против войск маршала Даву, продолжавшийся с 7 часов утра до 8 часов вечера 20 августа. Тем самым русская армия получила возможность оторваться от неприятеля, найти и начать обустраивать Бородинскую оборонительную позицию [65, 66].
  
   Начиная от Гжатска дальнейшая 'бодрая тянучка' к Москве была далеко не безобидной ошибкой. На эту стратегическую ошибку М.И. Кутузова с опасной фиксацией его мышления на Можайске следует указать в первую очередь, как на причину, повлекшую сдачу столицы. Никаким присоединением к армии резервов, о котором много рассуждал сам Михаил Илларионович, и консервативные историки после него, она не оправдывалась. Как заметил ещё Михайловский-Данилевский, 'Позади князя Кутузова, до Москвы, не было более регулярных войск' [67]. Наполеон поступит именно так, как от него заранее следовало бы ждать, - при приближении к Москве начнет отделять корпуса для скорейшего вхождения в город с разных направлений. А Кутузов, под влиянием профильтрованной через собственные скромные военные таланты суровой необходимости, молча признает вытекающее из начального просчета поражение, и перечеркнёт на военном совете в Филях все ранее данные заверения и клятвы 'моими сединами', показав всю фальшь своего отношения к 'настоящему предмету'.
  
   В расчете хотя бы на один лишний день задержать Наполеона перед Царевым-Займищем, Барклай 17-го августа усилил русский арьергард, поручив командование им Коновницыну вместо своевольного и неаккуратного в исполнении приказаний Платова, которому было велено отъехать в Москву. Кутузов же использовал усиленный своим предшественником арьергард для того, чтобы обезопасить свой дальнейший отступательный марш и удерживать расстояние между французскими авангардами и русской армией, которая получила возможность двигаться спокойно, с привалами, чему многие были несказанно довольны [68]. Армейские низы считали, что новый главнокомандующий ищет место для генерального сражения, и не их ума были стратегические соображения, как далеко оно должно располагаться от Москвы, чтобы гарантировать столицу.
  
   При таком рисунке событий отступления в период с 17 по 24 августа заслуживает определенного внимания точка зрения Н.П. Поликарпова, что не специальный, загодя сделанный выбор позиции для битвы, а совокупность арьергардных боев, в ходе которых Наполеон все-таки догнал русскую армию, 'неизбежно создала 'генеральное' (решительное) сражение 26 августа 1812 года при селе Бородине' [69].
  
   Поистине, первыми, кого жестоко и успешно обманул Кутузов, были не Наполеон и французы, а несчастные, безумные, тащившие на себе его карету вместо лошадей, жители Гжатска, губернатор Растопчин и москвичи, в надежде на него не начинавшие давно ставшую необходимой полную эвакуацию Москвы. Пожаром, разрухой столицы и всей Московской губернии, жизнями многих тысяч людей была оплачена фатальная для французов задержка Наполеона, тот результат войны, которого по всем канонам военной науки следовало добиваться не ложью и ожиданием социальных и природных последствий, а искусством командования.
  
   Безусловно, на опыте Барклая, которому не простили готовности к оставлению Смоленска, Кутузов понимал, что сдача Москвы без боя отправит его в немилость, историческое и политическое небытие. Сражения требовали все: царь и дворянство, армия и народ. Победить Наполеона в сражении он, в отличие от Барклая, холодно допускавшего и рассчитывавшего такую возможность, - вообще не чаял. Отсюда шли поиски не активной, как у шотландца, а просто непробиваемой позиции, пусть даже малопригодной для контрнаступления, но чтобы ни в коем случае не потерпеть на ней полного разгрома. И все равно, на каком расстоянии от столицы она отыщется. А дальше - продолжать дурачить обессиленного врага и вынужденных на время замолчать жертвенных, но малоумных (коих, как и сегодня, было тогда большинство) патриотов. То есть, продолжать тянуть время и таскать за собой захватчиков по стране в обоснованном расчёте на то, что Бонапарт осенне-зимней кампании в России не выдержит.
  
   Между тем, всякая стратегия имеет свои пределы, прежде всего по человеческой и материальной цене. В том числе "скифская" стратегия, которую М.И. Кутузов получил в наследство от М.Б. Барклая де Толли (и вполне разделял), неоспоримо верная на первом этапе войны, у стен Москвы изживала себя. Слишком большой материальный и военно-политический приз готов был достаться Наполеону, в то время как французские войска уже существенно обессилели.
  
   Дальнейшие события показали, что как бы ни были минимизированы (поспешным бегством и поджогами) ресурсы Москвы и окрестностей, они позволили Бонапарту продержаться в столице пять недель (при готовой развалиться французской системе снабжения). Огромными оказались потери, - материальные и человеческие, - как гражданского населения, так и самой русской армии, не оплаченные при том кровью врага. Речь о них впереди. Здесь напомним только, что вне зависимости от исхода толком не состоявшейся в 1812 году битвы за Москву, никуда не исчезали войска Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и целый ряд отдельных корпусов, так что без армии Россия всё равно остаться не могла. Соответственно в тезисе 'сохраним армию, - сохраним Россию', помимо стратегической истины, сокрыто неверие М.И. Кутузова в свои силы и лукавство.
  
   Поэтому существуют неустранимые сомнения в том, стоило ли Кутузову продолжать 'идти дорогой Барклая', причём уже после момента, как сам Барклай посчитал цель своей отступательной стратегии достигнутой. Продолжая неискренне рассуждать о защите Москвы, Кутузов даром отдал врагу ряд рубежей вместе с большим пространством за ними, позволив Наполеону, образно говоря, протянуть руку и ухватить ключ от Москвы, который русский главнокомандующий при своем прибытии к войскам все ещё держал в собственной руке.
  
   На самом деле, подвоха от Кутузова умные люди ждали. Если чуть-чуть поразмыслить, а не бегать с патриотическим треском, у Михаила Илларионовича не было безупречной репутации не только в генералитете, но и в офицерстве. Например, Н.Н. Муравьев, исключительно позитивно настроенный к М.И. Кутузову, отмечает: 'Кутузов был человек умный, но хитрый; говорили также, что он не принадлежал к числу искуснейших полководцев' [70]. Но бездумная масса, охваченная скородеятельной надеждой, отрицала любую основательную патриотическую мысль.
  
   Был ли Кутузов способен к переосмыслению? При всех его дипломатических и политических дарованиях, на это следует горько ответить, - нет! Тактическая слабость и тут лишила его инициативы. Как в 1805 году он стоял за Вейротером, в 1811 - на плечах Каменского, так и в 1812 году новый главнокомандующий воспользовался тем, что создал Барклай, и ничем больше, так что немногие настороженные офицеры решили, что 'сдача Москвы уже была решена на нашем военном совете' [71]. Единственным кутузовским 'нововведением' было то, что, памятуя об Аустерлице, он не выпустил бразды командования генеральным сражением из своих рук (и на сей раз на нем лежала вся полнота ответственности). Но и об этом моменте нельзя сказать положительно, поскольку одобренная Михаилом Илларионовичем позиция была не лучше барклаевой, в ходе Бородинского боя её характерные, 'субъективно-кутузовские' недостатки проявились вполне отчётливо, да и тактик Михаил Илларионович был слабый.
  
   Дабы больше не было споров о позициях и дорогах, Кутузов лишил штабы армий квартирмейстерских офицеров, пионеров и понтонеров, определив эти службы при себе. Арьергарду было приказано докладывать о всех боях и событиях непосредственно Беннигсену, который на короткое время стал не разлей вода с Кутузовым.
  
   Другое нововведение - управлять армией через 'своих людей', всячески принижая и уничтожая власть старших генералов, - командующих 1-й и 2-й армией с их штабами, - чем особенно раздражался от Гжатска Барклай, - к военной области знания вообще не относится. 'Трудно было исследовать, кто в точности начальствовал, ибо очевидно было, что князь носил только имя, под коим действовали его сообщники. Сие устройство дел возбудило партии, а от оных произошли происки. Сильнейшая партия... принадлежала князю Кудашеву. Хотя армия не имела главного сведения о присоединении его к обществу начальствующих, но в качестве зятя князя Кутузова сохранял он первенство над прочими' [72]. Мы привыкли, что о таком положении вещей наши историки говорят скороговоркой, начиная от бездействия армии в Тарутинском лагере, Барклай же описывает его установление сразу же.
  
   Даже если говорить о таких частностях, как вопросы ведения партизанской войны, - они разрабатывались при М.Б. Барклае де Толли в рамках проведения давно обдумываемых последним 'малых предприятий'. Первый летучий (партизанский) отряд был создан Барклаем под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде 21 июля, а вовсе не Кутузовым под командованием Д.В. Давыдова 22 августа.
  
   Как указывает Н.М. Михайловский-Данилевский, 'Прежде Смоленского сражения Винцингероде отправлен был к Поречью и Велижу для поисков над неприятелем, извещения об его движениях и содержания сообщений с графом Витгенштейном'. К разъездам этого отряда, перешедшего вслед за армиями в Смоленскую губернию, 'присоединились жители, и вместе с казаками нападали на неприятелей' [73], придавая этим новое качество партизанской войне, - то самое, в котором мы привыкли понимать её сегодня. Действия Винценгероде и вооруженных с его одобрения крестьян, начавших под командой нескольких помещиков и исправников 'систематично и искусно действовать против общего врага' описаны также А.Х. Бенкендорфом [74] и С.Г. Волконским [75]. В современное время изучением истории образования и действий этого отряда занимался Н.А. Троицкий [76].
  
   Тот же Д.В. Давыдов утверждал, что на момент передачи командования М.И. Кутузову, по указанию М.Б. Барклая де Толли готовился второй отряд под командованием генерала И.Е. Шевича, включающий казаков генерала И.К. Краснова. Опередил Михаила Илларионовича в создании партизанских отрядов и штаб П.Х. Витгенштейна: 20 августа там был собран и на следующий день отправился в поход отряд полковника Родионова 2-го. В свою очередь, Ф.Ф. Винценгероде тоже развивал партизанскую деятельность, отделяя от своего автономного войска отряды для прикрытия направлений, разбегающихся вглубь России от Москвы. Вела малую войну и армия А.П. Тормасова. Вся эта деятельность развернулась до того, как М.И. Кутузов вплотную занялся партизанами по дороге в Тарутино (подробнее см. далее).
  
   Советская же традиция исследования 'партизанского вопроса' опирается на неверное мнение Д.П. Бутурлина, изложенное в самом начале второго тома его 'Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году' [77]. Это мнение лишь по видимости подкреплено тем, что не Ф.Ф. Винценгероде, и не кто-либо из 'витгенштейновых' партизан, а Д.В. Давыдов стал крупным теоретиком партизанской войны, написав сочинение 'Опыт теории партизанского действия', в то время как он является не первым, а 'одним из знаменитых наших партизан' [78]. Вообще же, царская военная наука к родоначальникам партизанского образа действий причисляла А.В. Суворова, чей пример действий малыми отрядами в Польше стоял перед Барклаем ещё до принятия командования Кутузовым, в то время, когда неясно было, какого размаха достигнет повстанческая, народная война и как она соединится с войной партизанской.
  
   Прокламации к крестьянам и горожанам, призывающие противостоять захватчикам и создавать собственные отряды, также создавались при штабе М.Б. Барклая де Толли [79] и московским градоначальником Ф.В. Растопчиным. Определенную роль играли церковные воззвания, вроде упоминаемого тем же Михайловским-Данилевским 'увещания' к смолянам Калужского епископа [80]. Патриотическая русская публицистика 'докутузовского' периода Отечественной войны рассматривается в специальном исследовании А.Г. Тартаковского 'Военная публицистика 1812 года', увидевшем свет в 1967 году. Таким образом, попытки определить М.И. Кутузова в качестве первого поднимающего народ организатора отечественной войны оказываются несостоятельными. Впрочем, во благо было уже то, что он, не имея собственных наработок, был достаточно умён, чтобы пользоваться чужими, и развивать, а не игнорировать их.
  
   Выбирать новое место для сражения Михаилу Илларионовичу надо было безотлагательно. Колебавшийся после взятия Смоленска Наполеон понял, что его надежды кормить свою армию за счет оккупированных территорий, до лета 1813 года удерживаясь в Смоленске, - несбыточны. Зимние квартиры на Двине и Днепре - неудобны и не позволят ему защитить свою уменьшающуюся армию от русских нападений. [81]. Надлежало или отступить в Польшу, или идти вперед, усиливая нажим на русского царя. Из своего беспредельного властолюбия Бонапарт принял решение наступать на Москву и преследовать русскую армию в глубине России. Начиная с 17 августа, и до самого Бородино он не выпускал её арьергарды из боя. Дальнейшее развитие событий во многом зависело от результатов неизбежной битвы.
  
   Период от прибытия М.И. Кутузова к армии 17 августа 1812 года до оставления им Москвы 2-го сентября достаточно полно, хотя и с разноречивыми выводами, описан в царской российской историографии. На неё, ничего не прибавляя, - скорее, убавляя, - легла далекая от эпохи советская апологетика, решавшая собственные идеологические задачи. Она еще более затенила события этих пятнадцати дней, до основания потрясших Россию. Ища причины потрясения, о которых ничего, кроме гения и силы Наполеона, нам не сообщают, мы уже видим неладное в имперских военных верхах. Мы наблюдаем неадекватную реакцию дворянского сословия на угрозу, разрушительные склоки под видом того, 'кто кого патриотичнее', и поистине сказочные ожидания от полководца, чьи подлинные качества никто не хотел знать, персонифицируя в нем собственные иллюзии.
  
   Вместо трезвого анализа и лечения этих негативных политических и социально-психологических явлений, с тем, чтобы они никогда не повторялись впредь, патриотической и апологетической историографией продолжилось 'зализывание ран', 'поднимание на щит' Кутузова как спасителя отечества, хотя ещё И.П. Липранди при разборе сочинений А.И. Михайловского-Данилевского, отметил: 'Рассматривая со вниманием это повествование, и отбросив кстати и некстати, разбросанные фразы в похвалу Светлейшего - обнаженный текст, конечно, без всякого намерения автора, показывает противное, и усилия его поставить князя Кутузова на первый план - безуспешны' [82]. Далее Липранди недвусмысленно выражается о том, что подобные сочинения лишь дают повод клеветать на фельдмаршала и Отечественную войну. Продолжим же рассматривать сумму фактов, бывшую причиной его беспокойства.
  
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 204.
   2. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 20-21.
   3. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 157-158.
   4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 202. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. СПб.: типография Карла Краия, 1846. Том 3, с. 37.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 113, с. 96-97.
   6. Там же, док. NN 103, 104 и комментарии к ним, с. 88-89.
   7. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1914. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. С. 211.
   8. Замечания на официальные известия из армии 27 августа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903.С. 216-217.
   9. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 21-22.
   10. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1904. С. 23.
   11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 183. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 75.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, Приложение 12, с. 475.
   13. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 21.
   14. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 182. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 73-74.
   15. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. с. 165.
   16. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 236.
   17. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 92, с.102.
   18. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 182. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 73.
   19. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг.: типография Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
   20. Троицкий А.Н. Фельдмаршал Кутузов: Мифы и факты. М.: ЗАО 'Центирполиграф', 2002. С. 157.
   21. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 141-143, 176-177, 180-181. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 32-34, 67-68, 72.
   22. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и КR), 1873. С. 66-67.
   23. Левенштерн В.И. Записки // Журнал 'Русская Старина', 1900. N 12, c. С. 561-562.
   24. Щербачев Ю.Н. Отрывочные заметки и письма, касающиеся Отечественной войны (из бумаг А.А. Щербинина). М.: Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете. С.3.
   25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 119-120, 126.
   26. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. I. М.: 'Русская Печатня', 1911. С. 6.
   27. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 240.
   28. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 148-153.
   29. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 243.
   30. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 75.
   31. Левенштерн В.И. Записки // Журнал 'Русская Старина', 1900. N 11, c. 360.
   32. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 219-220, 242.
   33. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 148. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 39.
   34. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 159-160.
   35. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 125.
   36. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 126.
   37. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 91, с.101.
   38. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 156.
   39. Раевский Н.Н. Личные письма Н.Н. Раевского // 1812-1814. М., 1992. С. 218, 226.
   40. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 22.
   41. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: типография Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
   42. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 113, с. 96-97.
   43. Там же, док. N 130, с. 111.
   44. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 39.
   45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 121, с. 105.
   46. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.71.
   47. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 157, с. 129-130.
   48. Там же, док. N 113, с. 96.
   49. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 36, 40.
   50. Там же, док. NN 125, 155, с. 108, 127.
   51. Там же, приложение к док. N 143, с. 120-121.
   52. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 127-128.
   53. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С.2.
   54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 129-130.
   55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 132-136, с. 113-115.
   56. Там же, док. N 126, с. 109.
   57. Из записок гр. Эдлинг // Русский архив. 1887. N 1, с. 217.
   58. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 105, с. 90.
   59. Там же, док. NN 113, 123 с. 97, 106
   60. Там же, док. N 131, с. 113.
   61. Там же, док. N 143 с приложением к нему, N152, с. 119, 120, 126.
   62. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 55, с. 71.
   63. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 105, с. 90.
   64. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 22-23.
   65. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 40.
   66. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 450-456.
   67. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 209.
   68. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 50.
   69. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. II. М.: Типография Штаба Московского военного Округа, 1911. С.3.
   70. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Типография, 1885, N 10, с. 244.
   71. Там же, с. 246, 247.
   72. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 23-24.
   73. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 147, 149.
   74. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 73-85.
   75. Волконский С.Г. Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб.: Синодальная типография, 1901. С. 172-178.
   76. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 154.
   77. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1838. Часть 2, с.4.
   78. Вуич И.В. Малая война для Руководства в Императорской Военной Академии. СПб.: Типография Э. Праца, 1850. С. 240.
   79. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 147. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 38.
   80. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 114-115, 118.
   81. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 1, с. 311-312.
   82. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 81.
  
  
   ГЛАВА 6. Бородино.
  
   6.1. Силы сторон и основы русской диспозиции к сражению.
  
   К моменту Бородинского боя противоборствующие армии по численности и вооружению были близки между собой. Меньше всего противоречий возникает в оценке состава артиллерии: 624-640 боеготовых русских орудий против 587-597 французских пушек примерно равных возможностей и калибров [1, 2], хотя ряд исследователей, начиная с М.И. Богдановича, утверждали, что средний калибр французской артиллерии был меньше за счет преобладания 6-фунтовых и 3-4 фунтовых полковых пушек. Последний даже сделал на этом основании вывод о том, что 'в артиллерии мы имели решительный перевес над неприятелем' [3].
  
   Современниками признавалось, однако, что действие 6-фунтовых орудий лишь немного уступает действию 8-фунтовых, а обращаться с ними - быстрее и легче [4]. На прямых (картечных) выстрелах французские 6-фунтовки действовали сильнее русских четвертьпудовых единорогов, коих в составе русской артиллерии было 168, - даже больше, чем у противника легких пушек (160). [5]. Следовательно, для условий полевого сражения, по большей части артиллерии имелся паритет, а русский перевес в тяжелых (батарейных) 12-фунтовых пушках (136 против 57) мог быть реализован в жесткой обороне, методом создания её крупных стационарных узлов, чего не было сделано при подготовке и не наблюдалось в характере Бородинского сражения.
  
   Другим фактором, увеличивающим боевые возможности наполеоновской артиллерии (от внимания исследователей этот момент обычно ускользает), было то, что при пушках полагалось иметь больше зарядов, чем в русской армии. В частности, уже разницей конструкции зарядных ящиков определялось, что у французских 6-фунтовок количество зарядов под рукой могло достигать 292 в двух штатных зарядных и лафетном ящиках, а у русских 6-фунтовых орудий в трёх штатных и лафетном - 240. Считалось, что меньшее количество возимых зарядов искупается большей маневренностью (что спорно, ибо французские зарядные фуры к тому времени тоже были модернизированы и облегчены).
  
   Действующие артиллерийские положения ещё больше увеличивали разницу в числе припасов. На практике более 90 зарядов для конных орудий и 120 зарядов для батарейных пушек русские канониры с собой не возили, а легким артиллерийским ротам полагали возможным иметь по 60 зарядов. То есть, часть штатных зарядных ящиков оставалась в резервных парках. Французские наставления, напротив, требовали 'непременного следования зарядных ящиков за орудиями' [6].
  
   Известно, что в ходе Бородинской битвы, в два часа пополудни 26 августа, М.И. Кутузов направил Ф.В. Растопчину записку следующего содержания: 'Прошу Вас, ради бога, граф Федор Васильевич, прикажите к нам немедленно из арсенала прислать на 500 орудиев комплектных зарядов, более батарейных', что служит свидетельством об истощении боезапаса русской артиллерии [7].
  
   Благодаря характерному для русского командования запаздыванию, увеличением возимого боекомплекта орудий озаботились лишь в конце сентября 1812 года. М.И. Кутузов предписал А.П. Ермолову изучить этот вопрос и 'войти в рассуждение, достаточно ли при 1-й и прикомандированной к оной 2-й армиях настоящее число зарядов для кампании, или нужно прибавить оных, и каким образом удобнее сие сделать можно' [8]. До Михаила Илларионовича этому не придали значения ни Л.Л. Бенигсен, ни М.Б. Барклай де Толли, да и он сам задним умом оказался крепок.
  
   Весьма разной была организация артиллерии противоборствующих сторон, чему также обычно не дается должной оценки, хотя данный фактор существенно влияет на боевое применение. Во избежание углубления в долгие подробности, тут следует отметить лишь то, что при большем разнообразии материальной части наполеоновская артиллерия гораздо чаще действовала крупными батареями в несколько десятков и даже сотню орудий, что для русской армии было исключением, а не правилом. Если в армии Наполеона дивизионная и корпусная артиллерия существовали реально, то дивизионная в русской - формально. На деле необходимость таких крупных объединений лишь дискутировалась, а организационные формы ушли в гонке за подвижностью к полной боевой самостоятельности артиллерийских рот. Поэтому тактической единицы крупнее бригады в русской артиллерии не было, бригады редко действовали соединенно, почти всегда дробясь на батарейные роты, а последние - даже на пары и тройки орудий. Такая организация, конечно, прекрасно работала в турецких, персидских и шведских войнах, но в гигантских сражениях центрально-европейского театра она затрудняла управление и ослабляла концентрацию многочисленной артиллерии.
  
   Более того, в развитие этой 'идеи фикс', вопреки общему развитию мировой артиллерии, постепенно становящейся главным убойным средством поля боя, декларировался ложный принцип 'наибольшая подвижность при необходимой лишь действительности' [9]. Вот почему считалось возможным возить при русских пушках зарядов втрое меньше, чем при французских. Навстречу, Наполеон добивался максимальной действительности своих орудий, компенсируя несколько большую громоздкость парков четким управлением и заблаговременной подготовкой.
  
   К такому положению вещей привели реформы и усилия инспектора артиллерии А.А. Аракчеева, - чрезвычайно активного и въедливого администратора, - бдевшего над новинками материальной части и маневренностью пушек, пытавшегося всех и вся учить, но не поднявшегося в осознании боевой роли артиллерии над знакомыми ему гатчинскими, парадными масштабами. Заложенные им сорные семена дали обильные всходы, 'икаясь' русской пехоте вплоть до Первой мировой войны, влияние нехватки снарядов на первые кампании которой с горечью описано генералом А.А. Брусиловым.
  
   Поэтому 'артиллерийский факт', с которым ещё предстоит детально разбираться при описании хода и результатов Бородинского сражения, состоит в том, что при равноценной материальной части и меньшем количестве стволов, французская артиллерия на Бородинском поле не только не уступила русской, но существенно превзошла её в боевой эффективности. Об этом говорят русские потери, целый ряд отзывов участников битвы и документально подтвержденные мнения позднейших исследователей. Увы, продолжаются и бессовестные подтасовки "патриотических" авторов, всячески скрывающих этот факт, продолжающих тормозить профессиональное военное мышление и рискующих ради своей склонности к окостенелым военно-историческим схемам, славословиям и похвальбе, оставить очередных русских солдат без необходимого взаимодействия с артиллерией.
  
   Данные о численности противоборствующих войск существенно разнятся, но в среднем, по личному составу обрисовывается некоторое превосходство наполеоновской кадровой армии, насчитывавшей от 126 до 137 тысяч бойцов. Наиболее точные послевоенные цифры по французским ведомостям от 21 августа 1812 года привел А.И. Хатов: 'В армии, бывшей с Наполеоном, считая вместе с откомандированными людьми, но которые могли возвратиться к полкам прежде пяти дней, считалось в строю под ружьем... 133819 человек' [10]. Русская армия могла противопоставить им от 103,8 до 115,3 тысяч (с учетом прибывших в августе рекрут) регулярных войск [11, 12].
  
   По соотношению родов войск, у Наполеона было больше конницы: 28 тысяч против 23,5 тысяч русской, и это при том, что казаков, учтенных на русской стороне, равными регулярной коннице не считали. Их можно было использовать во фланговых движениях и наскоках, но не в гуще крупного сражения. Этот факт, впоследствии оставленный без анализа, должен был в определенной мере сковывать инициативу русской стороны, в то время как Наполеон мог первым, без больших опасений, применить массу конницы на поле боя. К такому решению его должен был подталкивать усугубляющийся недостаток фуража для лошадей, из чего М.И. Богданович даже сделал вывод о том, что французская конница не имела большого перевеса в действительности [13]. Думается, что для оценки способностей кавалерии к длительным действиям это справедливо, но для однодневного сражения, где скачка ограничивается несколькими верстами, перед которым французская кавалерия имела отдых, а коней, конечно, не забыли покормить, - нет.
  
   Казаков при русской армии считают либо 7, либо 11 тысяч, в зависимости от того, плюсуются ли к числу казачьих войск, участвовавших в Бородинском деле наблюдательные отряды М.Г. Власова и А.А. Карпова. Царские историки, начиная от К.Ф. Толя, были не склонны учитывать в составе русских сил те казачьи войска, что не принимали непосредственного участия в сражении. Так появилась цифра 7 тысяч, включающая в себя Отдельный казачий корпус атамана Войска Донского и генерала от кавалерии М.И. Платова и половину 'левого наблюдательного и охранительного отряда' А.А. Карпова (оказывавшего содействие корпусу Тучкова 1-го). Но всех казаков при армии было 11 тысяч, и эта последняя цифра более справедлива, учитывая, что у Наполеона тоже была необходимость отделения от главного войска наблюдательных отрядов [14].
  
   Плюсованием указанных выше максимальных подтвержденных цифр получается численность русской армии в 126,3 тысячи человек, что по-прежнему несколько уступает численности французской, - 133,8 тыс.
  
   Но в составе русской армии была ещё одна сила, - ополчение. По советской традиции, из-за её гипертрофированной 'народности', отличающейся большим пиететом к вопросам сбора и действий ополчения, его педантично учитывают в составе русской армии, линейно плюсуя численность ополченцев к численности регулярных войск и казаков. В результате за войсками Кутузова, включавшими 28 тысяч ополченцев, из которых 11 тысяч прибыло из Москвы во время отступления от Царева-Займища до Бородино, возникает общее превосходство: 154,8 тысяч человек, как подсчитал, к примеру, Н.А. Троицкий [15].
  
   Однако, это уже подсчет несправедливый, потому что, если о наполеоновской армии можно поручиться, что подавляющее большинство из 133,8 тысяч лиц, бывших в ней под ружьем, либо приняло непосредственное участие в бою, либо выполняло связанные с ним боевые задачи, то для русского ополчения, - это далеко не так. Русский главнокомандующий М.И. Кутузов, вопреки раздутому и подсвеченному парами царской и советской пропаганды 'нимбу' своей народности, таких задач ополчению давать не планировал и не давал. Разберемся же с этим.
  
   Использовать ополченцев можно было разными способами. Наиболее эффективным было либо привлекать их в общую линию с 'подстраховкой' как это делали в корпусе П.Х. Витгенштейна, либо ввести бойцов ополчения в состав регулярных полков перед генеральным сражением. Последнее, кстати, подразумевал Александр I в своём рескрипте от 24 августа: 'кои могут весьма служить в армиях, даже быв размещены при регулярных полках' [16]. Это позволило бы несколько сократить потери опытных солдат и дало возможность ополченцам причинить французской армии какой-то ущерб.
  
   Но Кутузову, всецело (больше самого царя!) приверженному старой рекрутской и дворянской армии, - в разительное противоречие с его же собственными усилиями по созданию петербургского ополчения, - такой подход к использованию ополченцев не нравился. Как он сам писал 19 августа императору: 'Имеющуюся с армией Смоленскую милицию и часть Московской, в готовность пришедшую, употребить я намерен таким образом, что приобщу их к регулярным войскам, не с тем, чтобы ими оные комплектовать, но чтобы их употреблять можно там было... для отвода раненых или для сохранения ружей после убитых, для делания редутов и других полевых работ, наипаче замещать нужные места при обозах' [17].
  
   К распределению добровольцев по регулярным полкам он приступит позже, - исполняя вышеупомянутый Александровский рескрипт, и для частичного возмещения огромных потерь в Бородинской битве, но после оставления Москвы моментально свернет этот процесс из опасений за дисциплину своей армии.
  
   Поэтому, при Бородино ополченцы использовались лишь для указанных главнокомандующим вспомогательных и по большей части не боевых целей, что подтверждается всей царской историографией [18]. Только в советское время наметился не фактически, а сугубо идеологически направляемый уход в сторону описания действий ополчения 1812 года как полноправной и весомой боевой силы. Учитывая это, нельзя линейно плюсовать численность ополчения к числу русских войск, сражавшихся перед Москвой.
  
   По тому же поводу, задним числом недоумевал С.Н. Глинка, повествуя: 'Для сгущения своих колонн, Наполеон 1813 года под Бауценом затеснял в них и граждан, и земледельцев, и кого ни попало... Прикиньте к полкам... просто несколько тысяч мужиков ... Разве нельзя было их присоединить к опытным ротам артиллерийским?' [19]. Он считал такие организованные и усиливаемые кадровыми частями толпы 'необычайными средствами', годными как для организации полевых фронтальных ударов, так и обходных движений. И.П. Липранди, прямо ссылаясь на примеры боев корпуса Витгенштейна под Полоцком, а затем на действия ополчения в составе русской армии в 1813 году, когда ее после смерти М.И. Кутузова возглавил тот же П.Х. Витгенштейн, полагал, что ополчение 'в наступательном действии, работало бы, конечно, не хуже других' [20]. Но как раз этой возможности Михаил Илларионович, всецело сосредоточенный мыслями на обороне и не считающий ополчение полноценным войском, ему не предоставил.
  
   Вопреки этим передовым мыслям и приемам использования ценного человеческого материала, вернее принять, будто в Бородинской битве участвовало лишь 7000 ратников ополчения, - то есть, лишь те из них, что были приданы корпусу Тучкова 1-го, вместе с которым они были вовлечены в бой по обстоятельствам сражения [21]. Невозможно считать его участниками большинство ополченцев, вооруженных рогатинами, необученных, не включенных в боевой ордер и размещенных за русскими линиями, точно так же как никто не учитывает на весах Бородина наполеоновский гражданский вспомогательный персонал и лиц из французского обоза. Следовательно, фактическую численность русских войск надо определять в количестве примерно 133,3 тыс. человек, но никак не более 136,3 тысячи, учитывая 'Смоленскую милицию'. Ее М.И. Кутузов тоже почитал относительно боеготовой (благодаря тому, что Барклай, вопреки сопротивлению своих генералов, отдал смоленским милиционерам лишние и неисправные кавалерийские ружья в Смоленске) и, тем не менее, тоже отправил за линии.
  
   Окончательно определяется, что превосходства по численности у русских войск перед наполеоновской армией не было. При этом они включали в себя порядка 15-20 тысяч плохо обученных ополченцев и всего неделю назад прибывших в армию рекрут, в то время как у Наполеона в строю были сплошь опытные солдаты. Из непосредственных участников сражения и царских историков к такому же, самым подробнейшим и тщательным образом аргументированному выводу приходит И.П. Липранди, приводя несколько десятков зарубежных и российских оценок численности и состава противоборствующих армий при Бородино [22].
  
   Всё же, как ни считай, численности врага не надо было бояться, на что указывали П.И. Багратион и сам главнокомандующий, правильно оценивающий сведения о неприятеле, полученные 'по расспросам пленных' как завышенные: 'Количества сего мы вовсе не имеем причины страшиться' [23]. И в действительности, в ходе Бородинской битвы, русская кадровая армия при меньшей численности и наличии в ней множества новобранцев-рекрут, оправдала мнение своих командиров, показав себя не хуже кадровой и закаленной в боях Великой наполеоновской армии.
  
   При таких равных условиях, превосходной подвижности наполеоновских войск и упорного стремления Бонапарта дать генеральный бой, больше чем обычно значил выбор подходящего места столкновения. То, как решил эту задачу Кутузов, отличает его от Барклая. При новом главкоме изменилась вся метода квартирмейстерской работы, поскольку, хотя генерал-квартирмейстером русской армии оставался генерал-майор М.С. Вистицкий, доверием Михаила Илларионовича пользовался полковник К.Ф. Толь, не нашедший общего профессионального языка с Барклаем; он оттеснил Вистицкого и фактически исполнял эту должность. Это было известно всей русской армии, включая иностранных волонтеров. 'На полковнике Толе, как и раньше, лежал выбор позиций и принятие соответственных тактических мер. Таким образом, выбор позиции под Бородином и использование на ней войск также представляются в основном его делом', - утверждал Клаузевиц [24]. По русским источникам, найденная Бородинская позиция была рассмотрена и одобрена Толем и Беннигсеном, после чего этот выбор был утвержден Кутузовым.
  
   'Позиция, при которой я остановился при деревне Бородино, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством' [25], - в таких словах Михаил Илларионович 23 августа (4 сентября) сообщил царю о своём выборе места для генерального сражения. К сожалению, все четверо участников принятия решения (Вистицкий, Толь, Беннигсен и Кутузов) не провели личной рекогносцировки местности, вынося свое суждение по обзору наиболее широкой - правой части позиции, и 'крокам' - картографическим схемам и наброскам, привезенным корпусными квартирмейстерами 2-й армии. Вскоре это стало причиной досадных недоразумений на удаленном от Колоцкого монастыря (где в это время располагалась Главная квартира армии) левом крыле, а их преодоление и маскировка - споров и заблуждений в военно-исторической науке.
  
   Впоследствии Бородинская позиция и клялась, и хвалилась. Наиболее авторитетным из критиков представляется краткий отзыв ревнителя наступления, князя П.И. Багратиона: 'Всё выбираем места и всё хуже находим' [26]. Очень негативно отзывался о Бородинской позиции Л.Л. Беннигсен, называя её выбор 'величайшей ошибкой, которую только можно совершить, действуя против Наполеона' [27]. Карл фон Клаузевиц полагал ее 'весьма посредственной' [28]. М.Б. Барклай де Толли, наоборот, считал Бородинскую позицию в целом выгодной, указывая лишь на отсутствие природных подкреплений для левого крыла, которое он надеялся усилить устройством на Шевардинском холме сильного редута. Сообразно этому он предлагал укрепить и Старую смоленскую дорогу, чтобы не допустить слишком глубокого проникновения врага в обход [29]. Аналогичное мнение в русской военной истории высказал генерал А.П. Скугаревский: 'Выбор позиции русских у села Бородина был довольно удачен... Местность давала оборонявшемуся большие выгоды для упорной обороны, если бы только войска на позиции были распределены соответственно обстановке и естественные свойства местности были усилены искусственными сооружениями' [30].
  
   М.И. Богданович, развивая оговорки Барклая и основываясь на известном ему ходе и результатах Бородинской битвы, описывая местность, посчитал, что 'центр и левое крыло Бородинской позиции не были прикрыты никакою местною преградою, и что левый фланг подвергался обходу по старой смоленской дороге. Следовательно - выносит он свой вердикт, - сия позиция вовсе не представляла важных местных удобств в оборонительном отношении, и даже могла повести (как действительно и случилось) к ослаблению левого крыла из желания воспользоваться выгодами местности на правом фланге позиции... Мы растянули армию на две лишние версты вправо от Горок, и через то в самом начале сражения лишили себя содействия целой трети войск' [31].
  
   Имеются, однако, основания полагать, что М.И. Кутузов и К.Ф. Толь исходили из другого, нежели М.Б. Барклай де Толли, М.И. Богданович и Л.Л. Беннигсен, более надежного, на их взгляд, представления об обороне. Они стремились в первую очередь обеспечить не ее жесткость в сочетании с лазейкой для перехода в контрнаступление, а глубину и вязкость вкупе с мерами по увлечению противника на тот сценарий действий, который русский полководец считал выгодным (обман). Главнокомандующий хотел 'удавить' Наполеона в глубине обороны, 'обволакивая' его обескровленный ударный кулак своими свежими резервами. В самом деле, было бы удивительным, если бы Михаил Илларионович, мечтавший обмануть Наполеона, не пытался сделать этого под Бородино, зато последующие оценки великого противоборства почему-то явно или не явно исходят из концепции 'честного поединка', который в настоящей войне почти никогда не встречается. Идея, в своей сущности была не плохая, только по факту дурно исполненная вследствие лишней пассивности, плохого управления русской артиллерией и недоучета характера и возможностей французского противника. Речь об этом еще будет впереди.
  
   В этом свете достоинства и недостатки Бородинской позиции выглядят иначе. Если непредвзято рассмотреть эту позицию, корректируя современные данные по историческим сведениям о том, какова была Бородинская местность в начале XIX века, и учесть уже знакомые нам коллизии военных взглядов того времени, вырисовывается следующее. Достоинства и недостатки Бородинского поля и его окрестностей, отраженные и пережеванные в русской военно-исторической литературе, проистекают, прежде всего, из той же самой разницы подходов к выбору места боя, с которыми оценивали расположение армии при Царевом-Займище. В отличие от той задумки Барклая, Бородинская позиция не обещала успеха в контрнаступлении и преследовании французского противника (буде таковое случилось), и была изрядно пересеченной и заросшей, как все прочие позиции, избиравшиеся до этого К.Ф. Толем. Однако препятствия для наступающих французов были сосредоточены на ней не только по фронту, но и в глубину, а в левой части фронта зияла по видимости удобная для атаки 'плешь', - по сути, та же самая приманка для врага.
  
   Вот только служил этот хитрый обман противника другой задаче, - не рассечению войск Бонапарта и переходу русской армии в наступление, как у М.Б. Барклая де Толли, а втягиванию французов в долгий жестокий бой на невыгодной и незнакомой местности с целью их обескровливания. Поэтому Кутузов не согласился с предложением Барклая о создании усиленного редута у Шевардина, и в то же время противился оставлению этой высоты с целью сохранения максимальной глубины и необозримости русской обороны. Он не стал твердой ногой на шевардинской высотке, которую Барклай мыслил 'ключом ко всей позиции', воротами контрнаступления (прорвутся французы в тыл, - ну и пусть, там вполне в силе удушающий кутузовский мешок - похоже на замысел боя при Царевом-Займище, не правда ли?); и вверг его в недоумение своим решением: 'В случае нападения неприятельского сей фланг отступит и станет между упомянутою высотою и деревней Семеновскою; на сей предмет предписано было построение батарей и редутов. Я не постигал, почему сему движению надлежало исполниться при нападении неприятеля, а не заблаговременно' [32].
  
   Сообразно поставленной задаче, Бородинская позиция изобиловала естественными укреплениями как раз в той мере и степени, чтобы на ней можно было не только успешно защищаться, но гарантированно склонить Наполеона к атаке, да притом так, чтобы более-менее уверенно предсказать его дальнейшие действия. Её правый фланг упирался в Москву-реку, и был прикрыт впадающей в неё речкой Колочей. Та, сама по себе, не была бы существенным препятствием, особенно в жаркое лето 1812 года с его сильной меженью, если бы не её дрянные берега, сочетавшие в себе как полосу заболоченности, так и высокие, в пять саженей (до 11 метров), обрывы. Это вынудило французов даже у себя в тылу делать через Колочу мостки, что было практически невозможно под обрывами и высотами москворецкого фланга, на которых стояли русские войска [33]. За этими препятствиями заняла оборону 1-я Западная армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   В центре, между деревнями Бородино и Горки, где обрывы были не так высоки, французам, кроме Колочи, пришлось бы перейти ещё и впадающий в неё ручей Стонец (Станица). Между этими речками находился узкий хребет, а за Стонцом - опять высоты, где русские оборудовали сильный укрепленный пункт на Курганной высоте. Левее центра в крутых берегах протекала почти высохшая тем летом речка Семеновка. В её нижнем течении правый берег был выше и командовал левым.
  
   Лишь выше села Семеновского левый берег Семеновки поднимался, и там простиралась равнина, поросшая березовым и ольховым кустарником высотой до 1,5 аршин (три метра). Через этот кустарник, не являющийся серьезным препятствием, но все же расстраивающий построения наступающих, принуждались пройти атакующие французы, вслед за этим оказываясь на расстоянии картечного выстрела от русских батарей на Семеновских (Багратионовых) флешах.
  
   Косвенное, углубляющееся в левый фланг русского фронта течение речки Семеновки с разветвлениями её притоков-оврагов, М.И. Кутузов использовал для того, чтобы создать здесь эшелонированную оборону. Она начиналась от прямой линии по высотам у села Шевардино (1-й рубеж). За ними находился простреливаемый кустарник, который, по представлениям главнокомандующего, должен был смешать и замедлить наполеоновскую атаку (2-й рубеж). Овраги составляли 3-й рубеж. В соответствии с этой задумкой у Шевардино воздвигался редут. За кустарником - Багратионовы флеши. Близко к Семеновским оврагам также сооружались пехотные укрепления. За ними опять находилось удобное для обороны дефиле, - там стоят облесенные (Псарёвский лес) высоты, через которые проходила на восток Новая смоленская дорога. На опушке и в этом лесу были поставлены гвардейский и артиллерийский резервы. Тут, в случае конфуза, можно было придержать врага (равно как в диспозиции Барклая де Толли при Царевом-Займище вражеский прорыв в глубину ограничивался протекавшей за русскими построениями болотистой речкой Сежа). 'Высоты в расстоянии версты от фронта позиции и кустарник, тянувшийся от деревни Князьково к югу, давали возможность оборонявшемуся, в случае неудачи, задержаться' [34].
  
   На крайнем левом фланге, впритык к боевым порядкам 2-й Западной армии П.И. Багратиона, находился труднопроходимый, болотистый Утицкий лес, огибающий все левое крыло русской позиции. В этом лесу, позади Утицы, возвышаясь над Старой смоленской дорогой, находился значительный, удобный для обороны курган. Кутузов повелел сделать в лесу засеки и завалы, прикрыл лес небольшими войсками. Казалось бы, оборона левофлангового леса и Старой смоленской дороги была составлена по-военному интеллигентно: если Наполеон пожелает отделить часть своих сил на маневр, чтобы они увязли в мокром лесу, - пусть он это сделает! Лес был достаточно велик, чтобы как задержать наполеоновские войска, так и заставить их недопустимо долго маршировать в обход. Общий расчет был верным, но на деле, как раз тут подчиненными Толя и Вистицкого была допущена квартирмейстерская ошибка, преувеличившая в глазах М.И. Кутузова и его штаба труднопроходимость местности [35]. Она вскрылась с началом перегруппировки Наполеона и в последний момент была исправлена К.Ф. Толем, убедившим главнокомандующего в необходимости перебросить на старую дорогу 3-й пехотный корпус генерала Тучкова 1-го с приданными ему 7 тысячами ратниками московского ополчения генерала И.И. Маркова и шесть казачьих донских полков генерала Карпова. Времени соорудить там укрепления, как то советовал Барклай, уже не оставалось. К этому просчету придется еще вернуться в связи с его влиянием на битву и отдаваемые распоряжения, а также - на господствующую военно-историческую традицию, вместо разбора позиционных и тактических уроков Бородинского сражения, лакирующую события.
  
   Облесенное пространство между этой группой войск и левой оконечностью Багратиона занимали четыре егерских полка. Высокий кустарник между Шевардинским редутом и Семеновскими флешами тоже был насыщен русскими егерями. Таким образом, главное было достигнуто: русская позиция плотно оседлывала как Новую, так и Старую смоленскую дороги.
  
   Как видим, левофланговое направление было более стеснено и менее перспективно для прорыва и обхода французами, чем тот же левый фланг в позиции при Царевом-Займище, где Барклай приоткрывал его умышленно, придумав контрход. На вышеуказанные топографические факты и обстоятельства в левой части Бородинского поля указывал А.И. Хатов, полностью согласный с позиционным выбором М.И. Кутузова [36]. Клаузевиц отмечал: 'Несколько пологих холмов, высотой до 20 футов, составляли вместе с многочисленными оврагами и полосами низкорослого леса такое запутанное целое, что трудно было разобрать, которая из двух сторон могла извлечь из него наибольшую выгоду' [37]. Позиция была вязкой, поистине 'пробочной'.
  
   Задача не допустить успешного обходного манёвра со стороны неприятеля, К.Ф. Толем и М.И. Кутузовым была практически (хотя и не безошибочно) решена, и Бонапарт 'приглашался' для удара по 2-й армии Багратиона. Ревнитель своего старшинства, патриотический крикун-ксенофоб и невоспитанный писатель, попивший столько крови Барклаю, и увильнувший от этой роли в Смоленске, получил наконец-то свое, но отнюдь не так, как ему мечталось. Михаил Илларионович жестоко, но совершенно справедливо втолкнул Багратиона обратно в те условия, в которых тот состоялся как полководец - Шенграбенского боя с многократным перевесом атакующего противника. Теперь вспыльчивый грузинский князь должен был пить кровь у французов, подаваясь назад только под нестерпимым давлением врага, лишь до следующего овражного рубежа.
  
   Все изложенное заставляет склониться к мнению, что М.И. Кутузовым была избрана поистине первоклассная, эшелонированная позиция для обороны, и если ругать её, то совсем за другое. А именно за: 1) негодность и неподготовленность к наступлению после удержания противника, что было прямым следствием тщательного выбора местности под вышеуказанную специфическую задачу; 2) недоучет препятствий, которые её повышенная пересеченность и облесенность создадут не только французам, но собственному сосредоточению сил и действиям в обороне, - прежде всего для русской артиллерии. (Беспокойство по этому поводу хорошо прослеживается у А.П. Ермолова); 3) излишний оптимизм в представлении о густом и высоком кустарнике как существенном препятствии для французов, проистекавший из приверженности Кутузова тактике колонн, в то время как наполеоновские войска широко пользовались рассыпным строем и умели выходить из него в мощную атаку [38]; и лишь в последнюю очередь 4) за упомянутую ошибку в разведке и оценке проходимости местности у Старой смоленской дороги, повлекшую за собой начальную недостаточность русских сил на левом закрылке, а после ее исправления - плохо слаженные их действия.
  
   В заключение заочной полемики с М.И. Богдановичем о достоинствах и недостатках Бородинской позиции, достаточно сказать, что обходной маневр французов, на который он ссылается в подтверждение своей точки зрения к успеху так и не привел (даже не смотря на допущенную навстречу путаницу с русской стороны). Зато пассивный, чисто оборонительный характер русских действий на Бородинской позиции с вполне проявившейся относительной слабостью русской артиллерии, а также сила и ярость французских атак на Багратионовы флеши, будто они не сдерживались никакими естественными препятствиями, - вещи давно общеизвестные. Именно сюда, на вышеуказанные позиционные слабости, наложились кутузовские ошибки в боевом управлении войсками, и встречные наполеоновские решения, создав в своей совокупности ситуацию, приведшую к невиданно большим потерям среди обороняющихся войск и неудовлетворительному для русской стороны исходу сражения.
  
   Как видим, слабость русской позиции заключалась отнюдь не в том, что её левый фланг между лесом и центральным курганом с батареей Раевского (первоначально известной как Шульманова батарея по имени командовавшего ею полковника Г.М. Шульмана) [39], был по видимости открыт для фронтального удара. Подобное мнение не выдерживает серьёзной проверки. Ибо, если нет места ни для обхода, ни для фронтального сближения войск, - нет и сражения. Наполеон тогда (чего, кстати, опасался Михаил Илларионович) мог не принять боя и пойти кружным путём на Можайск, чтобы отрезать русскую армию от Москвы и прижать её к Москве-реке. Это ему советовал маршал Даву [40].
  
   'Желаю, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что, может быть, должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся', - так отписал Кутузов своему суверену Александру [41]. После чернового разбора Бородинской позиции, в этом суждении его легко понять. Даже при углубленном разборе не так-то просто выявить её оборонительные изъяны.
  
   Левый фланг основной позиции по распоряжению Михаила Илларионовича был загнут назад, с юго-запада на юг, к оврагам и лесу, чтобы лучше применить его к местности. Это была вынужденная мера после того как подступающие наполеоновские войска завязали кровопролитное, истощающее сражение за шевардинскую позицию и двинулись в ее обход, выиграв у русской армии часть плохо прикрытого пространства на Старой Смолянке. Но благодаря большой естественной глубине обороны, Кутузов имел и использовал такую возможность. Это распоряжение компенсировало потерю и укрепило русские построения, исправив слишком косое, поначалу, расположение фронта и вынудив 2-ю армию ускориться с возведением семеновских укреплений [42]. Возникший 'перелом' общей боевой линии в районе высоты Курганной не стал бы негативным моментом, если бы не другие, менее очевидные организационные и тактические просчёты.
  
   Авторитетное мнение о том, что этот перелом дал возможность французским батареям, действовавшим в районе левого фланга 'поражать в тыл войска центра и правого фланга', было высказано А.П. Ермоловым [43], возглавившим контратаку на батарею Раевского. Вероятно, оно разделялось находившимся рядом с ним и погибшим в этой контратаке начальником артиллерии русской армии генерал-майором А.И. Кутайсовым. В XIX веке оно стало общепризнанным, используясь для обучения офицеров артиллерии (ведь его автор, находившийся в войсках 1-й армии М.Б. де Толли, а затем на батарее Раевского, сам наблюдал действия французских пушкарей). И всё же оно не вполне справедливо. Строго говоря, не 'перелом' русской боевой линии под 30-35 градусов, а её дальнейшее 'продавливание' наступающими французами в совокупности с недоработкой русского командования по части противодействия такому (весьма прозрачному) намерению противника, дало ему место для установки и время для эффективного действия батарей продольного (фланкирующего) огня.
  
   М.И. Кутузов вовсе не был таким неучем, чтобы совершать грубые позиционные ошибки. Изначально Наполеон не имел возможности установки фланкирующих батарей. Они оказались бы в поражаемой зоне (в те времена предельная дальность стрельбы полевой артиллерии составляла 2700-2800 м, а эффективная - не более 1100-1200 м ядрами и 500-800 м картечью) [44, 45]. К тому же, в ходе боя, русские сами могли использовать ломаную конфигурацию своей главной линии обороны для фланкирующего артиллерийского огня по атакующих Багратиона французам, если бы овладели инициативой и были к тому готовы.
  
   Применительно к позиционным (статическим, а не динамическим) тактическим факторам, автор склоняется к мнению Клаузевица, что общая выгнутость русского фронта и охватывающее расположение французов привели к несколько большей концентрации французского огня в расчете по площадям [46]. Это не столь существенно и драматично, но при плотных строях 2-й линии и резервов, располагающихся в пределах максимальной дальности артиллерийских выстрелов, тоже не безобидно. Заметность потерь от такого случайного или беспокоящего огня находится на совести русского командования, но относится не столько к огрехам занятой позиции, сколько к пренебрежению активной тактикой в обороне, - эволюциями собственных войск на ней. Это же самое небрежение, повторимся, привело в разгар битвы к подарку для французов - возможности открыть артиллерийскую фланконаду.
  
   Широкий, стратегический взгляд Михаила Илларионовича на Бородинскую позицию был вполне адекватен и соответствовал его широчайшему образованию. Но вот с планированием и ведением боя на избранной, весьма хорошей (хоть и с определенными недостатками) позиции, с расположением основной массы русских войск на Бородинском поле, его инженерным оборудованием и действиями русской артиллерии в ходе сражения, - все не так однозначно. В этих важных сферах деятельности полководца обнаруживаются тактические, профессиональные слабости и ошибки Кутузова, вызванные как его характерологическими особенностями и ограниченной (по сравнению с Наполеоном) физической функциональностью, так и недостатком современных военных знаний (придворная ориентация!) и практики борьбы с наполеоновской армией. В этих деталях и спрятался 'бородинский' дьявол.
  
   Говоря об инженерном оборудовании Бородинской позиции, менее всего ошибок (как бы это не показалось странным) было сделано при строительстве батареи Шульмана-Раевского, Шевардинского редута и Багратионовых флешей, к которым приковано основное внимание критиков, указывающих на их слабость.
  
   Так, ещё Л.Л. Беннигсен предлагал построить на месте батареи Раевского круговое сомкнутое укрепление, вооруженное 24-36 батарейными (12-фунтовыми) орудиями, стремясь создать условия для использования русского перевеса в тяжелой артиллерии. Но М.И. Кутузов предпочел мнение К.Ф. Толя о целесообразности сооружения люнета с 18-ю пушками, который был вооружен разнородной батарейной артиллерией, включая единороги [47]. По совету того же Толя, у Шевардино был сооружен пятиугольный редут на 12 орудий. Сооружение Багратионовых флешей также оценивается как весьма плохое [48]. Фактически это были два люнета - северный и южный, на 7 и 11 орудий соответственно, и позади северного люнета - редан на 5 пушек, служащий для обстрела пространства между люнетами и крайнего левого фланга к лесу. Так их и называли французы: 'les redants' [49].
  
   О неисполнении рекомендаций Л.Л. Беннигсена очень сокрушался И.П. Липранди, генерал-квартирмейстер 6-го пехотного корпуса, сооружавший по указанию К.Ф. Толя центральную батарею. Он впоследствии считал даже, что 'если бы, относительно этого пункта последовали совету Беннигсена, и, вместе с тем, не ломали линии и оставили 6-й и 7-й корпуса на первоначальных местах, то битва была бы самая решительная в нашу пользу и, как предсказывал Беннигсен, могла иметь исход Полтавской... Эта высота, укрепленная так, как предлагал он, крайне затруднила бы подступ к Семеновским флешам, жестоко поражая неприятеля во фланг' [50].
  
   Однако же, относительная слабость всех этих оборонительных сооружений была нужна Кутузову, чтобы вовлечь Наполеона в бой на левом фланге русских войск. Следует думать, что колебаниями между необходимостью инженерного усиления русских позиций и опасностью 'направить Наполеона' в другую сторону от замысла обороны, как раз и была вызвана задержка в строительстве центрального укрепления, а также отказ от его вооружения мощной и многочисленной артиллерией.
  
   Можно было, конечно, усилить Курганную высоту по тому типу, как предлагал генерал Беннигсен, но тогда Бонапарт вряд ли проигнорировал бы столь сильную центральную и фланкирующую позицию. К переносу его атакующих усилий на русский центр могли способствовать и слишком сильные шевардинские и семеновские укрепления, а русский главнокомандующий этого не хотел. И тут, учитывая известный нам ход сражения, он оказался прав. Сразу врубившись в центр, ближе к рокадным коммуникациям и путям отступления русской армии, Наполеон мог создать более опасный ход боя. Михаил Илларионович, как высший руководитель инженерных работ, недоработал вовсе не тут, а в других местах Бородинского поля.
  
   Наряду со скрытыми просчетами, широта воззрений Михаила Илларионовича и его попытки противодействовать даже иллюзорным французским замыслам привели к некоторым лишним работам. 'Было сооружено цепное укрепление у леса, за правым крылом позиции. Эта постройка, обращенная фронтом к реке Москве, не могла принести никакой пользы' [51]. Очевидно, это было сделано под впечатлением от смоленского маневра Наполеона через Днепр, в опасении, что он сможет так же неожиданно 'рокироваться' через Москву-реку на север. В то же время, как упоминалось, не были обеспечены укреплениями дефиле на Старой смолянке; не были сооружены замаскированные спуски и мостки на Колоче, что привело к невозможности перебросить на западный берег речки ничего, кроме конницы, и превратить рейд Платова и Уварова в полноценный контрудар; пехота первой линии не была прикрыта шанцами и брустверами, хотя это предполагалось сделать по сведениям И.П. Липранди и М.И. Богдановича [52, 53].
  
   Вскрывая причины излишнего внимания и настороженности Михаила Илларионовича к своему правому флангу, продолжавшемуся почти до самого конца Бородинского противостояния, следует упомянуть малоизвестные факты, давно указанные Н.П. Поликарповым и А.В. Геруа.
  
   Так, 23 и 24 августа состоялись бои правого (северного) арьергарда 1-й русской армии под командованием генерал-майора барона Крейца в деревнях Мышкино и Глазово (северный берег Москвы-реки), причем в последнем случае неприятельский отряд был довольно сильный, и стремился отрезать Крейца от Бородино [54]. Кроме того, в своих арьергардных боях центральный русский арьергард П.П. Коновницына 'был обходим неизменно с правого своего фланга' [55]. Это давало поводы думать, что главные силы Наполеона находятся на Новой смоленской дороге и к северу от неё, и объясняет, почему Кутузов придал преувеличенное значение фортификационной обороне своего правого фланга со стороны Москвы-реки, хотя основные силы французской армии 25-го августа обнаружили себя южнее.
  
   Вместе с тем Скугаревский указывает на шаблонность подхода русского командования к укреплению Бородинского поля. При косом расположении позиции к путям наступления противника и собственного отхода тактикой того времени рекомендовалось выставленный вперед фланг укреплять редутом, а отставленный назад и приближенный к собственным путям отступления - открытыми с горжи укреплениями, 'чтобы в случае потери их облегчить резервам вновь овладеть ими'. Шевардинский редут и правофланговые Масловские люнеты были построены в буквальное исполнение этих рекомендаций [56].
  
   Затем, как давно стало известно, - вследствие малого времени на разведку Бородинской позиции (вот тебе, бабушка, и политический популизм с прекращением работы квартирьеров в Гжатске), её схемы, выполненные К.Ф. Толем и его сотрудниками, оказались весьма не точны. 'Келейная' организация управления армией, где штабные влияния не были включены в законные рамки, и где ответственность была возложена на одних, а доверие даровано другим, не могла не отразиться на деле, особенно при условии, что отяжелевший телом главнокомандующий был лишен возможности личным повсеместным присутствием в бою и личным вмешательством на месте предупреждать неизбежные скрещивания противоречивых распоряжений, отдаваемых разными лицами равного фактического значения от имени единого главнокомандующего' [57]. Тем же образом, Кутузов не имел возможности лично и дотошно проверить полученные им от армейских квартирьеров сведения.
  
   В результате, ошибки, допущенные при выборе и разметке Бородинской позиции К.Ф. Толем, сначала укрылись от внимания главнокомандующего, а затем были заретушированы исходящей от того же Толя и прочих лиц из ближайшего окружения Михаила Илларионовича, панегирической исторической традицией. Они же, касательно основной русской позиции, были таковы, что ее общее протяжение оказалось преуменьшенным на 1 версту (6,5 верст указанных Толем против 7,5 верст истинного расстояния), а избыточная пересеченность и угловатость 'прилизана'. Неудобства и невыгоды для Наполеона в нападении на правый русский фланг, поначалу вовсе не такие очевидные, были преувеличены последующей ретушью, проведенной при переведении 'сколков' и набросков русской позиции в красивые, 'парадные' планы, начиная с 1814 года [58].
  
   Все эти факторы вместе привели к определенному пренебрежению полевыми укреплениями в центре и на левом фланге Бородинской позиции, возведению их значительной части в местах, где они не пригодились в ходе сражения. И это досадно, потому что времени на возведение необходимых сооружений у русской армии с вечера 22 августа, когда она пришла на позицию, было достаточно.
  
   Наиболее остро чувствовал общую протяженность русской позиции Л.Л. Беннигсен, не считавший Колочу и её обрывы непроходимыми, а потому активно занимавший внимание Кутузова требованиями усиленного фортификационного укрепления обоих флангов и подвергший резкой критике К.Ф. Толя: 'Толь, при выборе позиции, удовольствовался прикрытием фронта несколькими маленькими, плохонькими речками, которые можно перейти в вброд в любом месте, и оставил без опоры оба крыла, полагая, что несколько худых полевых укреплений, возведенных наскоро, достаточны для их прикрытия... Обратите внимание на то, что расстояние от крайней батареи нашего правого фланга до таковой на нашем же левом фланге... составляло более шести верст, так что войска и резервы одного крыла никогда не могли вовремя поспеть на помощь другому крылу, что и случилось 26 августа'. Михаил Илларионович, однако, прислушался к Леонтию Леонтьевичу лишь в создании полевых укреплений правого фланга (то есть, в наименее полезной части его предложений), где севернее Горок были построены 4 батареи на 32 орудия и 1 пехотный ложемент, а в остальном доверился себе и Карлу Федоровичу, вынудив пораженного генерала к замечанию: 'Полковник Толь совершенно овладел умом князя Кутузова' [59].
  
   Получается, Кутузов думал, что 'левое' и 'правое' операционные направления на Бородинской позиции расходятся не так широко, как это было в действительности, и он не так далеко отвлекает свое внимание и силы от левого фланга. При этом он видел в центре и справа больше угроз, чем видим сегодня мы на наших картах и планах, а слева - наоборот, меньше. Наибольшей из этих угроз был удар в русский центр, который в случае успеха по кратчайшей линии выводил Наполеона на Новую Смоленскую дорогу и давал ему преимущество в организации параллельного преследования разбитых русских войск [60]. Хуже того, при повороте части прорвавшихся французских сил в тыл 1-й русской армии могло произойти её отбрасывание в 'мешок', в треугольник Колоча - Москва-река, чему мог содействовать вспомогательный удар Бонапарта с севера через Москву-реку, оттуда, где русских войск вообще не было, и предотвратить его было нечем. И хотя Н.А. Окунев убедительно доказывал, что такое окружение не могло произойти при прорыве наполеоновских полчищ по Старой смоленской дороге [61], при прорыве врага через центр, по кратчайшей линии к путям отступления русской армии, это могло стать реальностью. В то же время, недооцененная угроза обхода на левом закрылке прояснилась только с Шевардинским боем во второй половине дня 24 августа.
  
   Вот чего боялся Кутузов, а вовсе не того, что французы 'попрут' прямо на правый русский фланг, карабкаясь на колоченские обрывы, и почему он так манил противника к себе налево, отказываясь от серьезного фортификационного оборудования левой части Бородинского поля. Именно поэтому главные русские силы, 1-я армия М.Б. Барклая де Толли были сосредоточены справа, где они могли оказаться в центре сражения, готовые 'на короткой руке' податься в любом направлении.
  
   При этом русский главнокомандующий рассчитывал вышеописанного сценария битвы избежать. Также, в отличие от Беннигсена, Кутузов отчетливо понимал, что желанную для Леонтия Леонтьевича оборонительную позицию шириной не более 3-4 верст найти практически невозможно, а Бородинская такова, что сразу по всем направлениям Бонапарт атаковать не будет, и, начав бой, уже не сможет радикально переменить направление своего удара. Если французы нанесут главный удар по 2-й армии Багратиона, как он им предлагает, то ставший пассивным правый фланг можно будет использовать для подкрепления активного точно так же, как если бы русские силы были эшелонированы в глубину. Но вот только в оценке недостаточной скорости этого маневра прав оказался не он, а Беннигсен. Иллюзорная надежда оказаться сильным 'и тамо и овамо' привела к тому, что Михаил Илларионович не решил, буквально отказался от решения дилеммы, которую Клаузевиц полагал очевидной: 'одно из преимуществ позиции русских заключалось в том, что это (атаку французов на левый фланг) можно было предвидеть с полной уверенностью' [62].
  
   Это была классическая самонадеянность - думать, что он при помощи рокадного маневра прикроет сразу несколько точек, сделав то, чего не сможет и даже не попытается сделать Наполеон, обычно производивший концентрацию своих сил на одном решающем направлении. Она привела к фактическому отказу, фатальному неумению русского главкома использовать крупнейшее преимущество Бородинской позиции, которое он сам хорошо понимал, но не сумел правильно задействовать. Вероятно, над Михаилом Илларионовичем довлел его дунайский опыт. Там он успешно перемещал войска по удобному северному берегу реки. Турки же, на неудобном южном, этого делать не успевали.
  
   При поверхностном взгляде на военное дело, принятый Кутузовым вариант расположения войск на поле боя обеспечивал их маневр во все стороны, суля выгоды на все случаи течения битвы. Михаил Илларионович, вообще любящий создавать многочисленные резервы, пришел к нему тем более охотно и быстро, что он по-прусски любил держать войска в полной готовности в плотных колоннах и строях, на что солдаты охотно идут лишь при чувстве своего стояния на передовой. К такому решению располагали и особенности Бородинской позиции: в глубину она становилась все более узкой и пересеченной, там резервы оказывались на путях отхода войск левого фланга, что всегда нехорошо. Зато перемещение русских корпусов вдоль линии фронта обещало быть организованным и быстрым, как в силу её малой длины, так и по той причине, что они уже загодя были развёрнуты как во фронт, так и для флангового движения колоннами.
  
   Если бы военное искусство того времени состояло только в тщательном учете всех оперативных возможностей противника и выборе лучшей позиции для обороны; в её соразмерном укреплении и удобстве манёвра дивизиями с одного фланга на другой, из глубины на передовую, - для кутузовских войск, даже при ошибках Толя, дело было бы 'в шляпе'. Но, во-первых, одной только обороной и на оборонительных позициях войны выигрываются редко. Во-вторых, из набора оперативных возможностей противника надо уметь выбрать ту, которой он действительно воспользуется, и противодействовать именно ей, а не всем его возможностям сразу, оставляя себя без остроты реакции на действительное событие и без превосходства сил в этом единственном, решающем месте. И в-третьих, в отличие от своего русского 'коллеги' с таким же, как у него самого, артиллерийским образованием, Наполеон пришёл к умению манёвра огнём, для чего иначе организовал свою артиллерию.
  
   По своим свойствам маневр огнем осуществляется быстрее, чем маневр войсками на местности. Из этого следует окончательный и обескураживающий вывод о том, что умная тактическая задумка Кутузова для эффективного противодействия Бонапарту при нанесении им удара по левому флангу русской позиции (к чему он сам корсиканца приглашал), не годилась. Даже если бы не было сделано ошибки в счислении общей протяженности русской позиции, никакой 'маневр ногами' не обеспечивал необходимой быстроты реакции на это событие. Задачу надо было решать иначе.
  
   Это интуитивно чувствовал Беннигсен, многократно знакомый с ревом французских пушек и напором плотных колонн наполеоновских войск. Поэтому, по мере прояснения обстановки, он отказался от части своих первоначальных замечаний, и с момента Шевардинского боя, заручившись согласием Барклая и Багратиона, стал настойчиво предлагать Михаилу Илларионовичу предварительную перегруппировку русских войск с целью усиления угрожаемого левого фланга: 'Во время этого дела я отправился на наш левый фланг к князю Багратиону... Он вполне разделял мое мнение, что Наполеон с главными своими силами сделает главное нападение на наш левый фланг; он предвидел то, что последует, если наша армия будет оставаться в занимаемой ею позиции, именно, что наше левое крыло будет оттеснено с потерями. Я обещал ему представить главнокомандующему всю опасность, которая грозит части нашей армии. По моем возвращении, я отправился к кн. Кутузову и дал подробный и точный отчет всего осмотренного и замеченного мною. Я ему повторил предложение, сделанное накануне, сократить нашу боевую линию, приблизив правый фланг' [63]. Аналогичное мнение составил себе Клаузевиц [64].
  
   Но тяга Кутузова к попыткам решения комплекса задач на все превратности войны и случаи военно-политической жизни, была неистребима. Хотя опасения и настойчивость генералов несколько встревожили его, он ничего не сделал. Никаких распоряжений не последовало. Впрочем, Скугаревский замечает, что ночью, на тесной и загроможденной войсками позиции исполнять крупное фланговое перемещение было рискованно. Сопутствующая ему путаница и перемена полос обороны, к которым уже привыкли войска, могли плохо сказаться в ходе боя наутро следующего дня [65]. То есть, время было уже упущено. Чтобы сделать движение полезным и неожиданным для Наполеона, следовало готовить его уже тогда, когда оно начало обсуждаться. Ничто не может заменить деятельной воли главнокомандующего, а ее не было. Согласования и попытки переупрямить главкома не успевали за событиями. Впереди были не турки, которые позволили это сделать под Слободзеей, а французы. Остается сожалеть, что компромиссного решения, - вместо общего движения перебросить ночью налево еще один, 2-й или 4-й корпус, также не было принято.
  
   С этой глухой обороны, рассчитанной 'на все случаи жизни', при отказе от проработки наступательных действий (со времен Суворова это было военным дилетантизмом) и невнимательном, схоластическом отношении к собственной артиллерии; с пассивности и придворных повадок главнокомандующего, слишком многие важные вопросы передоверявшего, но никому не позволявшего их перепроверить, - как раз начинались все слабости бородинского замысла и тактики М.И. Кутузова, не искупаемые никакими его частными позиционно-тактическими 'находками'. В этих отношениях он отступил на шаг назад от Барклая. Как верно заметил наш выдающийся стратег, генерал А.А. Свечин, Кутузов 'значительно уступал в военном отношении' Барклаю, 'еще менее Барклая рассчитывал на тактическую победу над Наполеоном' и организовал Бородино 'не как борьбу за победу, а как великое, требуемое политикой кровопускание' [66].
  
   Упустив стратегические возможности, вытекавшие из своевременной перемены операционной линии, оказавшись по совершенно правильному суждению Бутурлина в положении, когда 'в такой близости от столицы нельзя было спасти оную иначе, как победою' [67], Михаил Илларионович проиллюстрировал психологию зажатой в угол жертвы, готовящейся лишь устоять, и недостаточно поработал в этом отношении.
  
   'При счастливом отпоре неприятельских сил, - гласила диспозиция Кутузова от 24 августа, - дам собственные повеления на преследование его' [68]. Ничего, однако, в план будущего сражения для развития подобного хода событий заложено не было. Более того, Наполеон с легкостью мог встать на рубеже отбитого им Шевардинского редута и Колочи в такую же эффективную оборону. Для этого избранная К.Ф. Толем местность благоприятствовала не только русским, но и французам. Возвращаясь к мытарствам К.Ф. Толя при М.Б. Барклае де Толли, за выбор 'обращенной в другую сторону' позиции у Дорогобужа, мы видим, что и при Бородино он избрал точно такую 'обратимую' позицию.
  
   Наполеон своим наметанным глазом отданного ему выгодного рубежа не пропустил. В самых ранних описаниях Бородинской битвы отмечается: 'неприятель перед линией своей построил несколько укреплений' [69]. Шевардинский редут, располагаясь посередине боевой линии между Утицей и Горками, был хорошей точкой обозрения событий, должных развернуться на главном направлении поля боя, и Наполеон избрал его местом своего пребывания. Обстоятельство это хорошо описывается И.П. Липранди, приведшим по этому поводу целый ряд свидетельств, хотя и сумбурно подобранных, поскольку он преследовал при этом совсем другую цель, - доказать пассивность и чуть ли не деморализацию Наполеона [70]. То же сообщает и А.П. Ермолов [71]. Со стороны Бородина, где располагались войска Мюрата, высоты, с которых далеко наблюдалось поле боя, также остались за французами. 'Нельзя представить более благоприятной для наблюдения позиции, чем та, где мы находимся, - повествует Ц. Ложье, - прежде всего бросается в глаза позиция русских; она образует половину амфитеатра, или полукруг, кривая которого соответствует на другой стороне месту, где находится Наполеон. Находясь на левом фланге этого полукруга я вижу перед собой в далеком расстоянии густой лес... Из этого леса все время вырываются громадные столбы огня, сопровождаемые страшными ударами... Под блеском солнца сверкает оружие и амуниция пехотинцев и кавалеристов, марширующих навстречу одни другим' [72].
  
   Вот чем возмущался Барклай, пытаясь доказать главнокомандующему, что Шевардинский редут надо всемерно укрепить и не оставлять ни в каком случае, утверждая, что 'последствие доказало, что надлежащее укрепление сей высоты доставило бы сражению совершенный успех' [73]. И тут он был больше прав, чем не прав. Врагу отдавались крупные высоты и пространства для маневра, а русские войска вгонялись в лесные дефиле и овраги, довольствуясь высотками с обзором не намного дальше дистанции огня. Главной и единственной русской точкой дальнего наблюдения была колокольня Бородинской церкви, удерживаемая подразделениями 1-й армии Барклая, но в самом начале сражения лишились и ее. Отдавая одну активную позицию для контрнаступления, следовало найти и подготовить другую, чтобы не захлебнуться с ним точно так же, как это случилось с наступлением противника. Но ничего подобного квартирмейстерами ни сделано, ни предложено не было. Вместо этого, нашли две пробки, одну из которых (поуже) забрали себе, а вторую (пошире) подарили Наполеону; французский штопор погнулся, а своего - и вовсе не запасли!
  
   Такой подход русской квартирмейстерской службы (которую, напомним, Кутузов поставил под свой полный личный контроль) был не только основательным, но и насквозь пассивным, изобличая неверие в активную тактику как инструмент, с помощью которого можно остановить и одолеть Наполеона. Он диссонировал с заявленной Михаилом Илларионовичем целью отстоять Москву, поскольку защитить столицу иначе, чем нанеся поражение Бонапарту (т.е. без хотя-бы ограниченного использования наступательной формы боевых действий), было, как говорится, 'от лукавого'. На случай же 'неудачного дела', - всё было продумано гораздо основательней: 'генералом Вистицким несколько дорог открыто... по коим армии должны будут отступать' [74]. По карте таких путей видно три: новая и старая смоленские дороги плюс хорошая тропа, идущая между ними. За спиной русской армии Новая 'дорога на Москву была настолько широка, что русские могли следовать по ней двумя колоннами, рядом с которыми еще оставалось место для движения их артиллерии... что чрезвычайно облегчало и обеспечивало отход армии' [75].
  
   Всегда придававший большое внимание действиям артиллерии А.П. Ермолов в своих 'Записках' с момента описания прибытия к армии М.И. Кутузова перестает критиковать К.Ф. Толя, поскольку это бросило бы тень и на главнокомандующего. Тем не менее, описывая позицию при Бородине, он безлично указывает те же позиционные детали, за которые генерал-квартирмейстер подвергался порицанию М.Б. Барклая де Толли: на широкую и глубокую долину перед батареей Раевского 'совершенно от нас сокрытую' (что объясняет, зачем были нужны единороги на этой батарее); 'глубокую лощину, неудобную для сообщений' в ближнем тылу 2-й армии [76] и т. д. По оценке личных качеств Карла Федоровича Ермолов солидаризуется с Л.Л. Беннигсеном [77]. Эти моменты легко сравнить по тексту 'Записок' Ермолова и 'Писем' Беннигсена, их подтверждают в своем описании местности М.И. Богданович и А. И. Хатов [78, 79].
  
   Очевидно, на эти существенные местные изъяны для действия и транспортировки русских пушек, в штабе Кутузова не обратили внимания, увлекаясь глубиной природных препятствий для усиления обороны и завлечением на эти препятствия Наполеона. Стоило Бонапарту потеснить русский левый фланг, и условия для действия артиллерии ещё больше менялись в его пользу.
  
   И уж конечно, никакие достоинства будь какой позиции, если только она не представляет собой игольное ушко, не избавляют полководца от необходимости решать следующую после её выбора задачу - перераспределения и предварительного сосредоточения собственных сил на наиболее угрожаемое направление, стремление к которому покажет накануне битвы противник. Но этого-то М.И. Кутузов, цепляясь за иллюзорную возможность одновременного отражения всех угроз, и опасаясь быть обманутым Наполеоном, - делать не хотел.
  
   Русская, весьма хорошо примененная к местности диспозиция Бородинского боя от 24 августа, - не вполне артиллерийская и не наступательная, зато универсальная, - вполне могла быть изменена как в сторону усиления действий собственной артиллерии, так и упрочена перегруппировкой сил навстречу Наполеону, готовившему удар против левого русского фланга. Он начал определяться в ходе упорного Шевардинского боя 24 августа и последующих французских перегруппировок 25-го числа. 'С колокольни Бородина видно было, как французы все боле подавались вправо' [80]. К сожалению, из-за мнительного, застревающего, и при том властного образа мышления М.И. Кутузова, этого не произошло. Не смотря на декларацию главнокомандующего: 'В сем боевом порядке намерен я привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям' [81], действовать сообразно движениям противника у него не получилось: во всех основных соображениях он предпочел остановиться на той подробной картине, какую сам себе нарисовал.
  
   Поэтому, в течение последних суток перед Бородинским сражением нарастало несоответствие интеллектуально глубокого, универсального позиционного плана Михаила Илларионовича характеру конкретных действий Наполеона. Когда почти все французские ружья и пушки уже смотрели в грудь солдат 2-й армии Багратиона, русский главком все ещё ждал развития умозрительно видимых им угроз. За это предстояло расплатиться лишними тысячами жизней его солдатам и офицерам. В конце концов, за это России пришлось расплатиться Москвой.
  
  
   1. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 228, 229.
   2. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
   3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 163.
   4. Деккер К. История артиллерии. СПб.: Типография Х. Гипце, 1833. с. 107, 109.
   5. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 227, 229.
   6. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Том 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 29-31.
   7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1. Док. N 183, с. 150.
   8. Там же, док. N 458, с. 376.
   9. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Том 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 32.
   10. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С.6.
   11. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 162.
   12. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 168.
   13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 163.
   14. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 169.
   15. Там же, с. 170.
   16. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 170, с. 139.
   17. Там же, док. N 113, с. 97.
   18. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 143-144.
   19. Глинка С.Н. Записки С.Н. Глинки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', Типография Товарищества 'Общественная Польза', 1895. С. 254.
   20. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие, с. XX.
   21. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 223.
   22. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 11-23.
   23. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 80, с.88.
   24. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 72.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 157, с. 129.
   26. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 101, с. 109.
   27. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.73.
   28. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 75.
   29. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 17. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 24-25.
   30. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 21.
   31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 141-142.
   32. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
   33. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 169-170.
   34. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 11.
   35. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 29-32.
   36. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 17-18.
   37. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 77.
   38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, комментарий 1 к док. N 113, с. 97.
   39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 142-143.
   40. Там же, с. 165-166.
   41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 157, с. 129-130.
   42. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 9.
   43. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 187. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 78.
   44. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Том 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 26.
   45. Хомченко С.Н. Археологические находки боеприпасов как источник изучения бородинского сражения. Русские позиции // Бородино в истории и культуре. Материалы Международной научной конференции, Бородино, 7-10 сентября 2009 г. / Сост. А.В. Горбунов. - Можайск, 2010.
   46. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 77.
   47. Хомченко С.Н. Археологические находки боеприпасов как источник изучения бородинского сражения. Русские позиции // Бородино в истории и культуре. Материалы Международной научной конференции, Бородино, 7-10 сентября 2009 г. / Сост. А.В. Горбунов. - Можайск, 2010.
   48. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 141, 143.
   49. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 13.
   50. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие, с. XIII.
   51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 143.
   52. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 13.
   53. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 145.
   54. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 471, 475.
   55. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.21.
   56. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 7-8.
   57. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.13.
   58. Там же, с. 15.
   59. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 72-73.
   60. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 16.
   61. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 186-192.
   62. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 93.
   63. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 74.
   64. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 77.
   65. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 23-24.
   66. Свечин А.А. Стратегия. М.: Государственное военное издательство, 1926. С. 134.
   67. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 246.
   68. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 142-143.
   69. Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. СПб: Типография В. Плавильщикова, 1819. С. 100.
   70. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 30-32.
   71. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 186. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 77.
   72. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 138-139.
   73. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
   74. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 143-144.
   75. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 91.
   76. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 130, 184. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 21, 76.
   77. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 72.
   78. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 142.
   79. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 19.
   80. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 223.
   81. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 141.
  
  
   6.2. Шевардинский бой.
  
   23 августа 1812 года, после трехдневного ненастья, ставшего очередным, за Смоленском, испытанием его решимости продолжать русский поход, Наполеон всеми своими силами выступил из Гжатска. Маршалы Ней и Мюрат роптали, корпуса великой армии, все хуже снабжаемые, принуждаемые жить грабежом, теряли много людей отставшими и больными. По изложению М.И. Богдановича, Бонапарт даже пообещал своим сподвижникам: 'Ну, делать нечего! Если погода не переменится, то мы не пойдем далее!' [1].
  
   Злодейка-погода, однако, улучшилась, а злоключения еще серьезно не сказались на боеспособности французской армии. В тот же день русский арьергард генерал-лейтенанта П.П. Коновницына был атакован авангардом Мюрата при деревнях Твердики и Гриднево. После долгого и упорного боя, в ночь на 24-е число, Коновницын отступил к Колоцкому монастырю. Уже в четыре часа утра боевые действия начались снова [2].
  
   Коновницын, понимая, что имеет дело не с идущим впереди французской армии отрядом, но с головой мощного потока, 'отослал назад пехоту с тяжелой артиллерией' (во избежание её захвата) и 'требовал умножения кавалерии' [3]. Эти распоряжения быстро оправдались и позволили ему уничтожить три эскадрона гусар легкой кавалерийской бригады генерала П. Мурье в бою при деревне Валуево. Однако, ввиду дальнейшего поспешного отступления Коновницына, который ясно видел 'полную невозможность не только удержать, но и задержать временно противника', за этот успешный бой (за 24-е августа центральный арьергард имел в потерях 2 убитых, 17 раненых и 29 лошадей) [4] никто был награжден.
  
   Отгадка скупости главнокомандующего, вероятно, состоит в том, что, помимо, Шевардинского, на левом берегу Колочи должен был строиться Бородинский редут, прикрывающий от внезапностей центр и правый фланг русской позиции, что из-за быстрого отступления арьергарда стало невозможным [5]. Это обстоятельство должно было подкрепить мнение М.И. Кутузова о возможности отступить с Шевардинской позиции, которое передает Барклай.
  
   Вслед за этим французы 'в больших колоннах пехоты, кавалерии и артиллерии' подступили к едва завершённому Шевардинскому редуту, защищавшемуся войсками из состава 2-й русской Западной армии под командованием генерал-лейтенанта А.И. Горчакова 2-го (брат и. о. военного министра в Петербурге) и явно обнаружили свое намерение 'атаковать Доронинско-Шевардинскую позицию' [6]. К этому времени Горчаков успел занять редут 9-ю батарейными 12-фунтовыми орудиями, и подтянул к нему пехоту 27-й дивизии Неверовского (состоявшую из 12 батальонов с 21 орудием), 'дабы в случае отступления арьергарда генерал-лейтенанта Коновницына... служить ему подкреплением' [7].
  
   Всего для обороны редута было выдвинуто 14 батальонов пехоты, кавалерии же на этот бой было назначено 38 эскадронов: драгунские полки 4-го кавкорпуса генерал-майора Сиверса: Харьковский, Черниговский, Киевский, Новоросийский, два эскадрона Ахтырских гусар и вся 2-я кирасирская дивизия И.М. Дуки. Позднее в качестве подкрепления подошла 2-я гренадерская дивизия принца Карла Мекленбургского. Со стороны деревни Дорониной, Фомкино и берега реки Колочи Шевардинскую позицию защищали 5-й, 49-й и 50-й егерские полки [8, 9].
  
   Отступивший от Колоцкого монастыря Коновницын оставил Горчакову своих егерей, занявших села Фомкино и Алексинки с кустарником между ними, а конницей пошел к основным русским позициям.
  
   Как только Наполеон увидел редут, находившийся на высотке, мешавшей обозревать находящуюся за ней местность, и затруднявший действиями своих пушек и стрельбой рассыпанных впереди него егерей наступление по большой дороге к с. Бородино, он приказал взять его. Против русской Шевардинской группировки из состава 2-й армии Багратиона, в общем числе до 18 тысяч человек и 46 пушек, были брошены вдвое большие силы при поддержке 180 орудий. Завязавшийся бой носил исключительно упорный и кровопролитный характер, причём П.И. Багратион, после утраты Шевардинского укрепления, провёл крупную контратаку силами 1-й и 2-й кирасирских дивизий. Таким образом, Шевардинское дело было чрезвычайно крупным, происходя на обширном пространстве у левого фланга русской главной позиционной линии, что важно для понимания его роли и места в генеральном сражении.
  
   Действия сторон в этом бою говорят о том, что они воспринимали Шевардинскую позицию не как арьергардную, а как первую и важную линию основной. Во всяком случае, таков был взгляд Барклая, и, возможно, начавшего солидаризироваться с ним князя Багратиона, которого тоже не могла радовать отдача возвышенности, с которой можно было развернуть наступление. В то же время в штабе Кутузова очень большого значения Шевардинскому бою поначалу не придавали, исходя из воззрений о желательности завлечения врага в глубину русской обороны и преувеличенного представления о труднопроходимости Старой смоленской дороги. По мнению противника, русская позиция 'была выдвинута на несколько сот сажен перед фронтом главных сил и предназначалась... для того, чтобы служить центром и принять нашу первую атаку' [10]. Такое же воззрение на Шевардинскую позицию попало в 18-й бюллетень Великой армии Наполеона [11].
  
   Позднее, с русской стороны, вопреки наметившейся традиции сглаживать события на левом фланге Бородинской битвы, отмечалось: 'Некоторые наши военные писатели говорят, что бой был предназначен для обнаружения развертывания противника (явный камень в огород Д.П. Бутурлина и М.И. Богдановича); но, правду сказать, и с колокольни Бородинской церкви видно было, что Наполеон устремляет всю свою силу против нашего левого фланга. Очевидно этот бой имел другое значение - удержать Шевардинский редут, чтобы остановить обход левого фланга' [12].
  
   Можно принять, что такова была точка зрения Багратиона, полагавшего свой левый фланг в опасности обхода, о чем вполне определенно говорит тот же Барклай: 'Князь Багратион также представил, что по левой стороне, в некотором расстоянии от деревни Семеновской, находилась прежняя Смоленская дорога, через которую неприятель мог обойти его левый фланг. Но князь Кутузов и Беннигсен утверждали, что сия дорога могла быть легко защищаема нестроевыми войсками' [13].
  
   Правота Багратиона подтвердилась начавшимся обходным движением Понятовского. Генерал Карпов, стоявший с казачьим отрядом на Старой смоленской дороге, донес о появлении против него значительных сил [14], и Кутузов, по свидетельству Михайловского-Данилевского, часто пересылавшийся во время Шевардинского боя с Багратионом [15], начал осознавать оптимистично проигнорированную им и его штабом угрозу. По предложению Толя он посылает инженер-капитана Фелькнера 'для приискания в лесах на Старой смоленской дороге местности, удобной для расположения части сил армии'. При этом Михаил Илларионович яко бы сказал капитану: 'Когда неприятель употребит в дело последние свои резервы на левый фланг Багратиона, то я пущу ему скрытое войско во фланг и тыл'. Капитан Фелькнер вскоре возвратился, доложив, что такое место имеется за Утицким курганом, в верхней части Семеновского оврага. По приказанию главнокомандующего, в ночь с 24 на 25 августа, Толь со всей поспешностью перевел туда из общего резерва 3-й пехотный корпус и семь тысяч ратников Московского ополчения [16, 17].
  
   Впоследствии эту фразу Кутузова некоторые историки начали понимать как подготовку чуть ли не решительной засады на Наполеона, и винить в ее расстройстве генерала Беннигсена. На самом же деле, по весьма убедительному разбору А.В. Геруа речь шла скорее о том, что от первоначального замысла пассивного парирования обхода, Михаил Илларионович пришел к осознанию недостаточности этой меры, и назначил корпусу задачу активного парирования [18]. Таким образом, выяснилось, что Шевардинская позиция и вся армия позади нее не обеспечены от обхода слева, что является серьезным диспозиционным просчетом. Такое положение вещей, наряду с тактической и обсервационной ценностью этой русской позиции, определило как необходимость упорно удерживать Шевардинский редут до наступления ночи и совершения движения Тучковым, так и оставление его.
  
   Исходя из первоначальных установок штаба Кутузова, а затем из вскрывшейся необходимости, становится понятным, почему никакого письменного приказа на оставление редута историкам обнаружить не удалось. В общем виде возможность отступления была оговорена заранее, а упорный и длительный характер возникшего боя все более определялся соображениями, прояснявшимися как раз в течение дня 24 августа. Они заставляли Багратиона наращивать силы, вместо того, чтобы отходить. Об отдаче приказа лично Кутузовым в 11 часов вечера (вероятно после доклада ему о выдвижении Тучкова) упоминают Н.Д. Неелов и М.И. Богданович [19, 20]. А.И. Хатов же пишет, что когда этот приказ был отдан русским главнокомандующим, дабы не подвергать войска, сражающиеся на Шевардинской позиции риску обхода со стороны далеко продвинувшихся через кустарник поляков Понятовского, его исполнению до наступления полной темноты противился князь Багратион [21]. Как видим, ситуация была такова, что в ходе отношений Кутузова и Багратиона легко могло иметь место и одно, и другое по схеме: предложение главнокомандующего (на основе его первоначального плана) отступить от недостроенного и разрушенного в ходе боя редута, - отказ Багратиона, - уяснение Кутузовым повышенной опасности, - приказ Тучкову, - отход Багратиона.
  
   В таком свете Шевардинский бой следует толковать как начатый Наполеоном ввиду явной и большой важности этой позиции, что безуспешно пытался растолковать Кутузову Барклай. Затем бой поддерживался Багратионом для минимизации последствий назревающего тактического поражения. Оно заключало в себе не только отдачу врагу хорошей позиции, но и угрожающий обход русского левого крыла (нащупай его враг) из-за крупной квартирмейстерской ошибки. Последние соображения наконец-то проникли в кутузовский штаб, и вызвали экстренное перемещение 3-го пехотного корпуса. Затем все было припрятано ответственными лицами и панегирической исторической традицией.
  
   Эта ошибка произошла вследствие крайне малого времени на обозрение и картографическую съемку Бородинской позиции, весьма поздно разысканной. Первоначально М.И. Кутузов намеревался дать сражение на Колоцкой позиции, о чем 21 августа (2 сентября) отписал Ф.В. Ростопчину. Но в тот же день он передумывает, и сообщает московскому губернатору: 'Армия отступит еще на двенадцать верст, где займет позицию для сражения, гораздо выгоднейшею признанною' [22]. Времени на доразведывание практически не было, поскольку квартирмейстерская часть была озабочена определением и оборудованием лагерных мест после этого перехода, а затем началось обсуждение фортификационных вопросов. Вероятно, сказалось и общее ухудшение работы квартирмейстерской службы, вызванное тем, что Михаил Илларионович изъял ее из-под контроля командующих 1-й и 2-й армиями, но не мог в той же степени контролировать сам. Такое ухудшение в виде 'неисполнения осмотра мест' по ходу отступления соединенной армии отмечают Барклай и неизвестный респондент Михайловского-Данилевского [23].
  
   Собственно, на это намекал и Клаузевиц, говоря, что позиция при Бородине являлась 'парадной в том смысле, в котором этот термин применяется к лошадям, которые на первый взгляд обещают больше, чем могут дать. Правый фланг примыкал к Москве-реке, не имеющей здесь бродов, фронт прикрыт речкой Колочей, протекающей по довольно глубокой долине; все это создавало первое неплохое впечатление и сразу же подкупило генерал-квартирмейстера' [24]. Для левого же фланга и закрылка выгоды, исходя из расположения основных путей (двух смоленских дорог), были невелики, удлиняя пути отхода левого фланга и ставя его под угрозу обхода. Впрочем, Клаузевиц, вероятно, не знал о хорошей тропе Семеновское-Псарево-Татариново с выходом на Новую Смоленскую дорогу (не так уж поверхностен был Толь), но и не мог предвидеть проруху русских квартирмейстеров, приведшую его суждение об опасности для левого фланга армии к реальности.
  
   К аналогичному мнению пришел М.И. Богданович, заявив, что 'позиция при Бородине была нами занята ошибочно, из желания воспользоваться сильнейшей частью её, за рекой Колочею. Расположив почти треть армии между Горками и рекой Москвою, где достаточно было поставить для наблюдения за неприятелем несколько тысяч человек легких войск, мы подвергли опасности центр, и в особенности левое крыло нашей позиции' [25].
  
   Непосредственной причиной просчета, по всей вероятности, была путаница в названиях сожженных деревень, из-за чего вся привязываемая к ориентирам населенных пунктов местность 'сдвинулась' и лесное дефиле, через которое проходила Старая смоленская дорога, оказалось зауженным против реальности примерно на одну версту. Для лесистого дефиле и перспектив его обороны - это дистанция огромного размера. Если съемка местности велась в направлении с юга на север, от Старой к Новой Смоленской дороге, этот просчет также объясняет и упомянутую ранее ошибку (тоже на 1 версту) в счислении общей протяженности Бородинской позиции. Наиболее подробно эти моменты, с указанием на несоответствие русских и французских планов поля сражения, изложены у А.В. Геруа, указавшего, что французский план 'в отношении расстояний вполне совпадающий с современною верстовою картою', но это не соблюдается для плана Толя.
  
   'На месте, обозначаемом на русских чертежах (их картами назвать нельзя), - говорит Геруа, - д. Утицы - лежала выжженная деревня Старо-Ельня, которая находилась, вполне согласно с указанием реляции Кутузова о д. Утице как раз на одну версту расстояния от д. Семеновской' [26]. То же самое сообщает, рассказывая о своих позиционных опасениях, Клаузевиц: 'Такое построение было тем более недопустимо, что на расстоянии полумили от большой дороги проходит другая дорога на Москву через селение Ельню, ведущая непосредственно в тыл этой позиции' [27]. Это мнение непосредственного участника Бородинской битвы подкрепляет догадки Геруа, который, проводя свой анализ, на Клаузевица вообще не ссылался, и убеждает нас в их обоюдной правоте. На наших же схемах Бородинской битвы Утица доныне показывается там же, где и на квартирмейстерских 'кроках' с собственноручной отметкой М.И. Кутузова, - на месте деревни Старо-Ельня.
  
   Ирония может быть такова, что не будь путаницы, представляющей Утицко-Бородинскую местность излишне тесной и защищенной с южного фланга, не была бы избрана для сражения Бородинская позиция. Но когда дело было сделано, и армия оказалась на ней, не оставалось ничего другого, как заняться адаптациями, попутно скрывая ошибку, чтобы не понести ответственности (не будем забывать, что Кутузов был вспыльчив). Не искорененная до конца путаница на местности и эти адаптации (импровизации) серьезно и отрицательно сказались на боевых действиях 3-го пехотного корпуса в ходе Бородинского сражения 26 августа.
  
   В донесении царю Кутузов дипломатично не упомянул об отходе 2-й армии от Шевардина, отослав тому план расположения войск на новых, Семеновских позициях и представив этот бой как победоносное отражение неприятеля на всех пунктах. Широко распространялась информация о захваченных возле редута атакой Глуховского полка французских пушках, которых было увезено с собой 5, а самодержцу Михаил Илларионович со своей обычной хитрецой доложил о 8, 'из коих три, совершенно подбитые, оставлены на месте' [28]. Не было нигде упомянуто и о семи оставшихся в редуте русских 12-фунтовых батарейных пушках, прислуга и тягловые лошади которых были полностью перебиты, повреждены орудийные лафеты.
  
   В совокупности с паузой в активных действиях, взятой Наполеоном 25 августа, это питает общепринятую версию о Шевардинском бое, как о заранее спланированном арьергардном, для выигрыша времени. Однако он не был таковым, развиваясь не 'до', а 'в' системе первоначально определенных к битве рубежей левого фланга. Вопрос о том, где по замыслу русского командования проходил фронт армии, был прояснен еще Скугаревским, показавшим, что на принадлежность редута к основной позиции указывают как система фортификации Бородинского поля, так и документы Кутузова [29].
  
   Тактически этот бой является частью Бородинского сражения, поскольку его целью с русской стороны было воспрепятствование обходу левого фланга основной позиции и выигрыш времени для усиления ее закрылка. Даже если б не возникло такой нужды и события развивались по первоначальному плану Кутузова, все равно Шевардинский бой был бы частью главной битвы, служа отвлечению противника от центра русской позиции и его завлечению в глубину обороны там, где она была наименее перспективной на прорыв. Естественно, ни квартирмейстерскую ошибку, ни обусловленный ею тактический проигрыш (вывели один корпус из своего резерва и уменьшили глубину обороны 'переломом' линий), - для ревнителей беспрерывных подвигов, славы и патриотических 'накачек', включать в рамки основного сражения не выгодно.
  
   Ещё одним подтверждением последнему выводу является то, как Михаил Илларионович сам рассказывал о Шевардинском деле близким людям: 'Вчерась на моем левом фланге было дело адское' [30]. Сказано прямо: не перед левым, а на левом фланге, так что и толковать тут нечего. Впрочем, если внимательно читать первый же абзац его вышеупомянутого донесения Александру I, - получается то же самое, - Шевардинский бой велся в пределах определенной Кутузовым Бородинской позиции, а не перед ней.
  
   Ему вторит К.Ф. Толь, озаглавивший свою известную работу о Бородинском сражении буквально так: 'Описание битвы при селе Бородине, 24-го и 26-го августа 1812-го года', и вводя тем самым Шевардинский бой в рамки основного сражения. Арьергардный же бой, по мысли М.И. Кутузова и К.Ф. Толя, должен был происходить при Колоцком монастыре, откуда, вопреки их ожиданиям, быстро отступил Коновницын, оголив правую, северную часть 1-й линии обороны, где находился недостроенный и не занятый войсками Бородинский редут. Опять же, Толь прямо так с первых своих слов и начинает описание битвы: 'августа 24-го дня пополудни в 4 часа, российский арьергард генерал-лейтенанта Коновницына атакован был французами при Колоцком монастыре. Превосходные силы неприятеля принудили его отступить к главной позиции при селе Бородине', после чего сразу же начинается описание боя за Шевардинский редут [31].
  
   Тем не менее, Шевардинский бой нельзя считать бесполезным, как то полагали в штабе Барклая, придерживаясь другого понятия об организации обороны и не понимая перипетий со Старосмоленским дефиле: 'Князь Кутузов, осматривая расположение войск, приказал отслонить левое крыло так, чтобы глубокая лощина пролегала перед его фронтом: конечность оного, в новом месте, приказал укрепить несколькими флешами. За сею переменою редут, оставаясь далее пушечного выстрела, сделался совершенно для нас бесполезным, и потому защищать и удерживать его не нужно было'. Исходя из ситуации, сложившейся на крайнем левом фланге русской позиции, вполне логично мнение А.И. Горчакова, который, будучи согласен с П.И. Багратионом, 'не усмотрел пользы его (редут) оставить' [32]. Наполеон, вынудив русских исправить ошибку, состоявшую в том, что они слишком выдвинули вперед не обеспеченный от обхода левый фланг, лишился хорошей тактической возможности обеспечить себе полную победу, которой он мог достичь, не атакуя, а лишь демонстрируя против редута, но употребив силы на неприкрытый еще обход [33].
  
   Как средство выигрыша времени для передвижения 3-го пехотного корпуса и завязка оборонительного Бородинского сражения на глубоко эшелонированной позиции, бой этот нес в себе огромную пользу, и принес бы ее больше, если бы из него были сделаны все должные выводы. Шевардинский бой хорошо показал, какого соотношения сил добивается Наполеон. Он преподал очередной урок массированного использования французской артиллерии. По свидетельству начальника артиллерии 3-го кавалерийского корпуса армии Наполеона полковника Л. Гриуа 'парапеты во многих местах были разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же, мёртвые' [34]. То же наблюдал и Ермолов: 'Не раз были взяты у неприятеля орудия, но огонь сильнейших батарей исторгал их из рук, овладевших ими' [35].
  
   Хотя наполеоновские потери составили более 1000 человек только убитыми и несколько сотен пленными, семь 6-фунтовых и полковых пушек, русские потеряли даже больше. Общие потери сторон оценивались как 'равномерные' или в 5 и 6 тысяч человек соответственно [36]. Русские жертвы могли быть ещё выше, если бы не хорошо проявивший себя А.И. Горчаков 2-й, вполне оправдавший хороший отзыв о себе А.В. Суворова. П.И. Багратион использовал его как своего заместителя, хотя при 2-й русской армии князь А.И. Горчаков 2-й состоял без должности. Горчаков стремился держать свои малочисленные батареи соединенно на господствующей позиции, удачно прибегал к военной хитрости в сумерках конца боя [37]. К сожалению, он получил тяжелое ранение в Бородинском бою 26 августа, долго лечился, и так и не заслужив причитающегося ему полководческого признания.
  
   В ходе боя французам не удалось взять ни одного пленного. Узнав об этом, Наполеон спрашивал о причинах. 'Ему ответили, что настроенные своими военачальниками и привыкшие воевать с турками, которые убивали пленников, русские предпочитали умирать, чем сдаваться. Тогда император впал в глубокое раздумье и, придя к заключению, что в сражении артиллерийский огонь будет более действительным, он поспешил с приказаниями о скорейшем доставлении отставших артиллерийских парков' [38].
  
   Итак, Бонапарт сделал правильные выводы из кровопролитности боя и соотношения потерь, совершено не устроившего его перед главным актом битвы. В то же время, высшим русским командованием урок опять не был усвоен. Известная рыхлость расстановки войск на глубокой и 'завлекающей' оборонительной позиции была искуплена лишь их выдающимся моральным духом и героизмом. Наполеоновские войска при Шевардино показали все свои умения, но к ним не очень-то присматривались.
  
   Пример Шевардина должен был заставить М.И. Кутузова подтянуть свои войска к местам вероятных атак, не полагаясь на запоздалое перемещение резервов в ходе грядущего сражения, а заодно пересмотреть расположение и приёмы использования собственной артиллерии, озаботиться увеличением её подручного боезапаса. Но сделаны были лишь ограниченные выводы. Перегруппировка корпусов и дивизий на угрожаемый левый фланг, рекомендуемая Кутузову всеми тремя старшими генералами русской армии, заблаговременно проведена не была. В изложении Ермолова описание этого упрямства главнокомандующего звучит как болезненный выкрик, снабженный восклицательным знаком: 'Предложение не уважено!' [39, 40, 41, 42]. Резервная артиллерия 2-й русской армии по распоряжению Багратиона была придвинута к передовой, но не сразу вступила в бой. Боевое применение орудий не приобрело необходимые формы крупных батарей с привязкой к местам действия против главных французских атак, а не к отдельным дивизиям и корпусам, продолжая страдать введением в бой 'по мере необходимости' (то есть с запозданием), и 'по чуть-чуть'. За сравнительно тихий от боевых действий день 25 августа так и не была надлежащим образом доразведана местность на Старой Смоленской дороге и ее правильное начертание не доведено до всего штаба армии, что привело к сложностям в управлении 3-м пехотным корпусом и отягченному для него течению боя 26 августа.
  
  
   1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 134-135.
   2. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 14-15.
   3. Давыдов Д.В. Сочинения. М.: Типография Бахметева, 1860. Часть I. С.17.
   4. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 473-474.
   5. Ануфриев В.П. Хронология Шевардинского боя. // Международный научный журнал Исторический Формат, N 3, 2015. С. 145-146.
   6. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 480.
   7. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 20.
   8. Там же, с. 26-28.
   9. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 9.
   10. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 35.
   11. Ануфриев В.П. Хронология Шевардинского боя. // Международный научный журнал Исторический Формат, N 3, 2015. С. 149.
   12. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 8-9.
   13. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 17. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
   14. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 150.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 222.
   16. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 28-29.
   17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 151-152.
   18. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-31.
   19. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 22-23.
   20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 150.
   21. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная типография. 1839. С. 37-38.
   22. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 142, 145, с. 118-119, 122.
   23. Замечания на официальные известия из армии 27 августа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 217.
   24. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 76.
   25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 226.
   26. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-32.
   27. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 76.
   28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 175, с. 144-145.
   29. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 6-8.
   30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 177, с. 146.
   31. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Типография А. Плюшара, 1839. С. 2-4.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 185. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 77.
   33. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 32.
   34. Гриуа Л. // Французы в России. 1812 г. по воспоминаниям современников - иностранцев. Неман - Смоленск - Бородино - Вступление в Москву / Сб., сост. Васютинский А.М. и др. М.: 'Задруга', 1912. С. 134.
   35. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 185. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С 77.
   36. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 150-151.
   37. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 478, 488.
   38. де Сегюр Ф.П. Бородинское сражение и занятие Москвы французами. М.: 'Образование', 1912. С. 10.
   39. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 15.
   40. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 19. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 27.
   41. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 164.
   42. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 186. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 78.
  
  
   6.3. Управление артиллерией и расстановка русских войск на Бородинской позиции. Проблемы и ошибки, о которых не принято говорить.
  
   Позиционные изъяны для действий, боевого питания и возможностей отступления русской артиллерии, в совокупности с необходимостью решить главную задачу нанесения максимального ущерба наступающему противнику, определили знаменитый приказ начальника русской артиллерии генерал-майора Кутайсова, данный перед сражением: 'Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем гг. офицерам, что отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собою, пусть возьмут нас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор. Если за всем этим батарея и была бы взята, хотя можно почти поручиться в противном, то она вполне искупила потерю орудий' [1].
  
   Цены бы не было этому приказу, если бы русский главнокомандующий озаботился заблаговременно двинуть массу артиллерии на 2-й и 3-й рубежи обороны, и соединить батарейные роты на выгодных местах, вместо того, чтобы удерживать пушки в резерве и мельчить батареи во избежание потери части орудий, неизбежной при атакующем образе действий противника. За пределами передовых батарей кургана Раевского и Шевардинского редута, после выполнения задачи завлечения противника на левофланговый бой, запаздывать и мельчить с артиллерийским огнем уже не стоило, и было смерти подобно. Одно дело наступающему врагу бороться с 4-16 орудийной батареей, а другое, - с 40-60 орудийной (или хотя-бы 24-36 пушечными, как предлагал Беннигсен). Крупные и вовремя введенные в бой батареи могли огнем и чугуном счистить прорвавшихся французов с поля перед собой, уменьшив жертвы собственной пехоты в борьбе с храбрым и амбициозным противником. Для этого также следовало увеличить возимый и подручный боекомплект, но о его недостатке русское командование, в отличие от Наполеона, спохватилось после битвы.
  
   В том-то и горькая суть, что Кутузов и Кутайсов понимали способы действия артиллерии и места приложения её главных усилий совершенно по-разному. Кутайсов исходил из необходимости причинения максимального урона врагу на всех артиллерийских позициях. Это было верно, а его главной ошибкой была недооценка интенсивности предстоящего артиллерийского сражения. Главнокомандующему это было не так важно, и он своего начальника артиллерии не поправил, добавив к его ошибке свою собственную. Ни в риске большим числом орудий на передовой, ни нужды в укрупнении батарей (как французы воевали с самого начала наполеоновских войн), Кутузов смысла не видел. Год тому назад прорвавшегося за Дунай Ахмеда-Пашу он удавливал без большого количества артиллерии, лишь напоследок применив ее в маневре Маркова. Да и то, правильнее говорить, что это Марков, а не Кутузов великолепно русскую артиллерию под Слободзеей применил. В результате Михаил Илларионович 'проморгал' необходимость такого образа действий и не мог использовать его, когда наполеоновские войска начали сражение и неожиданно мощно стали развивать свои атаки. Неспособность русской артиллерии вовремя усилиться и поддержать массированным огнем оборону Багратионовых флешей и Курганной высоты с батареей Раевского обошлась русской армии чрезвычайно дорого. Дорога ложка к обеду, а не в заначке на ужин.
  
   Из своей тревожности перед атакой Бонапарта и навязчивого желания сохранить резервы и материальную часть вверенной ему армии, выпускник Соединенной Артиллерийской и инженерной школы поступил с русской артиллерией словно каптенармус. Кутузов отделил, по разным источникам, от 296 до 390 орудий (от 48% до 62% пушек всей русской армии) в артиллерийский резерв, большей своей частью расположенный в Псаревском лесу впереди деревни Псаревой [2, 3], откуда они действовать не могли. Тем самым, Наполеону был отдан подавляющий артиллерийский перевес в начальной фазе сражения.
  
   Максимальные цифры назвал Л.Г. Бескровный, исчислив общее количество оказавшихся в резерве русских пушек в 474 (!) единицы. Эти цифры он поместил в качестве своего комментария на тех самых страницах кутузовской диспозиции к Бородинскому сражению, где указывалось: 'При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы как можно долее' [4]. Трудно найти более впечатляющую иллюстрацию этого неадекватного, в свете опыта наполеоновских войн, 'антиартиллерийского' решения М.И. Кутузова.
  
   Известно, что этому его шагу противились командующие армиями, особенно Багратион, поняв, что находится на линии главного удара (у него после вооружения флешей и отделения резерва, пушек почти не оставалось). Он требуемого от него количества орудий в резерв попросту не отдал, и правильно сделал. 25 августа князь П.И. Багратион отдал войскам 2-й русской армии свой собственный приказ о подготовке к сражению, в котором указал: 'резервы иметь сильные, и сколько можно ближе к укреплениям как батарейным, так и полевым' [5]. Тем самым он в противоречие с М.И. Кутузовым как бы не вступил, но, 'уточняя' общую диспозицию от 24-го числа, вернул всю резервную артиллерию 2-й армии почти к исходным местам. Отсюда и пошла дальнейшая 'пляска цифр'. Обратная переброска орудий на действующее поле битвы продолжилась в ходе боя 26 августа, перевес французской артиллерии стал сокращаться, но страшное дело было уже сделано.
  
   Изложенное решение М.И. Кутузова о невиданном по масштабам резервировании многочисленной русской артиллерии, оказавшее существенное негативное влияние на ход Бородинской битвы, выглядит таким невероятным, что А.П. Скугаревский высказал небезынтересную мысль о том, как Наполеон провел тут за нос русского полководца, рассчитывавшего обмануть его самого. Укрепления, возводимые Великой армией на отданном французам выгодном рубеже, имели цель не только предусмотрительную, как то считал М.И. Драгомиров, но демонстративную. Одной из целей демонстрации было показать оснащение этих укреплений многими сотнями пушек (т.е. убедить русских в резервировании французской артиллерии), что и увидел Ф. Глинка с колокольни Бородинской церкви. 'Они роются как кроты в земле; строят преогромные редуты, а пушек, пушек, и сказать страшно! - На одном только окопе насчитал я сто! - Но не один я был задержан любопытством на колокольне: многие генералы всходили туда же' [6]. Приведя этот отрывок воспоминаний очевидца, Скугаревский замечает: 'Сколько известно, в окопах этих во время боя не было ни одной пушки' [7].
  
   Зато Михаил Илларионович поступил ровно так, как ему показал Бонапарт - зарезервировал свою артиллерию в опасении, что тот в какой-то момент сражения введет ее в бой на новом участке, к примеру, на русском центре или правом фланге. А он бросил в огонь массу французских пушек сразу, на левом. И добился ошеломительного результата, которого Кутузов, ошибочно переместившийся в Горки (и, на всякий случай, притянувший туда к себе 30 русских пушек из резерва), не мог ни видеть, ни своевременно по донесениям понять. Эта же демонстрация могла сыграть свою роль в нежелании Кутузова перебросить в ночь перед сражением на свой угрожаемый левый фланг 2-й и 4-й пехотные корпуса, или хотя-бы один из них.
  
   Помимо отделения большого артиллерийского резерва, никак не была выправлена диспропорция в численности пушек, оставшихся при войсках первой линии. Наиболее сильной артиллерией продолжала располагать 1-я армия М.Б. Барклая де Толли (в ней силилось 35 артиллерийских рот и батарей, а всего, вместе с двумя приданными конными ротами - 444 орудия, из которых от 210 до 306, по разным источникам, в резерве). Артиллерийский резерв 1-й армии также назывался главным артиллерийским резервом.
  
   Во 2-й армии Багратиона, на которую пришёлся главный удар, артиллерийских рот и батарей было 19. Артиллерия 2-й армии была дополнительно ослаблена тем, что 46 орудий из её состава приняли бой на Шевардинском редуте (7 потеряно, у многих других побиты лошади и прислуга), а 27-я артиллерийская бригада отсутствовала во время сражения, находясь в Москве. Таким образом, в армии Багратиона, включая приданную конную роту донской артиллерии, имелось в два с половиной раза меньше пушек (180, из них от 122 до 168 - резерв). Пушки, оставшиеся после отделения резерва, как то убедительно и вопреки своим собственным окончательным выводам, показал исследователь артиллерии Бородинского сражения А.П. Ларионов, продолжали находиться при своих дивизиях и корпусах, то есть на разных участках, - распыленно [8].
  
   Царская литература о Бородинском сражении также пестрит упоминаниями малых русских батарей, иногда вынужденных даже разделять свои силы из-за тесноты пересеченной местности, а затем, - в попытках действовать против многочисленных батарей и подразделений наполеоновских войск. К примеру, на маленьком кургане у Горок было помещено всего 3 орудия 'потому что на этом пункте невозможно было поместить более артиллерии', и остальные 9 орудий батарейной роты майора Дитерихса были помещены в 200 саженях впереди [9, 10]. Конечно, для русского боевого опыта было типично разбрасывать артиллерию по всей позиции небольшими группами, так, чтобы впереди лежавшую местность можно было обстреливать перекрестным огнем. Но для условий гигантского сражения против серьезнейшего противника, подумать об укрупнении батарей нужно было, ибо несколько орудий не в состоянии остановить дивизионную или корпусную массу, к тому же поддерживаемую собственными и более многочисленными орудиями. Русские артиллеристы действовали с выдающимся героизмом, но в общей обстановке, созданной 'резервными' и 'мелкобатарейными' предпочтениями М.И. Кутузова, не могли создать огневого перевеса. Им на протяжении всей битвы владел противник.
  
   Русская артиллерийская диспозиция на участке активных боёв в тот момент, когда на русскую армию бросился Наполеон, выглядела неубедительно. Высоты у Бородина заняли четыре батареи из 32-х орудий. Батарея в люнете на курганной высоте, выделенная из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского, и поэтому, в конце концов, названная в нашей исторической литературе 'батареей Раевского' (дабы не упоминать Г.М. Шульмана с его неблагозвучной и 'непатриотической' фамилией, хотя династия Шульманов дала России нескольких артиллерийских генералов), состояла из 18 орудий. Вблизи неё, в порядках 6-го и 7-го корпусов находилось несколько батарей поддержки, вместе насчитывавшие около 60 пушек. На Семёновских (Багратионовых) флешах, не смотря на огромную значимость этих укреплений для боя, было поставлено всего 24 орудия под командой полковника Богуславского, и только с батареями, находившимися в составе поддерживающих флеши войск, общее число русских орудий на этом участке фронта достигло 52 [11]. Очень мало артиллерии было у Тучкова 1-го, в боях на Старой Смоленской дороге располагавшего 18-ю орудиями (остальные остались в резерве, а затем были направлены на участок Багратиона).
  
   Всего - порядка 230 орудий, готовых к открытию огня по первой же французской атаке, что совпадает с данными К.Ф. Толя о численности резервных орудий (390) на момент начала сражения. Остается только удивляться тому, как А.П. Ларионов, насчитавший в резерве 354 пушки, мог полагать их немедленно введёнными в дело. Отслеживая перемещения артиллерии, он пришёл к выводу, что М.И. Кутузов сосредоточил на левом фланге (вместе с резервными) 396 орудий. Да вот только когда это произошло? Сосредоточить и своевременно ввести пушки в бой - вещи и понятия весьма разные. Кутузов сделал только первое, отделив огромный артиллерийский резерв. Второе он начал делать в ходе битвы, вслед за Багратионом, по мере необходимости, в то время как Наполеон загодя и решительно произвел и первое, и второе. К тому же, весь бой фактически происходил на левом фланге, и цифра Ларионова, помимо ее перепроверки, предполагает, что надо выяснять, где находились остальные 228 русских пушек.
  
   Имеются авторитетные свидетельства, что часть русской артиллерии при Бородино так и не вступила в бой, в то время как Бонапарт направил в него всю свою артиллерию, включая гвардейскую. А.П. Скугаревский посчитал даже, что когда битва обострилась и пошла не по ожидавшемуся сценарию, 'резерв артиллерии, оставшийся в русской армии неиспользованным в ходе Бородинского сражения... просто забыли'. Он насчитал в бездействии 204 русских орудия (!) [12].
  
   По обобщению профессора императорской Николаевской военной академии генерал-майора Байова, 'Идея артиллерийского резерва на основании опыта предшествовавших войн окончательно утвердилась у нас и на практике вылилась в уродливую форму, являвшуюся препятствием к целесообразному использованию артиллерии' [13]. Тут надо уточнить, что не у 'нас', а конкретно у М.И. Кутузова, потому что в 1-м пехотном корпусе П.Х. Витгенштейна этого уродства не было, да и А.П. Тормасов Кобрин с таким 'пушечным жлобством' не атаковал. Напротив, саксонцы были подвергнуты массированному обстрелу. На счастье страны и ее армии, после Отечественной войны 1812 года службу и развитие русской артиллерии определили передовые взгляды Л.М. Иашвили (Яшвиля).
  
   На самом деле, ни в одном пункте боя русские поначалу не могли задействовать против наступающего врага более 50-60 своих орудий одновременно. И тут ничего не могли поправить усилия А.И. Кутайсова самолично расставить батареи, а затем перепроверить их расположение и состояние [14]. Против турок такая диспозиция, конечно, годилась, но не против Наполеона, всеми способами пытавшегося решить задачу, как выбить из горлышка бородинской 'бутылки' русскую 'пробку'. Ранним утром 26 августа (7 сентября) он сразу же ввел в бой против Багратионовых флешей 146 своих орудий, и потом решительно, с опережением против Кутузова и Багратиона, наращивал артиллерийские силы [15].
  
   В довершение грозящих обороняющимся неприятностей, в ходе боя русские батареи приводились к молчанию не французским огнем, а недостатком собственного боезапаса (вспомним разницу в утвержденном в обеих армиях количестве возимых за пушками зарядов). Красноречивую сцену боя при первом взятии французами батареи Раевского описал А.И. Михайловский-Данилевский: 'Когда войска вице-короля стали подходить, с ними завязалась в кустарниках перестрелка. Оттеснив наших стрелков, французы двинулись на батарею; 18 орудий её и стоявшие по сторонам артиллерийские роты поражали их сильным огнем. Неприятель не колебался. Выстрелы по нему ежеминутно становились чаще, заряды истощались, наконец, дым закрыл неприятеля, так что нельзя было видеть ни успехов, ни расстройства его, и 'вдруг головы французских колонн, без выстрела, перелезли через бруствер'. Неприятель не мог употребить захваченных им 18 орудий, потому что при них не было зарядов', но, по обеим сторонам взятой ими батареи, французы стали подводить орудия" [16].
  
   У А.П. Ермолова читаем: 'Долго при неравных средствах слабое укрепление наше держалось против сосредоточенного огня сильных неприятельских батарей, но при находящихся в нем восьмнадцати орудиях не было уже ни одного заряда, и угасший огонь их облегчил приближение французов' [17]. О том же написал Л.Н. Толстой: 'Унтер-офицер подбежал к старшему офицеру и испуганным шепотом (как за обедом докладывает дворецкий хозяину, что нет более требуемого вина) сказал, что зарядов больше не было' [18]. Таким образом, центральной батарее не удалось выполнить приказ начальника артиллерии русской армии Кутайсова о последнем выстреле во врага в упор. Нет никаких оснований полагать, что на Багратионовых флешах и других пунктах сражения было иначе.
  
   Вот свидетельство артиллериста 2-го пехотного корпуса Н. Любенкова: 'Вдруг гонец; он скакал во всю прыть; два слова из уст его - орудия на передки, это было дело одного мгновения, и грозная цепь из тридцати шести орудий и восьмидесяти пороховых ящиков, под выстрелами неприятеля, торжественно понеслась на левый фланг, где бой сделался жестоким и сомнительным'. По два зарядных ящика на орудие, - 55-60% наполеоновского боезапаса. И закономерный итог: 'Отразив неприятеля мы составили совет, заряды наши были выпущены, едва оставалось по нескольку на орудие'. Батарее Любенкова повезло, удалось захватить французский зарядный ящик. 'Заряды пришлись по калибру легких наших орудий, и мы с радостью их разделили как драгоценную добычу, выхваченную почти из рук неприятелей, которую в это время нельзя было заменить на вес самого золота' [19].
  
   Таков же рассказ И.Т. Радожицкого об интенсивном июльском сражении 4-го пехотного корпуса под Островно: 'Между тем мои артиллеристы прострелялись зарядами. Я взял от ящика лошадь и поскакал через дорогу отыскивать ротного командира, чтобы попросить у него пушку и зарядов' [20].
  
   О том самом повествует генерал П.А. Тучков 3-й в описании сражения у Валутиной Горы, причем из его слов можно видеть непонимание проблемы недостатка возимых непосредственно при орудиях зарядов со стороны А.И. Кутайсова: 'Услышал я, что батарея наша, находящаяся в центре позиции, на большой дороге, совсем замолкла, почему вся линия стрелков... начала подаваться назад. Прискакав на оную батарею нашел я, что все орудия были взяты на передки и свезены с мест своих... по неимению более зарядов, ибо зарядные ящики, по приказанию начальства, еще накануне были отправлены вперед с обозом к Дорогобужу, дабы через то сократить длину отступающей армии; при орудиях же было оставлено только по одному зарядному ящику... Поскакав на то место, где находился главнокомандующий сов сем его штабом, дабы объяснить ему все происходящее, нашел его оставляющего уже позицию вместе с начальником артиллерии генерал-майором графом Кутайсовым, который... уверял меня, что он приказал уже другой батарейной роте идти на смену тех орудий и занять те же самые места, где первые находились, на что я ему отвечал, что выполнить это будет уже очень трудно: ибо неприятель, пользуясь отступлением войск наших, конечно взойдет и займет оставленные нами высоты, что точно и случилось'. Для восстановления утраченного положения П.А. Тучков попросил полк из гренадерской дивизии Коновницына. Ведя полк в бой, он был ранен и пленен, ведомая им колонна опрокинута [21]. Так за ошибки в управлении артиллерией платили жизнями офицеров и солдат; при Бородино все повторилось, и братья П.А. Тучкова, - генералы М.А. и А.А. Тучковы пали смертью храбрых при аналогичных обстоятельствах.
  
   При этом надо принимать во внимание, что не все зарядные ящики русских артиллеристов могли быть полны боеприпасами. По одному зарядному ящику при каждой батарее часто использовались в других целях: 'Наши ротные командиры сделали по зарядному ящику для всяких необходимых вещей, которые всегда следовали в числе прочих при роте'. Артиллерийские роты в походе помещали провиант 'на зарядных ящиках и лафетах'; 'по обыкновению лафеты были у нас нагружены чем попало' [22]. Это рождало соблазны уменьшать количество возимых в зарядных и лафетных ящиках зарядов, щадя лошадей. М.Б. Барклай де Толли, обратив внимание на такое положение дел учредил лучший порядок - стал задерживать при армии подходящий из губернии какой-нибудь транспорт, деля его по корпусам, то есть, проблема была достаточно острой.
  
   Нужных перемен в тактике, организации, материальном обеспечении артиллерии не сделали до Кутузова Аракчеев, Беннигсен и Барклай, - на удивление, их не произвёл и сам Кутузов, начинавший свою военную карьеру в качестве инженерного и артиллерийского офицера. Вероятно, тут сказались придворно-дипломатическая ориентация его интересов, и малый опыт в действиях против Наполеона, перекрытый сверху турецкой кампанией. Даже в конце сентября 1812 года, утверждая записку о количестве необходимых для артиллерии боеприпасов, он полагает 'приготовить следующее количество запасных чугунных снарядов. На 18 батарейных рот, полагая на каждое орудие по 120 зарядов, без картечь и брандскугелей. На 23 легкие роты на каждое орудие по 60-ти зарядов и на 9 конных рот по 90 зарядов на каждое орудие' [23].
  
   Барклай, Бенигсен, и Горчаков, сразу же вооруживший Шевардинский редут 12-фунтовыми батарейными пушками, были хотя бы сторонниками группировать артиллерийские роты на выгодных позициях и не боялись ставить в передовые укрепления двенадцатифунтовки, что было в наполеоновских войнах вернее, нежели сомнительная идея загодя отделять половину пушек в резерв, а потом оттуда возвращать. Кутузовский артиллерийский маневр был таким же мертворожденным, как его штыковой удар. Дополнялась эта убогая система военных взглядов анахронической склонностью к узким и стесненным позициям с боязнью собственного маневра, переоценкой строевой шагистики вкупе с недооценкой боевой роли стрелков, которая незаметно для Михаила Илларионовича существенно возросла в наполеоновскую эпоху. Это не давало главнокомандующему правильно использовать ни артиллерию, ни ополчение, ни егерей и добиваться наилучших результатов в артиллерийских и стрелковых боях.
  
   Теперь, после того как многое уже было рассказано о формировании М.И. Кутузовым Петербургского ополчения и, вопреки этому, странном и пассивно-недоверчивом использовании им Московского ополчения при Бородино, уместно будет привести собственные кутузовские слова из доклада Александру I об организации ополчения: 'Обучение воинов должно быть самое простое и состоять в следующем. Первый приступ к обучению есть тот, чтобы вперить в воина знание своего места в шеренге и в ряду... Сие есть главное начало, связывающее всякое регулярное войско и дающее ему преимущество над необразованными толпами. Ружьем учить только заряду и способности действовать штыком. Маршировать всем фронтом, взводами и по отделениям; не искать в сем марше никакой красоты и тем только ограничиться, чтобы со временем достигнуть того, чтобы ступали в одну ногу, дабы не иметь во фронте волнования, которое приготовляет расстройку. Батальонам в больших линиях равняться между собою посредством средних рядов, по принятому в российской службе способу' [24].
  
   И это исчерпывающе о том, как Михаил Илларионович учил и предлагал учить ополченцев. Потрясенный читатель может открыть документ и перечитать его лично. Тут есть над чем поразмыслить самым распропагандированным вековыми ура-ураками и лобызаниями подошв идола людям, привыкшим любую основательную критику объявлять враждебными происками. Ровно та же шагистика и глупистика, какая была в кутузовском 'Примечании о пехотной службе вообще и о егерской особенно' 1786 года издания, безо всякого прогресса. Естественно, так 'обученные' воины при Бородино не очень-то были нужны, и вместе с артиллерией оказались позади. Даже если Ф.В. Ростопчин учил 'народных солдат' лучше и надеялся на существенную пользу от них, Кутузов все равно (лицемерно поддакивая московскому губернатору) знал и выполнял только свой план. Лишь в военном администрировании, по части дисциплины, маршевых и тыловых вопросов у него все было хорошо. А там, где начинались вершины современного военного дела, - хоть в яму падай, хоть по ее краю бегай, с криком вырывая волосья. Бородинская битва начиналась в условиях, когда русский главнокомандующий 'активно не использовал' ни численный перевес своей артиллерии, ни возможность создать благодаря ополчению общий численный перевес.
  
   У Багратиона людей было особенно мало по сравнению с противником, а потому перевеса в ружейном огне над наступающими французскими корпусами и дивизиями у 2-й русской армии тоже не было. Земляные укрепления были малочисленные, неоконченные, и 'песчаный грунт земли представлять мог лишь слабую защиту от артиллерии' [25]. Как уже упоминалось, осталось без исполнения намерение прикрыть брустверами всю пехоту, стоявшую в первой линии от ружейного огня. Это был колоссальный минус, вогнавший армию Багратиона за Семёновские овраги и едва не доведший её до полного расстройства, когда командующий был смертельно ранен в ногу осколком французского ядра.
  
   Эти ошибки (которых Наполеон навстречу не допустил) усугубились применением Кутузовым на Бородинском поле плотных и неглубоких боевых порядков. Отчасти это было следствием стесненности позиции и эшелонирования войск направо за Колочу, а не в глубину, а частью, как мы видели, Багратион воспользовался приемом уплотнения боевых порядков, чтобы не ослабить, выполняя требования Кутузова об отделении необычно крупных резервов, свою и без того малочисленную 2-ю армию. Это позволило не только быстро маневрировать русскими резервами в ходе сражения, но и французским пушкам поражать все русские линии, включая те же резервы.
  
   Построение русских войск по состоянию на конец дня 24 августа 1812 года было следующее. 1-я армия М.Б. Барклая де Толли, как уже упоминалось, занимала правый фланг и центр. 2-я армия П.И. Багратиона составляла левое крыло. Точкой соединения обеих армий служил люнет батареи Раевского.
  
   На правом закрылке 1-й русской армии, у впадения Колочи в Москву-реку, находились 5 казачьих полков, предназначенных для охранения их берегов.
  
   Правое крыло 1-й армии составляли 2-й и 4-й пехотные корпуса генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута и генерал-лейтенанта А.И. Остермана-Толстого под общим командованием генерала от инфантерии М.А. Милорадовича, расположившиеся между Москвой-рекой и деревней Горки. В составе 2-го пехотного корпуса находились 4-я и 17-я пехотные дивизии, всего 24 батальона с 2 артиллерийскими ротами, в числе 10300 человек с 24 орудиями. В 4-м пехотном корпусе были 11-я и 23-я пехотные дивизии, всего 23 батальона с 2 артиллерийскими ротами, в числе 9500 человек с 24 орудиями (здесь и дальше - данные М.И. Богдановича, которые можно признать верными с поправкой на не учтенную им численность расписанных по корпусам рекрут).
  
   За 2-м пехотным корпусом находился 1-й кавалерийский корпус генерал-адъютанта Ф.П. Уварова, образовывавший резерв правого крыла (28 эскадронов и 1 артиллерийская рота - 2500 человек с 12 пушками), и 9 казачьих донских полков атамана, генерала от кавалерии М.И. Платова. (Всего казаков при 1-й армии было 14 полков - 5500 человек, при двух донских батареях, включавших 24 пушки). За 4-м пехотным корпусом расположился 2-й кавалерийский корпус генерал-адъютанта барона Ф.К. Корфа (32 эскадрона с 1 артиллерийской ротой, всего 3500 человек с 12 орудиями).
  
   В центре 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д.С. Дохтурова в составе 7-й и 24-й пехотных дивизий (28 батальонов с 2 артиллерийскими ротами, - 9900 солдат с 24 орудиями) занимал пространство от Горок до батареи Раевского. За ним располагался 3-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта графа Палена 2-го, за его отсутствием подчиненный Ф.К. Корфу. В этом кавкорпусе было 32 эскадрона с 1 артиллерийской ротой, всего 3700 человек.
  
   Левее центра, на участке ответственности 2-й русской армии, от батареи Раевского до деревни Семеновской, располагался 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского (12-я и 26-я пехотные дивизии, всего 24 батальона и 2 артиллерийские роты в числе 10800 человек и 24 орудия). За ним занимал место 4-й кавалерийский корпус генерал-майора графа К.К. Сиверса (32 эскадрона и 1 артиллерийская рота, 3800 человек).
  
   Описание расположения 8-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта М.М. Бороздина 1-го у многих авторов проваливается, они начинают указывать расположение отдельных его батальонов и дивизий. Это не случайно, поскольку корпус основными своими силами стоял не в одной линии с 7-м корпусом, а как бы немного позади него, образуя загиб линии для пассивного парирования обхода противника (через левофланговый лес) [26]. Кроме того, Бороздин был тактически слабым корпусным начальником, его часто замещал А.И. Горчаков, именовавшийся командиром 'авангардного корпуса' 2-й армии. Дивизии 8-го корпуса привыкли действовать в составе временных объединений под командой Горчакова и самостоятельно под командой своих командиров. Всего в 8-м корпусе было 24 батальона и 2 артиллерийские роты, 11200 человек.
  
   Левый фланг 2-й армии непосредственно образовывала отошедшая от Шевардина 27-я пехотная дивизия генерал-майора Д.П. Неверовского, а 2-я гренадерская дивизия генерал-майора принца Карла Мекленбургского из того же корпуса, вместе со сводными гренадерскими батальонами 12-й и 26-й пехотных дивизий, находились за 4-м кавкорпусом, образуя резерв левого крыла. Несколько сводно-гренадерских батальонов 7-го и 8-го корпусов вместе с двумя ротами батарейной артиллерии, занимали Багратионовы флеши.
  
   Шесть донских казачьих полков под командованием генерал-майора А.А. Карпова (1500 казаков) стояли на Старой смоленской дороге близ Утицы. Лесистое пространство между ними и левым флангом построений 2-й армии Багратиона занималось четырьмя егерскими полками под командой генерал-майора князя И.Л. Шаховского.
  
   В главном резерве, который расположился позади центра соединенной армии, между деревней Князьковой и селом Татариновым, состояли 3-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.А. Тучкова 1-го (1-я гренадерская и 3-я пехотная дивизии, 24 батальона и 6 артиллерийских рот, всего 8000 человек с 72 орудиями); 5-й пехотный гвардейский корпус генерал-лейтенанта Н.И. Лаврова, состоявший из 6 гвардейских полков и сводных гренадерских батальонов 3-й, 4-й и 17-й гренадерских дивизий (всего 27 батальонов, 13000 человек). За ним расположился генерал-лейтенант князь Д.В. Голицын со своими резервными 1-й и 2-й кирасирскими дивизиями (в общей сложности 40 эскадронов, 4700 человек). Одна из них предназначалась для использования на правом, другая - на левом крыле.
  
   26 рот пешей и конной артиллерии с находившимися при них одной пионерной и двумя понтонными ротами, составлявших резерв 1-й армии (главный артиллерийский резерв) поместились впереди деревни Псаревой, состоя под началом генерал-майора Ф.К. Левенштерна и полковника А.Х. Эйлера. По данным М.И. Богдановича в этих подразделениях было около 300 орудий и 8400 человек личного состава.
  
   Резервная артиллерия 2-й русской армии, всего 7 артиллерийских рот, одна пионерная и одна понтонная роты, в числе 2400 человек, как упоминалось выше, была придвинута Багратионом к Семеновскому.
  
   Московскому и Смоленскому ополчению под начальством генерал-лейтенантов графа И.И. Маркова и Н.П. Лебедева (всего 10000 наиболее подготовленных и относительно хорошо вооруженных ратников, оставшихся после 'затыкания' ополченцами обозных дыр), было приказано оставаться при резерве впредь до особого повеления. Главная квартира соединенной русской армии находилась в селе Татариново, где на Новую Смоленскую дорогу выходила тропа от Семеновского через Псарево. Таким образом, это село имело хорошие сообщения с обоими флангами русской позиции.
  
   Егерским полкам 1-й армии, находившимся впереди её построений, было приказано по отступлении русского арьергарда собраться за 2-й пехотный корпус, частью для занятия лесов на правом фланге, частью для составления резерва на правом крыле армии. Лейб-гвардии егерский полк продолжал занимать деревню Бородино. [27, 28, 29].
  
   Вся линейная пехота была построена в две линии в батальонных густых колоннах, имея при себе свою артиллерию. Кавалерия также стояла в две линии развернутым фронтом.
  
   По разбору Клаузевица 'русская армия дралась в этот день в беспримерном по тесноте и глубине построении' [30]. Перебирая все русские сражения последней четверти XVIII и первого десятилетия XIX века, это действительно так, и дополнительно объясняет, почему Кутузов не видел настоятельной необходимости загодя усилить свой левый фланг. Но при этом Клаузевиц не одобряет 'то использование этого принципа, которое полковник Толь в данном случае допустил' (здесь и далее немецкий теоретик не упоминает Кутузова, деятельность которого оценивает невысоко, полагая, что основные тактические идеи были внушены русскому главнокомандующему Толем). 'На Бородинской позиции полковник Толь в полной мере отдал должное принципу глубокого построения в отношении количества войск, размещенных в затылок друг другу, но совершенно не учитывал другой элемент - глубину в пространстве. Кавалерия построилась в 300-400 шагах позади пехоты, а от нее до общего резерва осталось не более 1000 шагов. В результате кавалерия и резервы жестоко страдали от неприятельского огня, не будучи чем-либо заняты. А если вспомнить, какое огромное количество артиллерии имелось в армии, и если учесть, что русская артиллерия вследствие многочисленности своих маленьких зарядных ящиков занимает больше места, чем какая-либо другая, то можно себе представить, как все было набито и наставлено друг на друге; автор до сих пор хранит в памяти яркое впечатление о загроможденности Бородинской позиции' [31].
  
   Вот они, 'Толевы грабли' любви к стесненным и пересеченным позициям. Если увеличить расстояние между линиями пехоты, кавалерии и резервов до 1000 шагов, как то предлагал Клаузевиц, требуемые интервалы упирались бы в неудобья и леса. В итоге резервы пришлось бы разместить у Татариново за Псаревскими высотами, и в глубине за корпусом Тучкова на Старосмолянке, что Клаузевиц при решительном массировании сил навстречу смещавшемуся направо Наполеону считал естественным, но Кутузов не мог на такое решиться. Если загодя перевести на левый фланг 1-2 корпуса из 1-й армии, то им пришлось бы стоять колонной на Псаревской тропе.
  
   И все же, в произведенном построении на позициях обращает внимание на себя (замаскированное и даже спровоцированное теснотой) его несоответствие принципу массирования сил как раз для того самого сценария Бородинского боя, который считал желательным и готовил М.И. Кутузов. На левом фланге, куда он манил Наполеона, находились не просто малочисленные, но уставшие после тяжелого Шевардинского боя соединения. В то же время Бонапарт тоже произвел решительное массирование своих сил, имея для него значительно более пространства и захваченные Шевардинские высоты. Также видно, что Михаил Илларионович, в целях сохранения нарисованной им для себя 'вилки возможностей' и как можно долгой неприкосновенности крупных резервов, рассчитывал на стойкость 2-й русской армии Багратиона, которая рисковала долгое время вести бой в абсолютном меньшинстве и подвергнуться истреблению.
  
   Это была типичная, вековая, чуть ли не национально-психологическая ошибка всех русских 'политических командующих' не Суворовского направления, известная в том числе по литературе и фильмам о гражданской и Отечественной войнах XX века: подставлять под удар основных сил противника меньшую часть войск, и рассчитывать при этом, что они его обескровят, а затем 'мощным ударом' собственных главных сил решить исход сражения. Тактически - это совсем не панацея, потому что малых потерь не получается. Превосходство в средствах нападения позволяет врагу сильно выбить или даже уничтожить обороняющихся, а затем, если оказывается неправильно рассчитанным или запоздалым маневр, враг наносит удар по обнаружившей себя 'сохраненной' группировке с теми же печальными результатами. Как раз это и случилось в ходе Бородинского сражения, когда наполеоновские корпуса буквально растерзали армию Багратиона, а затем Наполеон перенес удар и причинил тяжелые потери армии Барклая. В ходе ВОВ 1941-1945 годов примеров этого 'кутузианства' и жутких потерь от него - тьма. Они на совести наших военных историков и 'специалистов', двести лет восхваляющих то, что следовало самым решительным образом осудить, указав: действия малыми силами бывают успешны лишь при высокой активности и маневренности, но никак не в глухой обороне. Если не подготовлен своевременный контрудар, командование плохо представляет себе пути этого активного движения или вообще загодя отдало противнику благоприятную для его парирования позицию, - ничего кроме мясорубки и убийства лучших сынов отчества не случится. Ракетного XXI века это тоже в определенной мере касаемо.
  
   О другой существенной ошибке в расстановке русских войск на Бородинской позиции, возникшей из неверных представлениях о легкости защиты и плохой проходимости для противника Старой смоленской дороги (плохая квартирмейстерская разведка этой части позиции) уже был начат разговор при освещении Шевардинского боя. Теперь надо остановиться на перипетиях вокруг переброшенного туда из резерва 3-го пехотного корпуса, произошедших на следующий день 25 августа.
  
   Первое, что следует заметить, - историческая традиция, исходящая от М.И. Кутузова, А.И. Михайловского-Данилевского и К.Ф. Толя в части описания этих действий, является ложной.
  
   В черновой рукописи подробного донесения царю о битве, опубликованной с примечанием о том, что ее содержание 'сходно с описанием Бородинского сражения, составленным К.Ф. Толем и изданным в Петербурге в 1839 году'; изложение ведется так: '25-го армия французская находилась ввиду нашей и построила перед своим фрунтом несколько укреплений, на правом же ее крыле замечены были разные движения, скрытые от нас лесами, почему и можно было предположить, что намерение Наполеона состояло в том, чтоб напасть на левое наше крыло и потом, продолжая движение по Старой Смоленской дороге, совершенно отрезать нас от Можайска' [32]. Дабы предупредить сие намерение, был отдан приказ о передвижении 3-го пехотного корпуса.
  
   В упомянутом толевском описании момент отдачи приказа о движении корпуса переносится ещё дальше во времени: 'Под вечер, на правом крыле неприятельском, замечены были большие движения, скрытые от нас лесами' [33], что совершенно разрывает между собой связь Шевардинского боя с перемещением корпуса, противоречит фактам и показаниям других русских участников сражения, в частности М.Б. Барклая де Толли. События вечера 24-го августа Барклай описывает так: 'сие распоряжение совершилось без малейшего моего о том сведения. Полковник Толь прибыл к корпусу, и приказал за собой оному следовать... Никто не знал, под чьим начальством следовало оному находиться... Я представил сие князю и получил в ответ, что причиною сему была ошибка, которой впредь уже не случится' [34].
  
   Итак, К.Ф. Толь нашел в себе силы и походящий случай, чтобы признаться М.И. Кутузову в квартирмейстерской ошибке. Но после войны этот факт начинает всячески затушевываться сподвижниками Михаила Илларионовича, борющимися за свое 'место под солнцем' против критиков вроде Барклая с Ермоловым, и 'племени Витгенштейна'. Передвижение корпуса Н.А. Тучкова 1-го начинает представляться так, будто это была правильная реакция М.И. Кутузова против намерения Наполеона обрушиться со всеми своими силами на левый фланг русской позиции.
  
   Между тем, ничего такого не было, Кутузов не отреагировал на предложения своих генералов о сокращении линии обороны и перегруппировке русских войск в полосу 2-й армии Багратиона. Если бы М.И. Кутузов правильно оценил полученные сведения и вскрыл очевидный замысел Наполеона, он не продолжал бы тянуться за своими опасениями направо, не перенес бы свою квартиру из Татариново в Горки, и усилил левый фланг больше, чем одним корпусом. Вместо этого была произведена полумера, причем в последний момент. Эту-то полумеру, возникшую из исправления вопиющей ошибки (не было счастья, да несчастье помогло), К.Ф. Толь и А.И. Михзайловский-Данилевский тщились выдать за полноценную военную мысль, ставшую всем понятной 'после драки'. Не развенчал обмана и М.И. Богданович, хотя написал достаточно, чтобы в нем усомниться.
  
   Рисунок событий таков, что, надо полагать, - Толь признался в своей ошибке не полностью. Когда невозможность защиты Старой Смоленской дороги одними только иррегулярными формированиями стала очевидной, он увлек Михаила Илларионовича идеей активных действий на левом закрылке, подсунув ее главкому как наживку, с помощью чего и выпросил довольно значительные силы для закрытия бреши - в общей сложности 15000 человек.
  
   Отсюда возникли неадекватные рассуждения М.И. Кутузова о направлении скрытого войска во фланг и тыл противника, и аналогичные мысли К. фон Клаузевица (близко общавшегося с К.Ф. Толем) о том, что эти войска сами 'могли ударить в правый фланг и тыл неприятелю, который стал бы обходить левый фланг русских'. На самом же деле К.Ф. Толь так действовать не собирался, за пределы активного парирования обходного маневра противника не выходил, и прозвучавшего упрека Клаузевица в прожектерстве 'По мысли это мероприятие... было весьма удачно, но... ни силы, ни расстояния не находились в надлежащем отношении к целому', не заслужил [35]. Вот почему у 3-го корпуса была отобрана большая часть приданной ему артиллерии, а в сражении 26 августа Толь препятствовал подкреплению Тучкова дивизиями 2-го пехотного корпуса Багговута, разворачивая их на подмогу Багратиону. Хотя Барклай, думающий о контрударе и искавший, чем компенсировать утрату подходившей для этой цели Шевардинской позиции, полагал, что тот должен еще продержаться, и направлял 2-й корпус именно к Тучкову. Не слабый интриганский 'замес', надо сказать. За такое с Толем вполне могли сделать то, что ему раньше обещал князь Багратион - разжаловать в солдаты.
  
   По этому поводу непримиримый к умолчаниям и лжи А.В. Геруа, считавший К.Ф. Толя главным виновником ошибок в развертывании русских войск, заметил, что попытки сокрытия истины были 'не извинительны, но объяснимы у лица, пекшегося о нерушимости своего собственного авторитета. Неизвестны побуждения двух главных историков, поддержавших эти искажения; одно можно сказать - работали они отнюдь не 'во славу русского оружия' [36].
  
   Попытки развенчать сакрально-патриотическую концепцию Бородинского сражения, заняться анализом допущенных промахов и ошибок начались еще с выхода романа 'Война и Мир' Л.Н. Толстого, представившего читателям слепок русского общества и армии эпохи наполеоновских войн не как сверкающий пантеон священных ликов для подражания, а в реалистическом соответствии с известной ему действительностью. Так Лев Николаевич описал и Бородино. В ответ одной из первых великолепных истерик 'патриотического протеста' разразился А.С. Норов, пустозвонный в описании боевых действий, но 'бьющий' на читательское негодование и душевный надрыв [37].
  
   В перипетиях вокруг 3-го пехотного корпуса, имеющих совершенно лишний и мало приемлемый вид интриги, хорошо просматриваются 'келейные' принципы управления армией, которые давно исповедовал М.И. Кутузов, приносившие немало вреда в своевременном и широком осмыслении боевой ситуации, в достижении четкости и соподчиненности приказов русского командования. В штабе М.Б. Барклая де Толли непременно докопались бы до истины, но Барклай был уже не у главных дел.
  
   Рассогласования еще более облегчились тем, что составляя свой план управления боем, Михаил Илларионович (в отличие от Наполеона) последовал неэффективному принципу минимизации политической ответственности. Изначально, в попытке снизить оппозиционные настроения генералитета и, одновременно, самому дистанцироваться от возможных происшествий, он сохранил за Барклаем и Багратионом командование их прежними армиями. Теперь же, на Бородинском поле, в ущерб единой воле главнокомандующего, каждому из них Михаил Илларионович предоставил инициативу руководства флангами сражения без должного контроля со своей стороны. К этому же его толкали собственная малоподвижность и старость. Тучный Кутузов не мог, подобно Наполеону, передвигаться верхом, а ездил на больших дрожках, которые не везде по полю проходили.
  
   'Не в состоянии будучи во находиться время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность гг. главнокомандующих армиями и потому представляю им делать соображения действий на поражения неприятеля', - указал он в диспозиции к Бородинской битве [38].
  
   Это, конечно, позволяло построить мостик к переваливанию с себя части ответственности при неудаче (или воспользоваться, как на Дунае, инициативой подчинённых генералов), но шло в разрез многовековому принципу единоначального управления, основанному на том, что приказы выполняются лучше и быстрее согласований. Во время бородинского боя натиск французов на фланги русской позиции был разным по силе. Соответственно, разными были предположения командующих, что не могло не сказаться на взаимодействии. Действительно, вскоре возникла некоторая рассогласованность действий Кутузова, Барклая, Багратиона и Беннигсена (выполняющего функции начальника штаба объединённой армии). Совсем не то было со стороны Наполеона, державшего битву в едином кулаке своей воли.
  
   Первой 'ласточкой' подобных разногласий стали распоряжения Л.Л. Бенигсена об изменении расположения ограниченных русских сил - того же 3-го пехотного корпуса - на закрылке левого фланга бородинской позиции, впоследствии преувеличенные и раздутые некоторыми историками до некого заметного вреда, якобы причинённого этими распоряжениями гениальному 'засадному' плану М.И. Кутузова. Но этот план был толевской фикцией, как мы только что показали. Ничего не зная об этой интриге, Беннигсен решал только известную ему задачу, - наилучшего противодействия попыткам вражеского обходного манёвра. Вероятно, Леонтий Леонтьевич усмотрев какие-то недостатки, исходил из прежней идеи пассивного парирования. Так рассматривали этот момент более близкие к событиям царские историки, отмечая, впрочем, что распоряжения Беннигсена были малоудачны, - Тучкову лучше было стоять в более закрытой позиции для активного парирования наполеоновского обхода, как то определил его корпусу К.Ф. Толь [39].
  
   Впрочем, А.В. Геруа опять, и не без основания, называет истинными виновниками продолжающейся в новом русле путаницы К.Ф. Толя и посланных им на рекогносцировку Утицы квартирьеров Фелькнера и Траскина, говоря о том, что выработав новое боевое задание 3-му корпусу, они по-прежнему неправильно представляли себе утицкую местность. Тучков был вынужден стать слишком далеко, 'вероятно на юг или юго-восток от деревни, за находившимся здесь большим лесом'. Поэтому Беннигсен его и подвинул, о чем уже Толь и Кутузов ничего не узнали. Но в любом случае, 'засады' для всей наполеоновской армии тут не было, и расстраивать было нечего. Ее лишь впоследствии попытались литературно изобразить, а заодно свалить вину за непредвиденно возникшее тяжелое положение Багратиона и Тучкова на Беннигсена. 'По-видимому, в расчеты первых историков Бородина входило скрыть все, что так или иначе выясняло вопрос о месте расположения и задаче неудавшейся 'засады' [40].
  
   К такому мнению Геруа примыкает Скугаревский, сомневаясь в эффективности какой-либо засады на Понятовского, и говоря, что передвижение корпуса Беннигсеном 'оказалось очень выгодным' [41].
  
   Сразу после начала сражения активно распоряжаться стал уже яростно атакованный французами Багратион. Он проигнорировал, что корпус Н.А. Тучкова 1-го ему не подчинен (князь вполне мог знать, что наступать 3-й корпус не будет), и забрал себе 3-ю пехотную дивизию П.П. Коновницына. Тучков, зная то же самое, ее спокойно отдал. Тем самым, вопреки коррективам М.И. Кутузова и К.Ф. Толя, вновь был ослаблен левый закрылок, но тут патриотические историки вреда решили не искать (Багратион, всё-таки). К.Ф. Толь отнесся к этим действиям с пониманием, но их не предвидел Барклай.
  
   В ходе боя аналогичные примеры рассогласованных действий продолжились, приведя к быстрому раздергиванию внушительных русских резервов. Наиболее вопиющим из них стал увод с места своего расположения резервной 1-й кирасирской дивизии. Это было сделано без ведома командующего 1-й русской армией, в то время, как натиск французов на 2-ю армию уже ослабевал, а дивизия была предназначена для решительного удара в бою за Курганную высоту. 'По несчастию она была уведена, не знаю кем, на край левого фланга' [42].
  
   Наконец, там, где всё-таки проявлялась твёрдая воля главнокомандующего М.И. Кутузова, дела тоже обстояли не гладко. Сегодня очевидно, что Наполеон быстро определился с направлением своего главного удара на левый фланг русских построений. Но для Кутузова это было не ясно, он боялся обмана и слишком долго прикрывал оба направления, - на Багратионовы флеши-Татариново и на Бородино-Новосмолянку. В результате, переносом своей штаб-квартиры из Татариново в деревню Горки, большую часть битвы находившуюся далеко от центра сражения, главнокомандующий лишил себя непосредственного влияния на его ход [43, 44].
  
   Опасаясь поражения и мало думая о победе, он принимал преждевременные решения, через голову Барклая отправляя в бой резервы, которые к концу сражения благодаря этой 'двойной отправке' почти истощились, но орудия, в отличие от Наполеона, ухитрился-таки придержать (об этом позже). Задуманная экономия не получилась. Сценарий боя, продуманный русским полководцем, сбылся в общих чертах, но все же не в русле его ожиданий. Проводить заблаговременно предложенную генералами перегруппировку всё равно пришлось, но уже в ходе сражения, ценой ввода резервов в бой с ходу, маршевыми колоннами (предпочтительная, густая цель для вражеской артиллерии), и лишних потерь 2-й армии Багратиона. Рассогласований было слишком много.
  
   Эту печальную ситуацию М.И. Кутузов умудрился ещё более ухудшить своей схоластической 'штыкоманией': 'В случае наступательного во время действия движения оное производить в колоннах к атаке, в каковом случае стрельбою отнюдь не заниматься, но действовать быстро холодным ружьем' [45]. То же самое о его повелениях приводит Н.Д. Неелов: 'наступательные действия производить колоннами к атаке и в этом случае запретить стрелять, а действовать холодным оружием' [46]. Что называется, страх и ужас: пройди плотным строем хотя бы 200 м с воткнутой в ствол ружья железякой, когда в тебя сначала выпустят картечные заряды сотня пушек, а потом - несколько тысяч пуль хорошо подготовленные французские стрелки...
  
   Одна только эта глупость, выдающая полное непонимание М.И. Кутузовым суворовских начал (какие штыки, когда при оборонительном характере сражения невозможно обеспечить внезапность и враг заранее сгруппировался), а равно игнорирование возможностей и характера французского противника, достаточна для того, чтобы вынести Михаилу Илларионовичу жестокий приговор как бесталанному военному анахронисту. Он не сделал должных выводов из своего 1805 года, и все последующие 7 лет его мысль работала не над тем, чем надо. При всей широте интеллектуального охвата поля боя и даже целей и перспектив войны в целом, иначе как выкидышем из суворовской 'науки побеждать', кутузовскую методу подготовки армии к сражению и взгляды на ведение баталии назвать нельзя. Поэтому Шевардинский бой закономерно стал 'предтечей Бородина' в смысле провала вроде-бы хорошо обдуманных тактических замыслов и неудовлетворительного соотношения потерь. В ходе основного сражения 26 августа оно оказалось ещё хуже. Клястицами тут и не пахло.
  
   Озабоченный результатами рекогносцировок местности Наполеон рассчитывал, как и Кутузов, исправить её недостатки своим искусством. Он задумал не просто наступление, но одно из первых в истории артиллерийских наступлений. В нём действовали крупные, по нескольку десятков пушек французские батареи, смело бросаемые вперёд и расставляемые так, чтобы брать в два-три огня каждую русскую позицию, создавая в ряде случаев 4-5 кратный перевес огня.
  
   В ходе всей битвы, не смотря на равенство численности противоборствующих армий, на каждом её 'горячем' участке, русским пришлось действовать меньшинством против большинства, против огромной мощи французских батарей и стрелковой силы компактных французских корпусов. Русских же пушек на первом этапе битвы действовало недостаточно, чтобы расстраивать плотные французские порядки. Положение обороны 2-й армии быстро стало угрожающим. Лишь когда с русской стороны были введены в действие людские и артиллерийские резервы, оно стабилизировалось. Но дивизии 2-й армии Багратиона уже были выбиты почти полностью, а подразделения 1-й армии Барклая на ключевых позициях подверглись сильному фланкирующему огню, что сказалось на финальном соотношении потерь.
  
   Не отказался Бонапарт и от попытки обходного манёвра, обрушив на ослабленный корпус Тучкова 1-го (о передвижении которого он, судя по его распоряжениям перед битвой, не знал) более многочисленный польский корпус Понятовского, рассчитывая, что поляки, лучше знакомые с заболоченными лесами, справятся с этой задачей. Как ни странно на первый взгляд, это надо оценить не как негативный, а наоборот, - как позитивный момент течения Бородинского боя. Было бы гораздо хуже, если бы Наполеон лишь сковал силы Тучкова, а большую часть корпуса Понятовского бросил правее, на разрыв обороны Багратиона у ближней лесной опушки.
  
   Совершенной справедливости ради, причины недочетов в подготовке и ведении русскими Бородинской (как то отметил еще Скугаревский), крылись не только в личности их главнокомандующего, которого выдающийся военный историк считал 'человеком замечательного ума с преобладанием хитрости над шириною полета мысли и осторожности над смелою решительностью', но 'и в установившихся в русской армии порядках' [47]. Они не были венцом совершенства для эпохи новых, наполеоновских войн, и на них личность Кутузова накладывалась на редкость неудачно.
  
   Эти порядки со времен Петра Великого ограничивали понимание боевой ситуации для корпусных, дивизионных и полковых начальников в пользу исключительного положения и руководящей инициативы главнокомандующего. Поэтому под руководством талантливых вождей такая армия достигала замечательных побед. Но возрастание масштабов войн и сражений, убыстрение смен боевой обстановки потребовали большей инициативы подчиненных генералов. В полном соответствии с духом времени Кутузов эту инициативу часто предоставлял, чему и был обязан как победами (Слободзея), так и уходом от катастрофических поражений (Бородино). Но при этом он не исполнял многих деятельных полномочий главнокомандующего, по личному произволу делегируя их разным лицам, и применяя в этом деле не прямой, - личный, а косвенный (через таких же помощников или приспешников) контроль, одновременно с этим чутко охраняя ключевые прерогативы собственной власти. В результате 'колодило и выворачивало' всю систему армейских отношений. Родилась типичная ситуация 'шаг вперед - два шага назад' (только в военном деле, а не в марксизме).
  
   Получалось примерно так, как было описано Скугаревским: 'Позиция не была избрана самим главным вождем, решившим дать сражение; для выбора ее были посланы офицеры квартирмейстерской части, соответствующие ныне офицерам генерального штаба'. Главком был обязан перепроверить итоги их работы лично (как и работу Вейротера за 7 лет до того), но не проверил. 'Расположение войск на избранной этими офицерами позиции не было сделано тем порядком, как это делал Наполеон и как это делается ныне, когда каждому начальнику крупной части указывается старшим начальником общая цель действий, частная задача и место. Бородинская позиция занималась русскими войсками подобно тому, как теперь войска занимают биваки: обер-квартирмейстеры корпусов, приняв от генерал-квартирмейстера место расположения данного корпуса, отмеривали шагами места полков и батальонов, и войска, по мере прибытия, прямо становились на такие отмеренные им места. Начальники, начиная с корпусных командиров и ниже, не вправе были изменить указанных им офицерами генерального штаба мест'. Это было прямое следствие установленных тогда порядков. В то же самое время 'Диспозиция Кутузова если и указывает общую цель боя 'привлечь на себя силы неприятельские'... но ясных задач каждому и даже мест, которые кому поручалось защищать, не было дано, а приводились общие фразы 'действовать сообразно движениям неприятеля' и 'делать соображения действий на поражение неприятеля'. Такие точные указания, где, кому и как расположиться, что держать в резерве, в каких строях стоять и действовать и т.п., могли только стеснить самостоятельные распоряжения начальников' [48] (на которых очень рассчитывал Кутузов).
  
   В результате произошла невероятная смесь застывшей шаблонности в подготовке к битве с развитой в грянувшем бою инициативой частных начальников. Никакое другое сражение русской армии не имеет в себе столько примеров тактической инициативы подчиненных генералов, которые часто даже не ставили в известность главнокомандующего! Если при Кутузове это не отразилось в бою неблагоприятно, то лишь благодаря высоким качествам войск от рядового до старших начальников. А если бы Наполеону противостоял действительно талантливый и решительный главнокомандующий, понимающий битву и готовый задействовать высочайшие качества русских войск, - французов ждал бы разгром.
  
   Возможности опрокинуть врага у русской армии имелись. Если бы Кутузов сумел увидеть их и воспользоваться ими, то, невзирая на Аустерлиц и Брайлов, он был бы покрыт лаврами величайшего полководца XIX века. Безоговорочно, без привлечения высших стратегических, спорных патриотических и дутых идеологических соображений. Один из этих вариантов озвучил Клаузевиц. О другом варианте он же, не желая никому дарить выдающиеся идеи, лишь заикнулся. Именно в этих частях Клаузевица в России цитировать не любят. К сожалению, Михаил Илларионович ограничился тем, что поставил Бонапапарту трудную боевую задачу, при этом продемонстрировав себя 'ни капли не артиллерийским генералом', не приверженцем суворовской школы, и не предвидя ходов, какими Наполеон будет ее решать. Затем он удалился в Горки наблюдать, что 'наваяют' Багратион и Барклай с некоторой помощью очень обеспокоенного плодами своего позиционного выбора Толя, которые наконец-то (и поздно) получили право отойти от 'насиженного' главкомом шаблона. Именно эта троица, к которой можно приписать еще и Ермолова, стали тактиками и руководителями Бородинского сражения.
  
  
   1. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Типография В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 45-46.
   2. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с.157, 159.
   3. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 11, 95, 98.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173 и коммент. 1, с. 142, 143.
   5. Там же, док N 180, с. 148.
   6. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше. Австрийских владениях, Пруссии и Франции с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год. М.: 1870. С. 23.
   7. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 14-15.
   8. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
   9. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Типография В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 48-49.
   10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 142.
   11. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
   12. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 22, 67.
   13. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. - СПб. : Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 471.
   14. Дивов Н.А. Из воспоминаний Н.А. Дивова // Русский Архив. 1873. N 7. С. 01336.
   15. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 177.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 243.
   17. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 191. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С 83.
   18. Толстой Л.Н. / Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: 'Задруга', 1913. С. 139.
   19. Любенков Н. Рассказ артиллериста о деле Бородинском. СПб.: Тип. Э. Праца и Ко, 1837. С. 27, 37-40.
   20. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 35.
   21. Тучков П.А. Мои воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1873. N 10. С. 1948-1950.
   22. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 11, 33, 53.
   23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, приложение к док. N 487, с. 396-397.
   24. Там же, док. N 26, с. 28.
   25. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 8.
   26. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30.
   27. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 8-12.
   28. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 153-160.
   29. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Типография А. Плюшара, 1839. С. 10-13.
   30. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 78.
   31. Там же, с. 80-81.
   32. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 162.
   33. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Типография А. Плюшара, 1839. С. 9-10.
   34. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 18. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 26-27.
   35. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 77.
   36. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.16.
   37. Норов А.С. Война и мир 1805-1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л.Н. Толстого 'Война и Мир'. СПб.: Тип. департамента уделов, 1868.
   38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 142.
   39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 152-153.
   40. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-32.
   41. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 24.
   42. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 30-31.
   43. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 177.
   44. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
   45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 173, с. 143.
   46. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 13.
   47. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 27-28.
   48. Там же, с. 25.
  
  
   6.4. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
   Весь день 25 августа (6 сентября) стороны готовились к генеральной битве. Но спокойствия не было и в помине. Шел егерский стрелковый бой, особенно интенсивный на левом русском фланге, в Утицком лесу, где он являлся продолжением отгремевшего накануне Шевардинского сражения. О его интенсивности говорит тот факт, что на смену уставшим егерям привлекались русские пехотные полки, также действовавшие в рассыпном строю [1]. Французы продолжали выполнять задачу оттеснения назад русских передовых частей для обеспечения развертывания своих войск на восточном берегу Колочи, русские - стремились не отдать им тропинок через Утицкий лес. В центре неприятельские егеря закрепились на небольшом плацдарме перед центральной батареей [2]. Против села Бородина, которым неприятель довольно упорно и безуспешно стремился овладеть 24-го числа, он укрепился шанцами [3]. Все эти действия в совокупности должны были усиливать колебания русского командования в определении места и направления главного французского удара.
  
   Наполеон в тот день производил разведку лично и тщательно. Даже 'сделано было по нём несколько картечных выстрелов' [4]. Он убедился в сложностях атаки на правый фланг русской позиции, уверившись в мысли сконцентрировать все свои силы в полосе от Бородино до Утицы. Вскоре на левом фланге французов остались лишь слабые прикрытия, предназначенные для того, чтобы вовремя поставить в известность императора, дабы тот мог двинуть навстречу маловероятной, но возможной с той стороны опасности свою гвардию. Она выполняла у Бонапарта ту же двойную роль (заслона и резерва), что и 1-я русская армия Барклая у Кутузова. Только император французов определил для этой функции до 20 тысяч (пусть лучших) войск, сконцентрировав все остальные для проведения атаки, а Кутузов - почти 70 тысяч, тем самым ослабив оборону Семеновского.
  
   'Если сравнить по плану группировку сил в боевых порядках русской и французской армий, то окажется, что первая была растянута равными частями по всему фронту со слабым резервом в виде 5-го пехотного корпуса и резервной кавалерии и артиллерии. В общем, в резерве было меньше четверти всех сил (зато больше 50% артиллерии), не считая ополчения (которое тоже использовать не сумели). У французов в начале боя резерв составляли корпуса Нея, Жюно, гвардия и 3 корпуса Мюрата, т.е. без малого половина (52 тыс. из 124 тыс.) всех их сил. У русских расположение корпусов было совершенно равномерное, не смотря на разное тактическое значение участков позиции. Вследствие этого, на правом фланге, севернее д. Горки, где боя совсем не было, на участке в 1,5 версты, стояли 2 пехотных корпуса и 3 кавалерийских, 48 батальонов, 60 эскадронов, 9 казачьих полков и около 30-40 орудий; а между 8-м и 3-м пехотными корпусами, на участке которых кипел горячий бой, на таком же протяжении было расположено только 8, а потом еще 4 егерских батальона, и ни одного орудия, ни одного эскадрона. Французские войска были сгруппированы значительными массами против тех мест, где предстояло решить участь боя, а может быть, - и участь войны. Такое сравнение распоряжений Наполеона и Кутузова наглядно показывает превосходство первых над вторыми. В группировке французских войск ясно видна идея сосредоточить войска против важнейших пунктов, у русских была заметна только форма; идея их оказалась неудачною еще 24 августа' [5].
  
   Из распоряжений Наполеона к Бородинскому сражению, отданных 25 августа, видно, что он сделал ставку на разгром русской армии на поле боя приемом массирования сил против одного (левого) ее фланга. Ради силы и простоты исполнения этого плана он пренебрег советами своих маршалов Даву, Нея, и теми преимуществами, что сулило ему мощное обходное движение. Обход по Старой Смоленской дороге был оставлен на усмотрение и удачу Понятовского. Можно угадать, что предвосхищая анализ Н.А. Окунева, Бонапарт опасался, что русская армия, 'спугнутая' этим маневром и не связанная критическим боем с фронта, сравнительно легко и своевременно отступит по широкой Новой Смоленской дороге. Он придавал большое значение:
  
   - скрытности сосредоточения своих главных сил, произведенного лишь затемно;
   - достижению подавляющего превосходства французских батарей над русскими, с которыми они будут бороться;
   - - участию в преодолении русской обороны наибольшего количества своих войск, не ослабляя их удерживанием в тылу крупных резервов. Наполеоновские резервы (кроме гвардии) были предназначены для того, чтобы 'второй волной', не откладывая, накатиться на пошатнувшуюся оборону противника. В отличие от Кутузова, Бонапарт не считал, что корпусные резервы должны быть 'сберегаемы как можно долее', и делал акцент не на их неприкосновенности, а на выполнении войсками поставленных задач: 'Всё... должно быть исполнено в порядке, сохраняя по возможности войска в резерве';
   - пониманию войсками образа своих действий, общих обстановки и задач, для чего распоряжения, касающиеся артиллерии, инженеров и правого (ударного) крыла Великой армии были доведены до сведения левого крыла [6].
  
   Сверх того, поскольку из общего приказа 'нельзя было уловить цели действий для корпусов, то в дополнение к этому приказу начальник штаба армии Бертье послал дополнительные записки' командирам крупных корпусов [7].
  
   Кутузов же 25-е число провел пассивно, и 'не отдал никакого приказа, каким обычно предваряют войска о сражении' [8]. Тактических разъяснений и уточнений к русской диспозиции от 24 августа не последовало. Ничего не было указано к желаемому образу действий русских войск в обороне, наподобие остермановского 'Ничего не делать; стоять и умирать!' Конфликты распоряжений (наподобие противоречащего указаниям Кутузова и Толя распоряжения Беннигсена в адрес Тучкова) в такой обстановке были неизбежны, в ряде случаев сопровождаясь тактическими промахами в ведении боя.
  
   Вместо этого время и внимание было отдано религиозно-патриотической обработке для повышения боевого и жертвенного духа армии. Перед войсками торжественно пронесли икону покровительницы России, - Смоленской Божьей матери. 'Духовенство шло в богатых ризах, по временам останавливаясь и совершая молебствие; кадила дымились, свечи теплились, святая икона медленно шествовала; тысячи благочестивых воинов падали на колени, творя крестное знамение и молясь с усердием. Главнокомандующий, окруженный всем своим штабом (больше нечего было делать штабу) встретил икону и поклонился ей до земли' [9]. Солдаты и офицеры обрядились в парадную форму, что тоже придавало торжественность минуте и поднимало настрой войск.
  
   В третьем часу утра, после краткого отдыха, Наполеон узнал, что русские войска остались на месте и был этим очень обрадован. Собравшимся вокруг него во множестве офицерам он сказал: 'Сегодня немножко холодно, но ясно: это солнце Аустерлица'. В пять часов он сел на коня и поскакал на свой правый фланг, к месту главной атаки. В войсках Великой армии зачитывали его приказ 'о великой битве под Москвою' [10].
  
   К семи часам утра по московскому времени 26 августа (7 сентября) 1812 года битва загромыхала, начавшись с французской атаки на село Бородино. Под покровом сильного тумана дивизия генерала А.-Ж. Дельзона, принадлежавшая к корпусу Богарне, ворвалась в него 'с невероятною быстротою' [11]. Имевшие численный перевес французы застали врасплох русских егерей, бежавших, не успев уничтожить мосты через речку. По одному из этих мостов 106-й полк генерала Плозонна перешёл на правый берег Колочи, создав угрозу деревне Горки, где расположился русский главнокомандующий.
  
   В восьмом часу утра Бенигсен и Барклай, по согласованию между собой, наверняка по санкции находившегося в Горках Кутузова, тремя полками (1-й, 19-й и 40-й егерские) контратаковали прорвавшегося противника и прогнали его обратно за деревню Бородино. Французы, в свою очередь, атаковали повторно и после 9 часов утра вновь заняли Бородино. Затем русские отошли, уничтожив мосты через Колочу. Плозонн стал первым французским генералом, убитым в Бородинском сражении [12].
  
   Это был закономерный ход со стороны Наполеона, прекрасно проведенная демонстрация и разведка боем с целью уверить русских в направлении главной атаки на центр их позиции. Демонстрация полностью оправдала себя. Получив отпор, французы перешли к обеспечению северного фланга своего главного удара, выставив на бородинских высотах батарею из 38 орудий для ведения огня по центру русских построений. При этом они ни секунды не потеряли для исполнения своего главного плана, а М.И. Кутузов, получив пищу для своих сомнений, должен был замешкаться с распоряжениями в пользу Багратиона.
  
   Не 'купилось' на демонстрацию критически настроенное руководство 1-й русской армии: 'Видно было, что не здесь ожидать надлежало важнейших предприятий', - указывает А.П. Ермолов [13]. И действительно, тому были явные признаки: 'Генерал Антуард открыл огонь со всех своих батарей; но превосходство позиции, занимаемой нашими батареями, заставило несколько раз молчать его артиллерию', - указывает Н.Д. Неелов [14]. К сожалению, у М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова не было в руках нитей подготовки и отдания главных приказов в ходе сражения.
  
   В то же самое время, или же всего на 30-45 минут позже начала боя за Бородино, в половине восьмого часа утра, главный удар Бонапарта обрушился на Багратионовы флеши. Они были атакованы 1-м французским корпусом маршала Даву, имевшим впереди дивизии Компана и Дессе, построенные таким образом, что в голове колонн находилась дивизионная артиллерия в количестве 44 пушек. Дивизия Фриана находилась в резерве. Русские егеря охранения были быстро отброшены, но затем огонь артиллерии флешей остановил французов.
  
   'Пехота, следуя с артиллериею по частым кустам, не могла сохранять ни сомкнутого строя, ни порядка, и должна была собираться и перестраиваться в колонны к атаке по выходе в поле. Поражаемая с фронта картечным огнем наших батарей, и с фланга егерями, рассыпанными по кустам, некоторые колонны принуждены были обратиться назад, прямо по выходе из леса; другие же, хотя и дошли до укреплений, но были отражены упорным сопротивлением гренадер, защищавших флеши' [15].
  
   Огонь 102-х французских орудий поддержки (батареи Сорбье и Фуше), первоначально поставленных против флешей за спиной атакующих дивизий, оказался неэффективным 'по значительному их расстоянию от наших укреплений'. Этот начальный момент боя оказался единственным, когда на русскую пользу (как и рассчитывал Кутузов) сыграл расположенный перед флешами обширный кустарник. Но французское командование, которое вместе с Наполеоном пребывало вблизи места атаки, быстро приказало подать пушки через кустарник вперед и они опять открыли сильнейшую канонаду [16].
  
   После короткого замешательства, французы возобновили атаку, стремясь ворваться на русские укрепления с юга. Тут на краю Утицкого леса был ранен генерал Компан. Опять возникло замешательство, и атаку возглавил лично маршал Даву. Он получил контузию, но его солдаты ворвались в южную флешь. Багратион контратаковал несколькими батальонами 27-й пехотной дивизии Неверовского, и выбил неприятеля. В это же время были ранены французские генералы Дессе и Тест, а вскоре - и сменивший Компана генерал Ж.Рапп. Пришедшие в расстройство французы были преследуемы Ахтырским гусарским и Новороссийским драгунским полками (Багратион загодя распорядился придвинуть несколько полков кавалерии 4-го корпуса к флешам), которые захватили 12 выдвинутых вперед французских орудий. Их не успели увезти, потому что русские конные полки, в свою очередь, были атакованы кавалерийскими бригадами Мурье и Бёрмана из состава дивизии легкой кавалерии корпуса Нея, направленными к флешам впереди основных сил этого корпуса [17, 18].
  
   Наполеон, получив известия об ожесточенном сопротивлении русских и выбывших из строя французских генералах, массировал наступающие силы. Движение на помощь Даву 3-го армейского корпуса Нея и вестфальского корпуса Жюно предвещало для оборонявшихся первые серьезные осложнения в ходе Бородинской битвы.
  
   Командующий 2-й русской армией князь П.И. Багратион, увидев движение войск Нея, занял флеши остатками войск дивизии Д.П. Неверовского и 2-й сводно-гренадерской дивизии под командованием графа М.С. Воронцова (обе дивизии участвовали в Шевардинском бою и отдельными своими батальонами были в Бородинском деле с самого начала сражения за флеши). Для отражения нового натиска врага Багратион также был вынужден забрать 8 батальонов пехоты из 7-го корпуса Раевского и 3-ю дивизию Коновницына из не подчиненного ему корпуса Тучкова 1-го. Все резервы 2-й армии были пододвинуты вперед, а резервные батареи выдвинуты в первую линию, и данный момент сражения обозначает ввод в бой всей артиллерии 2-й армии (резерв 1-й армии, он же главный артиллерийский резерв, продолжал сохраняться) [19].
  
   Этих более чем исчерпывающих (для власти Багратиона) мер было недостаточно, что он сам хорошо понимал. В этот момент боя Багратион настойчиво просил подкреплений у Кутузова, и, минуя главнокомандующего, - прямо у Барклая [20, 21]. Михаил Илларионович поначалу отказал, а по приказу Барклая на помощь левому крылу были срочно направлены несколько кавалерийских полков под командованием генерал-майора Дорохова, и сразу же пришел в движение 2-й пехотный корпус Багговута, но в нужный момент к Багратиону корпус уже не успевал. Когда на исходе 8-го часа утра корпус Нея, под не прерывавшуюся с самого начала битвы канонаду, атаковал войска 2-й армии, превосходство наполеоновских сил оказалось слишком велико, и все три флеши пали одна за другой.
  
   Близко девяти утра, с целью вернуть утраченные позиции, с русской стороны была произведена контратака всеми оставшимися силами: истощенными батальонами 27-й пехотной и 2-й сводно-гренадерской дивизий, четырьмя батальонами 12-й дивизии, 2-й кирасирской дивизией генерала Дуки и полками 4-го кавкорпуса генерала Сиверса.
  
   Малочисленные дивизии, имевшие в своём составе менее, чем по 5000 бойцов, и не поддерживаемые в должной степени артиллерией (у кавалеристов Сиверса, к примеру, было всего 5 конных орудий), не могли успешно решить эту задачу против двух французских корпусов. В жестоком бою французы снова были выбиты с флешей, снова были захвачены две французских передовых батареи, и снова увезти вражеские пушки не удалось, - контратаковавшие с жертвенной храбростью, но недостаточными силами русские войска покатились назад (повторялись картины Шевардинского боя) [22, 23].
  
   От 2-й гренадерской дивизии осталось не больше 300 человек во главе с одним полевым офицером. Её командир М.С. Воронцов первым из русских генералов был ранен и покинул поле боя [24]. Другие участвовавшие в бою русские дивизии сократились до тех же размеров. Были ранены и покинули битву Неверовский и Горчаков. По свидетельству одного из участников сражения с французской стороны, капитана Жюно, из пошедших в одну из контратак 1500 русских кирасир 'вернулось из них к своим линиям едва ли более 200 человек' [25]. 'Потеря с нашей стороны выше вероятия', - отметил А.П. Ермолов [26]. Около 10 - в начале 11 часа дня войска Нея овладели флешами и даже дошли до Семеновского оврага. Наполеон, получив донесение об этом, двинул в промежуток между Даву и Неем с одной стороны, и Понятовским с другой, корпус Жюно. Ему надлежало окончательно разорвать оборону русских войск между ранее атакованными направлениями на Семеновское и Утицу [27]. Заставив замолчать орудия флешей, французы продолжали подтягивать и усиливать свою артиллерию, удерживая в ней перевес.
  
   В это время к Семеновским высотам, не зная, что оставляет за собой 'дыру' для корпуса Жюно и оставляет в трудном положении Тучкова 1-го, уже подходила 3-я дивизия генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. Её войска, при содействии четырех гусарских и драгунских кавалерийских полков под командованием генерал-майора Дорохова, ударили на французов Нея, и снова вытеснили их из Багратионовых флешей. Ней запросил помощи, и Наполеон, после некоторого колебания, направил к нему дивизию Фриана, вернувшую французам успех.
  
   По изложению Н.Д. Неелова, до прибытия Фриана флеши успели ещё раз перейти из рук в руки вследствие неподкрепленной резервами контратаки 3-го французского корпуса, пытавшегося самостоятельно вернуть утраченное положение [28]. М.И. Богданович переносит это событие на время после ранения князя Багратиона, но нетрудно по общему изложению убедиться в правоте писавшего 20-ю годами ближе к событиям Н.Д. Неелова, к тому же, правильнее излагающего смысл движения корпуса Жюно. Его современники Д.П. Бутурлин и А.И. Михайловский-Данилевский ничего подобного М.И. Богдановичу тоже не пишут. Из их описания следует, что в ходе атаки Нея и Фриана, при отражении которой был ранен Багратион, флеши русскими войсками были оставлены и более не брались. 'Он отвел все войска в деле находившиеся, за овраг Семеновский' [29]. 'Коновницын отвел войска к Семеновскому и занял ближние высоты [30].
  
   Так же как и Неелов, свидетельствующий, что в 11-м часу французы уже прорывались от флешей за Семеновский овраг, Михайловский-Данилевский утверждает: 'Французские кирасиры и конные гренадеры... носились вокруг кареев гвардии, 3-ей дивизии и остатков от дивизий Принца Мекленбургского, графа Воронцова и Неверовского. Несколько эскадронов доскакивали даже до бывших в резерве полков Преображенского и Семеновского. Едва приближался неприятель, командующий сими полками барон Розен, с барабанным боем вел их вперед, встречая кавалерию штыками' [31]. То же говорит и А.П. Ермолов: 'Около полудня 2-я армия была в таком состоянии, что некоторые части её не иначе, как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок'. В своей авторской сноске к этому описанию он опять сокрушается об отсутствии своевременной перегруппировки русских войск: 'Не так далеки были соображения князя Кутузова, и то доказали последствия!' [32]. Ровно так повествует Д.П. Бутурлин, сразу же после описания отхода русских войск под предводительством Коновницына переходящий к описанию кавалерийских атак Нансути и Латур-Мобура, направленных за Семеновский овраг [33].
  
   Общий отвод русского левого крыла послужил для Наполеона сигналом к введению в бой масс кавалерии, которая, к счастью, натолкнулась, как и корпус Жюно, на подошедшие русские резервы, направленные на левый фланг сначала М.Б. Барклаем де Толли, а затем и М.И. Кутузовым.
  
   Однако, от неточностей, допущенных Богдановичем и наложения на них подробного описания Михайловским-Данилевским атак вестфальцев Жюно и французской кавалерии Нансути и Латур-Мобура, производимых после взятия флешей, южнее, с намерением обойти и окончательно прорвать Семеновскую оборону русских, ведет начало историко-патриотическая традиция описывать целых восемь (!) атак на Багратионовы флеши. Это, видимо, призвано подчеркнуть стойкость русских, а заодно увести обсуждения подальше от нераспорядительности и ошибок русского главнокомандования.
  
   Между тем, восемь отдельных, да к тому же лобовых атак на протяжении четырёх-пяти часов - явная чепуха. На самом деле имело место три натиска наполеоновских войск на Багратионовы флеши, причём каждый последующий являлся развитием предыдущего. После падения этих укреплений и новой стабилизации русской обороны по оврагам, усилия наполеоновских войск сместились сначала к опушке леса и вершинам оврагов, а затем - на центр русских построений, - и должны описываться как следующие фазы сражения. Это военно-теоретическое обстоятельство вынесено Н.Д. Нееловым в заголовки подглавок, повествующих о ходе Бородинской битвы: 'Первая, Вторая, Третья атака Даву и Нея' [34]. А.И. Михайловский-Данилевский, в свою очередь, считает не атаки на флеши, а 'нападения на князя Багратиона', т.е. во всей полосе ответственности 2-й русской армии. Поэтому их у него оказывается четыре, и к ним, вне общего счета, он добавляет еще атаку французской конницы [35].
  
   Не исключено, что из-за действий 'патриотического лобби', работающего не во славу русского оружия, но на погибель русского солдата, М.И. Богданович, на которого после издания его труда обрушилась масса упреков, по собственному признанию, был 'поставлен в тягостное положение - уверять в том, в чем не убежден сам' [36]. На первый взгляд малозначимые, допущенные им отступления сдвигают момент наибольшей угрозы для левого русского фланга со времени ДО подхода резервов от главнокомандующего М.И. Кутузова на время ПОСЛЕ их подхода. Соответственно, они затеняют вопрос об ошибках подготовки и ведения Бородинского сражения, сводя их к недочетам выбранной позиции и выводя за скобки негодное тактическое мышление русского главкома. А потому, при массе скрупулезно собранных сведений, которые Богданович ввел в оборот, при вскрытии им ряда частных дефектов, военно-теоретическое осмысление Бородинской битвы приподнялось мало, по-прежнему являя собой скорее попытку маскировки неприятных фактов при помощи славословия, нежели ответственного и полезного вскрытия недостатков.
  
   Вместо описания пресловутых восьми атак, мы вынуждены постоянно говорить о том, что никакие стойкость и моральный дух не могли возместить изначального недостатка русских сил левого фланга и огрехов в управлении артиллерией, которыми было отдано наполеоновским пушкам 3-5 кратное превосходство в начале битвы, а затем возникла нехватка артиллерийских зарядов. После 11 часов дня, когда во время боя на главной Семёновской высоте, где находился штаб 2-й русской армии, был ранен Багратион, события грозили обернуться для храбрых русских войск исключительно дурно. В то время как командующий 2-й русской армией использовал все свои резервы, помощь от главнокомандующего М.И. Кутузова к нему все не поспевала. Неприятель, стремясь обойти Семеновскую позицию, нащупал место для прорыва между флешами, оврагами и краем Утицкого леса, в том месте, откуда контратаковала истаявшая теперь дивизия Дуки и ушла на Семеновские высоты дивизия Коновницына [37, 38].
  
   Первыми стали прибывать резервы от М.Б. Барклая де Толли. Он заблаговременно выслал на левый фланг, помимо вышеупомянутых четырех гусарских и драгунских кавалерийских полков под командой генерала И.С. Дорохова, целый 2-й пехотный корпус генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута. Кутузов одобрил это распоряжение, поскольку Толь донес ему через Щербинина о том, что положение у Семеновского действительно серьезное. Когда Щербинин отправился к Багговуту с приказом главнокомандующего идти на левый фланг, то нашел того уже двигающимся ему навстречу близ Горок во главе 17-й пехотной дивизии [39]. Таково изложение от Геруа. Скугаревский же считает, что не только 2-й пехотный корпус и дивизионную группу генерала Дорохова и кирасир из резерва 1-й армии, но даже гвардейские полки послал Багратиону на помощь не Кутузов, а Барклай [40]. Последнее мнение, впрочем, вряд ли соответствует действительности, поскольку адъютант Барклая - В. И. Левенштерн, - оставил воспоминания о неудовольствии командующего 1-й армией двойными распоряжениями о направлении в бой резервов.
  
   'Генерал Барклай послал меня к генералу Лаврову, приказав сказать ему, чтобы он сомкнул ряды, ни под каким видом не отделял бы от своего корпуса ни одной части, дал бы войску отдохнуть, насколько это будет возможно, и был бы готов двинуться вперед по первому приказанию... Генерал Лавров сказал мне, что он не в состоянии исполнить приказание генерала Барклая, так как полковник толь, по приказанию Кутузова, только что взял у него два гвардейских полка, которым велено поддерживать князя Багратиона на левом фланге. Я поспешил донести Барклаю об этом непредвиденном обстоятельстве. Барклай вышел из своего обычного равнодушия: его глаза гневно засверкали и он воскликнул: 'Следовательно, Кутузов и генерал Беннигсен считают сражение проигранным, а между тем оно едва только начинается. В девять часов утра употребляют резервы, кои я не предполагал употребить в дело ранее, как в 5 или 6 часов вечера'. Сказав это, он... поскакал к Кутузову'. Затем Левештерн кратко описывает конфликтную сцену [41].
  
   17-я дивизия закрыла брешь, оставленную 3-й пехотной дивизией, отбросив Жюно к лесу. На этом ответственная роль Багговута не закончилась, он продолжал противостоять атакам направленной Наполеоном вслед за Жюно французской конницы. Это заставило Наполеона искать новое место для прорыва, - в центре русской позиции. Поэтому 4-я пехотная дивизия принца Евгения Вюртембергского, шедшая на оконечность левого фланга вслед за 17-й, была повернута Толем к батарее Раевского, и оттуда ее опять направил на дезорганизованный левый фланг лично Барклай [42]. Угадывается, что Толь знал: он самочинно 'исправляет' приказ не Кутузова (которому был всецело обязан положением), но Барклая. Поправка вышла неудачной, дивизия некоторое время находилась под огнем противника в бездействии, понеся потери.
  
   Указания на содействие, оказанное М.Б. Барклаем де Толли левому флангу П.И. Багратиона, отрывочно мелькают у Д.П. Бутурлина в издании 1837 года [43]. В описаниях битвы, принадлежащих К.Ф. Толю, А.И. Михайловскому-Данилевскому и Н.Д. Неелову, изданных в одном и том же 1839 году, отдача распоряжения Багговуту стала приписываться Кутузову. Чтобы закрыть вопрос о том, кто из командующих сделал распоряжение, предотвратившее катастрофу, надо лишь указать на донесение Багговута Кутузову: 'Когда неприятель повёл атаку на наш левый, я по приказанию главнокомандующего 1-й Западной армией пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного' [44]. О том же гласит рапорт Багговута Барклаю де Толли: 'я по приказанию Вашего Превосходительства пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного' [45].
  
   М.Б. Барклай де Толли стал спасителем русской обороны, исполнив просьбу раненного князя Багратиона: 'Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него' [46]. На Кутузова после всего происшедшего с вечера 24-го по утро 26 августа, Багратион не уповал, и уповать не мог.
  
   Можно, конечно, не верить Левенштерну, но нельзя проигнорировать слова А.П. Ермолова, как начальника штаба крупнейшей армии, указавшего о командовании: 'Недостаточны были средства наши, и князь Кутузов, пребывающий постоянно на батарее у селения Горки, не видя близко мест, где явно было, сколько сомнительно и опасно положение наше, допускал надежду на благоприятный оборот. Военный министр, все обозревая сам, давал направление действиям, и ни одно обстоятельство не укрывалось от его внимания' [47].
  
   Тот факт, что вынужденный стоять на смерть Багратион быстрее получил подкрепления от Раевского, Тучкова и Барклая, нежели от собственного главнокомандующего, и что командующий 1-й армией пытался сохранить в неприкосновенности гвардейский резерв, который Кутузов начал дергать почти сразу, весьма красноречив к полководческому портрету Михаила Илларионовича. Его диспозиция едва не закончилась крахом, и вытащил из него свою армию не он, начав паниковать, а героизм истребляемых войск Багратиона и 'дрянной' по запальчивому мнению грузинского князя, расчетливый и храбрый генерал Барклай.
  
   Пока выходил в контратаку корпус Багговута, 2-я армия, потеряв Багратиона, пришла в расстройство. 'В мгновение ока пронесся слух о его смерти, - вспоминал А.П. Ермолов, - и войск невозможно удержать от замешательства... Одно общее чувство - отчаяние! Около полудня 2-я армия была в таком состоянии, что некоторые части её не иначе, как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок' [48]. П.П. Коновницын временно заменил П.И. Багратиона, пока не пришло распоряжение М.И. Кутузова, не имеющее, однако, никакого тактического характера: принять командование Д.С. Дохтурову. Он был пуст, как и приказы, раздававшиеся 130 лет спустя во время Великой Отечественной войны: 'Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению' [49].
  
   По свидетельству М.Б. Барклая де Толли, в тот момент 'Его (Дохтурова) пехота была совершенно расстроена и рассеяна в малых кучках, остановленных уже за главною квартирою, на большой Можайской дороге'. 'Все укрепления с частью батарей достались неприятелю' [50]. Дохтуров, который по своему прибытию нашёл войска 'в большом смятении', изображая хладнокровие, сел посреди воющих пуль и ядер на армейский барабан, и заявил: 'За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!' [51]. Но подкрепленные крупными резервами фланги у французского прорыва устояли, и это не дало возможности врагу завершить начатое. Наполеон и его маршалы за лесом, дымом и пылью поля сражения не могли видеть всех последствий поражения 2-й русской армии.
  
   Находившийся в Горках Кутузов, получив новое тяжелое донесение от своего доверенного зятя, полковника князя Кудашева, 'дал повеление корпусу графа Остермана идти туда поспешнее и соединиться с корпусом Багговута' [52]. С резервными войсками прибывала на помощь растерзанным войскам Багратиона их артиллерия. Количество действующих русских пушек на участке 2-й армии наконец-то достигло 200, - то есть примерного равенства с врагом, уже начавшим переброску своих орудий к центру русской позиции. В результате Дохтуров, хоть и потерял деревню Семеновскую, но, отступив за неё не далее километра, закрепился на новом рубеже.
  
   Начальник штаба 1-й русской армии, генерал А.П. Ермолов, по его собственному свидетельству, получил приказание 'отправиться немедленно во 2-ю армию, снабдить артиллерию снарядами, в которых оказался недостаток'. Ермолов взял с собой из резерва три конно-артиллерийские роты полковника Никитина [53]. По характеру распоряжения М.И. Кутузова, которое надлежало исполнить, с ним отправился также и начальник русской артиллерии генерал Кутайсов.
  
   Тем временем ад продолжился в центре русской позиции, на курганной высоте с батареей Раевского. Эта высота неожиданно была взята французами около 11 часов дня, причем и там при 'восемнадцати орудиях не было уже ни одного заряда, и угасший огонь их облегчил приближение французов' [54], но мощную контратаку возглавил проезжавший мимо А.П. Ермолов. Он увлёк в неё 11-й, 19-й и 40-й егерские полки и 3-й батальон Уфимского полка из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского, а также остатки дивизии будущего фельдмаршала, светлейшего князя И.Ф. Паскевича. Батальон Томского пехотного полка повел за собой В.И. Левенштерн, впоследствии досадовавший, что его участие в славном деле предали забвению, равно как и тот факт, что пехота Томского полка первой пошла в атаку и ворвалась на занятую французами батарею. 'Искажено даже название полка, коему принадлежала честь этого подвига. Ничего не требуя для себя, я вступаюсь только за честь Томского полка' [55]. Из-за малой известности и низкой цитируемости 'Записок' Левенштерна, его рассказ остался неизвестным для томских исследователей. В частности, В.И. Голиков в своей статье 'История Томского полка в битвах XVIII-XX вв.', ссылаясь на более поздних авторов, сообщает только, что полк участвовал в бою за батарею Раевского и в Бородинском сражении потерял 464 человека [56].
  
   Воспользовавшись пересеченной местностью, 'небольшой углубленной долиной, отделяющей занятое неприятелем возвышение', русские скрытно подошли к занятой противником центральной батарее, и ударили в штыки (в отличие от Кутузова, Ермолов понимал, в какой обстановке и по какой тактике их можно применить). Открывшие огонь конно-артиллерийские роты Никитина закрепили успех. Однако новое нападение грозного врага угрожало высоте неизбежно, тем более опасное, что легкие-конно-артиллерийские роты, прибывшие с Ермоловым, тоже быстро расстреляли свои заряды [57].
  
   'Всюду, где есть опасность, находился главнокомандующий военный министр. - повествует дальше А.П. Ермолов. - Внимательно наблюдая за действиями он видел положение мое, и не ожидая требования помощи, прислал немедленно батарейную роту и два полка пехоты' [58]. Это позволило начальнику штаба 1-й армии отправить утомленные войска и расстрелявшие заряды батареи Никитина в резерв, заменив их свежими войсками. Угроза высоте и русскому центру была временно предотвращена.
  
   Пока происходили вышеописанные драматические события, Понятовский, отбросив на крайнем левом фланге 3-й пехотный корпус Тучкова за Утицу, так и не прошёл эту неблагоприятную местность, усеянную русскими стрелками, чему немало способствовало появление 17-й дивизии из 2-го корпуса Багговута. На Старой Смоленской дороге развивался свой, относительно обособленный, но не менее жестокий бой.
  
   Когда маршал Даву начал употреблять свои усилия, чтобы овладеть Багратионовыми флешами и деревней Семеновской, Понятовский двинулся вперед по старой Смоленской дороге, и около 7 (Неелов) или даже 8 часов утра (Богданович) вытеснил из деревни Утицы русских егерей. Генерал-лейтенант Тучков 1-й, около 8 - 8.30 часов утра лишившийся 3-й пехотной дивизии, отправившейся к Багратиону, был принужден оставить равнину и отступить к высотам за деревней. Тем самым поправка Беннигсена к расположению 3-го пехотного корпуса перед сражением, из-за которой скрещивалось немало 'исторических копий', быстро исчезла, подчиняясь мощному ходу событий [59, 60].
  
   На Утицком кургане Тучков расположил артиллерию, но по тесноте вершины там поместились только 4 батарейных орудия, поэтому 12 орудий находились слева у подошвы кургана. Обеспечивая свою связь с Багратионом, он послал на помощь егерям Шаховского Таврический полк. Туда же, от Багратиона были высланы в подкрепление егерей 49-й и 59-й полки 27-й дивизии Неверовского (вот каково было их стояние в резерве) [61].
  
   Плотное взаимодействие Тучкова, Шаховского и Багратиона позволяет предполагать, что между русскими генералами левого фланга была достигнута какая-то договоренность, призванная компенсировать нераспорядительность М.И. Кутузова, указаниями которого перед сражением они были не удовлетворены. Впрочем, если она и была, то не всегда могла возместить прямого и твердого командования. По воспоминаниям С.И. Маевского, 'две посылки к Тучкову за сикурсом остались без исполнения... третья возложена была на меня. Я... объявил решительно волю князя (Багратиона), - и 3-я пехотная дивизия с Коновницыным отправилась за мной... Но Коновницын по Желтой книге (уголовное уложение), допросил меня и с трофеем вел при дивизии, боясь обмана или измены'. Вскоре Маевского опять послали с просьбой о помощи к Тучкову, но 'он сам был слаб и сильно атакован Понятовским. Возвратясь ни с чем, я князя уже не застал: его ранили' [62].
  
   Московское ополчение было построено позади, за курганом. Князь Понятовский, совершенно не знавший обстановки, остановил наступление, и до 10 часов ограничивался орудийной перестрелкой. Только в 11-м часу дня, когда войска Жюно, войдя в лес, завязали упорный бой с русскими егерями, Понятовский выставил против кургана батарею из 40 своих орудий, ввел в дело обе польские дивизии и овладел высокой позицией [63, 64].
  
   Как только подошла 17-я пехотная дивизия Олсуфьева из 2-го пехотного корпуса Багговута, Тучков контратаковал, и отбил Утицкий курган, снова установив на нем 6 орудий, но в этом бою был смертельно ранен. Затем стала прибывать 4-я пехотная дивизия Евгения Вюртембергского, которую, перехвативший её К.Ф. Толь, ранее направил совсем в другое место - в центр, за версту от батареи Раевского. Тем самым он едва не спутал намерения М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона. Уже потрепанная к этому моменту дивизия частью сил поддержала теснимых Жюно егерей Шаховского, а другой частью - Тучкова у кургана.
  
   Разумеется, впоследствии Толь решил об этом не вспоминать, и ситуация полнейшего рассогласования между штабом Кутузова и командующими 1-й и 2-й русскими армиями превратилась в осознанное 'ведение' Толем корпуса Багговута по указанию Кутузова. Так эту 'мякину' и описывает Н.Д. Неелов, но каждый разумный человек должен понимать, что разделение корпуса по расходящимся направлениям - это ошибка, особенно, учитывая тот факт, что в центр битвы уже смещался следом 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого.
  
   Пользуясь задержкой в подкреплении русскими своих сил и содействием корпуса Жюно, Понятовский вновь атаковал и повторно занял Утицкий курган. Багговут, получивший известия, что войска 2-й русской армии отошли за Семеновский овраг и опасавшийся за свой правый фланг, не стал контратаковать, отойдя к вершине Семеновского ручья и восстановив связь с отступившими частями 2-й русской армии [65]. Понятовский решил его не преследовать, оставшись в Утице и заняв курган сильным авангардом. В этом положении противоборствующие войска застала ночь.
  
   Что же на протяжении неистовой битвы делал М.И. Кутузов? Примеров его мастерства в руководстве сражением до сих пор не обнаружено, а те, что поднимаются на щит почитателями, вызывают потребность в разборе, после чего недоумений остаётся больше, чем похвал.
  
   Посланные Кутузовым в помощь Багратиону гвардейские полки не успели к движению корпуса Жюно, но хотя бы участвовали в отражении кавалерийских корпусов Нансути и Латур-Мобура. Вместе с этими полками было послано мало артиллерии, - по согласному описанию всех основных авторов - несколько батарей [66, 67, 68]. Выдающийся и многократно описанный героизм артиллерийской роты полковника Козена с 8-ю орудиями тут ничего не прибавляет. Толкования же о том, что Кутузов в ходе боя перебросил на левое крыло до 300 орудий, дезавуируются тем, что изначально до 180 пушек было задействовано там Багратионом, быстро изъявшим все свои орудия из резерва. Как уже упоминалось, 36 было направлено Барклаем для поддержки 2-го пехотного корпуса Багговута, ещё какое-то количество, не менее 24, прибыло по приказу того же Барклая с корпусом Остермана-Толстого. Итого - 240. И опять мы приходим к тому, что лично Михаил Илларионович выделил из резерва лишь несколько батарей, поступив противно тому, что следовало делать: сохранить в неприкосновенности гвардейский резерв, но своевременно подать в бой артиллерию.
  
   Имея перед началом битвы численный перевес в орудиях, на участке 2-й армии русские войска уступали противнику в количестве действующих пушек в течение всего сражения. Даже в конце оного этот численный перевес оставался за Наполеоновской артиллерией, что указал Н.Д. Неелов, считая соотношение 400 против 300, 4:3 [69]. Управление артиллерией со стороны М.И. Кутузова было полностью потеряно. Как насмешка звучат воспоминания Н.А. Дивова - молодого ординарца покойного А.И. Кутайсова, - о том, как 'сам главнокомандующий тщетно разыскивал средства к подкреплению' и 'Кайсаров подозвал меня к себе и спросил, есть ли еще батареи, не бывшие в деле. Когда я отвечал, что сколько мне известно на самом крайнем правом фланге нашем должна находиться батарейная батарея, Кайсаров представил меня главнокомандующему, который и приказал мне немедленно ехать туда и привести батарею на левый фланг позиции. Когда я доехал, батарейной батареи уже не было на месте. Я поскакал обратно, доложил о том Кайсарову и отправился исполнять приказание Ермолова, при котором за тем и оставался во весь остальной день' [70].
  
   Примерно в то же время (около 10-11 часов), Кутузов распорядился произвести рейд силами конницы Платова и Уварова в обход левого крыла французской армии, восторженно воспринимавшегося Михайловским-Данилевским и советскими историками, но, вопреки хвалебнейшей оценке, принесшему мало результатов. Сам Кутузов тоже посчитал, что поставленная задача конницей не выполнена, и отказался награждать за Бородино упомянутых кавалерийских генералов, доложив царю: 'Говоря о 1-м кавалерийском корпусе, я имею долг присовокупить вашему императорскому величеству, что генерал-лейтенант Уваров по усердию своему к службе вашего величества сколько ни желал в сражении 26 августа при Бородине что-либо важное предпринять с порученным ему корпусом, но не мог совершить того, как бы ему желалось, потому что казаки, кои вместе с кавалерийским корпусом должны были действовать и без коих не можно было ему приступить к делу, в сей день, так сказать, не действовали' [71]. Что же произошло, и кто был виноват?
  
   Приказ на конный рейд Михаил Илларионович отдал из Горок, где неотлучно находился. Угадывается, что он до последнего опасался обходного маневра Наполеона через Колочу, и тревожился после ухода на помощь Багратиону сначала правофлангового корпуса 2-го пехотного корпуса Багговута, а затем и 4-го пехотного Остермана-Толстого, считая нужным прощупать левобережье Колочи. Для этого как раз и было приказано совершить рейд Ф.П. Платову и М.И. Уварову. Другой, и не менее важной целью рейда считают ослабление французского натиска на 2-ю армию Багратиона. Обе причины в своём соединении довольно веские (если задачей армии считать жёсткую оборону и ничего кроме обороны), хотя трудно было ждать, что Наполеон при Бородино применит двойной охват центра русской позиции. Этому не благоприятствовали ни сама позиция, ни соотношение противоборствующих сил.
  
   Надо полагать, что никакой третьей причины, никакого более глубокого замысла на полноценный обходной манёвр, как то принялись утверждать апологеты, у Кутузова не было. Если такая мысль появилась, когда обнаружилось, что на северном фланге Наполеона осталось мало войск, ее следует считать военной маниловщиной, никак не подкрепленной тактически. Сразу возникают два очевидных вопроса. Первый: почему рейд был предпринят столь малыми силами, - 4500 сабель, половина из которых, - казачья конница, храбрая, но с трудом подчиняющаяся требованиям единого командования и натиска? Второй: задача разгромить французов при помощи обходного манёвра противоречит задаче ослабления французского удара на Семеновское. Ведь для эффективного обходного манёвра желательно, чтобы резервы противника вовсе не 'придержались', а вступили в бой в другом месте. Следовательно, для исполнения активного замысла нужны не только достаточные силы, но и тщательный расчет времени. Так действовал Наполеон под Аустерлицем, выжидая и успокаивая своих маршалов, пока союзные русско-австрийские силы основной своей массой реализовывали составленный Вейротером и одобренный Кутузовым план.
  
   По-военному, простите, - либо одно, либо другое. Но не всё в одной куче. Если это был обходной манёвр, - то, помимо крайнего недостатка сил, он был предпринят преждевременно. Французы ещё не ввели в бой не только свою гвардию, но даже всю свою кавалерию. Вот почему этот манёвр не инициировал Барклай, и правильно сделал: всего три-четыре часа спустя русская кавалерия понадобилась ему в рубке у Горецкого оврага. Лишь к этому времени наступил момент для контрудара (если бы к нему остались резервы и силы, а главное, будь он продуман заранее).
  
   В результате неподготовленности предпринятого кавалерийского движения (ничего не обсуждалось с кавалерийскими командирами заранее), начались 'собственные соображения' и проволочки [72]. По его малой силе была и слабая настойчивость (Платов и Уваров тоже ведь знали о наличии у Наполеона ещё не использованной мощной конницы). В итоге нападение, первоначально вызвавшее переполох в стане врага, было легко отбито. Возможно, что после горецкой сечи кураж у русских кавалеристов был бы другой (становилось понятно, что перед ними только малочисленные французская конница флангового прикрытия и пехота), но это, благодаря нерасчетливому повелению главнокомандующего, перешло в разряд 'возможного', не осуществившись. Зато Наполеон сразу кинулся с рекогносцировкой и повелениями на свой левый фланг, после чего проводить полноценный обходной манёвр русской стороне стало проблематично.
  
   Непродуманность действий выдвигает вперед озвученную несколькими очевидцами событий версию о том, что инициатором рейда на самом деле был не М.И. Кутузов, ухватившийся за эту идею, а М.И. Платов. 'Атаман Платов утром во время сражения несколько раз посылал разъезды для открытия бродов на р. Колоче. Полагая возможным обойти левый фланг неприятеля, Платов послал состоявшего при нем полковника принца Эрнста Гессен Филиппстальского к Кутузову, вызываясь перейти со значительным числом кавалерии за р. Колочу и атаковать неприятеля' [73]. Он 'был крайне изумлен, не найдя почти вовсе неприятеля там, где предполагалось все его левое крыло' [74, 75]. Платов поступил бы гораздо умнее, если бы посоветовался с Барклаем, но он еще под Смоленском испортил с ним отношения, которые с тех пор были более чем холодными. Вместо этого принц Эрнст привлек на свою сторону Толя.
  
   Дальнейшее подробно описано Клаузевицем, который исполнял должность обер-квартирмейстера при 1-м кавалерийском корпусе генерала Уварова и 'находился в свите своего генерала как раз у Кутузова, когда подъехал полковник Толь'. Решение о рейде принималось 'среди общего энтузиазма и под радостным впечатлением благоприятного оборота, который принимало сражение' (Толь доложил об отбитии атак на левом фланге и пришло сообщение о пленении на центральной батарее Мюрата, которым назвался, спасая свою жизнь, израненный генерал Бонами). Уваров получил самую общую инструкцию, в которой 'недоставало категоричности, подчеркивающей значение данного маневра'. Свое отношение к подобному планированию осуществления прекрасной идеи Клаузевиц излагает в следующих словах: 'Не хвались днем, пока не наступит вечер. Диверсия, произведенная 2500 коней, никоим образом не могла бы изменить общее течение такого сражения, в котором принимает участие армия в составе 130000 человек; самое большее - она могла вызвать частичную и преходящую задержку в выполнении плана противника, может быть, в большей или меньшей степени поразить его. Если бы это ошеломление наступило в тот момент, когда и без того решение уже назрело и когда при всеобщем утомлении отдельных сторон каждый новый толчок сам по себе становится все более эффективным, то можно было бы надеяться достигнуть чего-нибудь этой диверсией. Но ранним утром неприятель, очевидно имея достаточно времени для противодействия значительными силами этому разрозненному наступлению, смог бы наголову разбить генерала Уварова и затем вернуться к выполнению своего основного плана' [76].
  
   Когда разрешение было дано, Уваров и Платов, переведя конницу через реку Колочу вброд у деревни Малой, около 12 часов пополудни направились в атаку. Кавалеристы Орнано не приняли боя и начали отходить, после чего Уваров натолкнулся на 84-й пехотный французский полк. Уваров пустил в атаку на успевшую сомкнуться в каре вражескую пехоту Елисаветградских и лейб-гвардии гусар без артиллерийской поддержки. Об устройстве путей для переправы пушек через броды и кручи на Колоче никто своевременно не позаботился, и это нападение возымело столь же ничтожный результат, как и нападение французской кавалерии Мюрата на 27-ю дивизию Неверовского под Красным. 'Три раза ходили в атаку гусары, и три раза были отбиваемы огнем' [77]. Лишь после подвода конной батареи через восстановленный мосток у д. Малой и нескольких сделанных ею выстрелов, французская пехота отошла за плотину на речке Войне.
  
   Время было упущено, на помощь к 84-му полку стали подходить пехотный полк из дивизии Дельзона, итальянская гвардия и конно-егерские полки дивизии Шастеля из корпуса Груши. За их спиной была видна масса стоявшей наполеоновской гвардии. 'В виду таких сил, собиравшихся за р. Войною, Уваров не нашел возможным продолжать атаки и после непродолжительной канонады начал отходить назад' [78].
  
   Платов же, разделив своих казаков, пошел к Бородино в 2 тысячах шагов от Уварова, а часть полков двинул в дальний обход через речку Войну, к тыловым французским позициям и обозам. Успеха он не добился нигде - в Бородино казаки не могли в конном строю атаковать пехоту, ставшую в каре, засевшую в домах и укреплениях, а донские артиллерийские роты, вызванные на позицию у д. Захарьиной, не прибыли. Обходящие казачьи полки в конце концов сумели переправиться через р. Войну выше деревни Беззубовой, где не было сильных французских колонн, но встретили сплошное пространство труднопроходимого леса и кустов. Там они буквально 'рассыпались в кустах' [79], производя больше шума, чем дела, и этот шум помог им безопасно отойти, когда французское недоумение закончилось. Таким образом, русский удар, не поддержанный артиллерией и пехотой, окончился заминкой, пошел по расходящимся направлениям, и ослабнув ещё больше, никаких существенных целей не достиг.
  
   По общему описанию Ермолова, в неприятельском лагере быстро произошло 'движение: стремительно собиралась пехота, выдвигалась артиллерия, со многих позиций направлены в помощь отряды... Войска наши не приобрели успеха, мало нанесли вреда, и подверглись урону. Генералу Уварову приказано возвратиться. Атаман Платов за ним последовал' [80].
  
   По суждению М.Б. Барклая де Толли, 'Если бы нападение сие исполнилось с большею твердостию, не ограничиваясь одним утомлением неприятеля, то последствия онаго были бы блистательнее' [81]. Как справедливо отметил М.И. Богданович, для успеха рейда 'по свойствам местности в окрестностях Бородина, было необходимо... содействие пехоты' [82], о чем при его планировании речь вообще не шла.
  
   В результате, единственное, чему рейд поспособствовал, - временному смягчению боя в промежутке между 12 и 14 часами дня 'По всей линии действие неприятеля были менее настойчивы' [83] и принятию Наполеоном решения не вводить в бой свою гвардию. 'Сам Наполеон прискакал к левому флангу. Он приказал остановить молодую гвардию, которой уже было отдал приказание идти в огонь на Семеновские укрепления' [84]. Ведь он изначально использовал её как резерв для проблем 'слева', поскольку решительно перегруппировал всю французскую армию направо. Поняв, что битва затягивается, а направление угрожаемое, - непроходимость обрывов и болот нижнего течения Колочи им переоценена, и, кто знает, может, у русских всё-таки есть ещё резервы, - он уже не мог поступить иначе.
  
   Преждевременное и плохо подготовленное движение всегда сужает дальнейшие тактические возможности. Это - аксиома тактики, известная ещё до XIX века. И в данном случае, хотя рейдом Платова и Уварова было временно снято напряжение на левом фланге русской армии, зато внезапность и сама возможность русского контрнаступления через Колочу по данному сценарию, какое могло принести победу в Бородинском сражении, были утрачены навсегда. Следовало ждать и реакции Наполеона с переносом французских усилий в то самое русло, какого не хотел Кутузов - на русский центр.
  
   Не желал этого и Барклай, имевший собственные виды на возможность перехода в наступление из центра. По свидетельству В.И. Левенштерна командующий 1-й русской армией обронил следующие слова: 'Увидим как он (Беннигсен, которому было поручено координировать конный рейд) выполнит движение кавалерии на нашем крайнем правом фланге, на которое я рассчитываю, чтобы двинуться вперед со всеми моими резервами. Это должно нанести неприятелю решительный удар'. Несколько далее по тексту своих записок Левенштерн резюмирует: 'движение... не удалось и лишило нас возможности перейти в наступление' [85].
  
   Соответственно, не стоит идти на поводу не только у 'героической', но и у 'компромиссной' позиции, что эта 'диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской' [86]. С профессиональной военной точки зрения, - это далеко не так. Пользу мог принести только результативный удар русских войск в обход группировок французской артиллерии, с обращением захватчиков в замешательство и созданием возможностей для русской контратаки с основных позиций (чего ждал Барклай), в идеале - с принуждением их к отступлению с обращением в бегство и преследованием. А этого не случилось. Вместо этого инициативу опять перехватил Бонапарт.
  
   Вероятно, по ходу битвы понял это и Михаил Илларионович, встретив вернувшихся из рейда генералов более чем холодно. 'Я всё знаю, - Бог тебя простит!' - отрезал главнокомандующий пояснения Уварова. На самом же деле, порицать он должен был самого себя, не предусмотрев заранее вариант активного, наступательного использования своих правофланговых резервов, а при одобрении предложенной ему атаки не сообразуясь с тактическими правилами и необходимостями. Эффект обманутого ожидания хорошо описал Клаузевиц: 'Автор благодарит Бога, что в этих обстоятельствах его роль сводилась к нулю, и он даже не смог участвовать в разговорах, которые генерал Уваров вел по-русски с присылаемыми к нему офицерами' [87].
  
   Русский конный рейд вполне закономерно укрепил Бонапарта в целесообразности переноса атакующих усилий на центральную или курганную высоту, натиск на которую позволял приковать в этой точке все оставшиеся русские резервы, и после взятия которой у французских корпусов был короткий маршрут на свой левый фланг в случае повторения русской 'диверсии'. 'Когда Наполеон вернулся на Шевардинский холм, он уже оставил намерение пустить гвардию в бой и отдал распоряжение об атаке курганной батареи Раевского' [88].
  
   Учитывая, что французская армия эффективнее 'перемалывала' русские войска достигнутой (и растущей!) концентрацией своей артиллерии, - это встречное движение массы наполеоновских войск и последних русских резервов стало негативным моментом. Оно позволило Наполеону, пользуясь не только прямым, но и фланговым ударом, произвести окончательное 'сматывание' 2-й линии русской обороны и последовательно обескровить обороняющиеся корпуса.
  
   К 14 часам Наполеон, убедившись в том, что его левое крыло было атаковано незначительными силами, начал общий штурм курганной высоты, для которого французы стянули огромное количество артиллерии (до 300 стволов), благодаря отступлению Дохтурова, взявших позицию и ее окрестности в перекрестный огонь. 'Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас своею артиллериею' - вспоминал М.Б. де Толли [89]. Под прикрытием жуткой канонады Е. Богарне повёл на штурм три пехотные дивизии Брусье, Морана и Жерара. Посчитав это недостаточным, Наполеон, массируя силы, приказал атаковать высоту с левого фланга двум кавалерийским дивизиям под командованием генералов Лоржа и Коленкура, снятым с Семеновского направления.
  
   Завидев перегруппировку сил противника, Барклай де Толли укреплял и уплотнял русские боевые линии, которые, однако, 'подверглись жесточайшему урону от огня огромных неприятельских батарей', в то время как резервная русская артиллерия, перебрасываемая на поле боя, продолжала действовать в своей обычной ротной организации. Количество людей, коней и орудий в ротах ещё более уменьшилось вследствие её эпизодического участия в отражении предыдущих французских прорывов [90]. То есть, пушек в русских батареях было от 4 до 8, и вести контрбатарейную борьбу они не имели никакой возможности.
  
   Генерал О. Коленкур лично повел в бой дивизию Ватье. Со своими кирасирами обманным манёвром он помчался вправо от высоты, а затем повернул на неё. Французам удалось ворваться на батарею, где сам Коленкур был убит, а огонь русской пехоты быстро очистил люнет от остатков его подчиненных. Но следом батарея Раевского, на которой в это время командовал генерал-майор Лихачев, была окончательно взята саксонскими гвардейцами Тиллемана. Русские отошли не более чем за 800 метров, - за Горецкий овраг. Два кавалерийских корпуса французов (Латур-Мобура и Груши) бросились развить успех и прорвать истощённую русскую оборону. Им навстречу Барклай бросил свою кавалерию, - корпуса Ф.А. Корфа (то, что от них осталось после изъятия ряда полков).
  
   За пределами ураганного действия французских пушек, при невозможности ведения целенаправленного огня по мешанине боя, чуда не случилось. Французские кавалерийские корпуса не опрокинули противника и сами разбились. В то же время русскому успеху в отражении атак 'весьма много содействовала наша артиллерия, выставленная Милорадовичем за Горецким оврагом. Батареи наши истребляли французскую конницу и пехоту. Войска вице-короля укрывались во рвах курганной батареи и по покатости холма обращенной к реке Колоче; они не могли идержаться внутри батареи, которая жестоко обстреливалась нашими орудиями из-за оврага' [91]. Огромной кровью отбитая у русской армии позиция оказалась бесполезной. Орудия главного артиллерийского резерва Кутузова наконец-то оказались на нужном месте, и с превосходством сделали важное дело. По сути, это был конец французского наступления. У Наполеона не осталось резервов кроме его гвардии. А на этот последний шаг он не решился.
  
   Следует полагать, что перемена Наполеоном направления главного удара от Багратионовых флешей к центральной высоте с батареей Раевского, помимо известной пользы для французов, состоящей в причинении русскому противнику истощающих потерь и нарушения планов русского командования, несла в себе элемент ошибки, основанной на известной порывистости императора. Конфигурация фронта в этой части поля боя была хороша лишь для атаки на выступающую русскую позицию, но не для её прорыва, а кавалерийские резервы 1-й русской армии наиболее близки к этому участку для предотвращения такового. Лишь продолжая удары на Семеновское и в его обход с юга, Бонапарт мог довести дело до прорыва обороны русской армии.
  
   Когда к пяти часам вечера начала затихать канонада, Кутузов выглядел удовлетворенным. Не обладая полными донесениями о потерях, а, возможно из морально-политических соображений, он решился на разглагольствования о том, что 'неприятель отражён на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли русской' [92]. Направившись объезжать войска, он отправил попавшегося ему по дороге П.Х. Граббе 'поздравить начальников войск с отражением неприятеля и предварить о наступлении на него наутро' [93] и записку М.Б. Барклаю Де Толли. Поразительна мотивировка Михаилом Илларионовичем этого своего решения: 'Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии' [94]. (?!) Наступать с целью 'спасти артиллерию', - это не есть продуманно и решительно наступать. К полуночи выспренная болтовня главкома закончилась, и в адрес подчинённых ему командующих были направлены приказы отступать. М.Б. Барклай де Толли 'в пылу негодования изорвал бумагу' [95]. Делать, однако, было нечего. Дохтуров, первым получивший приказ Кутузова,начал отводить 2-ю армию.
  
   Вопреки напраслине, возводимой на него рядом отечественных 'историков' этот почти безупречный логик был далёк от мыслей о поражении. Пусть тяжелы были потери, и не было верного способа наступать, надлежало использовать все результаты ужасного сражения, - не оставлять поля боя и тем закрепить моральную победу русского оружия, заставить Бонапарта либо повторно разбиться о русскую оборону, либо хотя бы временно отступить. Это последнее было возможно. Колебания Наполеона увеличились. Своим маршалам после Бородинской битвы он сказал: 'Если ещё подобное сражение, где будет моя армия?' [96].
  
   По изложению Н.Д. Неелова, 'Генерал Барклай де Толли приказал 6-му корпусу примкнуть правым флангом к д. Горкам; 4-му пехотному корпусу расположиться между 6-м корпусом и д. Семеновскою; полковнику Потемкину с 4-мя егерскими полками стать правее Горецкого кургана. Генерал Платов должен был охранять правый фланг армии. А генерал Милорадович с рассветом снова занять люнет (батареи Раевского) пехотой и артиллерией; на кургане в д. Горках предположено построить сомкнутое укрепление. Все распоряжения Барклая де Толли были одобрены князем Кутузовым, и, вместе с тем, командующему 2-ю армиею генералу от инфантерии Дохтурову, приказано пристроиться со своими войсками к левому флангу 4-го корпуса, чтобы соединить его со 2-м и 3-м пехотными корпусами, находившимися у вершины ручья Семеновского. За боевыми линиями пехоты должна была расположиться кавалерия; дивизии: гвардейская пехотная и две кирасирские, стать за центром боевого порядка и составить резерв армии' [97]. Ни больше, ни меньше. Здесь видно, кто возглавил подготовку к продолжению битвы.
  
   'Велико было прежде негодование армии против Барклая де Толли, но в Бородине общее мнение решительно склонилось на его сторону. Уже несколько недель не приветствовали его войска обычным восклицанием, но в Бородине от каждого полка гремело ему: ура!' [98].
  
   А.П. Ермоловым 'были приняты меры к тому, чтобы... потери были не слишком чувствительны для армии. Позади линий войска были поставлены вновь прибывшие из Москвы ополченцы' [99].
  
   Но М.И. Кутузов, по своему обыкновению, надувшись на героя, и тут же поколебавшись, снова потащил к Москве вверенную ему армию. Не состоялось в тот момент военного совета, и неизвестна основательность его мотивов, их приходится угадывать и проверять по обстановке, обозреваемой сквозь туман и затемнения двухсот лет. Такая проверка сразу же дает: современная русская историческая наука, оправдывая отступление Кутузова от Бородина, всецело находится на почве доводов Клаузевица (в других вопросах его же мнение замалчивая), считавшего, что ночное отступление было 'единственным разумным выходом', и 'не подлежит ни малейшему сомнению', что Наполеон вновь атаковал бы русскую армию на следующий день [100]. Ни одного довода сверх прописанных немецким теоретиком, за истекшие два века не появилось.
  
   Между тем, в свое тактическое мнение Клаузевиц примешал изрядную долю большой стратегии, да еще таким образом, что не решил поставленную им дилемму, основав свой категорический вывод на противоположных посылках: 'Обе стороны могут быть одинаково заинтересованы в том, чтобы искать боя или избегать его. Если бы Наполеон имел твердую уверенность, что ему удастся окончательно разгромить русскую армию, он, конечно, затратил бы на это еще часть своих сил, но русские очень храбры, они еще сохраняли полный порядок' и т.д. [101]. Таким образом он не доказал ни того, что Наполеон неизбежно повторит атаку, ни что достигнет в ней успеха!
  
   Равным образом, нет доказательств сообразности отступления Кутузова, ибо мнение, диаметрально меняющееся на протяжении 6 часов безо всякого, предусмотренного уставом в 'колебательных' случаях военного совета, тоже нельзя признать обоснованным. Прием, которым Михаил Илларионович сорвал с позиции русскую армию (сказав Барклаю одно, Дохтурову - другое, не встретившись с обоими вместе) является неуставным и интриганским. Никто не спрашивал мнения командиров корпусов. Между тем, известно, что командир 7-го пехотного корпуса Н.Н. Раевский тоже был против оставления Бородинской позиции [102]. В.И. Левенштерн, достигнув генеральских чинов, отказался печатно обсуждать 'серьезные военные вопросы', но обронил: 'только отступление, совершенное нами на другой день, дало ему (неприятелю) некоторые преимущества' [103]. Действительно ли такие действия главнокомандующего Кутузова были во благо - как и во всех подобных случаях, когда были проявлены метания и нарушена процедура, - надо внимательно смотреть.
  
  
   1. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Том IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 495-499.
   2. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 289-291.
   3. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 16-17.
   4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 165.
   5. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 35-36.
   6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 166-169.
   7. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 35.
   8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 228.
   9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 171.
   10. Там же, с. 172-173.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 163.
   12. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 291-293.
   13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 188. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 80.
   14. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 37.
   15. Там же, с. 38.
   16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 177-178.
   17. Там же, с. 179.
   18. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 41.
   19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 182.
   20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 182-183.
   21. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 43.
   22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 184.
   23. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 43-44.
   24. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 294.
   25. Там же, с. 295.
   26. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 189. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 80.
   27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 184-185.
   28. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 49-50.
   29. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 279.
   30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 248-249.
   31. Там же, с. 253.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 189, 190. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 81.
   33. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 279.
   34. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 63.
   35. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 231.
   36. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 175.
   37. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 51, 65-66.
   38. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 250.
   39. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 50-51.
   40. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 46-47.
   41. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1900. N 12. С. 574-575.
   42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 200-201.
   43. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 269-270.
   44. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 178, со ссылкой на РГВИА, Ф. 103, оп. 208-а. Св. О, д. 1, ч.1, л. 156.
   45. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 23-26.
   46. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // 'Русская Старина', 1900. N 12, c. 547.
   47. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
   48. Там же, с. 189.
   49. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 83, с. 93.
   50. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 28.
   51. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 179.
   52. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 189. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 81.
   53. Там же, с. 189-190.
   54. Там же, с. 191.
   55. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // 'Русская старина'. 1900. N 12. С. 575-577.
   56. Голиков В.И. История Томского пехотного полка в битвах XVIII-XX вв. / Вестник Томского государственного университета N 4 (20). 2012.
   57. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 191-192. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 84.
   58. Там же, 192-193.
   59. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 45.
   60. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 193.
   61. Там же, с. 193-194.
   62. Маевский С.И. Мой век или история генерала Маевского // Русская Старина, 1873, N 8. С. 138.
   63. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 194.
   64. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 45-46, 53-54.
   65. Там же, с. 75-76.
   66. Там же, с. 41,
   67. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 237.
   68. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 183.
   69. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 61.
   70. Дивов Н.А. Из воспоминаний Н.А. Дивова // Русский Архив. 1873. N 7. С. 01338.
   71. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 249, с. 219.
   72. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 193-194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 85.
   73. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 26.
   74. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 83.
   75. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 203-204.
   76. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 84-86.
   77. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 26.
   78. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 68-69.
   79. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 207-208.
   80. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 193-194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
   81. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 23. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 32.
   82. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 208.
   83. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 193. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 85.
   84. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 26.
   85. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1900. N 12. С. 579-580.
   86. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 185.
   87. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 88.
   88. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 26.
   89. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 22. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 30.
   90. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 209-210.
   91. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества 'Русская Речь', 1912. С. 28.
   92. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 220.
   93. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и КR), 1873. С. 83.
   94. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 184, с. 151.
   95. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского Ополчения. СПб.: Типография Императорской Российской Академии, 1836. С. 52.
   96. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 84.
   97. Там же, с. 79-80.
   98. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 272-273, 282-283.
   99. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1900. N 12. С. 581.
   100. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 90.
   101. Там же, с. 91.
   102. Епанчин Ю.Л. Исторический портрет. Николай Николаевич Раевский // Вопросы истории. - 1999. - N 3. - С. 59-79.
   103. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1900. N 12. С. 582.
  
  
   ГЛАВА 7. Москва.
  
   7.1. Итоги битвы и судьба Москвы. Дополнительный разбор.
  
   Бородинское сражение стало самой кровопролитной однодневной битвой XIX века и одним из самых кровавых сражений наполеоновских войн. Только в пятидневной 'Битве народов' под Лейпцигом, состоявшейся в октябре 1813 года, потери сторон превысили бородинские. Людские жертвы в ней, однако, до сих пор определяются разноречиво. Не вдаваясь в обширные дискуссии, в качестве наиболее вероятной цифры наполеоновских потерь следует принять французские авторитетные данные, так же как для русских - архивные русские.
  
   По ведомостям архива военного министерства Франции Наполеон потерял при Бородине 6567 человек убитыми и 21519 ранеными, а всего 28086 человек. Французские исследования на предмет полноты данных поднимают эту цифру (округлённо) до 30 тысяч человек [1].
  
   Согласно опубликованных в 1872 и затем в 1954 году сводных ведомостей потерь 1-й и 2-й Западных армий, число русских потерь под Бородино составило 38,5 тысяч человек. Но их изучение выявило неполноту: они не учитывают потери казаков, ополчения, 32 эскадронов кавалерии, 6 пехотных батальонов, 11 артиллерийских рот и некоторых других частей. С.В. Шведов на этом основании пришёл к заключению, что русская армия потеряла около 53 тысяч человек, что совпадает с оценками ряда русских дореволюционных авторов.
  
   Но, в свою очередь, эта цифра превышает указанную в 'Списках убитым, раненым и награжденным воинским чинам 1812-1814 гг', составленным Военно-учётным архивом Главного штаба Российской империи (хранятся в РГВИА), согласно которым выбыло из строя 45,6 тысяч человек. На эту цифру опирался Н.А. Троицкий, и она, по видимому, заслуживает большего доверия, чем экстраполяция Шведова [2].
  
   Близкое число потерь русской армии - 44 тысячи человек, выводит на основании известных ему неполных официальных данных М.И. Богданович, также останавливаясь при этом на цифре французских утрат свыше 28 тысяч человек [3].
  
   Таким образом, официально признанный и наиболее отвечающий реальности минимум потерь в Бородинской битве составляет 28,1 тысяч человек с французской стороны против 45,6 тысяч с русской. Округленное соотношение составляет 1 к 1,6. Примерно такое же соотношение подтверждается непосредственными участниками и наблюдателями поля битвы, отмечающими разницу между заявлениями командования и собственными наблюдениями: 'Общее количество потерь в нашей армии определяют приблизительно в 25000 убитых и раненых, а потери у русских - вдвое; по моему мнению, отношение между нами и русскими, вероятно, равняется 2:3' [4].
  
   Все иные, мелькающие в российской литературе оценки потерь наполеоновской армии на уровне в 2-3 раза большем, основаны на самоуспокоенном тезисе, будто 'неприятель и должен был потерять более нашего, как атаковавший и притом с неудачею' [5]. С высоты веков и войн мы знаем, что это часто бывает не так, завися от силы и меткости огня противоборствующих армий, а так же от тактической грамотности командования и набора приемов, при помощи которых войска располагаются на местности и укрываются от огня противника. Таким же приукрашиванием являются завышенные французские оценки русских потерь (им хотелось бы думать, что один француз отдал жизнь за двух своих противников).
  
   При огромных обоюдных людских потерях трофеи сторон оказались скромны, что свидетельствует о взаимном упорстве: русские взяли 13 пушек и 1000 пленных, среди которых одного раненного генерала Ш.-О. Бонами. (По более точным в этой части данным П.А. Чуйкевича с 24 по 26 августа 1812 года были пленены 1 генерал, 35 офицеров и 1140 нижних чинов, - всего 1176 человек) [6]. Французы захватили 15 пушек (по Богдановичу - 17) и тоже 1000 пленных, среди которых оказался один раненный русский генерал - П.Г. Лихачёв. Избегают упоминать, что 'сверх того, мы оставили в недоконченных батареях и флешах около 25 орудий, большею частью подбитых' [7]]. Т.е. всего русская армия потеряла порядка 30-40 пушек, большинство из которых французами не приходовались, а так и остались валяться на Бородинском поле. (Их-то посчитал во французские трофеи М.И. Богданович, в то время как цифры трофейных и обнаруженных после войны заброшенными русских орудий надо было приплюсовать). Лафет одной из них употребил для личного обогрева Евгений Богарне [8].
  
   За вычетом обоюдного героизма, в остатке оказывается неприятный факт: обороняющиеся русские войска понесли значительно больше утрат, при том на позиции, которую русское командование само выбрало как наилучшую и соответственно оборудовало. Из-за этого общее соотношение сил перед Москвой вновь изменилось в пользу Наполеона. Выше уже была вскрыта значительная часть причин того, как произошла эта бойня, и это причины почти сплошь тактические и организационные, - то есть зависящие от распорядительности высшего русского командования, которая выявилась гораздо ниже уровня расточаемых потомками похвал.
  
   М.И. Богданович, одним из первых взявший на себя неблагодарный труд объяснять потери и неудачи, нанес сильный удар по 'спасительному гению Кутузова', но не довершил дела, тут же начав выводить его из под огня критики, хотя и в двусмысленных выражениях: 'Кутузов, во все продолжение боя, находясь у Горок, не мог иметь непосредственного влияния на ход дела, но все его распоряжения были весьма основательны (так не имел влияния, т.е. не командовал, или делал основательные распоряжения, - т.е. командовал?) и несмотря на невыгоды первоначального расположения русской армии, непоколебимость наших войск и самоотвержение их начальников, способствовали нам удерживаться на каждом из атакованных пунктов до прибытия подкреплений' [9].
  
   В результате внимание ряда последующих исследователей было приковано к позиционным вопросам, уведено от разбора активной тактики, а крайним сделан К.Ф. Толь. Верноподданическому и вождистскому словоблудию появилась ложная антитеза, которой увлеклись многие (в частности, А.В. Геруа, пошедший в тактическом разборе дальше М.И. Богдановича, но закончивший его вполне ортодоксальными выводами). Но отнюдь не позиция, выбранная Толем, была причиной больших потерь. Она была вполне концептуальной, и в большинстве случаев играла на пользу обороняющихся русских войск. Основные причины, повторимся, крылись в том, как найденная позиция была обыграна тактически (попытки противодействовать всем угрозам сразу и отсутствие сколько-нибудь серьезной проработки атакующих действий); в недостатках управления русскими армиями, особенно в таких наличных родах войск, как артиллерия и ополчение.
  
   За такие недостатки не должен отвечать генерал-квартирмейстер, но всецело - главнокомандующий. Они уже были описаны нами с двух сторон: в привязке к Бородинской позиции и планам битвы; потом - в ходе самого сражения. Учитывая объем вопроса, и то, как долго и искусно он прятался под напластованиями пропаганды и умолчаний, придется коснуться их в третий раз - в привязке к указанным результатам побоища, утраченным тактическим возможностям и воздействию на стремительное, атактическое и стратегически необдуманное отступление русской армии к воротам Москвы.
  
   I. Как уже говорилось, Бонапарт превзошел Кутузова в управлении артиллерией. Французская артиллерия была хорошо организована для массированного применения в крупные и легко соединяемые между собой батареи. Она была лучше, чем русская, обеспечена боеприпасами, вступала в дело своевременно и сосредоточенно, обстреливая густые и компактные цели, в то время как многие русские пушки, подтягиваясь с опозданием и сглаживая вражеский перевес, таких благоприятных условий для работы уже не находили. Кроме того, при наличии перед собой многочисленной французской артиллерии, для русских канониров на первый план, в ущерб задаче поражения живой силы врага, выступала контрбатарейная борьба. Её так же трудно вести, уступая в количестве действующих стволов противнику. Успешно использовали французские канониры и фланкирующий огонь по центру русской позиции после отхода левого русского фланга, в то время как русские не смогли организовать такой же фланкирующий огонь по вражеским корпусам, атаковавшим Багратиона. Для этой цели русская артиллерийская группировка в центре позиции должна была быть намного сильнее, а образ действий русских войск - активнее (иначе нельзя прикрыть выдвигаемые вперед орудия).
  
   К сожалению, М.И. Кутузов противопоставил Наполеону малопригодную и немобильную тактику резервирования артиллерии, держания батарей распыленно, в привязке к поддерживаемым ими дивизиям и корпусам, и побатарейного выдвижения из резерва. В ходе сражения, неся чувствительные потери, русские батареи измельчались ещё больше, явив массу примеров действия группками по 3-8 орудий, часто проявлявших исключительную сноровку и героизм, но не могущих ничего решить по существу в общих масштабах гигантской битвы. Не было проявлено внимания даже к такому поправимому моменту, как увеличение возимого боезапаса, без которого русские пушки на стационарных позициях быстро приводились к молчанию, а резервные были принуждаемы вновь отходить в резерв для пополнения зарядов и устройства после понесенных потерь.
  
   Артиллерийская поддержка русских войск оказалась недостаточной. Эта ситуация, от которой пострадала 2-я русская армия, тут же повторилась с 1-й армией из-за отсутствия со стороны русского главнокомандующего оперативных выводов, которые невозможно было сделать, наблюдая за ходом битвы издалека, из Горок. Армия М.Б. Барклая де Толли также понесла очень большие людские потери от артиллерийского огня, вполне сопоставимые в процентном отношении с потерями армии П.И. Багратиона: 38 тысяч человек покинувших строй (включая без вести пропавших, часть из которых потом вернулись в армию), против 20 тысяч соответственно [10].
  
   Русская артиллерийская организация весьма способствовала этому, включая в себя десятки рот, никогда не отрабатывавших задач ведения сосредоточенного огня целой артиллерийской бригадой, в то время как ключевых пунктов для огневого воздействия на Бородинском поле были единицы. Поэтому вину за огневое поражение на Бородинском поле с М.И. Кутузовым должен разделять 'реформатор артиллерии' А.А. Аракчеев. Кутузов же, обладая избытком навыков придворного, был совсем не тот человек, который начал бы что-то менять вопреки одному из главных фаворитов царя.
  
   Учитывая характер действий и организацию русской артиллерии, устанавливать и менять которые нужно было заблаговременно, сетования М.И. Кутузова на то, что 'тому причиною была смерть Кутайсова' лишены основания. Сделанные А.И. Михайловским-Данилевским замечания о том, что 'Неизвестность сделанных Кутайсовым распоряжений, произвела то, что многие роты, расстреляв заряды, не знали откуда их пополнить, и против батарейных французских орудий действовали у нас, в иных местах, легкие' [11] не могут быть оправданиями для главнокомандующего, ибо плох тот командир, который всецело передоверяет свою артиллерию.
  
   Другие участники Бородино, например, Д.Н. Болговский, также признавали, что русская артиллерия действовала храбро и точно, но 'по частям и без связи' [12]. Как и Михайловский-Данилевский, он объясняет такое положение дел смертью генерала Кутайсова, увязавшегося на передовую за Ермоловым. За этот поступок, и вообще за скачку 'по всем передовым батареям' подчиненные артиллеристы 'сильно осуждали' Кутайсова [13]. Лишь благодаря своей смерти генерал избежал участи стать первым (раньше К.Ф. Толя) 'стрелочником' бородинской неудачи.
  
   Надо разобраться, почему начальник русской артиллерии считал возможным так по видимости безответственно поступить. А.А. Смирнов в своей работе 'Александр Иванович Кутайсов' привел разработанные этим молодым, но ярким генералом 'Общие правила для артиллерии в полевом сражении' [14]. В них Кутайсов проявляет себя артиллеристом старой русской школы, рассчитывавшей, прежде всего, на мобильность батарей. Наряду с рядом полезных положений, подсказанных опытом наполеоновских войн, он по традиции устанавливает малое количество возимых зарядных ящиков для пеших (1), и ещё менее (по 1 на несколько орудий) для конных батарей. Напомним, что Толевская диспозиция в самих своих основах - выборе стесненного и пересеченного места сражения - не благоприятствовала быстрой доставке оставшихся в парках зарядов. Эту специфику ни русский главнокомандующий, ни его начальник артиллерии не учли.
  
   Наряду с этим, А.И. Кутайсов полагал, что 'Начальник резервной артиллерии, по повелению начальства или сам собой, видя необходимость подкрепить где-либо, распоряжает батареями со всевозможной скоростью, ибо от его деятельности легко может сражение взять иной оборот'. Такие его воззрения объясняют, почему он в разгар сражения считал возможным находиться на передовой, в свою очередь, передоверяя заботы об артиллерийском резерве и боепитании начальникам резервной артиллерии. Но начальники резервной артиллерии во время Бородинского сражения (прежде всего, генерал-майор К.Ф. Левенштерн) не сумели осуществить такую власть. Таким образом, для русской артиллерии возникла типическая ситуация 'у семи нянек дитя без глазу'; недочеты А.И. Кутайсова и склочное властолюбие никогда не практиковавшегося в серьезных артиллерийских боях М.И. Кутузова, не видевшего необходимости что-либо исправлять, усугубили друг друга.
  
   Бородинская артиллерийская диспозиция, бывшая частью утвержденной Кутузовым общей диспозиции к сражению, точно так же, как диспозиция штурма Браилова три года тому (которую Прозоровский доверил Кутузову, а тот передоверил Гартингу), оказалась не приспособлена ни к характеру действий французской артиллерии, ни к мощному образу атак Наполеона. Их считалось возможным встретить не столько пушками, сколько грудью солдат. Последнее - не вина Кутайсова. Да, он не явил ничего нового в организации артиллерии, но правильно стремился к причинению максимального урона живой силе врага. Кутузов продемонстрировал куда более консервативное и малоподвижное профессиональное мышление, будто перед ним были не французы, а хорошо знакомые ему турки, и все, чего надо было бояться - это захвата неприятелем русских орудий, за который ему дважды учиняли министерские разбирательства под Рущуком и Слободзеей. Справедливости ради, часть этого же упрёка надо послать Барклаю и Беннигсену.
  
   По воспоминаниям одного из героев Бородина Ф.Н. Глинки, Наполеон 'обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей,: он как зачинщик действовал откуда и как хотел и действовал концентрически; мы как ответчики действовали, как позволяло местоположение, и поэтому часто разобщённо, эксцентрически' [15].
  
   'Центр и левый фланг нашей армии были опоясаны непрерывною цепью неприятельских орудий, батальонным огнем и перекрестно действовавшим' - вторит ему бородинский артиллерист, будущий русский генерал от кавалерии П.Х. Граббе [16].
  
   По подсчётам Н.Г. Павленко русские пушки выпустили на поле Бородина в 1,5 раза меньше снарядов, чем французские (60000 против 90000), а по подсчётам П.Х. Граббе - втрое меньше: 'Французская артиллерия издержала 60 т. Зарядов. Наша только 20 т. Первая употребляема была всегда массами, наша большею частью рассеяна на позиции. Артиллерийский резерв наш не был вводим в дело мыслью общего начальника, но или по требованию разных частных начальников или по увлечению личной храбростью ротных командиров, она бросалась туда, где огонь неприятеля был опустошительнее, где ещё не готовые, не успев ещё сняться с передков, находили против себя сотни орудий, на избранных позициях большей частью перекрестно действовавших. Нередко случалось, что, вступая, таким образом, в дело, последовательно одна рота за другою, они были расстроены и уничтожаемы при самом начале. Снабжение действовавших батарей своевременно снарядами было также неудовлетворительно' [17].
  
   'Некоторые артиллерийские роты наши, прибывшие из резерва, простояв короткое время на одном месте, теряли прислугу и ящики; приходилось вывозить орудия из дела на двух лошадях' [18].
  
   А.П. Ларионов (один из наиболее показательных "традиционалистов" в области исследования Бородинской артиллерии) также называет цифру в 60000 выпущенных русских зарядов, умалчивая о числе французских. По его данным, во время так называемой 'шестой атаки' на Багратионовы флеши, с русской стороны действовало 152 орудия, а 'восьмой' - 236. К ним он присовокупляет 'почти 100 орудий, обстреливавших противника от Семеновского ручья и деревни Семеновской' (так и дважды посчитать недолго). И тут же, повторяя старые данные Н.Д. Неелова, называет со ссылкой на описание сражения число действующих 'почти на одном месте' французских пушек, - 400, приходя к бездоказательному выводу о том, что Наполеону не удалось добиться превосходства в артиллерийском огне.
  
   Тут же в его изложение вклинивается свидетельство штабс-капитана Базилевича о том, что в момент, когда его артиллерийская рота прибыла на позиции у флешей, она имела 'против себя в два раза сильнейшую неприятельскую батарею'. Метким огнём её удалось подавить. Но так ведь (см. сказанное П.Х. Граббе) случалось не всегда. К примеру, совсем другой была судьба геройской гвардейской конной батареи под командованием капитана Ралля и полковника Козена, наткнувшейся на изготовленную к бою 12-орудийную французскую батарею. Русские артиллеристы 'понесли большой урон' [19]. Вообще, Ларионов довольно подробно расписывает постепенное введение в бой русских батарей, такое же тактически ошибочное, как и последовательный ввод в бой разделенных пехотных и кавалерийских резервов. Он указывает, что лишь в три часа дня в бой были отправлены последние 72 орудия [20]. Неприятель же ввёл все свои пушки в бой на три часа раньше - к 12 часам дня. После трёх часов дня он уже сворачивал активные действия. По каким целям выпускались заряды? Так некоторые историки, пытаясь доказать недоказуемое, опровергают сами себя.
  
   Как лукавая подача желаемого за действительное звучат строки из донесения Кутузова Александру I: 'Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи. Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила'. Там же проскальзывает явное непонимание Михаилом Илларионовичем принципов и степени массирования артиллерии Наполеоном: 'невзирая на сильную потерю, понесенную французами, не переставали они стремиться к овладению вышеупомянутыми тремя флешами; артиллерия их, до 100 орудий умноженная, сосредоточенным огнем своим наносила немалый вред нашим войскам' [21]. В голове главнокомандующего просто не укладывалось, что на одном участке битвы можно, нужно, и его противник реально собирал по 200-300 и больше орудий. Не таковы были все прежние кутузовские войны.
  
   II. Помимо 'артиллерийского провала', М.И. Кутузов уступил Наполеону общетактически. В советское время в ходе и после окончания Великой Отечественной войны, когда Бородино и Кутузов стали 'священными коровами' пропаганды, о серьезном тактическом разборе нельзя было и помыслить. Но царские историки, тоже находясь под серьезным давлением шовинистических крикунов, начала тактического анализа себе все-таки позволяли.
  
   Основу научной традиции, не склоняющейся перед горлодерами и ревнителями 'своей патриотической красы', маскирующими одни и те же недочеты, заложил М.И. Богданович. Он усматривал бородинские ошибки, главными из которых называл выбор позиции и отказ от перегруппировки, такими большими, что Наполеон лишь из-за своей нерешительности упустил убедительную победу, 'которая, будучи сопряжена с совершенным расстройством русской армии, произвела бы сильнейшее влияние на дух нашего народа, нежели занятие Москвы неприятельскими войсками' [22]. По мнению А.В. Геруа, 'в тактическом отношении Бородинское сражение знаменуется множеством промахов, совершенных обеими сторонами' [23].
  
   Крупнейшими ошибками русских он считал: '1) недостаток разведки - а) перед боем (ничего не известно о движении корпуса Понятовского по Старо-Смоленской дороге), б) о местности на позиции (ее расположение относительно направления наступления противника и Утицкий лес); 2) постановка армии на позиции флангом к противнику (по вине Толя, для которого такая постановка была привычна, так как и у Дорогобужа он армию поставил также флангом к противнику, за что и был отчислен от должности Барклаем; 3) неправильная постановка и употребление засадного корпуса Тучкова; 4) недопользование артиллерии, значительная часть которой осталась в резерве; 5) недопользование силы укреплений. По его мнению, эти промахи 'были искуплены ведением боя, разыгранным в духе крайнего упорства (занятие трех последовательных позиций)... причем армия к разгару боя заняла положение более глубокое, чем это было в начале его' (т.е. большими потерями последовательно выбивавшихся русских дивизий и корпусов) [24].
  
   Из этого перечня недочетов, частью мнимых, видно, что до широкого обобщения Геруа все-таки не поднимается, чему виной его узкое понятие тактики, - более общие вопросы он относит к стратегии, в результате чего разрывается единое понимание и видение сражения. Мы же ведем и будем продолжать анализ, исходя из того естественного деления, что стратегия есть дисциплина, которая изучает и описывает подготовку и ход войн и кампаний. Но то, что касается подготовки и ведения отдельного сражения, - всецело находится в поле правил и отношений тактики, поскольку любое локальное, ограниченное во времени и пространстве, сражение - суть боестолкновение. Каким бы мощным и кровавым оно ни было, оно не столь отлично от обычных боев, не обладая качествами и последствиями целой войны. Лишь интерпретация (оценка и использование) результатов сражения для корректировки планов ведения военной кампании, - уже входит в область стратегии.
  
   Исходя из такого понимания тактики, М.И. Кутузову следует послать более общий упрек: вопреки основам военного искусства и суворовской 'науки побеждать', он при Бородино не определился с главной угрозой и неправильно расположил русские войска в умозрительно красивых и функциональных прусских линиях. Их он, в отличие от Фридриха, не подкрепил необходимой огневой мощью. После этого Кутузов действовал пассивно, лишь отвечая на атаки врага, вразрез с принципами тактической внезапности и массирования сил. Именно так строит свою критику один из первых русских военных историков и исследователей тактики и стратегии войны 1812 года, генерал-майор Н.А. Окунев, впервые опубликовавший свое большое исследование в 1828 году. Анализ и описания Окунева стяжали восторженную похвалу Жомини: 'Из всех писателей, занимавшихся сим предметом, полковник Окунев есть бесспорно тот, который раскрыл его с большею проницательностью и наилучшим успехом... он должен быть изучаем каждым офицером, который имеет хотя малейшее желание познать основательно правила войны' [25].
  
   Окунев писал: 'Русские испытали минутные неудачи на разных точках поля сражения, единственно по причине ошибочного распределения войск, в самых важных местах оного. Что пользы в том, что они вообще были почти равносильны неприятелю, когда на каждой решительной точке они были его слабее?' Наполеон, 'заняв пространство не большее трех с половиной километров, мог дать боевому строю своему выгодную густоту; вторая (русская армия) напротив, растянувшись на 7 километров и ослабив тем свои линии, имела все тактические невыгоды на своей стороне' [26].
  
   Для исправления этой ошибки весь кутузовский (и барклаевский) маневр происходил в рокадном направлении за линиями русских войск, оказавшись запоздалым. Непосредственно на поле боя никакого маневра вообще не было, по свидетельству большинства французских участников, русские контратаки шли в лобовую, на ужасный огонь (см. подборку, выполненную И.П. Липранди) [27]. В это же время наполеоновские войска даже в яростном вихре сражения стремились к обходу (Дельзон, Жюно, Понятовский, Коленкур) и маневру огнем.
  
   Для людей не военных, кажется всё равно, когда производится перегруппировка, если войска так или иначе успевают вступить в битву. Дьявол, уничтожающий солдатские жизни, и склоняющий в отрицательную сторону её исход, кроется в деталях, а именно в особенностях вступления с марша в бой не всеми резервными соединениями, а поочередно, с уже развёрнутым в правильный атакующий порядок и подтянувшим артиллерию противником. В 1941 году командованием РККА совершалась та же самая ошибка.
  
   Как ясно указал Н.А. Окунев: 'Переходы (корпусов) не могли быть иначе делаемы, как в различное время и для того только, чтобы восстанавливать порядок на таких точках, где неприятель брал уже верх: следовательно, нельзя было лучше устроить, чтобы быть по частям разбиту. Лучше было бы, увидев ошибку в расположении войск в боевой порядок, поправить её тотчас... Корпуса Багговута, Остермана и Корфа приходили по одному на решительные точки и вступали в дело один после другого, и потому действия их были только поправочные и принесли пользу только отрицательную. Таким образом, французы, собравшие войско свое на меньшем пространстве, имели на всех решительных точках превосходство физических сил в свою пользу. От Семеновского до Горок русские встречали на каждой точке неприятеля, вдвое сильнейшего' [28]. То есть, эти русские корпуса сами понесли большие потери, но не обратили вспять кризис левого крыла, а затем центра русского фронта.
  
   'Битву сию нельзя назвать, как Экмюльскую, Ваграмскую и пр., битвою маневров' - этот упрек Окунев посылает не только Кутузову, но и Наполеону, убедительно развенчивая опасения Кутузова за свой правый фланг как неадекватные [29]. И это правильная, профессиональная точка зрения.
  
   Если бы корпуса были переброшены и приведены в боевой порядок заблаговременно, их потери были бы меньше, а давление, оказанное на врага больше в силу возможности ведения совместных действий. Соответственно, и русских резервов для контрнаступления (или для следующей битвы) можно было сберечь больше.
  
   Следующей по значению ошибкой Кутузова (также отмеченной М.И. Богдановичем), повлёкшей определенные людские потери, были плотные и неглубокие, линейные 'а-ля прусс' русские боевые порядки, во многих местах насквозь простреливаемые смело брошенной вперёд наполеоновской артиллерией, что разительно контрастировало с глубоким характером русской позиции и ожидавшихся действий противника.
  
   Проистекала она из шаблонного усвоения Михаилом Илларионовичем основ линейной тактики и его повышенного внимания к своему правому флангу, а также из его общего, осторожного желания застраховаться на все случаи жизни, перекрыть Бонапарту все лазейки проникнуть вглубь русской позиции. Между тем, лучше было выстроить русские войска линейно-эшелонировано, с акцентом сил на левый фланг, не придавая при этом чрезмерного значения плотности 1-й линии, устроив её так, чтобы к решительным местам легко могли подойти войска 2-й линии с резервами для создания там плотного фронта, вместо того, чтобы пытаться иметь его повсеместно.
  
   В какой-то степени М.И. Кутузову не дал так поступить его же отказ от предварительной перегруппировки. Как это, не везде плотная 1-я линия, и артиллерия вперёд? Такие приёмы становились опасными при отсутствии необходимого эшелонирования в глубину. Затем, точно так же распорядился Багратион, не желая далеко отделять от своей малочисленной 2-й армии большие, требуемые Кутузовым, резервы. Тактические ошибки обычно взаимосвязаны.
  
   На Бородинском поле не всегда использовались даже такие простые приёмы уменьшения огневого поражения батальонов и полков во 2-й линии, как посадить на землю солдат. Вроде бы, это упрёк не к главнокомандующему, но на самом деле он мог и должен был подумать о всех плюсах и минусах своей диспозиции, подготовить подробные соображения на этот счёт и довести их до армии. Вместо этого, когда распоряжаться начал более грамотный Ермолов, войска не слушали его: 'Ермолов послал... сказать пехоте, что она может лечь, для уменьшения действия огня. Все оставались стоя и смыкались, когда вырывало ряды' [30]. Богданович также называет 'причинами огромной растраты людей с нашей стороны... во-первых, недостаточное тактическое образование русских войск, в числе которых было много рекрут, не умевших пользоваться местностью для уменьшения вреда, наносимого неприятельским ружейным огнем...'. Не то было у французов, которые адекватно воспринимали команды сесть, лечь, и даже опуститься на колени [31]. Это тоже тактика, хотя и низшего порядка.
  
   В результате русская армия несла большие потери и была лишена возможности сразиться с врагом там, куда он не направил своих превосходящих сил, не могла действовать по его резервам, лишь ожидая их вступления в бой. Это вело к отсутствию превосходства даже в ружейном огне, обычно характерном для обороняющихся, в конце концов - к опережающему использованию собственных резервов и тактическому проигрышу.
  
   Единственным исключением из кутузовской пассивности и атактичности был конный рейд Платова и Уварова через Колочу, санкционированный главнокомандующим под влиянием не принадлежащих ему идей. Литературно этот маневр можно восхвалять, как повелось со времени А.И. Михайловского-Данилевского, придавшего ему непомерное значение и утверждавшего, что он 'не оценен достойным образом' [32], но мы уже видели, что он был произведен нерасчетливо, несвоевременно, без должной подготовки и слишком малыми силами. Хуже того, рейд привел к окончательной утрате возможности провести крупный контрудар и вырвать у противника победу, 'поставив армию Наполеона в самое критическое положение' [33].
  
   III. Контрудар не состоялся прежде всего потому, что хорошая, глубокая позиция для обороны не была дополнена тактической прозорливостью и изобретательностью в том плане, что же делать, если удастся на ней отразить противника, как перебраться через ту же труднопроходимую для французов Колочу и завалы трупов левого фланга, за которым возвышались выгодные для Наполеона Шевардинские высоты. Об этом почему-то думал малограмотный Платов, но не широко образованный Кутузов.
  
   Ход битвы показывает, что при условии предварительной перегруппировки русских войск и правильного использования сил ополчения, для контрудара через Колочу можно было выделить, помимо корпусов Платова и Уварова, один из пехотных корпусов (10 тыс. человек), те же 10 тыс. ополчения и 10 (из 15 оставшихся невостребованными) артиллерийских рот; всего более 25 тыс. человек при 120-140 орудиях. Такая масса войск неминуемо вызвала бы вовлечение в бой наполеоновской гвардии, поставив ее, как и всю наполеоновскую армию, в трудное положение, если бы Бонапарт к тому времени успел отправить (как намеревался) дивизии молодой гвардии к Семеновскому.
  
   При необходимости отводить назад французские корпуса и дивизии, действующие на левом русском фланге, их потрепанное состояние и расстояние до места нового ввода в бой были таковы, что они вовремя прибыть не успевали, попадая в ту же систему 'поправочных движений с отрицательной пользой'. Серьёзные проблемы и потери для Бонапарта становились неизбежными. Благодаря рейду Платова и Уварова император французов увидел эту угрозу, предприняв усиление своего неоправданно оголенного левого фланга и натиск на русский центр.
  
   Без инженерной подготовки перевести массу русских войск на западный берег Колочи было нельзя. Для создания скрытых переходов через Колочу должны были употребляться инженерные усилия на правом фланге, вместо этого затраченные на сооружение так и не пригодившихся укреплений. Ибо без них, как правильно заметил Н.А. Окунев, успех внезапного обходного движения 'был весьма труден, а потому и последствие сомнительно. Русская конница должна была перейти реку и спуститься с большой высоты в долину, что чрезмерно затрудняло её движение; но неудобство сие было ещё не последнее: ибо, оставляя подобное местоположение за собою, в случае отступления, опасность проходить его гораздо бы более увеличилась' [34]. В этом и есть отгадка 'не настойчивости' Платова и Уварова, помимо их изначально слабых сил. Невыгоду крутых берегов Колочи для исполнения полученных корпусом Уварова приказания отмечает и Михайловский-Данилевский [35].
  
   Возможным ли было такое оборудование с точки зрения возможностей русской армии в 1812 году? Безусловно, да. Если русская артиллерия по своей организации отставала от французской, то инженерное дело наоборот, опережало европейские порядки. С начала XVIII века русским были хорошо известны 'потаённые' или 'особые' мосты. Теория и практика военного инженерного дела интенсивно развивалась в Екатерининское время [36], а затем оказалась одной из немногих областей русского военного искусства, не погромленных, а поддержанных императором Павлом I. Развертывание инженерных войск продолжил Александр I, в 1803 году повелевший увеличить штатные инженерные подразделения с одного до двух пионерных полков. К началу войны 1812 года в русской армии имелось в полевых войсках 10 пионерных и минерных рот, несколько понтонных рот. В крепостях находилось еще 14 пионерных и минерных рот. Русская армия располагала парусиновым понтонным парком (набор элементов для устройства наплавного моста) конструкции капитана Андрея Немого, подобного которому наполеоновские войска не имели. В процессе отхода русских войск от границы инженерные войска возвели 178 мостов и отремонтировали 1920 верст дорог.
  
   Михаил Илларионович должен был всесторонне представлять себе, какую роль могут сыграть в Бородинском сражении инженерные подразделения, действуя в интересах обеспечения наступательного маневра, а не только как 'редутостроители'. Увы, главнокомандующий таких задач им вообще не ставил, продемонстрировав в военно-инженерном деле такую же поверхностность, как в управлении артиллерией. Вступив в командование русской армией, М.И. Кутузов, действуя в правильном направлении, объединил все имевшиеся при ней пионерные роты в две бригады под единым командованием генерала Ивашова, придав им на постоянной основе (для тяжелых работ) пехотные роты. Эти бригады сыграли определенную роль в повышении устойчивости обороны русской армии на Бородинском поле. Но на том его предусмотрительность и закончилась. Не веря в русское наступление при Бородино, сконцентрировав своё внимание на обороне и только на обороне, Кутузов не придал инженерному оборудованию обратного перехода своей армии через Колочу никакого значения.
  
   Внимание к мостам и переходам появляется у Михаила Илларионовича лишь после Москвы, когда, готовя преследование Наполеона, для повышения подвижности войск он приказал тому же генералу Ивашову создать конный инженерный отряд в 600 человек. Задачами отряда стали: ведение инженерной разведки впереди наступающих войск, исправление дорог, восстановление мостов, отыскание бродов, препятствование французам разрушать мосты. Жаль, что светлые мысли пришли поздно.
  
   В подготовке Бородинского сражения в инженерном отношении были задействованы 5 пионерных, 1 минерная и 3 понтонные роты инженерных войск 1-й и 2-й армий, рабочие команды в количестве по 500 чел. от каждой пех. дивизии и ополчения. Объектами инженерного обеспечения стали: Шевардинская позиция, укрепления села Бородино, и у сел Горки и Маслово, центральная батарея и Багратионовы флеши. Из них полностью законченными оказались не пригодившиеся укрепления у с. Маслово, и у сел Горки и Бородино, построенные с участием инженерных войск 1-й армии. Работы на Шевардинской позиции, сооружаемой с 23 августа тремя ротами 2-й армии, к моменту атаки французами 24 августа оказались незавершенными. Как отрывка Багратионовых флешей, начатая вечером 23 августа, так и сооружение центральной батареи, к которому приступили около 17 часов 25 августа, к началу Бородинского сражения остались незаконченными [37].
  
   Вину за эти просчеты возлагали на кого угодно: на Беннигсена и Толя, а также на начальников инженерных войск 1-й и 2-й армий генерал-лейтенанта Трузсона и генерал-майора Ферстера. Но не в поиске виноватых суть: видно, что время и силы для правильного распределения и завершения работ на Колоче без ущерба для возведения оборонительных сооружений под Шевардино, Семеновским и на центральном кургане, имелись.
  
   Резкий, насколько возможно для европейца, упрек об упущении М.И. Кутузовым благоприятных возможностей, посылает Клаузевиц: 'Следовало базироваться на прочих преимуществах обороны, а именно - на знакомстве с местностью и на обладании ею, чтобы использовать внезапность, т.е. ему следовало увязать свое оборонительное построение со средствами перехода в энергичное наступление', чего сделано не было. Клаузевиц (как и Барклай) полагал, что русская кавалерия правого фланга находилась далековато для обеспечения внезапности контрудара, а потому предлагал и другой (уже третий) вариант использования массы бездействовавших войск - в сосредоточении за корпусом Тучкова, откуда они также могли быть брошены в обход правого французского крыла. 'Русские могли иметь то преимущество, что они находились по отношению к противнику в охватывающем положении' (благодаря изначальной уступке части поля боя на левом фланге), после чего немецкий теоретик оборвал свои рассуждения: 'Впрочем, довольно об этом!' [38].
  
   Клаузевиц также считал, что в роли противника Наполеона 'Кутузов проявил себя лично... далеко не блестяще и даже значительно ниже того уровня, какого можно было от него ожидать... Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, он лишен внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешиваться в дело и оказывать самостоятельное воздействие... если говорить о непосредственно персональной деятельности, Кутузов представлял меньшую величину, чем Барклай'. За Михаилом Илларионович Клаузевиц оставляет такие достоинства как хитрость, рассудительность, широкий кругозор, и... хвастливую лживость, помогшую удержать доверие царя и народа к своей персоне и армии до того времени, как развились неблагоприятные для Наполеона моменты кампании. 'Наполеон попал в скверную историю, и обстановка начала сама собою складываться в пользу русских; счастливый исход должен был получиться сам собою без больших усилий. Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии, всей России не принудили его к тому... Он знал русских и умел с ними обращаться... изливался в безмерной похвальбе; этим он льстил тщеславию войска и народа... Таким путем создалось доверие нового рода, правда, искусственно внушенное, но все же имевшее в своей основе истину, - плохое положение французской армии' [39]. Иными словами, не имелось никакой тактики, ни даже стратегии Кутузова, а только верный взгляд русского главнокомандующего на кампанию с хозяйственной и военно-политической стороны.
  
   При этом немецкий теоретик низко оценивает стратегический и военно-политический кругозор Барклая. Это, в общем-то, неудивительно при близком общении Клаузевица с Уваровым и Толем, находившимся с командующим 1-й армией в 'контрах'. В своих наблюдениях за Кутузовым он был не одинок. Роль Михаила Илларионовича в руководстве Бородинской битвой выглядела столь инертно, что Н.Н. Раевский высказался категорично: 'Нами никто не командовал!' [40].
  
   IV. Поспешный уход М.И. Кутузова с бородинской позиции также следует полагать тактической и (в силу неправильного использования результатов сражения) стратегической ошибкой, стоившей русскому государству сожжения Москвы, гигантских материальных потерь и жизни десяткам тысяч обывателей и русских раненых. Среди причин, побудивших его отступать от Бородина к Москве, сам Михаил Илларионович называл как большие потери, так и 'то, что вся наполеонова гвардия была сбережена и в дело не употребилась', а русская армия ввела в бой всё, что могла 'до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию' [41].
  
   Из этих доводов исходит вся наша последующая военно-историческая традиция. М.И. Богданович писал, что решение на отход с Бородинского поля было принято по результатам рассмотрения донесения К.Ф. Толя о потерях русской армии. Он же произвел собственный анализ потерь, по итогам которого утверждал, что соотношение сил после Бородинской битвы изменилось до 1 к 2 в пользу Наполеона: 'После сражения при Бородине, русская армия, потеряв выбывшими из фронта около половины наличного числа регулярных войск (44 тысячи убитых и раненых и несколько тысяч не успевших собраться), считала в рядах своих не более 52 тысяч человек, а Наполеон имел более 95 тысяч человек, к которым вскоре должны были присоединиться дивизии Пино от Витебска и Делаборда из Смоленска. Следовательно - силы неприятеля были почти вдвое больше наших. Таковы были последствия Бородинской битвы...' [42]. На потери, как на главную причину приказа М.И. Кутузова об отступлении указывали Н.Д. Неелов и А.И. Михайловский-Данилевский, только последний при этом ссылался на донесение Дохтурова, а не Толя [43, 44].
  
   По мнению Н.А. Окунева 'потери русской армии были таковы, что она не могла бы на другой день принять битвы, которая бы верно была ей дана; ибо французы сохранили запасное войско, не участвовавшее в сражении, и которого помощь была бы без сомнения решительна в их пользу' [45].
  
   Считая этот вопрос решенным, русские военные историки и тактики перешли к обсуждению спорных моментов неизбежного (по их мнению) отступления. При этом Н.А. Окунев и А.И. Михайловский-Данилевский разошлись в том, что как считал первый, - для лучшей защиты Москвы нужно было 'переменить черту своих военных действий... взяв оборонительное положение в Борисово и прикрываясь Протвою' [46] (то есть, следовать на юг, от Можайска на Верею). Второй - описывает созревшее у М.И. Кутузова решение сдать Наполеону Москву, вкладывая в уста Михаила Илларионовича следующие слова: 'Если неприятель и займет Москву, то он в ней расплывется как губка в воде, а я буду свободен действовать как захочу' [47]. Последнее мнение, однако, не подтверждается ни последующей перепиской Кутузова, ни свидетельствами русских генералов и его сподвижников.
  
   Разбирая этот спор, Клаузевиц обоснованно и без привлечения свойственных Михайловскому-Данилевскому домыслов возражал Окуневу: 'отход на Калугу едва ли привел бы к осуществлению основной задачи. Оставалось до Москвы всего лишь 14 миль; Наполеон не затруднился бы отправить туда корпус в 30000 человек, что при данных обстоятельствах он мог сделать без малейшего риска; Москва все равно оказалась бы потерянной, а недальновидные русские ещё, пожалуй, обвинили бы Кутузова в том, что своим искусственным маршем он без нужды отдал Москву неприятелю' [48].
  
   А.П. Ермолов, напротив, считал, что 'неприятель не смел бы занять её слабым отрядом, не решился бы отделить больших сил в присутствии нашей армии, за которой должен был следовать непременно. Конечно не обратился бы к Москве со всею армиею, оставя тыл её и сообщения подверженными опасности' [49]. Но начальник штаба 1-й русской армии тут же признает, что движение наполеоновских войск на Калугу вслед за русскими, неотвратимо и быстро вело к новому генеральному сражению в попытке отстоять главную базу русского снабжения и сообщения с южными губерниями и 3-ей армией.
  
   Аналогичного мнения был и Н.А. Окунев, ставивший, однако, спасение Москвы выше тех неудобств, которые потерпела бы русская армия при повороте боевых действий на южные от столицы направления. Как он кратко заметил, французские критики Наполеона 'весьма справедливо' обвиняют его в том, 'что из Можайска не пошел он через Верею на Подольск для завладения дорогами Тульскою и Калужскою' [50]. Начиная от Бородино и Можайска, движение на Калугу сулило Бонапарту не меньше, если не больше перспектив, чем прямое нападение на Москву. Для Кутузова же, не верившего в свои военные силы и способности, так увести за собой Бонапарта, чтобы попасть в ситуацию стратегически неизбежного повторного сражения, в котором будут поставлены на кон все его положение и раздуваемая слава, - было смерти подобно. Лучше было, в надежде на благоприятный случай, хотя бы еще недельку 'потанцевать' перед Москвой.
  
   Иными словами, М.И. Кутузов упустил время для перемены линии военных действий, и, оказавшись в меньшинстве против Наполеона благодаря непропорциональным Бородинским потерям, следуя обстоятельствам, которые он понимал яснее тактических, был принужден для спасения своего положения отступать прямо на Москву. Это и надо считать правдой, подкрепляемой воспоминаниями его адъютанта, князя А.Б. Голицына: 'После выбора (Бородинской) позиции, рассуждаемо было в случае отступления, куда идти. Были голоса, которые тогда еще говорили, что надо идти по направлению на Калугу... но Кутузов отвечал 'пусть идет на Москву' [51]. Остальные же рассуждения Клаузевица о том, что в дороге на Верею Кутузов 'не нашел бы единого куска хлеба', что она вообще была неудобна и т.д., равно как и 'озарение' Михайловского-Данилевского о заранее спланированной сдаче столицы, следует полагать умозрительными.
  
   Но никто, даже Н.А. Окунев, обнаруживший важные признаки стратегической необдуманности кутузовских приказов на отступление русской армии от Царева-Займища, Гжатска и Бородино, не обосновал неизбежности продолжения жестокого боя и поражения 27 августа, если бы русская армия осталась на поле битвы. Ни анализ действий Наполеона, ни оценка возможностей обороны, если бы главнокомандующий решился действовать в прежней позиции, никем не были даны.
  
   Единственными людьми, которые, помимо ссылки на потери, высказывались о тактических причинах отхода, были А.П. Ермолов и сам М.И. Кутузов. Первый посчитал, что '2-й корпус отброшен и левое наше крыло открыто совершенно' [52]. Второй в рапорте Александру I и письме Ф.В. Ростопчину о сражении при Бородине объяснил необходимость отступления следующим образом: 'за потерею, в сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее, и войскам невместною' [53]. Проще говоря, он считал, что у него недоставало войск снова перекрыть оставшуюся в его власти Бородинскую позицию. Довод сей был созвучен критике Беннигсена и, возможно, целиком почерпнут у последнего.
  
   Но действительно ли дела обстояли именно так, и надо было срочно отступать? Как справедливо заметил М.И. Богданович, 'мы не могли на пути к Москве ни усилиться значительными подкреплениями, ни найти позицию, которая местными свойствами вознаградила бы двойное превосходство неприятеля в силах' [54]. Эти обстоятельства должны были бы заставить русского главнокомандующего дорожить Бородинской позицией. Неужели М.Б. Барклай де Толли и Н.Н. Раевский не имели веских контрдоводов, а для Наполеона все было так ясно и прекрасно?
  
   Поскольку русские военные историки, сраженные фактом сдачи Москвы (который пришлось бы объявить преступлением, докажи только, что к нему привела военная ошибка) в этом направлении не работали, придется поработать за них.
  
   Первое, что выясняется, - как бы не были велики русские потери, они были завышены сторонниками неизбежности отступления до 53-58 тысяч человек. В совокупности с минимальным подсчетом численности русской армии это привело к выводу о том, что в ней осталось немногим более 50 тысяч солдат [55]. На самом деле такое количество старослужащих солдат оставалось в армии Кутузова по ее прибытии в Тарутинский лагерь, - после новых боев и оставления Москвы, сопровождавшегося массовым дезертирством [56]. В реальности, к вечеру 26 августа в строю оставалось 87 тысяч бойцов (77 тысяч линейных солдат и казаков, 10 тысяч боеспособного ополчения). Для удержания тесной Бородинской позиции этих войск было достаточно. Французы были потрясены своими относительно меньшими, но для них также тяжелейшими потерями, имея в строю 103 тысячи человек (отношение 1 к 1,2 - такое же, как и тогда, когда Кутузов, преувеличенно полагая французскую армию в 165 тысяч человек, считал, что ее не надо бояться).
  
   'Мимо нас потянулись остатки полков, благодаря малочисленности не могшие уже самостоятельно действовать, потерявшие свои части солдаты и офицеры различных наций. Прошел, между прочим. Полк вюртембергской легкой кавалерии герцога Генриха. В нем мы насчитали только трех офицеров и 20 солдат' [57].
  
   'Я видел Наполеона, объезжавшего места сражений; следуя за ним, я заметил, что он был весел, тер себе руки и повторял с удовольствием: 'здесь пятеро русских за одного француза!' Но мне кажется, что он и немцев почитал русскими? Лошадей побито более, нежели людей: наша тяжелая кавалерия почти вся опешела' [58].
  
   Второе. Хотя никто из историков не называет причиной отступления недостаток артиллерийских зарядов, мы должны взвесить и это. Русская артиллерия была в целости, потеряно было всего около 30-40 орудий, в парках ещё оставался запас зарядов: 'решился я сегодняшнюю ночь устроить всё войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение' [59] - читаем в записке Кутузова Барклаю. Нерачительное использование русской артиллерии днем 26 августа и малое количество зарядных ящиков, придаваемых действующим батареям, также говорит о том, что заряды были. В то же время чрезвычайно активная наполеоновская артиллерия расстреляла значительную часть заготовленных для нее зарядов. Имеются воспоминания фон Лоссберга, показывающие, что боекомплект наполеоновской артиллерии был доведен до потребного для нового сражения лишь к началу сентября, т. е. после того, как его всячески пополняли, ожидая новой большой битвы у стен Москвы. У Михаила Илларионовича оставались совершенно свежие батареи, в то время как Наполеон ввел в бой всю, даже гвардейскую артиллерию, которая в ходе боя потерпела серьезный ущерб в людях и конной тяге. Можно было надеяться на уменьшение мобильности и огневого перевеса французских пушек, особенно приняв контрмеры в виде прекращения чрезмерного резервирования собственных. Уменьшился и перевес французской конницы, которую захватчики после боя не могли даже накормить.
  
   Третье. Еще накануне сражения неблагоприятно для наполеоновских войск изменилась погода, терзая обессиленных офицеров и солдат. Вот что вспоминали французские офицеры после сражения: 'Ещё одна ужасная ночь. Проведя предыдущую в грязи, истребив, несмотря на всю нашу бережливость, весь провиант до последней крохи, мы остались без продовольствия: нечего есть, нечего пить. Колоча, куда многие кидались, чтобы избегнуть резни, запружена трупами; вода окрашена кровью. Нам пришлось расположиться среди мертвецов, стонущих раненых и умирающих. Усталые и изнуренные, мы не можем помочь им. Наконец, погода... с наступлением ночи стала сырой и холодной. Большинство полков осталось без огня, его разрешили зажечь только в полночь, когда усталым людям, умирающим от голода, не оставалось другого средства от страданий, как согреться!.. Всюду угрюмое уныние' [60].
  
   Какое-то количество провианта захватчикам дало как раз русское отступление - они рылись по мешкам погибших русских солдат и получили в свое распоряжение очередные деревни для поиска продуктов [61]. Приведенные факты уже ставят под сомнение возможность эффективного наполеоновского наступления 27-го числа. 'Если Можайское сражение не обещает других выгод кроме нам объявленных, то оно не что иное, как один только траурный трофей: победа для нас пагубная!' [62].
  
   Наконец, четвертое и главное: позиция и резервы. Положение правого фланга и центра оставалось выгодное, даже невзирая на потерю курганной батареи Раевского. Вновь сформированная линия обороны 'была более грозною своим положением, чем числительною своею силой' [63]. Угроза обхода по-прежнему намечалась слева, но и там были средства противодействия, можно было самим проявить активность. Неожиданная атака врага была невозможна: французам требовалось время на перегруппировку, которая не могла остаться незамеченной. Ни один источник не указывает на начало французской перегруппировки, подобной той, которую затеял Барклай. Бонапарт лишь приказал оставить захваченные полевые укрепления и отойти на исходные позиции. Даже те историки, которые подвергают сомнению факт отступления французов с поля боя, указывают, что на отбитых у русских позициях они ночевать не могли [64]. На Бородинское поле вышли русские конные дозоры, занимая высоты. Следовательно, многие добытые днем преимущества для наполеоновской армии были потеряны. После произведённого на противника физического и морального эффекта, позиционно армия была не в большей опасности, чем накануне.
  
   У Бонапарта оставалась свежая, не введенная в бой гвардия и некоторые отдельные части: двадцать - двадцать пять тысяч человек. Но и у Кутузова, пусть в меньшем количестве, свежие войска тоже были. Вообще не участвовали в битве 4 егерских полка, стоявшие с начала сражения на правом фланге позиции: 4-й, 30-й, 34-й и 48-й. [65]. Не участвовал в ней и наблюдательный казачий отряд М.Г. Власова численностью в 2 тысячи сабель, каковой М.Б. Барклай де Толли предложил перевести к основной армии из-за Москвы-реки [66]. Сохранилась часть гвардейского резерва: Преображенский и Семеновский полки, которые, не будучи брошены в бой, 'стояли под ядрами и лишились 59 человек убитыми и ранеными'. Орудий 'было у нас в резерве гораздо более, нежели у неприятеля. Несколько рот артиллерии нашей не участвовали в деле. Сверх того, в Можайске, в 11-ти верстах от сражения, стояло 84 орудия, готовых двинуться по первому приказанию. Лошади под ними были уже запряжены; офицеры и солдаты, смотря с Можайских высот на дым сражения, и внимая перекатам пальбы, рвались от нетерпения лететь на бой' [67]. Всего, надо полагать, имелось свежих войск не менее 10 тысяч человек. Это позволило М.Б. Барклаю де Толли составить резерв.
  
   Если, как утверждал М.И. Богданович, у французов были еще резервы на подходе, тем более надо было стоять 27-го числа, вынуждая Наполеона к новым потерям и ошибкам, а не предоставлять противнику возможность усилиться во время русского отступательного марша и прийти к Москве с еще более ухудшившимся соотношением сил.
  
   'Все утешались одержанною победою и с нетерпением ожидали следующего утра. Но в полночь получил я предписание, по коему обеим армиям следовало отступить за Можайск. Я намеревался ехать к князю, дабы упросить его к перемене сего повеления, но меня уведомили, что г. Дохтуров уже выступил. И так мне оставалось только повиноваться с сердцем, стесненным горестию. Г. Платов должен был составлять арьергард, и я предложил ему перевести войска, находящиеся за Москвой рекой, на нашу сторону, дабы составить цепь передовых постов на сей стороне реки; я оставил ему три полка егерей и один гусарский. 27-го числа, в 9 часов утра, нигде не виден был неприятель поблизости от поля сражения, но после 9 часов показались рассеянные войска, вероятно, для исполнения рекогносцировки. Причина, побудившая к сему отступлению, ещё и поныне сокрыта от меня завесой тайны' [68]. Ему вторили враги: 'Утром мы были изумлены: русская армия исчезла' [69].
  
   Таким образом, шансы, что Наполеон не атакует вновь, а попытает широкий обходной маневр на Можайск, либо будет вынужден взять такой же тайм-аут перед возобновлением сражения, как и 25-го числа, были высоки. К этому следовало готовиться, а не создавать на опережение ситуацию, которую А.П. Ермолов охарактеризовал так: 'Неприятель одержал победу, не соответствующую его ожиданиям, и утомленный отчаянным сопротивлением, находил отдохновение необходимым, и когда прошло уже несколько часов дня, начал преследовать весьма медленно арьергард наш в команде генерала Платова' [70]. Лишний день задержки Наполеона при Бородино окупился бы сторицей в ухудшении состояния противника, собирании рассеянных в сражении групп русских солдат, брошенного оружия и эвакуации многочисленных раненых.
  
   В пятых, к числу важнейших моментов, с древности определявших победителя и (что ещё более важно) влиявших на моральное состояние и дальнейшие действия сторон, относилось стояние непобежденной армии на поле кровавого боя. Это правило ещё действовало в начале XIX века, Именно так поступил Наполеон под Прейсиш-Эйлау, несмотря на свои удручающие потери в том сражении. Однако даже сатисфакции остаться на поле невероятной по жертвам и стойкости брани, русский главком своим истерзанным бойцам не дал. Он пожертвовал отрезвляющим эффектом, произведённым на врага, рядом выгод и временем для эвакуации раненых, из-за чего многие из них были брошены и погибли не дальше Можайска. В полном соответствии с характером Михаила Илларионовича, в его решении приняли участие 'дальновидные', не действующие в ближайшие сутки причины.
  
   Реальная, способная сокрушить Бонапарта, победа великолепной русской армии над самоуверенным и небезупречным, отнюдь не гениальным врагом, при Бородино была возможна. Она была упущена 26-го числа, но кое-что из преимуществ можно было вернуть и 27-го. Конечно, прими Кутузов другое решение, всё равно не случилось бы решающей победы. Либо обе противоборствующие армии окончательно обессилели бы, либо Наполеон (что вероятнее) пошел бы в обход. Но такой ход событий всё же стал бы неоспоримой моральной и тактической победой, вместо двухвековых уверений российских пропагандистов о таковой.
  
   V. В свою очередь Наполеон, которому тоже раздаётся много восторженных авансов, совершил довольно встречных ошибок, которыми не сумел воспользоваться русский полководец. На них пытался указывать А.В. Геруа, но подал их ещё проще, чем ошибки русского командования, после чего вошел в старую, со времен М.И. Богдановича, безопасную 'воду' приписывания недостатков К.Ф. Толю: 'Суммируя - у Наполеона исходное положение для боя великолепно, ведение боя - плохо; у Кутузова - наоборот. Завязавший бой по своей инициативе, Кутузов, вследствие дурной разведки (работа Толя), чуть было не лишился ее (победы) в начале сражения, но к концу, можно сказать, он вырвал её у Наполеона' [71].
  
   Странно звучит, и к истине отношения не имеет. Как может быть ведение боя у Кутузова хорошо, если собственные потери в 1,6 раза превысили таковые у противника? И как может быть исходное положение у Наполеона великолепно, если Толь не оставил французскому полководцу выбора, при этом неплохо замаскировав сей неприятный для французов факт, и Бонапарт уповал только на массирование сил и управление артиллерией, ради чего оголил всю северную половину своего фронта?
  
   Более ясные выводы принадлежат Н.А. Окуневу, утверждавшему о Наполеоне: 'Он изменил дотоле любимому правилу своему: занимая неприятеля с лица, обходить одно из крыл его. На этот раз, напротив, он схватил, как говорится в просторечии, быка за рога; напал на укрепления, кои должен был обойти, утомил свои войска приступами к ним бесполезными и часто возобновляемыми, и претерпел великую потерю без пользы' [72].
  
   Как Окунев, так Богданович и Геруа являются сторонниками точки зрения, что 'Наполеон, усилив правое крыло свое, и действуя боковым движением между Утицею и Артемками, выиграл бы сражение легче и с меньшим кровопролитием'. Отказ от этого плана они считают его ошибкой. Поиски других резонов для удара Бонапарта не по закрылку русской позиции, а прямо по по 2-й армии Багратиона Окунев даже объявляет 'умствованием излишним' [73].
  
   Характер французских действий говорит о том, что ставка делалась на уничтожение русской армии на поле боя, а тактически эта задача решалась авантюристично. Диспозиция Наполеона, выработанная им для пробития обороны и разгрома кутузовской армии (с подавляющим массированием сил на своём правом фланге), учитывая огромные боевые возможности русского противника, была уязвимой для контрудара по левому французскому флангу через Колочу. Фактически, там не было полноценного фланга, а только прикрытие, в помощь которому могла быть направлена императорская гвардия.
  
   Применяя такое построение, Бонапарт шёл на большой и частично осознаваемый им риск. Не случайно накануне сражения он лично рекогносцировал русские позиции. Особую его тревогу должен был вызвать как раз тот самый, ругаемый отдельными русскими генералами и военными историками 'излом' с головой угла на центральном кургане с батареей Раевского. Ибо такая позиция походила на активную, с тем же элементом уступки противнику части поля боя для его завлечения вперёд, которую он сам применил при Аустерлице (а там его противником был тот же Кутузов). В центре русских построений не виднелось укрупнения сил, но это русским вовсе не было нужно. В отличие от аустерлицкого поля, центр поля бородинского был мало пригоден для движения войск в силу пересеченности с наличием водной преграды. Правого же русского фланга Наполеон толком не видел, но, без сомнения, знал, что там сосредоточена наиболее сильная из двух русских Западных армий, - 1-я армия М.Б. Барклая де Толли.
  
   Весьма основателен в своих замечаниях на французский план сражения Карл фон Клаузевиц, утверждая, что поэтому Наполеон и не пошел большими силами в дальний обход через Утицу: 'Конечно, такая форма наступления была рискованнее, так как Наполеону при этом пришлось бы отодвинуть массу своих войск значительно в сторону от пути отступления, и при неуспехе положение ухудшилось бы' [74]. Таким образом, Клаузевиц хорошо объясняет, почему по ходу Бородинской битвы, Бонапарт сдвигал усилия к центру поля, а не наоборот.
  
   Думается, если бы имелись другие признаки, показывающие, что русское командование готовит контрудар, Наполеон крепко подумал бы, стоит ли ему атаковать русскую армию в Бородинской позиции, не пора ли прибегнуть к очередному маневру. Но в итоге победила его самоуспокоенность, основанная на том, что корсиканец ни во что не ставил ни Барклая, ни Кутузова. Медлительный характер Барклая изводил его. Такого же кунктатора Кутузова, склонного не к атакам, но к чисто оборонительному характеру действий с истощением противника, плюс сильно 'недотягивающего' в тактике и личном руководстве войсками, Наполеон знал по 1805-му году и изучал по Дунайской кампании 1811-го, не показавшей у Михаила Илларионовича полководческого прогресса.
  
   По словам Бонапарта, по-своему оценивавшего русские события и политические риски, 'Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление; он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву'. Наполеон говорил, что 'благодарен императору Александру за эту перемену в настоящий момент, так как она пришлась как нельзя более кстати' [75]. Отступление Кутузова от Царева-Займища дополнительно уверило корсиканца в его 'медлительности и нерадивости'. Яростный Шевардинский бой тоже доказывал, что русский главком поначалу хотел совсем иной оборонительной позиции (то есть, не видел образовывающихся у него наступательных выгод). И Наполеон, желая закончить затянувшуюся кампанию, рискнул, пошел на авантюру, которая в схватке с боле сильным полководцем (тем же Н.М. Каменским 2-м, а, может быть, даже с Барклаем и Бенигсеном, освобожденными от опеки нового главкома), стоила бы ему поражения. Но М.И. Кутузов его за это так и не 'ущучил'.
  
   Другой ошибкой Наполеона тесно связанной с его первой и главной ошибкой, стало то, как он (понимая в глубине души, что предпринял бы в ответ на собственные действия, и как рискует, стеснив Великую армию перед сильной русской обороной) 'шарахнулся' после рейда Платова и Уварова, вообразив, что недооценил противника. Он перенёс свой главный удар с истерзанного левого фланга на центр русской позиции. Этим была уменьшена вероятность пробития русской обороны.
  
   Возникшую патовую ситуацию увенчала собой третья, наименьшая по сравнению с первыми двумя ошибка, - отказ ввести в бой гвардию. Первоначальный вывод Наполеона о пассивности русского командования оказался правильным, - легкое отражение рейда Платова и Уварова в купе с результатами мощной французской атаки на центр русской позиции это подтвердили. Французскому полководцу не стоило менять первоначальный план. Но Бонапарт слишком долго размышлял. Зная, где и насколько он авантюрничал, он проявил редкую для себя нерешительность. Вводить гвардию в бой на ночь глядя - было уже бессмысленно.
  
   Поэтому Наполеон заявил в ответ на просьбы своих маршалов: 'Успех дня достигнут, но я должен заботиться об успехе всей кампании, и для этого берегу мои резервы' [76]. Это решение французского полководца впоследствии оправдывалось многими военными авторитетами. Клаузевиц считал, что 'Победа была в его руках, Москву он рассчитывал и так занять; выдвигать более крупную цель, поставив на карту последние силы, по его мнению, не вызывалось требованиями ни необходимости, ни разума' [77].
  
   Зная реальные итоги Бородина, непонятно, на чём основывается последнее мнение Клаузевица, явно противоречащее как этим итогам, так и мнению главного в данном случае авторитета, - самого Наполеона. Он ведь не случайно сказал: 'Успех дня достигнут', а не успех сражения. Не было окончательной победы в его руках. Русскую армию уничтожить не удалось, а ведь именно это, но никак не абстрактная клаузевицева "победа" было целью битвы с его стороны. Русские продолжали стоять на хорошей, "апробированной" позиции, исправив один из крупнейших своих просчётов - недостаток артиллерии на передовой. Приходилось ждать следующего дня.
  
   Но, если Бонапарт ждал очередного, нужного ему шага известного 'беглеца' М.И. Кутузова, то он проявил хорошее знание психологии, без ввода в бой и потерь своей гвардии, добившись лучшего результата одной личной выдержкой. С этой точки зрения отказ императора от ввода в бой своей гвардии, - совсем не ошибка. Тот же Клаузевиц эту мысль и высказал: 'Со своей стороны, Наполеон мог ожидать отступления Кутузова' [78]. Бонапарт не добился объективной победы, но сделал достаточно, чтобы достигнуть субъективной: полководца над полководцем, не дав себя обмануть и подавив Кутузова морально. С учетом такого фактора, все становится на место в мыслях Клаузевица.
  
   К сожалению, 'старая лиса Севера' [79], как называл Михаила Илларионовича Бонапарт, на поверку, очередной раз оказалась старой придворной псиной, - опытным политиканом и генералом 'вчерашнего дня' с отсталыми военными знаниями. В итоге всё получилось по предвидению Наполеона: сражение, возглавляя великолепную армию на превосходной позиции, - проиграл, Москву, спасение которой определял своей главной задачей при Бородине, перейдя 'красную черту' отступления, сдал.
  
   О полководцах кутузовского образа и подобия емко и точно сказал А.П. Скугаревский, критикуя русский порядок производства в чинах: 'Вся система назначения начальников в мирное время у нас не способствует, а затрудняет выдвижение людей с военными качествами. Качества начальника для мирного и для военного времени несколько не сходятся: в мирное время требуется от начальника покладистость с начальством, а в военное время - сопротивляемость врагу. В мирное время затирают 'сопротивляющихся' и выдвигают людей более покладистых, а они и на войне оказываются покладистыми... в отношении неприятеля' [80].
  
   Бородинская битва выявила в русских рядах по крайней мере одного полководца лучшего, чем главнокомандующий Кутузов, недооцененного ни царём и русским дворянским обществом, ни Наполеоном. М.Б. Барклай де Толли небезосновательно судил о делах своих: 'Если в Бородинском сражении армия не была окончательно и полностью разбита - это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни' [81]. Однако этого упрямца царь более не поддерживал, а Кутузов поставил своей задачей - затереть и кулуарно 'съесть'.
  
   Главным исправителем ошибок главнокомандующего, князя М.И. Кутузова, стал русский солдат. Солдаты России сражались в ужасающей Бородинской мясорубке не ради царя, дворян и личной славы, а за свою Родину. Они явили массовый пример 'изумляющей неустрашимости'. Кутузов же, не блещущий военным талантом, но понимающий значение воинского духа и постаравшийся всемерно поднять дух своих войск перед битвой, сделал подвиг русского солдата важнейшим обоснованием своей заявки перед царём на победу: 'Французская армия под предводительством самого Наполеона... не превозмогла твёрдость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнию за своё Отечество' [82].
  
   < /i>'Только благодаря беспредельной преданности и самоотвержению солдат армии, удалось оказать французам и их гениальному предводителю упорное сопротивление, причинившее им немало вреда' [83].
  
   Склоняясь перед этой жертвенностью, пора осознать, что она в полной мере велика и полезна лишь тогда, когда ею не прикрываются руководящие промахи и ошибки. В противном случае, укоренившись, некомпетентные приёмы управления обществом и армией могут поднять число жертв 'во благо победы' до неприемлемых для страны и народа значений. В 1812 году за увлечение жертвенным героизмом, готовность заклевать все неординарное, 'нерусское' и возвести в непорочные вожди весьма неоднозначного придворного хитреца, который осознавал тенденции, но не умел ускорять их, пришлось заплатить Москвой.
  
  
   1. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 194.
   2. Там же, с. 198.
   3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 222-223.
   4. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 39.
   5. Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. СПб: Типография В. Плавильщикова, 1819. С. 116.
   6. Чуйкевич П.А. Рассуждения о войне 1812 года. С таблицами: исчисления неприятельских сил вошедших в пределы Российской империи, и потери неприятельской в каждом сражении и деле, с начала кампании до 1 января 1813 года. СПб.: Сенатская Типография, 1813. С. 44.
   7. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие, с. XV.
   8. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 45.
   9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 226.
   10. Там же, с. 220.
   11. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 246.
   12. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 181, с. 340.
   13. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 103.
   14. Столетие Военного министерства. Т. IV. Ч. I. Кн. 2. Отд. 3. Вып. 1. СПб., 1903. С. 315-318.
   15. Глинка Ф.Н. Очерки Бородинского сражения. М.: Директ-Медиа, 2014. С. 42.
   16. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и КR), 1873. С. 80.
   17. Там же, с. 86-87.
   18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 260.
   19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 215.
   20. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 165, 168.
   22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 225-226.
   23. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с.62-63.
   24. Там же, с. 63.
   25. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году / Выписка из разных иностранных книг о сочинениях Г. Окунева. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. VI-VII.
   26. Там же, с. 195-196.
   27. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 44-53.
   28. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году / Выписка из разных иностранных книг о сочинениях Г. Окунева. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 179, 196-197.
   29. Там же, с. 183, 186-191.
   30. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и КR), 1873. С. 77.
   31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 224, 225.
   32. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 257-258.
   33. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 53.
   34. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 194-195.
   35. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 255.
   36. Курганов Н.Г. Книга о науке военной. СПб, Типография сухопутного кадетского корпуса, 1777.
   37. Крылов В.М., Гуляев Ю.Н. Артиллерийские офицеры и военные инженеры - воспитанники Артиллерийского и Инженерного Шляхетного кадетского корпуса - 2-го кадетского корпуса в Бородинском сражении // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы III научной конференции (Бородино, 1994 г.). Бородино, 1995.
   38. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 92-93.
   39. Там же, с. 69-71.
   40. 1812 - 1814. Секретная переписка генерала П.И. Багратиона. Личные письма генерала Н.Н. Раевского. М., 1992. С. 218.
   41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 282, с. 243.
   42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 221, 225.
   43. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Типография Н. Степанова, 1839. С. 80.
   44. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 283.
   45. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 197.
   46. Там же, с. 198.
   47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 284.
   48. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 95.
   49. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 91.
   50. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 156.
   51. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 68.
   52. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 196. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 88.
   53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 187, 188, с. 154, 155.
   54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 228.
   55. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 79.
   56. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 439, с. 353.
   57. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 43
   58. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская типография, 1833. С. 79.
   59. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 184, с. 150.
   60. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 148-149, 151.
   61. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 46-48.
   62. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская типография, 1833. С. 74.
   63. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 57.
   64. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. 'Родник'. С. 77-78.
   65. Там же, с. 218.
   66. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 24. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 33.
   67. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 281-282.
   68. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 24. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 33-34.
   69. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 149.
   70. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 197. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
   71. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с.63.
   72. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 184.
   73. Там же, с. 191, 192.
   74. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 92.
   75. де Коленкур А. -О.Л. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Изд-во Кучково Поле, 2002. С. 127-128
   76. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 190.
   77. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 91.
   78. Там же, с. 90.
   79. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 98.
   80. Скугаревский А.П. Армейские очерки / 'Очерки и заметки', вып. 3. СПб., без года изд.
   81. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 206.
   82. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 168.
   83. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1901. N 1. С. 104.
  
  
   7.2. Отступление от Бородино до Москвы.
  
   От Бородина Кутузов отступал прямиком к Москве, изо дня в день уверяя всех вокруг, начиная от царя и московского губернатора, и заканчивая собственной армией, в готовности дать новое сражение для 'спасения Москвы' [1]. Попутно он всячески скрывал масштабы Бородинской неудачи, объявивши битву 'ужаснейшим поражением врагу нашему', а затем и своей победой, - 'победоносным сражением' и 'выигранной баталией', после которой 'должен был я оставить позицию при Бородине по причинам, о которых имел щастие донести вашему императорскому величеству' [2].
  
   Как обычно для Михаила Илларионовича, это определенное слово и понятие: 'победа' ни в какой форме не звучало ни в его первых донесениях императору, составленных в виде манипулирования велеречием; ни в обращениях к армии после сражения. В приказе по армии от 28 августа он обещал только дать врагу 'с божиею помощью конечный удар', для чего 'войска наши идут навстречу свежим воинам'. Затем, с 29 августа, успокоившись насчет возможного ропота и бунта в уводимой к Москве армии, он уверяется в этой мысли в письмах родне, давно предназначенной им к распространению положительных слухов о своей персоне. Наконец, когда надо было защищать себя от вполне обоснованных обвинений в сдаче Москвы, в его оправданиях в адрес Александра I, появляется 'победоносное сражение 26-го числа' [3].
  
   Изначально, битва, однако, была описана так ловко, что когда донесение М.И. Кутузова получили в Петербурге, его восприняли как реляцию о победе. 'Все жители предавались усладительной надежде и ликовали; встречавшиеся на улицах обнимали друг друга, полагая, что Отечество спасено. Государь удостоил князя Кутузова следующим рескриптом: Князь Михаил Иларионович. Знаменитый ваш подвиг в отражении сил неприятельских, дерзнувших приблизиться к древней нашей столице...' [4].
  
   Приводя такие факты, А.И. Михайловский-Данилевский в попытке доказать, что все случилось помимо кутузовского донесения, лишь потому, что люди истово хотели обмануться сами (что отчасти верно), выглядит сомнительно до постыдности. Ибо, как же царь и его награды? Можно было из политических целей заявить народу о победе, но не жаловать 'победителя' огромной суммой денег 100000 рублей, чином генерал-фельдмаршала, а его супругу - статс-дамой [5].
  
   Тем не менее, с легкой руки сего апологетического историка, стал совершенствоваться тезис о том, что 'император Александр не мог быть введен в заблуждение таким донесением, насчет последствий Бородинского сражения, но желая поддержать в народе самоуверенность и доверие к Кутузову, принял рапорт его как известие о победе' [6]. Ну-ну. Всего три недели тому Александр назначил Кутузова главнокомандующим под сильным общественным давлением, внутренне порицая выбор русского дворянства и не скрывая этого в своей переписке, а теперь вдруг решил поддержать к нему доверие? Концы с концами не сходятся. Впрочем, не в этом суть.
  
   В словесных баталиях вокруг 'грандиозной' проблемы: победой или поражением было для русской армии Бородино, в дальнейшем было сломано немало литературных и исторических копий. Между тем, дутая победоносность была наименьшим и безвреднейшим из кутузовских обманов - обычной кражей славы и сопутствующей ей в феодальном обществе материальных благ. Внимание общественности увели от другого, более важного аспекта: кутузовского тотального вранья высшим чинам Российской империи об оперативной обстановке с 26 августа по 1 сентября 1812 года, которое в итоге стоило стране и народу новых чудовищных потерь. Этим систематическим обманом были созданы беспочвенные надежды, скомкавшие и без того поздно начатую эвакуацию Москвы, заторможена выработка необходимых военных решений и планов.
  
   Нельзя оправдать М.И. Кутузова поразительно невоенными суждениями М.И. Богдановича, будто 'решась отойти назад по московской дороге, Кутузов следовал внушению благоразумия, но опасался, чтобы дальнейшее отступление нашей армии и потеря Москвы не оказали вредного влияния на дух народа, и потому старался скрывать свои намерения до последней минуты, изъявляя готовность снова принять сражение' [7]. На войне такое 'внушение благоразумия', приводящее врага к открытым воротам города или крепости в тот момент, когда гарнизон его не ждет, входит в список первейших военных преступлений.
  
   Н.А. Окунев весьма справедливо размышлял: 'Если бы оставление Москвы было не что иное, как временный побег, для личного спасения от обид раздраженного неприятеля; если бы жители её сохранили надежду найти, по возвращении в домы свои, то благосостояние, которым всегда наслаждались: то поступок сей был бы маловажною жертвой, о которой история не удостоила бы вспомнить. Но когда вздумаешь, что большая часть обитателей сей огромной столицы, бросив жилища свои, предала неприятелю, от отчаяния неумолимому, всю надежду своего благосостояния, будущность детей своих...' [8].
  
   В XIX веке понятия о ложных донесениях, вводящих руководство армии и страны в заблуждение, и их опасных последствиях, были те же самые, что и сегодня. Он сам карал властью главнокомандующего лиц, приносящих неверные сведения. Однако, никакой другой отрезок жизни и деятельности Михаила Илларионовича не обнаруживает такого количества заведомой и плохо прикрытой неправды, высказанной и написанной с его стороны, что свидетельствует об изрядном смятении обанкротившегося полководца.
  
   'В ход было пущено все, вплоть до подложных приказов Наполеона, чтобы выставить Бородино как победу или, по крайней мере, не давшее результатов сражение' [9]. 'С неслыханной смелостью смотрел он на себя как на победителя, возвещал повсюду близкую гибель неприятельской армии, до самого конца делал вид, что собирается для защиты Москвы дать второе сражение, и изливался в безмерной похвальбе', распространяя 'легкомыслие и базарные выкрики' [10]. Впоследствии эту кампанию оголтелой дезинформации для своих (чужим она была до лампады), объявили 'пользою для дела', закрыв глаза на дальнейшие, ставшие из-за нее неизбежными ужасы и потери. Не нужна была эта дезинформация, ибо любой человек, мало-мальски знающий Россию, понимает, что ее армия и народ никогда не сложили бы оружия, зато обман и яростное цепляние Кутузова за свою должность и благополучие, воспрепятствовали тому, чтобы правильно его применить.
  
   В письме Ф.В. Растопчину от 27 августа 1812 года, написанном сразу по принятии решения отступать, Кутузов, после хвалебной апелляции к храбрости войск и лукавой полуправды 'неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли со всеми превосходными силами', наводит сомнительные и вкрадчивые причины для отступления. Он не касается самых больных мест, - громаднейших русских потерь и собственного неверия, а заодно создаёт у адресата впечатление, будто намерен отступить недалеко: 'После кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться, и за потерею сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместная. Поэтому, когда дело идёт не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, и ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить шесть вёрст, что будет за Можайском' [11].
  
   Поразительно, что Кутузов сообщает Ростопчину о ранении Багратиона: 'пулею в ляжку' [12], умалчивая реальные обстоятельства! Что это такое? Не информированность главкома, в какую просто нельзя поверить, или очернение одного из своих конкурентов на ходу? Видимо, главком опасался серьёзного разбора сражения и обвинения в недодаче им сил Багратиону.
  
   Любопытно, что в донесении Александру I о сражении при Бородине, Кутузов, говоря о ранении графа Воронцова, действительно получившего случайную пулю в ляжку ноги ('Я был ранен мушкетною пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши' - повествует о себе граф) [13], пишет царю 'получил жестокую рану' [14]. Поскольку перед этими словами донесения речь идёт о штыковом бое, в царской и советской историографии закрепляется мнение о том, что граф Воронцов получил штыковую рану, что, разумеется, звучит более героически, да только опровергается самим 'виновником торжества'.
  
   Если воспользоваться по отцифрованному изданию документов Кутузова функцией 'поиск', то легко убедиться, что формулировка 'получил жестокую рану' является типовой уважительной формулировкой в донесениях того времени, но для командующего 2-й русской армией было сделано гаденькое исключение. Даже императору Александру I не было сообщено о подробностях ранения князя Багратиона и указано лишь 'получившего... тяжкую рану и вынужденному чрез то оставить место сражения'. И это опять косвенно чернит Петра Ивановича, поскольку перед этим по тексту Кутузов расписывает, что полковник Астраханского гренадерского полка Буксгевден не оставил поля боя 'несмотря на полученные им три тяжкие раны' [15]. Ничего не указано им царю о том общеизвестном факте, что Багратион оставался на поле боя, пока не упал в обморок от кровопотери!
  
   Таким же елейно-зловредным было отношение М.И. Кутузова к М.Б. Барклаю де Толли. Об этом свидетельствует А.П. Ермолов: 'Князь Кутузов видел невозможность спасти Москву; хитро приуготовлял к тому общее мнение; он высказывал, что потеря Смоленска была преддверием падения Москвы, не скрывая намерения набросить невыгодный свет на действия главнокомандующего военного министра, в котором и не любящие его уважали большую опытность, заботливость и отличную деятельность. С прибытием к армиям князя Кутузова известны мне были неприятности, делаемые им Барклаю де Толли, который негодовал на беспорядок в делах, принявших необыкновенный ход' [16].
  
   Вот наглядные примеры того, как искусные интриги, в коих поднаторел Кутузов, могли достичь цели, - почём зря очернить одного и возвысить другого. С Багратионом Михаил Илларионович перестарался, - храбрый князь умер, не оправившись от раны. С Барклаем - разобралась история, очистив его имя, воздав ему часть должного, но только часть. Мы до сих пор в долгу перед ним, находясь в плену неверных представлений. Даже в цитируемом издании мемуаров Ермолова 1991 года как-то странно потерялась приставка 'не' в слове 'невозможность'. Из-за этого размылся смысл суждения генерала Ермолова, очень положительного к Михаилу Богдановичу, но крайне неприятного для сторонников Михаила Илларионовича, заставляя автора перепроверять сказанное по изданию записок Ермолова 1863 года. Видя такие 'литературные маневры', легче понять, за что в 1809 году под Браиловым князь А.А. Прозоровский возненавидел М.И. Кутузова, и честил его опытным, бессовестным интриганом.
  
   И уж конечно, в донесении царю Кутузов не упоминает основных и судьбоносных распоряжений М.Б. Барклая де Толли, которому сам дал право распоряжаться. Вместо этого у Кутузова везде звучит 'я'. Указание переместить корпус Багговута на левое русское крыло якобы отдал лично он через генерала Милорадовича 'заметя, что неприятель с левого крыла переводит войски, дабы усилить центр и правое своё крыло' [17]. (Очевидная ложь, ибо Наполеон сгруппировал свою армию заранее, к тому же разоблачаемая приказаниями и донесениями русских генералов). Касаемо чужих заслуг, Михаил Илларионович держался правил, примененных им год тому, в донесении царю о Рущукском бое: 'реляция Кутузова была очень коротка и скромна для нас, даже слишком скромна, так как он там говорил только о себе... Можно было представить, как мы были этим шокированы' [18].
  
   В этом важнейшем документе, - подробном донесении своему суверену, - вообще не звучит слово "отступление". Вместо четкого указания на свой маловразумительный и диссонирующий с героическим описанием сражения приказ, Михаил Илларионович написал: 'я... для соединения армии оттянул войски на высоту близ Можайска лежащую', и почти вдвое занизил свои потери. Одновременно он в полтора раза увеличил потери французского противника [19].
  
   В общем, царь получил информацию в стиле 'для опубликования', известного и мастерски использованного Михаилом Илларионовичем для прикрытия задов после Аустерлица и отступления от Рущука. В 'Официальных известиях из армии за 27 августа', предназначенных для распространения, осторожная, наводящая тень на плетень, кутузовская ложь приводит к совсем уж гротескным утверждениям: 'Мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для преследования" (противника) "и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино' [20].
  
   Не ночевал Кутузов на месте сражения, солгав Ростопчину и царю. В 'Диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 27 августа 1812 года к переходу за Можайск', главнокомандующим Кутузовым было ясно велено: 'Артиллерия тотчас выступает, а войски - в 2 часа пополуночи' [21]. К вечеру 27-го августа русская армия уже находилась близ деревни Шелковки в 8 верстах за Можайском и в два часа пополуночи 28-го выступала дальше к Москве, как то приказал А.П. Ермолов, не знавший, что и кому М.И. Кутузов 'докладывает' [22].
  
   В это самое время главнокомандующий 'честно' подписывал в адрес русского императора и московского губернатора письма с заверениями, что он все ещё находится на 'позиции при Бородине', собираясь отступить не далее как на 'шесть вёрст, что будет за Можайском', где снова 'увижу я, что могу предпринять противу неприятеля' и такие намерения его 'должны успокоить Москву' (!) [23].
  
   Вскоре в качестве пунктов следования отступающей армии появляются названия деревень Малые Вязёмы, Жаворонки, Акулово, Одинцово и Мамоново, где определялось положение артиллерийского резерва и Главной квартиры [24]. Стоит взглянуть на карту, чтобы понять: от Бородино Кутузов тащил за собой врага прямо к воротам Москвы, в своих донесениях и письмах всячески отрицая и маскируя это. Недостойное и преступное поведение Кутузова, ведущее к обману московского населения и властей, подтверждает все тот же Ермолов, с облегчением отмечая, что Ростопчин 'всех менее тому верил' и 'Москву старался приуготовить к такому состоянию, чтобы неприятель не мог извлечь из нее ничего для себя полезного' [25]. Увы, документы, переписка и множественные воспоминания москвичей показывают: Алексей Петрович ошибался, - Федор Васильевич слишком долго был в неведении. Как поступали с советскими генералами в 1941 году за такие же недопустимые вещи, и даже за гораздо более мелкие прегрешения, - всем известно.
  
   И на таком вот упрятываемом с глаз подальше фактическом материале стоит здание советской кутузовской пропаганды, изрыгнувшей из своих недр не только елейные домыслы о своем кумире, но и ордена Кутузова, накладываемые на грудь действительно непорочных офицеров и генералов Великой Отечественной войны... Думается, если бы кто-то осмелился отстаивать историческую правду и указать на эти факты И.В. Сталину, то не случилось бы никакого ордена Кутузова. Для этой цели была бы выбрана более достойная кандидатура, хотя бы небезгрешного, зато честного П.И. Багратиона, не имевшего к тому же долгов в четверть миллиона рублей, не раздававшего коробами награды подхалимам, и не допускавшего голодовок и растрат имущества вверенных ему дивизий.
  
   Если Барклай выкладывал в своей переписке слишком много неприкрытой правды (за что и поплатился), то кутузовскую манеру докладов и письма, иначе как блудливой и лицемерно-лживой, не назовёшь. Примеров тому - легион, но этот - особенно катастрофический. В тот же день 27 августа Кутузов, опасаясь, что его приглаженное уведомление в Москву о 'победоносном отступлении за Можайск' всё равно произведёт в столице фурор, повторно отписывает Ростопчину: 'намерение моё, хотя баталия и совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятелю состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, уже несколько пораженных сил его' [26].
  
   Следующие три дня Михаил Илларионович продолжал 'бомбардировать' Федора Васильевича письмами, требуя и прося кирок и лопаток для оборудования оборонительных позиций; топоров для делания засек; подвод для раненых; орудий, ящиков и зарядов, хоть 'на обывательских лошадях, с тем, чтобы они как можно скорее к армии прибыли'. Он даже направил к Ростопчину своего доверенного родственника князя Кудашева, чтобы тот изъяснил все лично. Из всего этого складывалась убедительная картина желания Кутузова дать Наполеону новое сражение за Москву, да только вот ничего, кроме деклараций, не происходило. 30 августа он отписывает: 'Я нахожусь при Вяземе, но так как здесь позиции никакой нет, то отправился генерал Беннигсен назад приискать место, где бы удобнее ещё дать баталию' [27].
  
   Хотя первое свидание М.И. Кутузова и Ф.В. Ростопчина произошло в 25 верстах от Москвы, при деревне Малсоновой, Михаилу Илларионовичу и там удалось провести за нос московского градоначальника: 'после разных обоюдных комплиментов говорено о защите Москвы и решено драться под стенами ее; резерв должен был состоять из дружины московских жителей с крестами и хоругвями. Ростопчин уехал с восхищением и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл' [28]. Воистину, легче легкого одурачить пылающего душой патриота бредом о 'крестах и хоругвях'; и сегодня, в XXI веке, ничего не изменилось. Ум у патриотов по-прежнему в дефиците, и они оказываются беспомощны перед ничтожнейшими интригами.
  
   Правду Москва узнаёт только из письма М.Б. Барклая де Толли Ф.В. Ростопчину от 30 августа: 'По назначению главнокомандующего всех армий, обе армии отступают в укрепляемую позицию за деревнею Мамоново, почему вследствие воли его светлости все обозы отправляются по Московской дороге на расстояние трёх вёрст от Москвы' [29].
  
   В тот же день 30 августа (11 сентября) 1812 года, следует приказ М.Б. Барклая де Толли N 729, в дальнейшей историографии необоснованно и даже нахально именуемый приказом М.И. Кутузова. Разумеется, он был отдан Барклаем с ведома главкома (в детали, однако, не погружавшегося) и зарегистрирован по книге учёта приказов и распоряжений 1-й Западной армии: 'Его светлость главнокомандующий всех армий поручил мне объявить волю его, чтоб начальник инженеров 2-й армии генерал-майор Ферстер со всеми состоящими в начальстве его чиновниками, пионерными ротами и всеми инструментами, нужными для производства крепостных работ, немедленно отправился по Московской дороге позади деревни Мамоново, где, явясь тотчас к генералу от кавалерии барону Бенигсену, имеет он обще с генерал-лейтенантом Труссоном учинить надлежащие распоряжения для укрепления там позиции' [30].
  
   Как видно, Барклай даже после Бородино продолжал 'делать соображения действий на поражения неприятеля'. Действительно, дальше тянуть с оборудованием позиции для нового сражения перед Москвой, и бестолково разъезжать Беннигсену, было нельзя. 28 августа наполеоновские войска пришли в движение и выбили русский арьергард Платова из Можайска. Платов отступил на 15 вёрст от города. Скрыть дальнейшее отступление было невозможно, и это наконец-то побудило главнокомандующего 29 августа (!) отрапортовать Александру I, что армия отступает по Московской дороге, с непременной целью 'закрыть Москву' [31].
  
   То же самое вновь было отписано и Ростопчину с уверениями: 'Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным' [32]. В приказе главнокомандующего по армиям N 14 от 30 августа 1812 года значится: 'Генеральное сражение, которое неприятель, находясь от недостатка в продовольствии в гибельном положении, конечно предприимет дерзость нам дать, должно решить его участь' [33]. Таким образом, свои уверения в том, что он защитит Москву, Кутузов продолжал раздавать до последнего момента, хотя с военной точки зрения, никак нельзя было защитить столицу, находясь в нескольких верстах от нее. Не настолько глуп и пассивен был в предвидении победного куша Наполеон.
  
   'Нескромны были обещания князя Кутузова: 'Скорее пасть при стенах Москвы, нежели предать её в руки врагов' [34].
  
   Но в узкой и конкретной переписке крикуна наблюдалось иное. Так, ещё 29 августа главнокомандующий пишет П.Н. Каверину распоряжение 'все имеющиеся ныне в Калуге продовольствия направлять ко Владимиру' [35]. В коротком письме В.С. Ланскому от 31 августа Кутузов ясно даёт понять свою неуверенность в исходе сражения: 'Хотя я имею надежду на поверхность, но участь у оружья бывает непостоянная' [36]. Из Москвы без объяснения переносится место формирования резервных полков [37].
  
   Переписка и приказы обнаруживают, что Михаил Илларионович после Бородина не верил в возможность отстоять Москву, а лишь поддерживал свое положение, и, вместе с ним, дисциплину и боевой дух армии, пребывая в затруднении, буквально не зная, на что решиться. Образно говоря, - они изобличают царедворца, пошедшего во все тяжкие. Истеричная патриотическая политика, которой ради своего самосохранения был увлечен главнокомандующий, вела к тому, что важные будничные моменты существования армии уплывали из его внимания. Отступал М.И. Кутузов хуже и менее организованно, чем его предшественник Барклай. Росла путаница в приказах, падала дисциплина, возросли материальные потери, никем не подсчитываемые.
  
   Михаил Илларионович, получив за Бородино фельдмаршальский жезл, 100 тысяч рублей и по 5 рублей из казны для выдачи каждому младшему чину (второй рапорт об отступлении не успел к моменту награждения дойти в Петербург, радость Александра была неомраченной и неподдельной), выяснил, что крупных подкреплений для обороны Москвы он не получит. Михаил Илларионович отказывает Витгенштейну в уже назначенных тому подкреплениях, притягивая к себе все оставшиеся войска из Тверской и Калужской губерний. Одновременно главнокомандующий идёт на меру, предложенную в царском рескрипте от 24 августа: велит генералу И.И. Маркову распределить для пополнения линейных батальонов 14 тысяч бойцов Московского ополчения. Но из последовавших приказов об укомплектовании войск видно, - ружья есть только у каждого четвертого из них. Три четверти ополченцев - с пиками [38]. Т.е. масса русского оружия из-за поспешного отступления так и осталась брошенной на окровавленных полях при Бородино.
  
   По описанию М.Б. Барклая де Толли, 'Сие отступление, почти под Москвою, исполнилось в величайшем расстройстве: естественное следствие нерадивости владеющих тогда начальством при совершении каких либо приуготовлений и учреждений. Войска без проводников часто останавливались на переходе по нескольку часов при разрушенных мостах, или проходе дефилей и деревень; часто те, коим следовало исправлять дорогу, заграждали оную войскам понтонами, повозками с инструментами и обозами ополчения, сцепившимися друг с другом... Г. Беннигсена, взявшего на себя правление главного штаба, который давно не существовал, невозможно было найти; должно было признаться, что в сем отступлении Бог один был нам путеводителем' [39].
  
   Можно было бы списать эту критическую оценку на неприязненные отношения между полководцами, как это сделал М.И. Богданович, если бы то же самое не говорил находившийся в сложных отношениях с Барклаем Ермолов: 'В Можайске нашли мы всех раненых прошедшего дня и большие обозы 2-й армии, также множество повозок Московского ополчения, и с этого времени начались в армии разного рода, доселе не знаемые, беспорядки. Нестройно двигались армии по одной дороге, с боков теснимые обозами' [40].
  
   Отнюдь не от Смоленска и приезда в русскую армию М.И. Кутузова, будто бы узревшего в ней мародеров в тысячных количествах, а при отступлении от Бородина, упоминания о мародерах начинаются в солдатских письмах: 'Это чадо злобного ада, и хотя рождено ещё недавно, но растет и зреет как пшеничное тесто на опаре киснет' [41].
  
   Тяжелые сцены развернулись в Можайске: 'При оставлении Можайска мы не имели в достаточном количестве повозок (?) для спасения наших раненых, и потому многие из них были оставлены в городе. Шамбре полагает число этих несчастных до десяти тысяч. Неприятели, заняв Можайск, выбрасывали русских из домов на улицы, чтобы очистить место для своих раненых и больных... Через три дня после сражения находили увечных в амбарах и овинах, где они лежали без воды и без пищи. Положение наших раненых, оставленных в городе было ещё ужаснее' [42].
  
   Куда уж ужаснее... Вот свидетельство со стороны противника: 'У дороги, по которой мы двинулись, выйдя из леса, лежала маленькая деревня, которая вчера загорелась, наполненная русскими ранеными. От больших домов остался лишь пепел. Мы видели черные, обуглившиеся скелеты и отдельные кости этих несчастных жертв вчерашнего дня, истекавших сначала кровью при Бородине, с мучительными болями, доставленных сюда, чтобы погибнуть в пламени' [43].
  
   Как признак расстройства в управлении армией и падения духа её отдельных подразделений (казаков в особенности) надо толковать и то, что 28 августа арьергард под командованием М.И. Платова 'отступил слишком поспешно, и подвел Мюрата версты за 3 к нашему лагерю. Недовольный атаманом князь Кутузов назначил на его место Милорадовича' и отправил на усиление арьергарда свежие войска. [44]. Это привело к тому, что 29 августа у села Крымского Милорадович был принужден упорно удерживать свои позиции, чтобы дать время отойти на безопасное расстояние основной армии. К Бородинским потерям прибавились ещё две тысячи убитых и раненых [45].
  
   Положение русской армии, приведение её в порядок после поспешного и непонятного для многих отступления от Бородина облегчалось тем, что 'вообще, после сражения при Бородине неприятель преследовал нас довольно слабо, и, в особенности, после дела при Крымском' [46]. Он 'шел уже с большой осторожностью за нашим арьергардом, и до Москвы оставался вне пушечного выстрела' [47].
  
   Пассивность французов даже возбудила в главной квартире Кутузова опасения, чтобы Мюрат не обошел русское войско с правого фланга, и не занял Москву в тылу отступающей армии. Результатом этих опасений стало новое и последнее приближение к Москве. 1 (13) сентября, русская армия, выступив от Мамоновой, расположилась на биваках в двух верстах от Драгомиловской заставы столицы.
  
   С собой Кутузов привел около 90000 человек, в том числе '65000 старых регулярных войск и 6000 казаков; остаток состоял из рекрутов, размещенных по разным местам и ополчения' [48, 49]. В это число, вероятно, не входит казачий отряд, отделенный в сторону Рузы на случай необходимости подкрепления Винценгероде [50]; то есть мы видим правоту нашей оценки численности русской армии после кровопролития 26 августа при Бородино. Но Наполеон успел к Москве восполнить потери, стянув к решительному моменту кампании (как он полагал) все что можно и нельзя, ослабив для этой цели свой тыл. Чтобы избежать этого, следовало еще до Бородинской битвы отдать самый категорический приказ о наступлении Эртелю, предписав Тормасову с Чичаговым частью сил закрыть Мозырско-Бобруйское направление ввиду его возможного оголения после выдвижения Эртеля. Ничего подобного, однако, сделано не было.
  
   Очередное разочарование постигло Барклая и Ермолова на выбранной Толем, Беннигсеном и предварительно одобренной Кутузовым Филевско-Мамоновской оборонительной позиции, оказавшейся негодной. Жалким выглядит Михаил Илларионович в попытке раздачи указаний о принятии сражения на ней 'По прибытии нашем к Москве, укрепился я по возможности всеми силами (Барклай был болен), для исследования позиции, назначенной для армии. Я удивился при виде оной... Я поспешил в главную квартиру князя, находящуюся на краю фланга, и встретил на пути г. Беннигсена. Я открыл ему все свои замечания о сей позиции, и спросил у него: решено ли было погребсти всю армию на этом месте?' [51].
  
   Полковник Толь опять выбрал чрезвычайно пересеченную, с хорошими подходами со стороны врага и узким тылом позицию, годившуюся только для того, чтобы отступить прямо в Москву, и сражаться там, 'ибо отступление через столь обширный город перед преследующим неприятелем - вещь несбыточная' [52].
  
   Как поясняет Ермолов, 'Позиция была осмотрена полковником Толем и им найдена довольно хорошею. Трудно предположить, чтобы Князь Кутузов не видел её слишком ощутительных недостатков; но желая уверить в решительном намерении своем дать сражение, он показывал вид согласия с мнением полковника Толя, и рассуждая, количество войск, несоразмерное обширности местоположения, вознаградить избытком артиллерии' [53] (которой не умел управлять и которая не смогла бы маневрировать по оврагам и рытвинам).
  
   В присутствии окружающих его генералов М.И. Кутузов спросил А.П. Ермолова, каково ему кажется это место, и получил ответ, что 'весьма заметные в нем недостатки допускают мысль о невозможности в нем удержаться'. Михаилу Илларионовичу, однако, нужно было более крепкое обоснование внутренне любезного ему решения очередной раз сбежать от боя, и он прибег к одному из красивых жестов, коими владел мастерски. Так же прилюдно, как ранее при Барклае де Толли у Царева-Займища он вопрошал: 'Как можно отступать с такими молодцами', он в присутствии генералов ощупал пульс Ермолова и спросил: 'Здоров ли ты?' [54]. Его начальник штаба (2-я русская армия к этому времени фактически прекратила свое существование, никто не был назначен на место раненого Э. Сен-При) был вполне здоров, наблюдая тяжелую угрозу армии вследствие растерянного двуличия своего главнокомандующего.
  
   В ответ Ермолов, считающий, что Кутузов 'желал только показать решительное намерение защищать Москву, совершенно о том не помышляя', вспылил яростнее, чем Толь под Дорогобужем: 'Подобный вопрос оправдывает сделанное с некоторою живостью возражение. Я сказал, что драться на нем он не будет, или будет разбит непременно'. На это ни один из генералов свиты не сказал своего возражения, а Михаил Илларионович, окруженный стеной молчания, 'снисходительно выслушав замечание мое, с изъявлением ласки приказал мне осмотреть позицию и ему донести' [55]. Вместе с генерал-майором Ермоловым были направлены полковники Толь и Кроссар.
  
   Результаты этой повторной рекогносцировки описывает М.Б. Барклай де Толли: 'По объяснении положения армии князю, исполненном мною с помощью рисунка позиции, он ужаснулся. Полковник Толь, коего он спросил мнения, признал все мои замечания справедливыми; он говорил, что не избрал бы сей позиции, и присовокупил, что принужден объявить, что армии подвергались некоторой опасности'. По этой причине 'немедленно было решено собрать всех корпусных командиров' [56].
  
   По свидетельству А.П. Ермолова, выполняя полученное приказание главнокомандующего, он тщательно обозрел позицию и лично доложил ему о всех её недостатках. 'Князь Кутузов, выслушав, приказал сделать вторичное обозрение, и по возвращении я доложил ему... что позиция чрезвычайно невыгодна' [57].
  
   Вместе с тем Ермолов, и склонившийся к его точке зрения Толь, привезли из этих тщательных рекогносцировок важное предложение: 'расположив армию на Воробьевых горах, перехватя Калужскую дорогу впереди заставы, можно удерживать Серпуховскую дорогу и отступить на неё, проходя малую часть Замоскворечья. Князь Кутузов, выслушавши мое объяснение, ничего не сказал, а войска продолжали устраиваться по прежнему его приказанию'. Однако, корпус генерала Дохтурова (в обычном стиле М.И. Кутузова - никогда не принимать решения сразу, поначалу делая только шажки к нему) был направлен на Воробьевы горы [58].
  
   У главнокомандующего побывал граф Ростопчин, настороженный высказанными днем суждениями. Там он столкнулся с Ермоловым, заставшим конец долгого, и, по-видимому, тяжелого разговора между ними. Иначе трудно объяснить потребность Ростопчина высказаться перед новым собеседником. Ермолов так и замечает: 'До того гордый вельможа не знал меня. Вежливо отвечал я: 'Ваше сиятельство видите во мне исполнителя воли начальника, не допускающего свободы рассуждения'. Он не скрыл от меня подозрения, что Кутузов далек от желания дать сражение'. Ермолов передает слова Ростопчина о том что 'в Москве останется до пятидесяти тысяч самого беднейшего народа, не имеющего другого приюта' (на заметку некоторым особо патриотичным историкам, считающим, что в столице осталось едва несколько тысяч человек), и его последнее гневное высказывание: 'Если без боя оставите Москву, то вслед за собою увидите её пылающую!' [59].
  
   Граф Ростопчин уехал, так и не получив от князя Кутузова 'решительного отзыва', то есть сведений о дальнейшем образе действий. Вслед за этим Михаил Илларионович вдруг сам 'падает на уши' Ермолову, передавая тому содержание своего разговора с московским губернатором в таком свете, будто тот предложил ему оставить и поджечь Москву, из которой уже вывезены все богатства и архивы, а он, Кутузов, не может так поступить и отказывается. Венцом сего психологически понятного словоблудия от загнавшего себя в угол полководца, оказавшегося перед необходимостью поступать не так, как ранее многократно обещал, стал вопрос к Ермолову 'как он думает о том?' Ермолов молчал, и тогда ему было приказано говорить. Генерал, 'подозревая готовность (главнокомандующего) обойтись без драки, отвечал, что прилично было бы арьергарду нашему в честь древней столицы оказать некоторое сопротивление' [60].
  
   Сам Ф.В. Ростопчин так описал свое свидание с новоиспеченным генерал-фельдмаршалом: 'Правда, что во время моего с ним свидания у заставы он уверял меня в намерении дать сражение, а вечером, после военного совета, держанного на скорую руку, он прислал ко мне письмо, в котором уведомлял, что... 'он видит, к сожалению, себя принужденным оставить Москву'. Продолжение текста, вышедшего из-под руки Ростопчина, не оставляет сомнения в том, что он осуждает Кутузова, но, в интересах дела, не перешел черту публичной вражды с ним [61], что в общем-то согласно с наблюдениями Ермолова.
  
   По описанию Шницлера 'что достоверно, так это то, что Ростопчин с момента прибытия в армию, сразу и радикально излечился от своего оптимизма. Печальное состояние самих войск и неспособность вождей ошеломили его, и в то же время оскорбляли его патриотическое чувство... он дал полную волю своему негодованию... 'По возвращению его в Москву, говорит Домерг, на его лице легко было заметить отпечаток какой-то особой бледности и нервное подергивание мускулов' [62]. К этим отношениям мы вернемся позднее, при описании пожара Москвы. Сейчас же надо подчеркнуть то, что, 1 (13) сентября в Филях, Федор Васильевич о сожжении Москвы ничего ещё не умышлял (как решил было из его гневных слов и последующих 'разъяснений' Кутузова генерал Ермолов), и высказался об этом в ярости, в том смысле, что оставить столицу - все равно, что сжечь её. И это нам должно быть совершенно понятно, учитывая огромное количество беднейшего населения, оставшегося в городе и неминуемые от него беспорядки.
  
   Главнейшая роль бедного и деклассированного населения в начавшемся на следующий день московском пожаре подтверждается французской стороной: 'Эти бродяги, опьяненные вином и преступным успехом, не пытались больше скрываться, они победоносно сновали по воспламенившимся улицам, их ловили в то время, как они, вооруженные факелами, старались распространить пожар... После пожара узнали, что в Москве осталось еще двадцать тысяч жителей, незамеченных раньше в этом громадном городе' [63].
  
   К такому же выводу в анализе причин происхождения Московского пожара приходит М.И. Богданович, приводя письма Ф.В. Ростопчина к П.И. Багратиону. Еще 12 (24) августа московский губернатор написал: 'Народ здешний, по верности к царю своему и любви к родине, решился умереть у стен московских, и если бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу, не доставайся злодею, он обратит город в пепел... Обнимая вас дружески и по-русски от туши, остаюсь хладнокровно, но с сокрушением от происшествий'. Вот это-то осознание неизбежности пожара от проявлений 'низкого', народного патриотизма среди вакханалии грабежей ради выживания, которое, в силу своего хорошего образования разделяли как Ростопчин, так и Кутузов, было положено последним в качестве одного из главных доводов для оправдания собственных действий. Впоследствии вина была окончательно свалена на Ф.В. Ростопчина благодаря его эпистолярному длинноязычию: Федор Васильевич сам отписал царю после сдачи столицы: 'Я в отчаянии, что он (Кутузов) скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, зажег бы его, и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать пламени' [64]. Опять видно, что он не успел ничего предпринять, но Москва все равно сгорела, и запальчиво брошенное стало почитаться правдой: 'подготовил к огню и хладнокровно сжег'.
  
   Вполне солидарен с И. Шницлером был русский переводчик А. Ельницкий, давший, среди прочих, следующее подстрочное примечание: 'Гр. Ростопчин возвратился в Москву ещё днем, т.е. до начала военного совета. Кутузов его даже не приглашал присутствовать на этом совете. Хотя впоследствии Ф.В. Ростопчин и высказывал Кутузову благодарность, за то что тот избавил его от неприятной обязанности санкционировать оставление Москвы, но тогда устранение его несомненно сильно задело, и он дал волю своему гневу против Кутузова в своих донесениях Александру I' [65]. Мы понимаем, - на совете Ростопчин выступил бы против оставления Москвы. Учитывая, что он был не только губернатором, но и главнокомандующим в столице, его мнение могло сильно повлиять на русских генералов. М.И. Кутузов, как обычно, блестяще провел манипуляцию против лица, могущего на военном совете своим авторитетом и доводами припереть его к стенке, заставив драться с Бонапартом. Вероятно, для этого Ростопчин и был вызван заблаговременно, спровоцирован, и удалился.
  
   В таких заботах тяжелый день 1 (13) сентября 1812 года клонился к вечеру. До 6 часов ждали задержавшегося генерала Беннигсена - сторонника нового генерального сражения с Наполеоном на избранной им и полковником Толем во время болезни Барклая позиции. Тут, пишет Ермолов, 'Военный министр призвал меня к себе, с отличным благоразумием, основательностью истолковал мне причины, по которым он полагает отступление необходимым, пошел к князю Кутузову, и мне приказал идти за собою... Князь Кутузов, внимательно выслушав, не мог скрыть восхищения своего, что не ему присвоена будет мысль об отступлении, и желая сколько возможно отклонить от себя упреки, приказал к 8 часам вечера созвать гг. генералов на совет'. Такую оценку поведения и чаяний главнокомандующего А.П. Ермолов снабдил подстрочным примечанием, не оставляющим сомнения в том, как он порицает Кутузова и противопоставляет его 'знаменитому Суворову' [66].
  
   Приведенные встречи, разговоры и конфликты множества лиц, обсуждавших общую обстановку и результаты повторной рекогносцировки расположения армии, послужили для историков основанием либо вводить их в рамки знаменитого военного совета (Шницлер и Левенштерн), либо (Михайловский-Данилевский и Богданович) считать отдельным 'совещанием', по итогам которого Кутузов решился оставить Москву, 'но не желая принять на себя одного ответственность в таком деле' [67], созвал вечерний совет в Филях.
  
   Многословно декларируемая решимость Кутузова драться за столицу окончательно испаряется. Фонтан иссяк, гигантская ноша ответственности при отсутствии полководческого дара справиться с ней, заткнула его. Теперь более мужественные и одаренные в военном отношении люди избавляли его от роли инициатора оставления столицы. Сейчас он был этому рад, но вскоре возненавидит их как главных свидетелей своего позора. Михаила Илларионовича не хватает даже на то, чтобы понять: как только он попытается бросить столицу без боя, московские ополченцы, поставленные им в линейные полки, 'взорвут армию', дезертируя сами, и склоняя к этому кадровых солдат. При таких обстоятельствах начался совет в Филях.
  
  
   1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 234-235.
   2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 196, 220, 270, с. 161, 181, 232-233.
   3. Там же.
   4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 289-290.
   5. Там же, с. 290-291.
   6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 230-231.
   7. Там же, с. 228.
   8. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 200.
   9. Свечин А.А. Стратегия. М.: Государственное военное издательство, 1926. С. 134-135.
   10. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 70-71.
   11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 188, с. 155.
   12. Там же, с. 156.
   13. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат, N 1, 2016. С. 294.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 164.
   15. Там же, с. 164-165.
   16. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 197-198. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
   17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 165.
   18. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина. 1910. N 8. С. 346.
   19. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 197, с. 168.
   20. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 99, с. 112.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 189, с. 156.
   22. Там же, док. N 193, с. 158.
   23. Там же, док. NN 187, 188, с. 154, 155-156.
   24. Там же, док. N 229, с. 186-187.
   25. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 90-91.
   26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 192, с. 158-159.
   27. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 309-310.
   28. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 69.
   29. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 230, с. 187.
   30. Там же, док. N 231, с. 188.
   31. Там же, док. N 210, с. 175-176.
   32. Там же, док. N 223, с. 183-184.
   33. Там же, док. N 221, с. 182.
   34. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 90.
   35. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 213, с. 178.
   36. Там же, док. N 236, с. 191.
   37. Там же, док. N 234, с. 190.
   38. Там же, док. NN 202, 221, 222, 233, с. 170-171, 181-183, 189.
   39. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 24-25. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 34.
   40. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 197. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
   41. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Типография Н. Греча, 1833. Письма 3-4, с. 17-19, 20-23.
   42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 239.
   43. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 47.
   44. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 306.
   45. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 241.
   46. Там же, с. 242.
   47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 307.
   48. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных имуществ, 1840. Часть 3, с. 97-98.
   49. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 298.
   50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 235, с. 190.
   51. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 25-26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 34-36.
   52. Там же.
   53. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 200. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 92.
   54. Там же.
   55. Там же, с. 200-201.
   56. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
   57. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 201. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 93-94.
   58. Там же.
   59. Там же, с. 201-202.
   60. Там же.
   61. Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы. М.: Университетская Типография, 1823. С. 35-36.
   62. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: 'Луч', 1912. С. 119-120.
   63. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: 'Образование', 1911. С. 64, 68.
   64. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 312-314.
   65. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: 'Луч', 1912. С. 120.
   66. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 202-203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 94-95.
   67. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 248. 63. Там же, с. 120.
  
  
   7.3. Совет в Филях.
  
   Вечером 1 (13) сентября 1812 года избу крестьянина Михаила Фролова в подмосковной деревне Фили, где поместился Кутузов, заполнили высшие чины русской армии. На совете присутствовали М.И. Кутузов, М.Б. Барклай де Толли, Л.Л. Беннигсен, Д.С. Дохтуров, Ф.П. Уваров, А.И. Остерман-Толстой, П.П. Коновницын, Н.Н. Раевский, А.П. Ермолов, а также генерал-квартирмейстер полковник К.Ф. Толь. К ним М.И. Богданович присоединяет ещё полковника П.С. Кайсарова, что весьма вероятно, поскольку тот был довереннейшим лицом Михаила Илларионовича, фактически, дежурным генералом и начальником его канцелярии.
  
   Л.Л. Беннигсен указывает также на присутствие М.И. Платова, который мог прибыть из арьергарда вместе с Н.Н. Раевским. Впрочем, мнение Платова все попросту игнорировали, поскольку было известно, что он не тактик и не стратег. Сложилась такая ситуация пренебрежения Платовым задолго до Филевского совета из-за его пьянства, необученности офицерской грамоте и неудовлетворительных действий в арьергарде. Этого генерала не жаловали ни М.Б. Барклай де Толли, ни М.И. Кутузов. 'Атаман Платов был уже не раз замечен нерадиво исполняющим свои обязанности' [1]. Протокол военного совета изготовлен не был, соответственно, не осталось следов присутствия Платова в избе Фролова.
  
   Обращает на себя внимание отсутствие не только М.А. Милорадовича, но и действовавших вместе с ним в арьергарде кавалерийских корпусных генералов Ф.К. Корфа, Д.В. Голицына, а также командиров 2-го, 5-го и 8-го пехотных корпусов К.Ф. Багговута, Н.И. Лаврова и Н.М. Бороздина. Отсутствие последнего тем более странно, что, по словам С.И. Маевского, ему было в то время поручено исполнять обязанности командующего 2-й армией. Не было ни начальника артиллерии русской армии К.Ф. Левенштерна, ни генерала-интенданта В.С. Ланского. Не оставил своего следа на совете непосредственный начальник полковника Толя, - генерал М.С. Вистицкий. Негативные факты интересные, начисто игнорируемые царской и современной российской историографией. В совокупности с большим опозданием Н.Н. Раевского, учитывая, что ни в предыдущий, ни в этот день боевых событий в арьергарде не было (Наполеон без боя расположился в тридцати верстах у Перхушкова) [2], такое положение дел выглядит генеральской обструкцией. Тем самым статус военного совета в Филях понижается с совещания корпусных генералов до совета избранных и неравнодушных, что почли своим долгом явиться.
  
   Сия примечательная картина свидетельствует либо о продолжающихся манипуляциях Кутузова, перед этим удачно спровадившего из Филей оскорбленного Ф.В. Ростопчина, а теперь и ещё нескольких 'оппозиционеров', либо о серьёзной утрате им своего авторитета, а скорее всего - и о том, и о другом вместе. Михайловский-Данилевский так и пишет: 'Милорадович не был приглашен' по той причине, что он яко бы не мог отлучиться из бездействующего арьергарда [3]. В то же время генеральская оппозиция, не менее обширная, чем та, что ранее противостояла Барклаю, не имела своего вождя (Беннигсен, которого в советское время было принято попрекать в интригах против главнокомандующего, ещё не был оскорблен Михаилом Илларионовичем и происками не занимался) и была раздроблена, что обрекало её на поражение.
  
   Судя по всему, актуальная проблематика проговаривалась на совете дважды - в присутствии Барклая и корпусных командиров, которые (за исключением Н.Н. Раевского) прибыли в 4 часа пополудни, а затем - с участием опоздавших Л.Л. Беннигсена и Н.Н. Раевского после 6 часов вечера [4]. По Ермолову и Беннигсену даже после 8 часов [5, 6]. Это естественным образом объясняет имеющийся в литературе разнобой в определении порядка выступлений генералов.
  
   В описании А.П. Ермолова первым подробно высказался М.Б. Барклай де Толли. В описании Барклая, - Л.Л. Беннигсен, что понятно, так как более-менее легитимный вид военный совет приобрел только с прибытием последнего: из числа 19 корпусных и приравненных к ним генералов, 9 присутствовали, 10 - отсутствовали, но Вистицкого замещал Толь. Стало быть, можно считать 10 против 9 с главнокомандующим во главе.
  
   По утверждению Н.А. Троицкого, разбиравшего мифы о Филевском совете, генерал Беннигсен, горячий сторонник сражения, открывая полномочную часть совещания по своему старшинству лет, войскового чина и должности начальника Главного штаба армии, надеясь припереть Кутузова к стенке его же победными реляциями, патетически и демагогически вопросил: 'Может ли общество поверить, что мы выиграли, как это обнародовано, сражение Бородинское, если оно не будет иметь других последствий, кроме потери Москвы, и не будем ли мы вынуждены сознаться, что его проиграли?' [7]. При этом Троицкий сослался на публикацию 'Записок графа Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. в журнале 'Русская Старина' за 1909 г. N 9, с. 501. Однако, как в этой, так и в другой, киевской публикации тех же писем или записок, изложение материала другое. Слова (не точно такие, но подобные) были произнесены Беннигсеном не в начале совета, а в прениях после выступления Барклая, когда Леонтий Леонтьевич обрисовывал военные, политические и моральные последствия предполагаемой сдачи столицы.
  
   Видимо, указанное передергивание является чьей-то частной переработкой (в духе приписывания интриг Беннигсену) тех описаний, что вполне согласно друг с другом, дали М.Б. Барклай де Толли, А.И. Михайловский-Данилевский и М.И. Богданович, осветив начальный вопрос в такой редакции: 'Выгоднее ли (предпочтительнее ли) сразиться под стенами Москвы, или оставить её неприятелю' [8, 9, 10]. Жертвой этой 'антибеннигсеновской' инсинуации невольно оказался и стремившийся к объективности Н.А. Троицкий.
  
   Беннигсен написал о своем прибытии в избу Кутузова только: 'Каково же было мое изумление, когда в совете я узнал, что идет речь о том, чтобы отступить через Москву и предоставить эту столицу французам!.. Так как на совете говорил один Барклай, то мне пришлось опровергать только его доводы' [11].
  
   Все же надо полагать, что личный конфликт на совете произошел, только завязал его своим языком не Леонтий Леонтьевич, а Михаил Илларионович. Как свидетельствует Барклай, Кутузов в ответ 'сильно опорочил' Беннигсена (то есть, грубо и оскорбительно прервал его), после чего 'описал все неудобства позиции' для битвы за Москву, уже известные ему от Барклая, и предложил обсудить главный вопрос в такой формулировке: 'Прилично ли ожидать нападения на неудобной позиции или оставить Москву неприятелю?' [12].
  
   Затем вновь выступил М.Б. Барклай де Толли, выражая своё мнение о трудностях отстоять Москву на избранной Бенигсеном позиции. (Вот и цель кутузовского хамства, - дать снова высказаться тому, чье мнение он считал для себя полезным; Барклай выступал дважды, а Беннигсену мешали это сделать и один раз). Под влиянием тяжелых бородинских потерь и опасных колебаний Михаила Илларионовича, которые грозили принести под стенами столицы ещё больше беды, нежели во время отгремевшего сражения, он перешел обоснованию своей прежней, летней стратегии. 'Если бы после сражения могли мы удержать место, но такой же потерпели урон, как при Бородине, то не будем в состоянии защищать столько обширного города... Сохранив Москву, - сказал Барклай, - Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война может продолжаться с удобством... успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска' [13].
  
   Эти слова Барклая спустя 130 лет были вложены советской пропагандой, как некое откровение, в уста повторившего их Кутузова, - того самого человека, 'таланты' которого были причиной огромных потерь при Бородино и неверия Барклая в то, что под Москвой дело обойдется без нового тяжелейшего испытания для армии. Исторические факты ясно и твёрдо свидетельствуют, что если даже оставаться на консервативной исторической платформе, то всюду и везде в 1812 году Кутузов должен упоминаться и чествоваться неразрывно с Барклаем, а не единолично. Увы, с высоты лет мы знаем, что этого не случилось. Ради ура-патриотических фобий и 'лубочных' исторических картинок, продавцы опиума для народа затопчут и сотрут любого.
  
   По изложению М.Б. Барклая де Толли, Л.Л. Беннигсен ничего против этого не возразил, но все же предложил атаковать неприятеля. 'Он намеревался оставить корпус на правом фланге, для отвода всей остальной армии за рвы на левый фланг, и атаковать правое крыло неприятеля'. На это Барклай заметил, что 'надлежало о сем ранее помыслить и сообразно оному расставить армию... но теперь уже было поздно'. Он также сказал, что по великой убыли в генералах и старших штаб и обер-офицерах 'армия могла по храбрости, сродной нашим войскам, сражаться в позиции и отразить неприятеля, но не была в состоянии исполнять движения на виду оного'. Кутузов одобрил мнение Барклая и тут же поставил в неприятный Беннигсену пример Фридландское сражение [14].
  
   Сам Л.Л. Беннигсен указывает о собственных возражениях следующее: 'Я прежде всего спросил, обсудил ли он тщательно все последствия оставления нами Москвы... приняты ли в соображение сопряженные с этим огромные потери, которые неизбежно понесет казна и множество частных лиц, а также и то влияние, какое сдача Москвы окажет на мнение толпы, общества и всего населения империи? Очевидно, сдача Москвы будет иметь также большое влияние на средства дальнейшего ведения войны. Я спросил также, приняты ли во внимание все затруднения и опасности, которые представятся нам при отступлении всей нашей артиллерии по тесным улицам Москвы и в столь короткое время, причем неприятель будет у нас на шее. Я указал, наконец, на позор покинуть столицу, не сделав ничего для ее защиты, которую ей обещали. Я спросил, будет ли после этого общество иметь возможность верить, что мы выиграли сражение 26 августа (7 сентября) и Бородинскую битву, как это объявили печатно; не повлечет ли это сражение еще и других последствий, кроме оставления Москвы, и не будем ли мы принуждены сами признать, что проиграли сражение? Какое впечатление произведет эта неудача на настроение иностранных дворов и на иностранцев вообще? Я так же спросил, какое имеется основание полагать, что наша армия будет лучше организована и устроена после очищения нами Москвы; какой предел будет нашему отступлению? Я добавил, что не постигаю, почему принимается за непреложное, что в новом сражении с французами мы будем непременно разбиты и потеряем всю нашу артиллерию...' [15].
  
   Основываясь на полученных донесениях о том, что Наполеон отделил от своей армии отряды, чтобы обойти русскую армию как с правого (через Рузу), так и с левого фланга, он предложил в течение ночи 'двинуться навстречу неприятелю, ослабленному выделением означенных отрядов' и неожиданно опрокинуть его. При этом сделанные неприятелем 'движения для обхода наших флангов не только останутся без последствий, но посланные для этого отряды принуждены будут в возможной скорости отступить, чтобы не оказаться отрезанными'. В случае неудачи предложенного им наступательного движения, Беннигсен предложил отступить по Старой и Новой Калужской дороге на юг, категорически возражая против дальнейшего движения на Владимир [16]. Таким образом, получается, что Барклай, привязанный мыслью к оборонительной позиции, не понял (или сделал вид, что не понял) наступательного замысла Беннигсена, возражая против любого ночного, опасного путаницей и дезорганизацией, маневрирования.
  
   В этой связи выяснялись на совете и разногласия между М.Б. Барклаем де Толли и А.П. Ермоловым касательно общего образа действий и направления отступления русской армии за Москву. Командующий 1-й русской армией, считая, что с невозможностью сохранить Москву, ранее обсуждавшийся стратегический маневр потерял свой смысл, полагал необходимым отступать на Владимир для сохранения связи с Петербургом. Материальные выгоды для армии при отступлении на юг он считал преувеличенными. Кутузов приказал Ермолову, как младшему в генеральском чине, первому объяснить свое мнение, и тот заявил, что, помимо материального обеспечения, отступление на Владимир 'чрезвычайно затрудняло сообщения с армиями генерала Тормасова и адмирала Чичагова'.
  
   Ермолов (как и Беннигсен) предложил не отступать, а атаковать неприятеля. Он сказал: 'девятьсот верст беспрерывного отступления не располагают его к ожиданию подобного, со стороны нашей, предприятия. Внезапность сия, при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения, причинит между ними большое замешательство, которым его светлости, как искусному полководцу, предлежит воспользоваться, и что это может произвести большой оборот в наших делах' [17].
  
   М.И. Кутузов адекватно оценивал собственные полководческие таланты, а потому встретил мнение Ермолова с неудовольствием. 'Слишком поспешно изъявил он свое негодование', ответив, что начальник главного штаба говорит так лишь потому, что не на нем лежит ответственность. Зато Ермолова и Беннигсена поддержали Коновницын и Дохтуров [18]. По уверению самого Беннигсена, к этому лагерю также примыкали кавалерийские генералы Уваров и Платов [19]. Прибывший последним Раевский сказал так: 'Ежели наша позиция не позволяет нам ввести в действие наши силы, а, между тем, уже решено дать сражение, то выгоднее идти навстречу неприятелю, нежели ожидать его. Действуя таким образом, можно было бы расстроить его наступательные предположения, но как наши войска недовольно способны к маневрированию, то должно ограничиться замедлением неприятеля под Москвою. Отступление через обширный город после проигранного сражения может расстроить армию; Москва не может спасти Россию, и потому, следует, имея преимущественно в виду сохранение армии, оставить столицу без боя. Впрочем, - я рассуждаю как солдат, предоставляя князю Михаилу Илларионовичу решить, какое влияние в политическом отношении может иметь занятие неприятелем Москвы' [20].
  
   Хотя подобное предложение опытных генералов для современных поколений, воспитанных на не помышлении о разборе и критике действий М.И. Кутузова как непогрешимого патриотического идола, выглядит странно, на самом деле как раз этого опасался Наполеон. Исходя из мысли, что 'Кутузов хочет воспрепятствовать нам занятие Москвы и употребить все средства выгнать нас из нее', французский полководец 31 августа остановил свою армию, 'возымев опасение, не двинулся ли князь Кутузов против правого его крыла, или не пошел ли на его сообщения?' В результате он вообще 'потерял из вида русских' [21].
  
   Следовательно, даже ложное движение русских войск навстречу Бонапарту, произведенное 1 сентября, привело бы к выигрышу времени и возможности 2 сентября не сдавать Москву. Теперь, зная это, упрятываемое подальше от нас обстоятельство, мы постигаем глубокий смысл реплики Ермолова о поспешности негативной реакции Кутузова на его предложение.
  
   Н.А. Троицкий не без сарказма пишет, что, поскольку один из противников сдачи Москвы (Бенигсен) был бароном, о совете в Филях в 'Истории СССР с древнейших времён до наших дней' стали писать: 'Особенно воинственно были настроены служившие в русской армии немецкие бароны... Они не считались с национальными интересами России, не жалели крови русских солдат' [22]. Мы дополнили, о чём думали и говорили 'исконно русские' генералы. И что, они ещё меньше немецких баронов считались с интересами России? Воистину, политические сказки в логичных и порядочных основаниях не нуждаются.
  
   Увы, по причине того, что активные возможности при пассивном главнокомандующем реализоваться никак не могли, нас продолжает интересовать лишь частный вопрос о раскладе мнений на Филевском совете. Согласно имеющимся источникам, четверо из девяти достоверно присутствовавших генералов - участников совещания (Беннигсен, Дохтуров, Коновницын, Ермолов), категорически высказались за дачу Наполеону подмосковного сражения. Ещё двоих - Уварова и Раевского - приписывают и туда, и сюда. Платов, также категорически требовавший боя, вообще исчез. Причем, согласно выписке из журнала военных действий о военном совете в Филях 1 сентября 1812 года, Ермолова и Коновницына в намерении 'итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят', поддержал и Остерман-Толстой, которому обычно приписывается безоговорочное согласие с отступлением [23].
  
   Эту картину колебания мнений был вынужден подытожить М.И. Кутузов 'своим желанием отступить от Москвы и властью исполнить это', после чего оскорбленный Л.Л. Беннигсен демонстративно покинул избу. 'Заметив, что предположение покинуть Москву без выстрела было утверждено ранее, еще до военного совета, что даже не составляется протокола о различных мнениях, высказанных генералами в этом совете, и что даже не сочли нужным пригласить на этот совет генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина, которого в тот же самый день утром заверяли, что столица будет защищаема до последней крайности, - усмотрев все это, я решился покинуть совет. Возвратясь к себе, я прежде всего записал на бумаге заключения этого совета, разорившего быть может совершенно напрасно множество семейств' [24].
  
   Таким образом, Михаилу Илларионовичу не удалось вполне прикрыться Барклаем, большинства мнений за отступление и сдачу Москвы составить не вышло, и решение было принято 'подавляющим меньшинством' голосов. Поэтому не появился и протокол совета, как не отвечающий целям Кутузова распылить ответственность. Можно уверенно утверждать, что если бы Михаил Илларионович не интриговал, и собрал совет своевременно, утром, в присутствии Ростопчина, - вердикт собрания был бы другим, и ещё оставалось время на его исполнение.
  
   Надо полагать, к драматическому моменту колебаний в самом конце совета относится особое мнение, высказанное решившимся привлечь к себе внимание, младшим по чину К.Ф. Толем, изложившим свой план замедления противника под Москвой. Оно, не возымев действия на взбудораженных генералов, было занесено в журнал военных действий (вероятно, Вистицким, который кратко переписал в журнал протокольные заметки, все-таки с опозданием выполненные Кайсаровым, - надо же было что-то противопоставить возможным обвинениям со стороны Беннигсена). Оказавшись выброшенным из российской заидеологизированной истории, это мнение заслуживает того, чтобы рассмотреть его особо.
  
   В журнале военных действий значится, что Толь предложил 'немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьёвой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилова и Воронкова; из сей же позиции, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику главные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению' [25].
  
   Как видно, данное предложение Толя стало прямым следствием его совместной с Ермоловым дневной рекогносцировки русских позиций, будучи самостоятельно доработанным после дневного доклада главнокомандующему о негодности Филевской позиции и мерах по укреплению оборонительного расположения армии.
  
   Таким образом, К.Ф. Толь первым соединил возможность оставления Москвы с маневром, позволяющим отступить по Калужской дороге, в то время как М.И. Кутузов и М.Б. Барклай де Толли ещё с 29 августа обнаруживали намерение уходить к Владимиру. По-видимому, позднейшим принятием во внимание соображений Толя со стороны Беннигсена, Барклая, Ермолова, а затем и Кутузова, получается знаменитый 'Тарутинский манёвр'. Только у Карла Федоровича он выходил быстрым, а у Михаила Илларионовича, не умевшего быстро оценивать новые идеи, оказался исполненным с задержкой, медленно и поэтапно. Из русских военных историков предложение Толя похвально оценивал Бутурлин: 'то неоспоримо, что всего выгоднее было соображаться с мнением полковника Толя' [26]. Приводимый тем же Бутурлиным контрдовод в виде наличия угрозы маневру со стороны 'окрыливавшего левый фланг россиян' корпуса Понятовского на совете не обсуждался, и вряд ли такую угрозу можно было считать реальной. Скорее, под угрозой оказывался сам Понятовский.
  
   Ещё важнее была другая часть соображений Толя, предложившего не отходить далеко от Москвы, а попытать счастья перемещением армии в такое положение, что её правый фланг оказывался на крупной командной возвышенности и прикрывался с севера Москвой-рекой и городом Москвой, а по возвышенному фронту - рекой Раменка. В этой диспозиции, пока Наполеон был занят столицей, вполне можно было дождаться со стороны Владимира полков Д.И. Лобановского-Ростовского. Можно было весь город не сдавать, оставив за собой Замоскворечье и даже учинив бои за Кремль (которые и без вмешательства армии, все равно произошли, но были короткими, потому что крепость защищали только вооруженные горожане) [27]. Возможным было и отбиться от Бонапарта, если бы он ввязался в крупное сражение (часть его армии неизбежно растворялась в Москве - кому охота сражаться, когда можно грабить, а русские солдаты в это же время были полны гнева).
  
   Отбросить русскую армию от столицы в этой диспозиции Наполеону было крайне затруднительно. Она же сохраняла возможность обескровливать врага и свободу манёвра в нескольких направлениях. Бонапарт не располагал силами, достаточными, чтобы блокировать Москву (и русскую армию на её окраине), подобно тому, как в том же 1812 году его войскам не удалась блокада Риги. Много позже, в 1854-1855 гг. соединённая англо-франко-турецко-пьемонтская армия долго не могла полностью блокировать прижатый к морю и меньший по размерам Севастополь. Попытка решения такой сверхзадачи легко могла привести наполеоновскую армию к анархии и коллапсу на два месяца раньше, чем это произошло при безвольном оставлении города.
  
   Предложение Толя было таким необычным для русского военного сознания начала XIX века, и, на первый взгляд, ничего не решающим в деле отстаивания Москвы, что его попросту не рассмотрели. Но это был последний шанс не быть отбитыми от столицы и разгромить Наполеона. При его реализации неизбежный уже московский пожар становился не напрасным вдвойне, а смертность русского населения от голода и бесчинств оккупантов не растягивалась на дополнительные пять недель; нашествие не смогло бы расползтись по всей Московской губернии.
  
   В заключение военного совета, как и указано в журнале военных действий, главнокомандующий М.И. Кутузов объявил своё решение оставить Москву, повторив основные доводы М.Б. Барклая де Толли. Разумеется, весь ход войны, вкупе с изложенными перипетиями совета в Филях, до основания опровергают царскую и советскую пропагандистскую сказку о неизбежности сдачи Москвы и том, что, по запущенному в оборот Михайловским-Данилевским панегирическому штампу, 'на такое тяжелое решение мог пойти только Кутузов'.
  
   Этот первый кутузовский панегирист не отрицал, что событие произвело на современников впечатление 'поразительного малодушия', и лишь потом стали почитать его 'не малодушием, не опрометчивостью, но неизбежною мерою, потому что так оно было признано Кутузовым, который пользовался неограниченным верованием в его ум и прозорливость' [28]. Когда была осознана полезность концепции 'великого спасителя Кутузова' для цезаристского и диктаторского государства, для паразитов, прилепившихся к рычагам его гигантской власти, пропаганда ещё дальше перешла границы правды и лжи. Оговорки исчезли, равно как пропала из преподаваемой народным массам истории целая вереница фактов и событий, могущих подтолкнуть людей к размышлениям. Целые поколения россиян оказались вынуждены думать о неизбежности и даже полезности сдачи огромных пространств и разгрома Москвы.
  
   На самом деле, бесспорно другое. Если бы Кутузов не довёл армию от Царева-Займища до плачевного положения у Москвы, совершив длинный ряд тактических и стратегических ошибок, 'поправляя' их не своим растущим умением, но придворной ложью в адрес императора, московских и других русских военных и гражданских властей, война с Наполеоном шла бы иначе. А некая благоговейная и неприкасаемая 'исключительность' сего решения призвана маскировать его шаткость, неподготовленность, негативные и разрушительные последствия.
  
   Тогда, в сентябре 1812 года, тяжелое, трагическое решение с подчинением ему русских генералов проистекло из того, что уложить под стенами Москвы ещё столько же солдат, сколько их легло при Бородино, после чего (как того легко было ждать от Кутузова) вновь потянуться отступать, было нельзя. Это не спасало ни армию, ни столицу. Веры в главкома у генералов не было, да и у нижних чинов восторг ослаб, но он был назначенный царём главнокомандующий, свежеиспечённый фельдмаршал, и хотел от боя сбежать. Бунт и перевыборы были невозможны. Это было не войско Разина, а императорская армия.
  
   Свое 'полное трагизма' и 'судьбоносное' последнее слово русский 'народный полководец' Кутузов произнес по-французски. Первоначально звучало оно: 'Я вижу, что мне придется поплатиться за все, но жертвую собою для блага Отечества. Приказываю отступать'. Позднее, в журнал военных действий главной действующей армии была внесена более политичная, 'привязанная' к реалиям последующих сентябрьских дней формулировка, повторяющая слова Барклая: 'С потерею Москвы ещё не потеряна Россия; поставляю первою обязанностью сберечь армию, сблизиться с подкреплениями и самым уступлением Москвы приготовить неприятелю неизбежную гибель, и потому намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге' [29, 30].
  
   После совета М.И. Кутузов написал Ф.В. Ростопчину письмо следующего содержания: 'Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить' [31]. Русские резервы, не успевшие прибыть к Москве, приказывалось соединить у Владимира. Причём из содержания письма главкома Д.И. Лобанову-Ростовскому усматривается, что его резервные полки были уже на подходе: 'прошу Вас следовать на Владимирскую дорогу, отступая к Владимиру, и там соединиться' [32]. Поэтому не есть правда, что Кутузов вообще остался без подкреплений. Он восполнил часть убыли своей армии за счёт московского ополчения, калужских и тверских полков, а Лобанова-Ростовского не дождался, хотя, прими предложение Толя, - дождаться мог.
  
   Толкотня в избе продолжалась до глубокой ночи: 'Его императорское высочество герцог Вюртембергский отправился после совета к князю Кутузову, чтобы высказать ему соображения относительно сдачи Москвы и о средствах защищать эту столицу. Я (Беннигсен) был тоже приглашен присутствовать на этом совещании (уже третьем или четвертом в этот тяжелый день). Я отправился на совещание, но оно ни к чему не привело' [33].
  
   Действительно ли Кутузов по итогам совета в Филях, вопреки собственным указаниям о направлении резервов, отданным в тот же самый день 1 сентября, предложил идти на Рязанскую дорогу, как то сообщает М.Б. Барклай де Толли [34]? Журнал военных действий, вероятно, заполнялся позднее, возможно, небеспристрастным А.И. Михайловским-Данилевским, которому было поручено его ведение [35], и потому не может до конца разъяснить этот вопрос. Барклай - тоже лицо заинтересованное, поскольку он фактически направлял армию и командовал ею 2 и 3 сентября (об этих событиях подробный рассказ ниже). Если он вышел за пределы согласия главнокомандующего всеми армиями, и дополнил решенное на филевском совете какими-то собственными указаниями, то об этом никому не сказал бы, а результат этих действий, конечно же, был бы рано или поздно записан в журнал.
  
   Л.Л. Беннигсен, чье мнение стало принятым игнорировать ещё до того, как его письма о 1812 годе получили известность, рассказывая о происходящем на военном совете, трижды упоминает, что речь на нем шла об отступлении на Владимир. Предложение направиться на Рязань он приписывает себе, говоря об этом безлично: 'это предложение было, к счастью принято' [36]. Вроде бы, по умолчанию следует, что принято оно было Кутузовым тут же, во фроловской избе. Но последняя ремарка Беннигсена, относящаяся к 9 сентября 1812 года вновь заставляет сомневаться в этом: 'Сообразите только, что бы с нами сталось, и какой опасный оборот мог бы принять весь ход войны, если бы мы двинулись на дорогу во Владимир, о чем была прежде речь в военном совете' [37].
  
   А.П. Ермолов определенно указывает, что 'предложенное военным министром' решение об отступлении на Владимир было отменено 4 сентября у Боровского перевоза. 'Решено выйти на Тульскую дорогу. Мысль сия принадлежит генералу барону Беннигсену, и он настаивал, чтобы скорее перейти на Калужскую дорогу'. В своем собственном подстрочном авторском комментарии Алексей Петрович уточняет: 'Многие присвоили себе это соображение, но оно принадлежит собственно генералу Беннигсену, что мне известно со всеми, сопровождавшими мелочными, обстоятельствами. Князь Кутузов желал отнести это любимцу своему Толю' [38]. Таким образом, речь о Кутузове, как об авторе хотя бы самых первых наметок ставшего знаменитым впоследствии Тарутинского маневра, вообще не идет.
  
   Наконец, сам М.И. Кутузов 20 сентября 1812 года сообщает П.Х. Витгенштейну: 'После оставления Москвы армия взяла первоначальное направление свое по Владимирской и Рязанской дорогам, дабы сим движением прикрыть оставивших город жителей. Отошед 25 верст, перешла она фланговыми маршами на Старую Калужскую дорогу...' [39].
  
   Удивительно, как эта версия от самого Михаила Илларионовича отличается от гениализованной, не правда ли? Есть основания полагать, что Витгенштейну он писал с осторожностью, не зная, что тот знает, ибо в то время многие русские генералы переписывались между собой. В этом письме применена формулировка, вообще не звучавшая на военном совете, и, по всей видимости, тоже неправдивая, прикрывающая внешне разумным доводом тот разнобой, что получился по факту движения войск 2-4 сентября. Ещё А.Н. Попов заметил, что Владимирская и Рязанская дороги расходятся почти под прямым углом одна от другой, но безоговорочно доверяя документам Кутузова, и не доверяя Ермолову, который, как он выразился, 'писал и переписывал всю жизнь', сделал из этого банальные 'очковтирательские' выводы [40].
  
   Сегодня, располагая массой документов, собранных временем, и огромным массивом оцифрованных свидетельств современников, которые можно видеть на экране компьютера друг подле друга, наоборот, мы не имеем основания верить документам М.И. Кутузова, многократно видя в них существенное отклонение от правды, а то и откровенную ложь. Записки Ермолова, напротив, подтверждаются совпадениями с документами, прочими мемуарами и ходом событий. Их рисунок после окончания военного совета в Филях, таков, что последовавшее круговое движение русской армии с владимирского на калужское направление началось в отсутствие Кутузова, с утра 2 сентября. Частью оно было результатом существенных трудностей прохождения армии через большой, панически бегущий город, о чем консервативные историки до нас не позаботились донести; а другой частью - данью назревшей необходимости, взятой во внимание русскими генералами, оставшимися без своего главнокомандующего, а Михаил Илларионович 'сообразил сие движение впоследствии'.
  
   Это было в характере Кутузова, - вместо требующегося радикального решения потоптаться на месте, и сделать лишь шажок или поворот к нему. Вместо коллективного решения (к тому же не запротоколированного) попытаться тихой сапой пропихнуть свое собственное - тоже было в его характере. Вообще ничего на этот счет не думать, но беззастенчиво приписать себе чужое, - тем более! О движении на Калугу М.И. Кутузов ни Филях, ни по прохождении Москвы, явно ничего ещё не полагал, что подтверждается его последующими приказаниями и перепиской, которую у советских панегирических историков не получилось отладить своими примечаниями. Предположение о некоем сговоре ведущих русских генералов, внесших поправки в решения военного совета за спиной своего главнокомандующего - не такое уж невероятное, как кажется на первый взгляд. Оно вполне в духе того, что уже один раз произошло в 1811 году под Слободзеей на Дунае, где Кутузов тоже оказался в очень трудном положении. Скоро мы подойдем к описанию этих потрясающих свидетельств и фактов.
  
   Ближе всех к истине были Клаузевиц, отрицая внезапное возникновение этого замысла в голове одного человека [41], и М.И. Богданович, утверждая, что 'отступление во фланговую позицию... было предложено Толем, и потому нет причины сомневаться в том, что он предложил это движение и впоследствии' [42]. К тому же, Толь был не один. Таково было общее мнение Беннигсена, а к последнему во многом примыкал Ермолов.
  
   При этом, в тени усеченных россказней о военном совете в Филях и назойливо тыкаемой людям в глаза музейной избы, остался другой важнейший военно-практический вопрос, поднятый было на нем Беннигсеном: русская армия лишалась, а Наполеон приобретал в виде Москвы важнейшую материальную базу для продолжения своей русской кампании.
  
   М.И. Кутузов вполне понимал эту проблему, сразу же после военного совета пригласив к себе генерал-интенданта В.С. Ланского [43]. То, что они говорили необходимых переменах в снабжении русской армии, вполне понятно. Можно догадаться также, почему генерал-интендант не был приглашен Кутузовым непосредственно на военный совет: А.И. Михайловский-Данилевский и М.И. Богданович в один голос приводят его мнение о трудностях перевозки накопленного на калужских и серпуховских складах продовольствия в направлении на восток за Москву [44, 45]. Мнение Ланского поддержало бы сторонников сражения. Оно же говорило в пользу отступления армии на Серпухов или Калугу, а никак не на Владимир или Рязань. Но это лишь одна часть трудного вопроса. Была и другая: как уменьшить новое грандиозное преимущество, достающееся Наполеону?
  
   Снять его можно было только уничтожением огромного города. Как уже говорилось, никто этого заранее делать не собирался. Но с целью склонить мнение генералов на свою сторону, М.И. Кутузовым перед военным советом распространялись слухи о том, что Москва полностью эвакуирована и большой ценности не представляет. Михаил Илларионович прекрасно знал о лживости этих баек, поскольку сам 'убаюкивал' московского военного губернатора, даже 1 сентября заявляя: 'И в улицах буду драться' [46]. Из последнего разговора с Ростопчиным главнокомандующий окончательно усвоил себе, что брошенный город неминуемо охватят беспорядки и пожары в силу большого числа остающегося в нем бедного (или как тогда говорили, 'подлого') люда. Поэтому он начал усиленно тиражировать версию о том, что Москва может быть губернатором сожжена, и обдумывать, как тайно подтолкнуть такой ход вещей.
  
   Тот же Шницлер утверждает, что свидетелем разговора Кутузова и Ростопчина, помимо Ермолова, был также принц Е. Вюртембергский, 'сильно пораженный его словами... Позднее же, на бивуаке... принц поражал всех своими восклицаниями, которые вырывались у него непроизвольно и поражали присутствующих своей загадочностью: 'Это невероятно! Это будет колоссальный акт и в то же время героическое средство против этого страшного кризиса!' [47].
  
   То, что слышали в критической обстановке минимум двое (неизвестно, кого ещё Михаил Илларионович убеждал) - становится секретом полишинеля. В то, что кто-то лучше главнокомандующего подготовился к сдаче столицы - всем хотелось верить. Вероятно, поэтому русские генералы (за исключением Л.Л. Беннигсена) не поднимали на вечернем военном совете неприятных вопросов по этой истинно стратегической части. После заключительного совещания с В.С. Ланским М.И. Кутузов 'известил графа Ростопчина, что оставляет Москву, о чем до тех пор таил от него' [48]. Он не принял никаких мер, чтобы согласовать свои последние приказы с последними приказами московского военного губернатора, надеясь на то, что тот очевидно 'считает пожар плененной столицы выгодным для России' [49], и сам, подавая отчаявшемуся населению повод и пример, отдал распоряжения о сожжении армейских лагерей, магазинов и складов.
  
   Той же ночью, получив первые доклады о скорби и ярости, охватившей русскую армию, о начавшихся пожарах подмосковных деревень, 'полководец' сам отбыл от греха подальше, в древнюю столицу, где он не нашел облегчения и смешался окончательно. Командование армией фактически вновь оказалось на М.Б. Барклае де Толли.
  
   О сильных душевных переживаниях М.И. Кутузова по поводу сдачи Москвы, которыми напичкана наша консервативная и холуйская историография 'Несколько раз за эту ночь слышали, что он плачет' [50], при всех изложенных обстоятельствах можно высказаться только цинично. Неизвестны распоряжения Кутузова об ускорении эвакуации из Москвы русских раненых, хотя они могли быть отданы с упреждением хотя бы на сутки, что могло спасти несколько тысяч человек. Не была организованно эвакуирована Москва, и не мог ему ничего об этом говорить Ростопчин. 'До этого времени нельзя было ни истреблять, ни вывозить из города средства, которые могли послужить в пользу нашей армии, и потому Ростопчин приказывал отправлять только наиболее ценное казенное имущество и важнейшие дела из архивов; все же прочее оставалось в городе' [51]. Со стороны главнокомандующего забыта была всякая забота о дисциплине армии, которую, ничтоже сумняшеся, предполагалось провести через раздирающие душу сцены на улицах преданного города (иначе нельзя было пройти на Владимир и Рязань).
  
   Великолепный подарок для Наполеона сановным лжецом, запутавшимся в своих обещаниях, думающим прежде всего о своем старом, тучном теле да 'кормушке' у руки императора, был вполне приготовлен. Страшная беда для сотен тысяч людей, обманутых его героико-патриотическим лепетанием, считавших свои дома в безопасности, пришла. Теперь все зависело от того, выдержит ли русская армия невероятный моральный удар, и как распорядится оставшимися ему несколькими часами Ф.В. Ростопчин.
  
   До какой степени Кутузов боялся Наполеона и боя с ним, показывает переданный С.И. Маевским разговор, состоявшийся много позже, в ноябре 1812 года под Красным, к которому подходила бегущая из России, изможденная французская армия. 'К Красному мы пришли днем раньше французов, и остановились было на большой дороге. Но Кутузов разсчел, что эта ширма может служить и западнею для Наполеона, и бесславием для Кутузова, ежели первый успеет прорвать ширму и уйти в глазах 'спасителя отечества', ибо нельзя остановить целую армию. Он ... отошел в сторону версты три и, оставляя дорогу в виду у себя, чертил в уме, как нанести ему удар сильнее обыкновенного... Но пламенный кн. Кудашев, зять его и советник, горя желанием одним уларом решить судьбу Наполеона и России, установился на самой дороге, или, как говорится, лоб в лоб Наполеону! ... Кудашев поручил мне просить светлейшего придать ему войска, что он ручается честью разбить все наголову, и не выпустить ни души. Едва я сказал фельдмаршалу, как он закричал на меня: 'Скачи ты к этому (тут Маевский многоточием пропустил грубое слово) скажи ему, чтобы он сию же минуту оставил свое предприятие и очистил дорогу. Он ребенок и думает, что это идет дело с обыкновенным человеком; а не знает того, что его ожидает. Мы имеем дело с Наполеоном! А таких воинов как он, нельзя остановить без ужасной потери. Для нас довольно и очень довольно выгнать его из России и уничтожить посреди бегства' [52].
  
   Надо ли дальше объяснять, почему в начале сентября в Филях Кутузов не мог решиться ни на что, кроме полного отступления, и в этом ему не могла помешать даже угроза уничтожения древней русской столицы?
  
  
   1. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 179, 183. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 70, 71, 75.
   2. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 273.
   3. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 323.
   4. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
   5. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 95.
   6. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.79.
   7. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 210-211.
   8. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
   9. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 323.
   10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 248.
   11. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 79-80. См. также: Беннигсен Л.Л. Записки гр. Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. // Русская старина. 1909. N 9, с. 501.
   12. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 26-27. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
   13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 95.
   14. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 27. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 37.
   15. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 80-81. См. также: Беннигсен Л.Л. Записки гр. Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. // Русская старина. 1909. N 9, с. 501-502.
   16. Там же, с. 81-82.
   17. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 204-205. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 96.
   18. Там же, с. 204-205.
   19. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 82.
   20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 251.
   21. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 312-313.
   22. История ССР с древнейших времен до наших дней. В 12-ти томах. М.: 'Наука', 1966-1980 гг. Т.4. С. 131.
   23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 250, с. 220.
   24. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 82.
   25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 250, с. 220-221.
   26. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1837. Часть 1, с. 299.
   27. Там же, с. 303.
   28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 328.
   29. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 251-252.
   30. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 9 (1903), с. 678.
   31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 252, с. 221-222.
   32. Там же, док. NN 253, 254, с. 222.
   33. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 83.
   34. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 28. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 38.
   35. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 99.
   36. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 80, 81-82.
   37. Там же, с. 88.
   38. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 207-208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99-100.
   39. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 425, с. 327.
   40. Попов А.Н. Отечественная война 1812 года. Т. 3. Изгнание Наполеона из России // Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры. М.: 'Минувшее', 2010. С. 6-7.
   41. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 103.
   42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 252.
   43. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 210.
   44. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 331.
   45. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 252-253.
   46. Там же, с. 313.
   47. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: 'Луч', 1912. С. 120.
   48. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 331.
   49. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 314.
   50. Там же, с. 332.
   51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 269.
   52. Маевский С.И. Мой век или история генерала Маевского // Русская Старина, 1873, N 8. С. 161-162.
  
  
   7.4. Оставление Москвы. Россия над бездной.
  
   Первые слухи о решенной сдаче Москвы Наполеону разнеслись тем же вечером 1 сентября. 'Неописанно было любопытство узнать об его решении. Наконец, во мраке вечера, отворились двери избы, занятой фельдмаршалом. Один за другим начали выходить оттуда генералы, и мало-помалу, сперва шепотом, разгласилось намерение Кутузова оставить Москву. Из памяти очевидцев никогда не изгладится скорбь, овладевшая сердцами. Стыдно было глядеть друг на друга. С Москвой сопряжены были понятия о славе, достоинстве, даже самобытности Отечества. Отдача её врагам казалась сознанием в бессилии защитить Россию' [1].
  
   За своими генералами и офицерами пытливо наблюдали русские солдаты, ещё накануне встревоженные странными приготовлениями к бою: 'солдаты наряжены (теперь уж видно, что для близиру) делать батареи; бывало, все большие и малые командиры осматривают, размеряют, хлопочут, а тут и взглянуть никто не хочет! Ну ведь все уже генералы примелькались... теперь гляжу: у кого было круглое лицо, вытянулось на аршин; у кого длинное, сжалось в комок... А эти люди, как известно, не трусливые, отчего же их так перековеркало? Все товарищи тоже приметили и также призадумались; тяжкое, неведомое горе разлилось повсюду' [2].
  
   К двум часам ночи войска получили приказ начать отступление. (по Л.Л. Беннигсену артиллерия начала движение сразу же после совета, с 11 часов вечера) [3]. Естественно, от солдат об этом узнало окрестное население. Практически молниеносно стали развиваться устрашающие события. 'Кругом столицы разливалось зарево пылающих сел и деревень' [4].
  
   В армии, 'желавшей победить или умереть у её стен', питавшейся мечтою 'отдать жизнь за сердце отечества, жажда сразиться с неприятелем, возмущение вторгшимися в мою страну варварами... надежда вскоре изгнать их', произошли всеобщее негодование и ропот. 'Многие офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу в Испанию' [5]. По воспоминаниям начальника канцелярии Кутузова - С.И. Маевского, - 'Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл приказ сей изменническим' [6].
  
   Бороздину вторил Дохтуров: 'Какой ужас! ... Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу; Беннигсен был того же мнения, он делал что мог, чтобы уверить, что единственным средством не уступать столицы было бы встретить неприятеля и сразиться с ним. Но это отважное мнение не могло подействовать на этих малодушных людей: мы отступили через город. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя... Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и, в таком случае ничто не может удержать меня на службе: после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить - я возмущен всем, что творится!' [7]. Ту же картину переживаний, отчаяния и возмущения показывают все без исключения русские офицерские мемуары и дневники.
  
   Солдатская масса гудела, в ней росли разные слухи об измене и обмане: 'Приказ-то ведь был, что войска идут в обход на Звенигородку, чтоб чихнуть неприятелю в затылок; солдаты крепко пошушукивали. Как вышли на Рязанскую дорогу! Обман-де ребята, нас морочат... В иных полках и больно было меж собой заговорили' (т.е. до призывов к неповиновению приказам) [8]. Многие командиры, в свою очередь, считали, что пока солдаты говорят вполголоса 'офицер не обязан этого слышать' [9]. Так и до бунта было недалеко. Все досадовали на главнокомандующего Кутузова. Первый раз солдаты 'видя его, не кричали 'Ура!' [10].
  
   'С рассветом мы были уже в Москве. Жители ее, не зная еще вполне своего бедствия, встречали нас как избавителей; но, узнавши, хлынули за нами целою Москвою! Это уже был не ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой' [11].
  
   В короткие часы произошло такое общественное раздражение и даже омерзение, что недооценивший силу общественного и солдатского мнения 'полководец' был вынужден покинуть свою армию, и рано утром у Дорогомиловской заставы столицы, увидев полнейший беспорядок на загроможденных беженцами улицах (тут он имел возможность лично оценить 'правдивость' своих разъяснений Ермолову о разговоре с Ростопчиным), попросил ординарца, князя Б.И. Голицына проводить его через Москву 'так, чтоб, сколько можно, ни с кем не встретились' [12]. Он уехал одиноко, без свиты, выпустив из рук руководство войсками.
  
   На Яузском мосту Кутузов все-таки столкнулся с московским военным губернатором, который, с нагайкой в руке, старался очистить переход через мост для артиллерии. Увидев Михаила Илларионовича, он обратился к нему со словами, в которых, вероятно, было чрезвычайно мало приятного. Богданович пишет только: 'Свидание фельдмаршала с Ростопчиным было очень сухо; Кутузов, не отвечая ему ни слова, несколько раз прерывал его речь приказаниями очищать мост' [13]. Неласково встретила Михаила Илларионовича Москва, в которой ещё так недавно его назначение главнокомандующим произвело всеобщий восторг.
  
   Кое-как миновав город, деморализованный главком сел на скамейку при дороге, откуда яко бы (по консервативной исторической традиции) продолжал получать донесения от Милорадовича и отдавать приказания, попутно выслушивая упреки 'Куда он нас завел?' [14, 15]. Ничего умнее, как это часто бывает, не придумали.
  
   'Путешествуя и созерцая' где-то возле вверенной ему армии, Михаил Илларионович не принял ровно никаких мер к облегчению исполнения принятого им решения, хотя нужные для этого инженерные средства и подразделения были сосредоточены под его личным командованием. Понтонные мосты, спешно наводившиеся днем ранее через Москву-реку к Филевско-Мамоновской позиции, так и остались в самых непотребных местах, и даже были сняты перед отступающими войсками. 'Легко вообразить, как замедлялось на каждом шагу движение войск, переходивших через реку Москву по единственному деревянному мосту, да и тот подломился и не мог быть вскоре исправлен, что заставило часть кавалерии и московское ополчение переправиться вброд через реку' [16]. Ударь в этот момент Наполеон, или хотя-бы Мюрат со своим авангардом, была бы погибель всей армии.
  
   Л.Л. Беннигсен так описал это отступление: 'Мы могли бы понести большие при этом потери, если бы не явилась нам на помощь находчивость генерала Милорадовича, командовавшего нашим арьергардом. Теснимый французами он был принужден скоро вступить в город Москву, улицы которой были все еще совершенно запружены артиллерией, пехотой, экипажами, обозами, всякого рода отсталыми, пьяными, лежавшими у кабаков... В таком критическом и затруднительном положении генерал Милорадович прибегнул к средству, отвратившему в значительной мере ту потерю, которой мы были подвержены. Он послал парламентера с предложением королю Неаполитанскому с предложением заключить только на несколько часов перемирие, чтобы иметь время очистить город и сдать его французам, добавив при этом, что если король не согласится, он дорого заплатит за обладание Москвою... Французы, желавшие сохранить этот большой город... согласились на это предложение без затруднения. Военные действия прекратились на несколько часов, что дало время очистить город. Но так как некоторые отряды французской кавалерии уже вступили в Москву, то и случилось, что французские кавалеристы и наши казаки действовали заодно и торопили наших отсталых и наши обозы, находившиеся в разных улицах, скорее очистить город. Вечером французы захватили, однако, несколько наших солдат, экипажей и, в особенности, немало телег, нагруженных вещами. Можно себе представить, что бы сталось с армиею, и какие мы бы понесли потери, при нашем отступлении, если бы генерал Милорадович своей находчивостью не отвратил бы всего этого' [17].
  
   Можно было бы усомниться, как это заодно друг с другом действовали французские кавалеристы и русские казаки, если бы не другие тому свидетельства: 'Москва представляла любопытное зрелище: французы и русские толпились вместе в этом обширном городе... В девять часов вечера из Москвы выступил наш последний отряд. Мюрат вступил в нее в пять часов' [18].
  
   'Трупы русских солдат все чаще и чаще попадались на нашем пути. Однако наши солдаты, каким-то сверхъестественным чутьем почувствовали, что эти трупы в действительности пали под тяжестью водки... Чем более мы приближались к восточной части города, тем чаще и чаще нам попадались отставшие русские; были моменты, когда рядом с нами двигались и целые шеренги русских, мы их не трогали, они, разумеется, тоже не выражали желания сражаться с нами' [19].
  
   Русская армия так растянулась и дезорганизовалась, что это побудило командование 3 (15) сентября, не отходя от Москвы, сделать дневку. Арьергард остановился в Новопреображенском. На счастье, французы, занятые Москвой, не преследовали.
  
   Утром 4 сентября, капитан Д.Н. Болговский, посланный к Кутузову от Милорадовича, наконец-то застал фельдмаршала 'у перевоза через Москву-реку по рязанской дороге' в придорожной избе, бездеятельным и подавленным [20]. Горе-полководец размышлял, куда его завела собственная изворотливость, и как теперь оправдываться перед царём, ещё в июле 1812 года в своем воззвании провозгласившим, что Москва, 'древняя столица предков наших', всегда была 'главою прочих городов российских' [21].
  
   Для себя - Михаил Илларионович скрылся от людей вовремя. В любой момент его власть над армией могла подвергнуться опаснейшему испытанию, мог произойти какой-нибудь эксцесс, после которого нечего было бы и думать восстановить престиж и положение. При прохождении полками Москвы и первых признаках её пожара, негодование солдат возросло ещё больше, дисциплина рушилась.
  
   'Скорбные мысли приводили нас в неописанную горесть, и, стесняя грудь, исторгали слезы. Несчастные жители своим отчаянием увеличивали общую горесть... Мужественные воины содрогались, взирая на такие явления в погибающей столице своего отечества... Мы прошли за Кремль, внутрь города, и всюду видели горе, плач, отчаяние. Офицеры стали сходиться вместе для беседы о предстоящем, которое для всех было чрезвычайно непонятно; тут и рядовые... ускользали в ближайшие лавочки, домы и погреба, открытые, как будто для угощения проходящих... К вечеру отошли мы от Москвы до с. Панки и увидели в городе пожар... Тогда всем мы невольно содрогнулись от удивления и ужаса... 'Вот тебе и златоглавая Москва! Красуйся, матушка, русская столица, говорили солдаты с большой досадою' [22].
  
   'Мы все с сожалением смотрели, как пожар усиливался... Взятие Москвы привело нас в какое-то недоумение; солдаты как будто испуганы; иногда вырываются у них слова: 'лучше уж бы всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву' [23]. 'Сердились на фельдмаршала за то, что оставил Москву без сражения' [24].
  
   Мифы о своевременном уходе населения из Москвы полностью опровергаются солдатскими письмами и свидетельствами городских жителей: 'Московские жители теперь только догадавшиеся, что войска защищать их не будут, увидя беду неминучую, - кто во что горазд и кто в чем попало, пустились, родные, куда глаза глядят. Насмотрелись, брат, мы на разные чудеса; видели такой сумбур, что и во сне не пригрезится. Здесь бары попали на простую телегу, запряженную в одну лошадь; ей невмоготу, а господа и погоняют, и пособляют! Там полупьяные лакеи, ввалясь в карету, на лихом шестерике несутся, что пыль столбом! Там, и родными, и чужими оставленная, бедная барыня, выходя из Москвы с кучею детей, в суматохе как-то потеряла маленького сына, кричит, рвет на себе волосы, но кто увидит или услышит бедную? А там, деревенский мужик (дворник), уложа чинехонько в мешочек малолетнюю осиротевшую свою барышню, забытую и нежными нянюшками и жирными мамушками, спасая кровь покойных господ, до гробовой доски остается им верным...' [25].
  
   Из записок Г.Н. Кольчугина: 'Причины, воспрепятствовавшие нашему выезду из Москвы, суть следующие: Первое, уверения начальства через издаваемые печатные афиши, что неприятелю в Москве не бывать, силы его от разных поражений ослабели, наши превосходят, подтверждая сие уверение и самыми сединами князя Кутузова-Смоленского. Второе, паспорта на выезд из Москвы, кроме женам и детям. Давать было запрещено...' [26].
  
   Какой мог быть, до рокового дня 2 (14) сентября 1812 года, сколько-нибудь значимый выезд людей? По воспоминаниям Н.Ф. Нарышкиной, рожденной графини Ростопчиной, лишь 'вечером 30 августа отец объявил нам, что мы должны выехать на другой день рано утром... никто ещё не верил, чтобы город мог быть сдан неприятелю без долгой и упорной борьбы'. Ввиду этого отъезд семьи губернатора был отложен на 1 сентября [27]. Об остальных гражданах нечего и говорить. Они были застигнуты бедой неожиданно. По множеству других безыскусных и страшных рассказов очевидцев, собранных составителями изданных в царское время сборников, стон и рыдания стояли в народе [28].
  
   Вот французское свидетельство: 'Говорят, когда жителей изгоняли из города, то дети запрягали себя в кресла, в которые садились их старики-деды... За недостатком лошадей, разобранных в этом громадном бегстве, больных, параличных тащили на досках. Беременные женщины разрешались на улицах и погибали вместе с новорожденными... Жители Москвы не были подготовлены к бегству; их торжественно уверяли, что французская армия разбита при Бородине; в церквах служили молебны по случаю этого поражения; народ уверяли, что генерал Кутузов, награжденный за победу чином фельдмаршала, спас Москву, согласно данному им обещанию, и все на этом успокоилось. Только 14-го сентября... народ догадался, что его обманывали' [29].
  
   Позволительно спросить, на каком материале 'счетоводы' типа А.Г. Тартаковского начали утверждать, будто из 275,5 тысяч жителей Москвы после ухода русской армии в городе осталось чуть больше 6 тысяч? [30]. По всем данным, - это чушь, и опираться надо на цифру в 50 тысяч беднейшего населения, названную Ростопчиным Кутузову и Ермолову (уже М.И. Богданович произвольно начал занижать это число до 40 тысяч), плюсуя к ней не успевших уехать ранее, поскольку ни плановой эвакуации, ни правдивой информации не было. После начала паники лошадей нельзя было купить ни за какие деньги. Как выйти старикам? Как бросить все имущество? Чтобы умереть через две-три недели при дороге?
  
   Оценочно, по состоянию на 2 сентября 1812 года в Москве находились намного более 200 тысяч человек (270 тыс. минус 30-50 тыс. убывших, плюс 20-40 тыс. прибывших раненых и беженцев). Из них 100-150 тысяч составили массовый исход этого дня. Только концу первой декады оккупации и московского пожара число горожан опустилось до пресловутых 50 тысяч (люди продолжали уходить), а затем, вследствие голода и французских репрессий - и того менее. Иначе, как тогда после ухода противника 'в городе было найдено около 12 тысяч трупов. Значительная часть их - это жертвы расправы наполеоновских войск над жителями древней русской столицы'? [31]. Сколько же всего было жертв, включая и захороненных, и полностью сгоревших, а также погибших в обширных московских окрестностях, где трупы никто не считал, - Бог весть.
  
   Персональной виной М.И. Кутузова, пусть и делимой с введенным им в заблуждение Ф.В. Ростопчиным, чудовищным и позорным делом было оставление в Москве множества, по разным данным, от 10 до 22,5 тысяч русских раненых, большинство из которых погибло в пожаре. Из них, по данным М.И. Богдановича, при освобождении Москвы были обнаружены живыми 22 офицера и несколько более 1300 нижних чинов, размещенных в Странноприимном доме графа Шереметева и главном госпитале. Как повествует А.П. Ермолов, 'Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля. В городе Гжатске князь Кутузов дал необдуманное повеление свозить отовсюду больных и раненых в Москву, которых она до того не видала, и более двадцати тысяч их туда отправлено. С негодованием смотрели на это войска' [32].
  
   Проходивший через Москву в составе русского арьергарда Клаузевиц оставил воспоминание: 'Самое тягостное зрелище представляло множество раненых, которые длинными рядами лежали вдоль домов и надеялись, что их увезут. Все эти несчастные были обречены на смерть' [33].
  
   Виновник их гибели, М.И. Кутузов, все свои поспешные отступления предпринимавший без учета заботы о раненых и больных, всего лишь отправил через генерала М.А. Милорадовича в адрес начальника Главного штаба Наполеона - маршала Л.Л. Бертье записку о том, что 'раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск'. (И то, надо сомневаться, он ли это сделал, или Милорадович, полную инициативу которого признает Л.Л. Беннгсен). Записку доставил и вручил Мюрату (для передачи Бертье) штаб-ротмистр Ф.В. Акинфов [34]. Учитывая безразличие к судьбе огромного города и даже элементы подготовки к его сожжению, воспринятому французами как акт варварства, это было верхом истинно барского пренебрежения и цинизма.
  
   Действительно, французы спасли лишь раненых офицеров, а за лютой смертью прочих лишь издалека наблюдали. С этими брошенными ранеными погиб и некоторый (порядка 30 процентов от их общего числа), резерв опытных бойцов для русских войск. Если добавить к числу обреченных в Москве солдат ещё от 10 до 17 тысяч раненых, оставленных по дороге от Бородино, сгоревших в пожаре Можайска и наскоро выброшенных на улицу французами из оставшихся домов, - от эпического образа народного полководца, 'спасителя армии и Отечества', не остаётся ни понятия, ни слова на слове. Не удивительно, что за счет выздоровевших раненых солдат большая армия Кутузова пополнялась меньше, чем малый корпус Витгенштейна.
  
   Говоря о других (кроме человеческих жизней) ценностях и преимуществах, безвольно отданных Кутузовым Наполеону, и которые всячески преуменьшаются консервативной историографией, с моральной стороны, вступившая в столицу армия завоевателей чрезвычайно приободрилась. Все, от солдат до маршалов, ждали, что уж теперь-то от русских последуют переговоры о почётном и выгодном мире. Сам Наполеон, въехавши к 14 часам 2 (14) сентября на Поклонную гору, не мог сдержать торжествующего возгласа: 'Вот, наконец, этот знаменитый город!' Входя в русскую столицу, наполеоновские солдаты восторженно 'хлопая в ладоши, повторяли с восторгом: Москва! Москва!- как моряки кричат 'Земля! Земля!' в конце долгого и трудного плавания... Лица осветились радостью. Солдаты преобразились' [35, 36].
  
   'Понятно то чувство горделивой радости, которой были преисполнены, когда мы одни из первых вступали в этот интересный город. Эта радость заставила нас позабыть даже прошлое. Мы чувствовали себя победителями' [37]. Начинавшийся ропот против Наполеона был временно позабыт, а известная обструкция с оставлением Москвы большинством жителей и отсутствием делегации от поверженной столицы с ключами от города, не так уж сильно, как то принято в наших исследованиях расписывать, умеряла французский энтузиазм. Тем более, по слухам, кое-какая делегация все-таки была:
  
   'Когда император прибыл в предместье Москвы, то Мюрат, который с авангардом уже вступил в город, послал ему донесение, что его ожидает депутация жителей Москвы, умоляющих его о пощаде города и предлагающих его ввести. Впоследствии и в самом деле явилась депутация из низшего класса населения и нескольких иностранцев, которые с трудом спаслись от ярости московских граждан, объявивших их изменниками. Однако, появление этой депутации послужило причиною появления слухов в армии, что император вступил в Москву при ликовании населения' [38].
  
   Захватчикам достались огромные трофеи. Ф.В. Ростопчин, хотя и развил самую бурную деятельность, за оставшиеся в его распоряжении несколько часов мог спасти не много. Такого количества своих старинных боевых реликвий, как в Москве 2 сентября 1812 года, - 608 знамен и более 1000 штандартов, булав и других знаков военной власти, - русские никогда, ни раньше, ни позже, врагу не оставляли. Это был неслыханный позор, подходя к освещению которого, ура-патриотические 'источники' сразу теряют прямой словесный дебит, пуская струи фраз в других, произвольных направлениях. 'Удивлялись тогда, удивляются и теперь и будут всегда удивляться, что эти памятники отечественной славы... были оставлены неприятелю', - писал И.П. Липранди. - 'Ростопчин может основательно повторить сказанное им в письме, что 'если бы Кутузов за два дня предупредил его о намерении оставить столицу, то он распорядился бы, и тогда, конечно, в этом случае, не оставил бы их неприятелю'. Такие же средства к спасению реликвий были и во власти Кутузова, даже поутру 2 сентября, но он тоже ничего не сделал [39].
  
   Вот как в результате дезинформации от главнокомандующего и спровоцированной им самоуспокоенности московских властей вывозились государственные сокровища: 'Начальник дворцовой экспедиции Валуев, страшась за судьбу государственных сокровищ, вверенных его заботам, неоднократно обращался к Ростопчину за указаниями, предлагая начать перевозку сокровищ в безопасное место, но Ростопчин давал успокоительные ответы. Вполне доверяя осведомленности Ростопчина, Валуев не делал никаких приготовлений к переезду и даже продолжал работы в строящихся зданиях Синодальной типографии и здании для хранения государственных сокровищ, которому суждено было, через несколько дней, подвергнуться разрушению. Через некоторое время Валуев сам понял, что дальше медлить нельзя... Многое принуждены были оставлять. Не было ни средств, ни времени для укладки...' [40].
  
   Помимо утраченных военных реликвий и сокровищ, частично упрятанных в тайники, в столице был брошен арсенал. В нем находились: 156 пушек со 141 зарядным ящиком к ним; 277,5 тысяч различных снарядных комплектов; 75 тысяч ружей, 7 тысяч карабинов, мушкетов и штуцеров; 40 тысяч сабель, 15 тысяч тесаков и палашей, и многое, многое другое. Ф.В. Ростопчин успел только открыть его для раздачи оружия всем желающим, и потопить 35000 пудов пороха и свинца. Эти сведения оказались стыдливо припрятаны в самом конце одного из томов советского собрания документов М.И. Кутузова, с бесстыдным комментарием, намекающим на то, что во всем было виновато 'беззаботливое артиллерийское начальство' [41].
  
   Французы с удовольствием воспользовались этим вооружением, изъяв из арсенала около 100 штук годных орудий и около 100000 ружей. 'По словам полковника Денцеля, в городе, в нескольких удаленных от центра магазинах, нашли несколько сот тысяч фунтов пороха, а также селитру, серу и готовые артиллерийские снаряды; все это очень пригодилось для нашей армии, в которой имелись боевые припасы только на одно сражение' [42].
  
   Всего, по артиллерийской и интендантской частям, было утрачено казенного имущества на сумму 4 млн. 847 тыс. 717 руб. 56 коп, позднее, в 1817 году, списанную 'как произошедшую по тогдашним непредвиденным военным обстоятельствам' [43]. Богатство, утерянное частными московскими лицами, вообще не поддается исчислению. 'Французы... захватили большую добычу в домах этого города, служивших целые столетия складом великолепия и роскоши всей России' [44]. Только один московский губернатор обеднел на полмиллиона рублей.
  
   Печально то, что Михаил Илларионович мог своевременно предупредить Федора Васильевича, не порождая при этом паники. При большой маневренности наполеоновских войск, находясь на местности, характеризующейся возрастающей к столице густотой дорог, главнокомандующий с момента отступления с Бородинской позиции должен был понимать: не допустить врага в черту Москвы будет сложно, как не маневрируй и какие бы не давай новые сражения. Это вполне сознавал простой офицер русской армии Карл фон Клаузевиц, рассуждая о возможности отделения Наполеоном к Москве отдельного корпуса. О том же, судя по ряду приказов и писем, беспокоился сам Кутузов, да только заботами о собственной родне и страхом обхода вверенной ему армии кончилось все его беспокойство. Там, где не было его личной ответственности, - все могли трижды помереть и десятикратно разориться, - Михаилу Илларионовичу это все равно было. Не будь у него прорехи на человеческих качествах, шире понимай он военный и гражданский долг полководца, главнокомандующий, вместо своего обычного придворного лицемерия нашел бы способ указать Ростопчину на угрозу диверсии и обхода, требуя скорее начать эвакуационные мероприятия, становившиеся необходимыми уже при ближней обороне столицы. Такая постановка щепетильного вопроса совсем не мешала ему продолжать декларации разбить Наполеона под Москвой.
  
   Вместо этого Михаил Илларионович предпочел в военном смысле бездарный, а в гражданском - подлый вариант. Как обычно, он прикрыл его наглейшей и цветистой ложью в адрес императора Александра: 'В таком крайне сумнительном положении, по совещании с первенствующими нашими генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен я был решиться попустить неприятеля взойти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и почти все имущества как казенные, так и частные, вывезены и ни один дворянин в ней не остался', - написал Кутузов в своем рапорте о причинах оставления Москвы [45].
  
   Ошарашенный царь, готовя этот документ для опубликования, понимая, каким гулом отзовется сообщение во всех классах русского общества и по всей России, зачеркнул слово 'дворянин', приписав вместо него 'почти житель'. Проговорку о том, что часть своей армии 'полководец' при отступлении через Москву погубил: 'с войсками, которых успел я спасти, делаю я движение', самодержец тоже зачеркнул, написав поверху 'с армиею' [46]. Так и пошла гулять по стране сказка о яко бы полной эвакуации Москвы и гениальном стратегическом решении Кутузова, будто бы без потерь проведшим русскую армию через проклинающую его столицу.
  
   Теперь о продовольственных и вещевых запасах. Подходя к Москве, наполеоновская армия стала испытывать серьезные трудности с продовольствием, фуражом и пополнением всех жизненно-бытовых запасов из-за растянутости коммуникаций вкупе с очень оптимистическим расчетом потребностей для русской кампании. Такие сведения, начавшие приходить от Ф.Ф. Винценгероде ещё перед Бородинской битвой, всё чаще поступали в штаб главнокомандующего. Но сдача Москвы, к тому же своевременно не эвакуированной из-за лицемерных уверений главкома в её твердой защите, восполнила все французские недостачи. Французские мемуаристы живописуют оставленные в Москве запасы товаров и продовольствия: 'сахарные заводы, особые склады съестных припасов, калужскую муку, водку и вино со всей страны, суконные, полотняные и меховые магазины' [47, 48, 49].
  
   Примерно неделю у французских солдат всего было 'по горло' и добыча бездарно портилась и проматывалась; 'мы жили таким образом пять дней в веселии и изобилии'; 'мы не умрем от голода, как можно было одно время этого бояться; мы, можно сказать, плаваем в изобилии' [50]. Захватчики впервые в жизни ели 'обыкновенные в России, редкие во Франции и неизвестные в Италии' ананасы из пригородных московских оранжерей, умозаключая: 'Едва ли Россия разорением своей столицы выкупила себе другие выгоды' [51].
  
   То же самое свидетельствуют с русской стороны: 'Когда оставляли Москву, то никто и ничего не думал жечь, исключая казенных запасов... Во всяком доме были мука, крупа, сено, овес и проч... Было довольно всякого продовольствия, а потребителей-жителей осталось очень мало; лошадей и совсем не было. Что же касается до предметов роскоши, например, сахару, чаю, кофе, вина и проч., то всего было даже слишком изобильно. Если бы французы приняли меры, чтобы никто не ходил по дворам, а отряженными командами забирали продовольствие и выдавали его порядком, то можно полагать, что они не только не нуждались бы в продолжение всего прожитого ими в Москве времени, но, кажется, стало бы им и на зиму' [52].
  
   Много богатств, ценностей и продовольствия погибли в начавшемся в тот же день, 2-го сентября, и бушевавшем до 8-го числа пожаре Москвы, но не все (сильный огонь начал разгораться с 4 сентября, он не затронул предместья и подвалы). Французская армия сохраняла дисциплину и после пожара активно вывозила имущество и продовольствие на собственные, вновь создаваемые склады, одевалась к холодам. Не будь этих запасов, Наполеон не продержался бы в Москве следующие пять недель, и вообще не смог бы отступить из России.
  
   Восходящее к А.И. Михайловскому-Данилевскому мнение о том, что Наполеону в столице не досталось продовольственных запасов, о голодании его армии в сентябре - начале октября, было убедительно разгромлено И.П. Липранди, заметившему также, что многие суждения о недостатке продовольствия не имеют под собой никакой почвы, кроме национальных гастрономических пристрастий [53]. Зато 'Московский университет, основанный в 1755 году императрицею Елисаветою, сгорел с содержавшимися в нем библиотекою, физическим кабинетом и анатомическим музеем' [54]. Для русских образования и науки это был поистине александрийский пожар.
  
   Уже только при черновом и неполном описании французских трофеев и русских потерь, становится очевидным, что сражение за Москву, или хоть-какие-то арьергардные и обманные движения, чтобы задержать Наполеона, надо было давать. Необходимо было искупить задержку с эвакуацией, оказавшуюся, прежде всего, следствием лживого лицемерия главкома. Сколько бы армия не потеряла в битве за столицу, поспешно и неожиданно оставляя её, Россия теряла намного больше. Сверх того, не обошлось без крупной убыли в дезорганизованных войсках. Однако 'спаситель' ничего искупать не собирался. Наоборот, он ничтожно, бездушно и цинично воспользовался единственной возможностью исправить (пусть ценой множества жизней соотечественников, потери российских сокровищ и культурных богатств) свою военную некомпетентность и создать Наполеону проигрышные условия, каких он не умел поставить ему на поле боя.
  
   Споры о причинах пожара Москвы не утихают двести лет, хотя на основании суммы первоисточников этот вопрос решается вполне определенно, хоть и не так однозначно, как привыкли, - возлагать его целиком на злой умысел одной из сторон. Как совершенно правильно сказал М.И. Богданович, 'История не должна приписывать бедствие постигшее нашу древнюю столицу ни злобе Наполеона, ни самоотвержению москвитян. К чему нам оскорблять истину хвастливым изложением небывалого подвига?' [55]. На самом деле было все проще и... трудно подобрать слово, - пошлее.
  
   Повторимся, до 1 (13) сентября 1812 года столицу к сожжению никто не готовил, и готовить не мог, ибо не предполагалось её сдачи врагу. Не имели такого умысла Наполеон и французы, не бывшие врагами самим себе, и не собиравшиеся уменьшать значимость достающегося им военно-политического и материального приза. Маршал Мортье (тот самый, корпус которого 'уничтожил' Кутузов под Кремсом), назначенный губернатором Москвы, в течение 36 часов после входа наполеоновской армии в столицу боролся с огнем, привлекая для этого 'все полки, фузилеров и даже молодую гвардию' [56].
  
   Решение совета в Филях изменило ситуацию. Уход военных и гражданских властей, оставление в Москве 50000 бедняков, при всякой потере управления этой массой, с неизбежностью готовили столице мрачную участь. По свидетельствам французских оккупантов, в городе они чаще всего сталкивались с разного рода самодеятельными мстителями и поджигателями - группками ополченцев, отставших от своей армии русских солдат, и просто горожан, действовавших как по патриотическим мотивам и часто вдребезги пьяных, так и 'в надежде на возможность грабежа', наблюдая 'мужчин с зверскими лицами, покрытых лохмотьями и разъяренных женщин, блуждавших среди пламени и дополнявших собой ужасную картину ада' [57, 58, 59].
  
   Все, что требовалось от губернатора, главнокомандующего и близких к ним лиц, - это, формально сохраняя руки чистыми, 'подрегулировать' складывающуюся обстановку в ту или иную сторону. В реальности имели место оба движения. Генерал М.А. Милорадович добросердечно просил французов не трогать Москвы; та же просьба подразумевалась в записке от М.И. Кутузова, переданной французскому командованию Ф.В. Акинфовым, столь же бессовестной и лживой, как его донесения Александру I [60].
  
   На самом деле, Ф.В. Ростопчин и М.И. Кутузов, думая об исходе всей кампании, каждый в отдельности, тайно решили иначе. Первый, доподлинно зная, какие богатства и преимущества достанутся Наполеону, распорядился вывезти из города 'огнегасительный снаряд', и будто бы отдал нескольким доверенным полицейским чинам тайное распоряжение 'стараться истреблять все огнем' (скорее всего, имея в виду не жилой город, а склады и магазины с запасами). Второй - успел перед отъездом распорядиться о сожжении армейских складов и магазинов с продовольствием, фуражом, боеприпасами, и продублировал распоряжение губернатора вывезти из города противопожарный инвентарь. Такие 'косвенные' меры должны были усилить надвигающийся коллапс. С обилием ссылок на первоисточники эти полуподпольные действия описаны Н.А. Троицким [61].
  
   Никто не создавал команды факельщиков, не закладывал горючие смеси по домам (хотя имелись факты подкладывания в печи артиллерийских гранат) и т.п. Вестфальский штаб-офицер фон Лоссберг утверждал, что ему неизвестны случаи, чтобы кто-то из задержанных преступников-поджигателей сознался в полученном ими от губернатора приказе, а потому он не может 'совсем согласиться с последним взглядом' на причины пожара [62]. Но, в сложившейся обстановке, особого усердия со стороны М.И. Кутузова и Ф.В. Ростопчина не было нужно. В совокупности с подпалами военных объектов и выводом из города пожарных, вполне хватило самодеятельных поджогов. В довершение всего, неожиданно 'поднялся неистовый ветер' [63, 64]. Произошло это в то время, когда во французской армии начала рушиться дисциплина, и французские солдаты (по неосторожности) сами стали становиться виновниками новых пожаров [65]. Так охваченная беспорядком и безвластием Москва, в конце концов, оказалась обречена на полное уничтожение огнем, - единственную стихию, которой можно было компенсировать глупую и нерасчетливую сдачу богатств и запасов не эвакуированного города Наполеону, чтобы не позволить ему зазимовать в России.
  
   Думается, никто вполне не предвидел последствия, и Михаил Илларионович должен был очень хвалить себя за своевременно выдуманную им версию, не только оправдывающую горе-полководца перед царем, но делающую сознательным инициатором пожара графа Ростопчина. Характерно, что впоследствии Ростопчин утверждал, что пожар Москвы 'никогда ни приуготовлен, ни устроен', после чего писал: 'Я велел выпроводить из города две тысячи сто человек пожарной команды и девяносто шесть труб... Был также корпус офицеров, определенный на службу при пожарных трубах, и я не рассудил за благо оставить его для услуг Наполеона, выведши уже из города все гражданские и военные чины' [66].
  
   Клаузевиц также писал, что московский губернатор 'приблизительно через неделю после начала пожара отмахивался руками и ногами от начинавшей тогда только зарождаться мысли, будто он поджег Москву. Те беспорядки, которые видел автор на улицах Москвы при прохождении арьергарда, и то обстоятельство, что столбы дыма впервые стали подниматься над окраинами города, где еще хозяйничали казаки, привели его к убеждению, что пожар Москвы являлся следствием этих беспорядков' [67].
  
   Тем не менее, Ростопчина многократно (и частью справедливо, т.к. косвенный умысел - тоже умысел, а здесь было не просто бездействие и безразличие, а несколько больше того) объявляли виновным за московский пожар. В том числе, стал сомневаться и Клаузевиц. Но ведь за московским губернатором спрятался Кутузов, обманывавший Ростопчина, действовавший точно так же, и фактически подстрекавший к предвиденному ими обоими пожару. Главнокомандующий должен нести ещё большую ответственность, так как с момента прибытия его армии к Москве, он стал в столице главнее Ростопчина. 'Когда нога Кутузова ступила на землю московскую, тогда не воля Ростопчина, а воля Кутузова была в Москве. Не граф Федор Васильевич, а опытный наш полководец клялся сединами своими, что неприятель только по трупу его войдет в древнюю столицу... Как градоначальник, не подчиненный ещё вождю войска, граф все сделал для Москвы' [68].
  
   Увы, страшная паллиативная мера, причинив огромные убытки для России, не так уж сильно, как принято считать, сказалась на наполеоновской армии. Низкая эффективность вообще характерна для непрофессиональных, спонтанных и паллиативных мер. Судить об этом надо прежде всего с позиции оккупантов Москвы, которые должны были от неё пострадать, они же говорят следующее: 'Девять десятых города горела. Но, несмотря на то, что русские сожгли много запасов, армия отыскала ещё много нетронутых и продовольствовала себя ими в избытке' [69].
  
   'Многие, не участвовавшие в этой кампании, говорят, что пожар Москвы был погибелью армии; что касается меня и многих других, то я думаю, наоборот, что русские могли бы и не поджигать города, а просто увезти с собой или побросать в Москву реку все продовольствие, опустошить край на десять лье в окружности - что было не трудно, так как часть края пустынна - и тогда нам, по прошествии двух недель, поневоле пришлось бы убраться. После пожара все ещё осталось достаточно жилищ, чтобы поместить всю армию, и даже если допустить, что все жилища сгорели - и тогда остались бы подвалы' [70].
  
   Равным чином, Клаузевиц, говоря, что 'пожар Москвы был очень невыгоден для французов', основными факторами хода военных действий называет, что Наполеон по соотношению сил и пространств 'не находился в условиях, допускающих расположение на зимних квартирах'. Однако он, игнорируя необходимость отступления, задержался в Москве и России много дольше того, как Александр I отказался заключить мир, на достижении которого 'были построены все расчеты Наполеона' [71]. Таким образом, ни московского пожара, ни военной деятельности Кутузова нет среди главных факторов победы России в Отечественной войне 1812 года. Все они были в наличии и действовали без сдачи огромного города, к избеганию чего надо было проявить толику военного таланта и гражданского мужества.
  
   Так за что же заплатили своими жизнями множество русских людей, брошенных на произвол судьбы в Москве? Стараясь ли выжить, исполняя ли, как они его понимали, патриотический долг, лежа на обочинах в крови от открытых еще бородинских ран, или просто упившись в разграбленных лавках и погребах, они погибли. Французская армия быстро начала расправы над неблагонадежным элементом и поджигателями. Приказ о расстрелах и повешениях был отдан 4 (16) сентября. В Москве появились 'площади повешенных' [72].
  
   О бедствиях тысяч и тысяч бездомных, оставшихся скитаться подле брошенной столицы, мы вообще ничего не ведаем, узнавая об их существовании не от наших 'народных' историков, но от французских мемуаристов. 'Мужественные, энергичные, обросшие бородой лица сохраняли отпечаток глубокого, мрачного и сосредоточенного горя. У женщин в лицах видна была большая покорность судьбе, но и здесь нетрудно было угадать, какие тревоги пришлось им пережить... Мне горько было за участь стольких несчастных семейств, женщин, стариков, детей', - повествует о своей встрече с толпой бродяг близ Воскресенска Ц. Ложье [73]. Сонмище разрушенных и потерянных жизней, которые у нас принято рассматривать только в виде постамента имперской или личной славы!
  
   23 сентября 1812 года, во время встречи с посланцем Наполеона, графом А.Ж.Б. Лористоном, "безупречный" патриот М.И. Кутузов заявил о московском пожаре: 'Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к Родине и готовые ради неё на самопожертвование, они гибли в горящем городе' [74]. К тому времени гроза над ним рассеялась, и уцелевший фельдмаршал опять превратился в хорошо знакомого всем пафосного говоруна, неспособного, однако убрать захватчиков с русской земли силой своего оружия.
  
   Главной деятельностью Михаила Илларионовича на победу была не военная, а политическая: правильно видя общую обстановку, и рассчитывая на скорый конец времени собственного военного позора и бессилия, он цеплялся за свое положение, искал 'стрелочников', подъедал конкурентов, но всегда 'подчеркивал, что резко возражает против каких либо мирных переговоров'. Главнокомандующий вольно или невольно способствовал тому, что 'в Петербурге совершенно правильно оценивали оборот, который принимала война'. Здесь Кутузов был более дальновиден, чем Барклай, всего за две недели до начала французского отступления сказавший Клаузевицу, что 'из всей этой истории никогда ничего путного не выйдет' [75]. Однако к сдаче Москвы имели отношение не его верные политические и стратегические (в той части, в какой стратегия смыкается не с тактикой, а с политикой) взгляды, а военная некомпетентность.
  
   Если вдуматься, - то, что содеял с Москвой Кутузов, очень похоже на катастрофу, которую за сто лет до него принес гетманской Украине Мазепа - 'ловко' приведя на её территорию сразу две враждующих армии, и подставив под разгром карательных войск Петра I гетманскую столицу город Батурин. В обоих случаях фатальный исход наступил вследствие неуемных интриг и разнузданной лжи, которые, как известно, нередко решают проблемы удержания власти и благосостояния, но никогда не помогают народу и отечеству. Точно так же, как в случае с Кутузовым и Россией, на Украине давно действует шайка культурных мошенников, пытающихся лепить из Мазепы национального идола в ущерб разумным и справедливым ориентирам, за которыми не могут прятаться проходимцы. В обоих случаях последствия одни - неправильные представления о характере войн и сути патриотизма, о внутренней и международной политике, лишнее доверие к сомнительным современным фигурам и отсутствие спроса с них.
  
   Посреди разгрома и вихря бед Москвы, вместо свежеиспеченного генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова, отходом и спасением армии распоряжался М.Б. Барклай де Толли, не обременённый царедворческими страхами и привычный к ропоту войск. Его никто не видел отвлеченно размышляющим на неизвестных скамейках, дрожках и лавочках; есть масса свидетельств тому, где он был и что делал, в окружении своих офицеров, споро передававших приказы.
  
   'Солдаты шли уныло в рядах, генералы и офицеры по своим местам. Во время перехода войск по набережной, между кремлевскою стеною и рекою, у каменного моста, для наблюдения за порядком марша, стоял главнокомандующий 1-й армией' [76].
  
   Барклай инспектировал проход войск через город и был готов пресечь возможные беспорядки. Как вспоминал С.И. Маевский, 'Через Москву шли мы под конвоем кавалерии, которая, сгустивши цепь свою, сторожила целость наших рядов и первого, вышедшего из них, должна была изрубить в куски, несмотря на чин и лицо' [77]. Эта железная дисциплина была введена им еще накануне, 1 сентября, во время кутузовских политических метаний, и в предвидении решения филевского совета, соблюдаясь 'столь строго, что по улицам Москвы не бродило ни одного солдата, не смотря на то, что мы находились всего в двух верстах от города' [78].
  
   На следующий день 'Генерал Барклай лично следил за всем... разъезжая по улицам и постам, смотря как мимо него проходили батальоны, артиллерия, парки и экипажи... Мне велено было находиться в прекрасном доме Пашкова. Каждому из нас был дан отряд казаков для того, чтобы выгонять солдат из кабаков и погребов, и не допускать их в дома. Казаки задерживали всех тех, кто нес бутылки с водками и наливками, и разбивали бутылки пиками. Благодаря этим мерам Барклаю удалось спасти войска от неминуемой гибели' [79].
  
   'Его деятельность и терпение в сей день были чрезвычайны. Восемнадцать часов сряду оставался он на коне, разослав своих адъютантов с казачьими командами по всем улицам, где проходили войска, для ускорения их марша и для сбора отсталых. Геройская неустрашимость, выказанная Барклаем перед лицом всей армии в Бородинской битве, и благоразумные меры, им принятые при отступлении наших войск через Москву, стяжали ему преданность русского воинства и уважение всей России' [80].
  
   За Москвой, как только предосторожности ослабели, из оставившей столицу армии продолжилось дезертирство, и строгие меры пришлось принять вторично. 'Побеги солдат... весьма увеличились после сдачи Москвы... В один день переловили их четыре тысячи' [81]. Большую часть отставших, попрятавшихся в Москве, выловили французы: 'Весь вечер и всю ночь наши патрули только и делали, что приводили нам русских солдат, которых находили в разных частях города - пожар заставлял их вылазить из своих сокровенных убежищ. Между ними было два офицера' [82]. По свидетельству фон Лоссберга, ему было поручено конвоировать в Можайск 2000 военнопленных. 'Во время пятидневного марша от Москвы до этого города я увидел человеческую нужду в самом отвратительном виде. Слава Всевышнему, что эти дни миновали!' [83]. И это был только один из нескольких таких конвоев!
  
   Как видно, человеческие утраты русской армии от подмосковного паралича нашего 'великого' полководца, и 'мудрого' московского отступления считались многими тысячами, как в крупной проигранной битве. Эта ужасная и позорная реальность плохо согласуется с заявленным намерением сохранить армию. Не будь Барклая и многих других преданных Отечеству и своему делу генералов и офицеров, армия полностью рассеялась бы после самочинного бегства за Москву ее главнокомандующего. Когда в привычную ему канцелярскую и палочную борьбу с дезертирством и мародерством вновь включился оправившийся от своих потрясений дезертир Кутузов, дело было уже сделано, окончательный распад русского войска предотвращен его подчиненными.
  
   Когда 7-го сентября возник новый тяжелый кризис доверия войск, перед готовой взбунтоваться армией опять появился не надутый героикой слухов Кутузов, а славный Барклай:
  
   'Не понимая флангового марша, и не видя перед собой неприятелей, все думали, что конечно идут переговоры о мире; даже носились слухи, будто бы российское правительство уступает Наполеону все пройденные им губернии до Днепра, с городом Смоленском, и сверх того дает вспомогательный корпус войск для истребления в Индии английских владений. По этим ли слухам, или потому, что дымящаяся в пепле Москва все ещё находилась перед глазами нашими, только общее негодование в войске и патриотический ропот в рядах воинов увеличились до того, что заставили обратить на себя внимание главного начальства. Для успокоения сынов России, огорченных потерею столицы, тот на кого более обращалось это негодование, как на производителя бесконечной ретирады и причину несметных потерь, решился явиться сам перед войсками, со спокойным челом, уверенный в правоте своей... Так главнокомандующий 1-ю армиею Барклай де Толли ездил по линиям войск и, останавливаясь перед каждым полком, говорил краткую, но сильную и ободрительную речь... Генерал один, без знаков отличия в скромном мундире, явился перед воинами и остановясь близко к ним говорил... После этого все ободрились' [84].
  
   Вот факты и события, о каких глухо молчит официальная, перековерканная история. Так Барклай в который раз сохранил армию для России. А где, на какой скамеечке в это время хоронился Кутузов? События очень быстро подтвердили правоту мужественного шотландца, за свою честность расставшегося и с постом военного министра, и с должностью главнокомандующего имперской армией: с Михаилом Илларионовичем во главе нечего было и думать о новом генеральном сражении с Наполеоном. 'Одноглазый сатир' оконфузился хуже старика-фельдмаршала М.Ф. Каменского (тот хотя бы не создал катастрофу и не втоптал в нее сотни тысяч людей). Император Александр I, сместив Барклая и согласившись на его замену Кутузовым, грубо ошибся. Как диво, звучат упреки Александра в адрес Барклая о задержке с эвакуацией военного госпиталя в Вильне [85], разве что он понятия не имел, сколько раненых было брошено и погибло при Кутузове, при котором система помощи раненым воинам в русской армии вовсе развалилась. Равно ошибалось русское дворянское общество, возлагая все свои надежды на 'русского полководца, екатерининского орла' с дутой репутацией. Впрочем, с общества взятки гладки. Оно всегда было и будет не более умно, чем средний, наиболее массовый его представитель.
  
   Прозрение пришло потом: 'Часто мне приходили в голову мысли о действиях Барклая де Толли; много я передумал об этом предмете, и считаю не лишним изложить собственное мое теперешнее мнение, мнение старика... я подвиг униженного Барклая де Толли ставлю выше подвига под Ватерлоо, прославленного Веллингтона'. Случайно ли, характерно ли, но, тут же перебирая имена славных русских генералов, вспоминая добрым словом Дохтурова, Милорадовича, Витгенштейна, Костенецкого, ни одного слова о Кутузове, кроме того, что он 'едва мог удержаться под Бородином' ветеран Митаревский не произносит. В других фрагментах своих мемуаров он сухо называет фельдмаршала 'мудрым'. О причинах подлых слухов против Барклая Митаревский говорит: 'Все толки происходили, по моему мнению, от сильно развитого патриотизма [86]. И мы ведь знаем, кто на патриотизме истово спекулировал, но ни армию от французской картечи, ни Москву от пожара и оккупации, спасать оказался не годен.
  
   То, что русская армия вышла из Москвы в сильно дезорганизованном состоянии, подтверждается массой источников. 'Барклай де Толли говорит, что наше отступление не отличалось устройством; и действительно, уступка Москвы без боя изумила армию и как будто бы расторгла связь обычной дисциплины наших войск' [87].
  
   'Редко останавливались обыватели в дороге, а все почти спешили к армии, ища в ней спасения... Привал не был похож на прежние, где очень редко можно было увидеть какого-нибудь мужика. Тут были всех сортов экипажи и люди, особенно по сторонам дороги; мужики стояли не по линиям корпусов, а бродили везде, выпрашивая сенца для лошадей, а часто и сухарей для себя, потому что, второпях, многие не успели захватить и самого необходимого' [88]. Не соверши Наполеон в гипнозе от Москвы политическую и военно-стратегическую ошибку, ударь он немедленно силой своих войск в обход столицы, эта масса войск и беженцев была бы опрокинута с ужаснейшими потерями.
  
   Отдельный, неизученный вопрос составляют потери артиллерии, крупнейшие после проигранного русской армией сражения под Фридландом, которым М.И. Кутузов, при случае, всякий раз тыкал в нос Л.Л. Беннигсену. Между тем, всего за две недели его руководства, действующая армия потеряла до 40 пушек (вдвое больше, чем за 7 недель боев Барклай), к которым присоединилась потеря орудий Московского арсенала. Новые пушки прибывали с подкреплениями из губерний, но к моменту остановки армии в Тарутинском лагере, потери оказались не возмещены, что позволяет предположить некоторую убыль орудий при тяжелом движении через погруженную в хаос Москву.
  
   Потеря древней русской столицы 'произвела на общество ошеломляющее впечатление. Общественное мнение не было подготовлено. Глухой ропот разнесся по всему государству. По словам графини Эдлинг 'с минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять или оправдывать... Резко говорили о том, что престол занят государем, 'прилепленным к одному только барабанному бою и солдатской амуниции'... Даже в Сибири... ожидали изменений в правлении' [89].
  
   Внутреннее и экономическое положение России, без того подорванные наполеоновскими войнами и участием в континентальной блокаде Англии, стали угрожающими. Из Москвы наполеоновские войска направились разорять центр страны. Десятитысячный неприятельский корпус продвигался по Петербургской дороге. Другой, - силой в несколько тысяч человек, - к Дмитрову. Третий пошел вперед по Владимирской дороге. Четвертый, резервный, продолжал находиться между Рузой и Можайском [90]. Им противостояли всего лишь отряды губернского ополчения, и только на Петербургском направлении - регулярные части Ф.Ф. Винценгероде. Врагом была занята вся Московская губерния, за исключением Коломенского уезда [91], в ней были сожжены более 400 сел и деревень [92]. Впрочем, к 10 сентября французские разъезды дошли до окрестностей Коломны, и местные власти сбежали из города, бросив там раненых и больных [93].
  
   Началась эвакуация Владимира и Петербурга. 'Правительство озабочивалось заблаговременно отправлением из сей столицы всего того, что в случае нашествия неприятеля могло сделаться его добычею... Приводился Кронштадт в такое положение, чтобы его можно было защищать зимою... Император Александр, призвав к себе английского посла, лорда Кэткарта, предложил ему отослать в Англию все наши военные суда... что и было исполнено... Беспрестанно возникали вести об опасности, будто бы угрожавшей Петербургу' [94]. Увеличились случаи коллаборационизма, бунтарские крестьянские настроения. Жертвами крестьянских отрядов, групп и шаек часто становились не только французские мародеры и фуражиры, но русские помещики и казаки, тоже частенько мародерствовавшие. Наполеон получил вожделенную возможность для склонения царя к миру, и не его вина, но одна из немногих заслуг упрямого Александра I, что она не реализовалась.
  
   Все было гораздо хуже, чем представляется советской и современной историографией (подумаешь, сдали точку на карте, пусть даже и большой город). Бонапарт отнюдь не так пассивно, как это принято считать, сидел в Москве. Никто ничего наперед не знал, раскачивания страны и потрясенного духа её народа в сентябре-октябре 1812 года были опасны для самого её существования.
  
   Видя припрятанные было шарлатанами от пропаганды последствия, можно понять, что, с военной точки зрения, запоздалое и долго от всех скрываемое решение об оставлении Москвы без боя, да ещё с проходом армии через потрясенную, бегущую столицу, было глубоко ошибочным. Более того - в том виде, в каком произошла сдача Москвы, это было военное преступление, за которое главнокомандующего М.И. Кутузова надо было разжаловать, и даже не расстрелять, а повесить перед строем армии. Помимо катастрофических гражданских жертв и потерь, улучшения условий продовольственного, вещевого и боевого обеспечения французской армии, оно создало для Бонапарта по крайней мере две возможности для жестокого разгрома ослабленных моральным ударом и массовым дезертирством русских войск, которыми он, по счастью, не воспользовался, приняв предложение о перемирии от Милорадовича, и в последующем ведя себя пассивно. Тактически и стратегически правильными были действия при Бородино лишенного власти Барклая, прозвучавшие в Филях предложения А.П. Ермолова и К.Ф. Толя. Проводимые в жизнь твердой и разумной рукой, они дали бы намного больше выгод. Но твердой руки не было. Она была отрублена неумным царем под давлением патриотически-безумного дворянства.
  
   Конечно, мы никогда не узнаем, какие решения на Бородинском поле, по дороге к Москве и в Филях принял бы тот же М.Б. Барклай де Толли, будь он главнокомандующим, откажись, наконец, Кутузов, подобно М.Ф. Каменскому, во благо интересов родной России от своего высокого поста, занимать который был некомпетентен. Не узнаем и о том, что случилось бы, будь Барклай способен поступить 'с горбатым по горбатому', - ударить Кутузова его же оружием интриги, склонив к военному совету, а после высказаться за подмосковный бой, или больше - открыто возглавить своим авторитетом презирающих главкома генералов. Если бы удалось выжить из армии обанкротившегося и мятущегося Михаила Илларионовича, это возымело бы серьезнейшие, совсем не обязательно плохие последствия. В дальнейшем подобный момент не повторился, и выжитыми оказались Барклай и Беннигсен.
  
   Во всяком случае, как несколько иронично заметил И.П. Липранди на писания А.И. Михайловского-Данилевского, 'Нет никакого сомнения, вникая в книгу, что Кутузов принял бы мнение Барклая, если бы последний, вместо того, чтобы предложить оставить Москву без боя, подал голос в пользу битвы. Так автор изображает Кутузова' [95]. Сам М.Б. Барклай де Толли подытожил трагические события кратко: 'Потеря Москвы совершилась случайно и причинена обстоятельствами, коих исправление уже вышло из моей власти' [96].
  
   1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 329.
   2. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Типография Н. Греча, 1833. Письмо 6, с. 33-35.
   3. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.83.
   4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 270.
   5. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 61-62, 184.
   6. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
   7. Дохтуров Д.С. Письма Д.С. Дохтурова к его супруге во время войн 1805-1813 годов. Русский Архив. 1874. N 1. С. 1098-1099.
   8. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Типография Н. Греча, 1833. Письмо 8, с. 50-51.
   9. Дурова Н.А. Записки кавалерист-девицы Дуровой. СПб.: Типография т-ва 'Свет', 1912. С. 53.
   10. Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 Западные армии. Главная армия. Вильна.: Типографи Штаба Виленского Военного Округа. 1903. С. 192.
   11. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
   12. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 274.
   13. Там же, с. 274-275.
   14. Там же, с. 275.
   15. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 2, с. 358-359.
   16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 273-274.
   17. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.83-84.
   18. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: 'Задруга', 1912. С. 156.
   19. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 51-52.
   20. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 215.
   21. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 30, с. 46.
   22. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 74-75.
   23. Дурова Н.А. Записки кавалерист-девицы Дуровой. СПб.: Типография т-ва 'Свет', 1912. С. 52-53.
   24. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 90.
   25. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Типография Н. Греча, 1833. Письмо 8, с. 49-50.
   26. Записки Григория Никитича Кольчугина о 1812 годе. М.: Тип. Лебедева, 1879. С. 6.
   27. Нарышкина Н.Ф. Пребывание в г. Ярославле семьи графа Ф.В. Ростопчина осенью 1812 г., по описанию Н.Ф. Нарышкиной, рожденной графини Ростопчиной // Труды Ярославской губернской учетной архивной комиссии. Книга III. Вып. 3. Ярославль.: Тип. Н.Х. Николаевой, 1912. С.7.
   28. Толычева Т. Рассказы очевидцев о 12-м годе. М., Университетская типография, 1872, с. 52-53.
   29. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: 'Образование', 1912. С. 42.
   30. Тартаковский А.Г. Население Москвы в период французской оккупации 1812 г. // Исторические записки. 1973. Т. 92. С. 366, 368.
   31. Бородино. 1812. М.: Мысль, 1989. С. 257.
   32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 206. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 98.
   33. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 101.
   34. Авенариус В.П. Среди врагов. Дневник юноши, очевидца войны 1812 года. СПб., Тип. М. Меркушева, 1912. С. 59-61.
   35. Там же, с. 62.
   36. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 160-161.
   37. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 50.
   38. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 56.
   39. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 102-103.
   40. Цветков С.Н. Вывоз из Москвы Государственных сокровищ в 1812 году. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1912. С. 3-4.
   41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, Приложение 19, с. 715-716.
   42. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 57.
   43. Там же, Приложение 20, с. 717-718.
   44. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 84.
   45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 270, с. 233.
   46. Там же, Примечания 5 и 6 к док. N 270, с. 233.
   47. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25, 27-28.
   48. де Коленкур А. - О.Л. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Изд-во Кучково Поле, 2002. С. 153
   49. Пасторе А. Записки о 1812 г. // Русский Архив. 1900. N 12, с. 531.
   50. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 184-185, 188-189.
   51. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: 'Образование', 1912. С. 43.
   52. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 88-89.
   53. Липранди И.П. Некоторые замечания, почерпнутые преимущественно из иностранных источников о действительных причинах гибели наполеоновых полчищ в 1812 году. СПб.: тип. Императорской академии Наук, 1855. С. 13-19.
   54. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: 'Образование', 1912. С. 41.
   55. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 317.
   56. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25.
   57. Там же, с. 7-9, 12-13, 28-30.
   58. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 168.
   59. де Сегюр Ф.П. Пожар Москвы. М.: 'Историческое знание', Вып. 2. 1912. С. 9.
   60. Авенариус В.П. Среди врагов. Дневник юноши, очевидца войны 1812 года. СПб., Тип. М. Меркушева, 1912. С. 61.
   61. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 219-220.
   62. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 56-57.
   63. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 21, 38.
   64. Шмидт Г. Виновники пожара Москвы в 1812 г. Рига,: 1912. С. 81.
   65. Там же, с. 74-75.
   66. Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы. М.: Университетская тип., 1823. С. 12, 19.
   67. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 106.
   68. Глинка С.Н. Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхода 1812 до половины 1815 года. СПб.: Тип. Императорской Российской академии, 1837. С. 39.
   69. Де ла Флиз. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: 'Образование', 1912. С. 38.
   70. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 7.
   71. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 108-109.
   72. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25-26.
   73. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: 'Задруга', 1912. С. 192-194.
   74. Листовки Отечественной войны 1812 года. Сб. документов. М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1962. С. 47.
   75. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 109-110.
   76. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 74.
   77. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
   78. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: 'Задруга', 1912. С. 155.
   79. Там же.
   80. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 275-276.
   81. Михайловский-Данилевский А.И. Записки // Исторический вестник. 1890. N 10. С. 153-154.
   82. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 17.
   83. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 58.
   84. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 77-78.
   85. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, Приложение 12, с. 474.
   86. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 105-108.
   87. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 274.
   88. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Типография Ф. Иогансона, 1878. С. 87.
   89. Довнар-Запольский М.В. Война 1812 года и современное ей русское общество. Казань.: Тип. И.Н. Харитонова, 1912. С. 9.
   90. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 531, с. 431.
   91. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.89.
   92. Довнар-Запольский М.В. Война 1812 года и современное ей русское общество. Казань.: Тип. И.Н. Харитонова, 1912. С. 6.
   93. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 325, 326, 389, с. 270, 306.
   94. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 298-299.
   95. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 102.
   96. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 32. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 42.
  
  
   ГЛАВА 8. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им общей стратегической идеи Беннигсена, плана Толя, устранение конкурентов.
  
   8.1 Тарутинский маневр.
  
   Документы за 2-3 сентября 1812 года показывают, что М.И. Кутузов не принимал участия в обеспечении чрезвычайно опасного для русской армии отвода войск за Москву, и при её штабе не находился. Армия, без преувеличения, действовала и сохранялась по-своему, а её главнокомандующий 'переживал' за её сохранение где-то далече.
  
   После стычки с Ф.В. Ростопчиным на Яузском мосту Михаил Илларионович будто исчезает, и единственная информация о его занятиях и местонахождении в последующие двое суток опирается на скупые строки князя А.Б. Голицына, состоявшего при нем в ординарцах. Они ничего по существу не описывают и быстро переходят на три дня вперед - к Подольску. Именно в них появляется 'знаменитое' сидение Кутузова на скамейке у большой Рязанской дороги, живописанное А.И. Михайловским-Данилевским.
  
   Из определенных вещей Голицын говорит о главнокомандующем следующее: 'во все время его проезда до моста никто его не видел и он ни от кого не получал ни единого донесения' [1]. После крайне сухой и нелицеприятной встречи с Ростопчиным Кутузов до самой Коломенской заставы проезжал через 'движение народа, смешанного с войском', где в беспорядках 'ломали кабаки и лавки'. Он воочию мог наблюдать полное падение дисциплины и начало дезертирства, но ничего для наведения порядка не сделал, что в изложении Голицына замаскировано фразой 'но все тут же приведено в порядок (?) и город очищался понемногу' [2]. Видимо, нервы у Михаила Илларионовича не выдержали, - он решил, что видит крах вверенной ему армии, в смятении бежав под тяжким грузом вины куда глаза глядят. Его сидение на пресловутой скамье с получением сведений от Милорадовича и отдачей русской армии приказов, кроме ординарца (и то, по словам последнего), может подтвердить лишь полковник Я.А. Потемкин, прибывший к Кутузову с донесением 'о выговоренных условиях' (перемирия с Мюратом) [3].
  
   Каверзный вопрос, однако возникает в том, что Семеновский гвардейский полк 2 сентября в составе русского арьергарда не находился, и, согласно изданным материалам этого полка, из Москвы вышел не Коломенской, а Владимирской заставой. Соответственно, скамейка-лавочка, где примостился ошарашенный главнокомандующий, материалами полка 'устанавливается' на Владимирскую дорогу, а не Рязанскую, куда 'тянут' Кутузова Голицын с Михайловским-Данилевским, и куда выходила большая часть русских войск [4]. Вот там-то, за Москвой по дороге на Владимир, действительно могла произойти встреча 'полководца' с Семеновским полковником. Каковы были ее подлинные обстоятельства, - неизвестно.
  
   Я.А. Потемкин отличался мягким характером, и после войны его положение было весьма непрочно. Весной 1820 года он был отстранен от командования гвардейским полком. Он был той фигурой, которую можно было попросить свои воспоминания 'чуть-чуть' изменить.
  
   Вернемся же к сохранившимся военным документам. Судя по ним, сбрасывание Кутузовым с себя бремени командования и его уход от основной армии на Владимирскую дорогу с потерей связи между командующим и его штабом, является самой настоящей правдой.
  
   В 'диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 2 сентября 1812 г. Для перехода к деревне Панки' (ныне в составе г. Люберцы), составлявшейся уже перед рассветом 2-го числа и подписанной А.П. Ермоловым, четко определено: 'армии выступают в три часа пополуночи по рязанской дороге'. [5]. В то же время, по всем известным данным, Михаил Илларионович по-прежнему стремился отступить по Владимирской (Нижегородской) дороге, куда 1 сентября переадресовал уже подходящие к Москве полки А.А. Клейнмихеля и Д.И. Лобанова-Ростовского [6]. Приказание 'двинуться со своим отрядом на дорогу, ведущую из Москвы во Владимир' получил отряд Винценгероде, к тому времени усиленный егерским, Изюмским гусарским и Лейб-гвардии казачьим полками [7] (т.е. главнокомандующий бежал со своим фактическим начальником штаба в разных направлениях).
  
   То же самое записано в журнале боевых действий за 2 сентября, с указанием на разумные действия генерала Милорадовича, заключившего с французами перемирие на несколько часов, что позволило ему отступить без потерь, а главное, выбрать много оружия из оставленного арсенала и дать возможность многим жителям выбраться из города. Армия будто бы сама 'взяла направление по рязанской дороге', тогда как главнокомандующий, известный дипломат, 'хитрая лиса севера' М.И. Кутузов, не участвуя в хитростях Милорадовича против врага, 'отделил отряд из кавалерии и некоторой части пехоты по Нижегородской дороге' [8].
  
   В эти дни никто из генералов и офицеров не упоминает Михаила Илларионовича. Совершенно иссякает поток текущих распоряжений Кутузова по административной и материальной частям, где он всегда был силён. 'Лис' в это время занимался отдалёнными, не требующими присутствия в гуще войск делами: как-то предписал эвакуировать Серпухов 'Окою, сколько можно далее, хотя и до самой Волги', а резервным полкам - следовать на Владимир, 'куда и армия с Рязанской дороги поворачивает' [9], будучи уверенным, что именно туда пойдёт русская армия. Да только армия туда не пошла.
  
   Прикрывая очередную несуразицу, советские консервативные историки снова напустили на эту странную и неприглядную картину поведения Кутузова туман 'военной тайны': 'совершенно очевидно, что все эти распоряжения он делал с целью дезориентации противника'. Во Владимире Кутузов яко бы 'решил сосредоточить свои резервы' [10]. Это как? Чтобы армия и ее резервы оказались по разные стороны от занятой противником Москвы?
  
   Глупых комментариев для затемнения истины оказалось мало, и вновь наблюдаются признаки настоящего (конечно же, из лучших патриотических побуждений!) исторического подлога. Перепроверка исходящих бумаг главкома по 'Подробному журналу исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского' 1912 года издания, показывает, что приказаний М.И. Кутузова о следовании войск на Владимирскую дорогу было ещё больше, чем вошло в советское издание его документов и материалов. Так, отдельным предписанием N 88 туда был направлен 9-й пехотный полк из Завидова. Предписанием N 92 туда же направлялись конвойные партии французских пленных. Предписание N 95 в адрес М.А. Милорадовича звучит не так, как документ N 265 в издании 1954 года (знаки препинания!) Становятся ясно видимым стремление Кутузова иметь непрерывную коммуникацию с Владимирской дорогой из того положения, в котором 3 сентября оказалась на дневке усталая русская армия. Он так понимает дальнейшее движение войск, что арьергард Милорадовича должен оказаться на левом фланге этой дороги, а правый (северный) фланг быть прикрыт отрядом Ф.Ф. Винценгероде. Т.е. в его видении, вся русская армия должна была повернуть к Владимиру [11].
  
   При этом историков не заботит, что вскоре Михаил Илларионович уже просит Лобанова-Ростовского эти полки 'направить поспешнее на Коломну и Серпухов' [12], и тут же многократно отписывает, кому не надо, о 'своём' плане перевода армии на Калужскую дорогу. Так, все подробно было отписано им в адрес Ф.Ф. Винценгероде, заботой которого было прикрытие Клина, Твери и Ярославля [13]. Наоборот, в сем письме советские историки поднимают эти слова Кутузова курсивом, вынуждая к замечанию: позвольте, господа и товарищи, надо остановиться на чём-то одном, - или на военной тайне, или на ярком примере отсутствия таковой (с наличием какой-то другой причины).
  
   Между тем, из текста указанного письма, датированного 3 сентября 1812 года, следует ещё одно, историками не примеченное: в момент его написания при полководце не было ни карты, ни обычных штабных помощников, ибо в нём содержится грубая географическая ошибка, - город Подольск находится на Тульской, а не Калужской дороге, как означено [14].
  
   Интересно, что те же 'подслеповатые историки' по своей педантичности заметили, что одно из кутузовских предписаний, - генерал-майору Н.А. Ушакову о переходе из Серпухова на Владимирскую дорогу от 2 сентября 1812 года, - записано в журнале исходящих бумаг дважды, и второй раз - 3 сентября [15]. Это говорит о том, о том, что почта М.И. Кутузова регистрировалась и отправлялась скопом, не раньше прибытия отступающей армии в с. Панки. Но как мы знаем от Д.Н. Болговского, главнокомандующий был им разыскан и, стало быть, вернулся к войскам не 3-го в Панках, а 4-го сентября у Боровского перевоза через Москву-реку, где войска задержались на много часов по причине скопления у перевоза большого количества беженцев и обозов с ранеными. (Кстати, чего бы это генералу Милорадовичу капитана Болговского на поиски Кутузова посылать, если с ним была связь через полковника Потемкина?)
  
   В тот же день, в крытой коляске (от глаз подальше), главкома увидел артиллерийский офицер И.Т. Радожицкий. Кутузов обратил внимание на обратное движение его батареи, не нашедшей себе надежного моста через речку, и это первое личное свидетельство того, что Михаил Илларионович вновь начал интересоваться делами вверенной ему армии [16].
  
   Наконец, сравнение мемуаров И.Т. Радожицкого и 'Записок' А.П. Ермолова позволяет точно установить момент, когда М.И. Кутузов возобновил полноценный контакт со своим штабом.
  
   Продолжая свой рассказ о событиях 4 сентября, Радожицкий повествует: 'Только что расположились мы на биваках, как вдруг раздался ужасный взрыв порохового погреба в городе: этот удар потряс все окрестности, и эхо страшным грохотом передало его во все концы горизонта' [17]. Ермолов же пишет: 'Итак, армия прошла наконец Москву. Недалеко за городом нашел я князя Кутузова и доложил о переданном мною повелении его генералу Милорадовичу. Вскоре затем были слышны в Москве два взрыва и обнаружился большой пожар' [18].
  
   Поскольку речь идет все о том же приказе Милорадовичу, отданном Кутузовым поздно вечером 1 сентября, после окончания Филевского совета, с донесением об исполнении которого Михаила Илларионовича разыскивал и вышеупомянутый Болговский [19], а 2-го и 3-го числа мощных взрывов в городе не было, - вывод очевиден. Вслед за командиром арьергарда, начальник штаба 1-й Западной армии отыскал командующего всеми армиями после его отсутствия 2-го и 3-го числа, - днем, ближе к вечеру 4 сентября. Теперь хотя-бы Ермолов и Милорадович знали, где Кутузов, куда обращаться с докладами и за приказаниями.
  
   Возможно, ещё один человек, майор В.И. Левенштерн под утро 3 сентября проходил мимо М.И. Кутузова, но тот был в этот момент... спящим: 'Когда стемнело, мы продолжали наш зловещий марш и нагнали Кутузова в Панках, на Рязанской дороге, где все уже были погружены в глубокий сон. Барклай и Милорадович бодрствовали. Кутузов мог положиться на них' [20]. Колонна Левенштерна пошла дальше своей дорогой, а Михаил Илларионович, проснувшись, - какой-то своей, где и проблуждал ещё сутки.
  
   Поэтому вернее будет предположить, что для заполнения журнала исходящих бумаг использовалась ещё не закрытые, не подытоженные новой датой страницы вчерашнего дня, и бумаги регистрировались задним числом (примитивная фальсификация, оправдывающая отсутствие 'полководца'). Так и возникли 'доказательства' раннего возникновения стратегического замысла М.И. Кутузова, в те дни, когда эта идея в его голове ещё не обитала. Сам же Михаил Илларионович 'ожил' лишь после сочинения им рапорта императору Александру I о причинах оставления Москвы, после чего и отдал на регистрацию свою корреспонденцию.
  
   По всем данным, рапорт царю от 4 сентября является первым документом возвратившегося к командованию М.И. Кутузова, и документом чрезвычайно показательным и интересным.
  
   С одной стороны, в нем содержатся писания типично, по-кутузовски бессодержательные и бессовестные. Кутузов очередной раз преувеличивает расстройство и ослабление армии после Бородина, уверяя самодержца, что не мог он никак 'отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы' [21]. Надо же, 'спаситель', он, оказывается, столицу от пожара уберечь хотел! Затем Михаил Илларионович, как уже цитировалось выше, лжёт царю об успешной эвакуации города: 'из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества как казённые, так и частные вывезены и ни один дворянин в ней не остался'.
  
   Далее полководец вновь заверяет: 'Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войски, твердою ногою могу ожидать неприятеля'. И тут же пишет пакость на Барклая, который как раз-то и собрал 'его войски': 'Впрочем Ваше императорское величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и тем расстроенным совершенно состоянием войск в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему величеству обстоятельнее положение наших дел' [22]. Можно не сомневаться, что посланный с этим рапортом в Петербург доверенный полковник был тщательно мотивирован и проинструктирован. Ложь, которую он подтвердил царю, отчасти искупалась тем, что Кутузов, как дальновидный дипломат и политик, просил его всячески отговаривать Александра от заключения мира с Наполеоном [23].
  
   С другой стороны, в этом же рапорте, - подобно тому, как в аналогичном рапорте самодержцу от 23 августа о выборе позиции для боя при Бородине, кратко излагались позиционные идеи К.Ф. Толя, - освещается новая для Кутузова идея движения армии на Тульскую дорогу: 'Делаю я движение на Тульской дороге. Сие приведет меня в состояние защищать город Тулу... и Брянск... начиная с дорог Тульской и Калужской, партиями моими буду пересекать всю линию неприятельскую, растянутую от Смоленска до Москвы... надеюсь принудить его оставить Москву и переменить всю операционную линию' [24].
  
   Мысль о фланговом маневре тут выглядит более сырой и робкой, чем в письме, которое он будто бы ещё 3-го числа отправил для Ф.Ф. Винценгероде (сам маневр короче и дополняется малоэффективным предположением о действиях партизан в направлении Смоленска издалека, с Тульской дороги). Увенчивает эти предположения Кутузова откровенная стратегическая глупость: для чего после захвата Москвы Наполеоном было менять операционную линию? Чтобы разорить войной ещё пару губерний русского государства? Это понимал в Филях Барклай, а потому не предлагал 'беженцу' Кутузову никакого маневра. В сложившихся условиях фланговый маневр должен был служить другой цели: не дать Наполеону изменить операционную линию и пойти на юг, удавить его голодом в уже разоренных губерниях и погнать обратно по тому же пути. Но этого Михаил Илларионович пока не понимает.
  
   А.Ф. Мишо де Боретур, в своих пояснениях, данных государю 8 сентября, тоже не акцентировал внимание на этих планах главнокомандующего. Он также ничего не написал о них А.И. Михайловскому-Данилевскому в своем известном письме от 30 июля 1819 года [25]. Но эта формулировка совпадает с речением А.П. Ермолова, упомянутом при разборе результатов филевского совета. Именно в этот день 4 сентября Ермоловым указано на принятие решения произвести маневр, сделанное по настоянию Л.Л. Беннигсена [26].
  
   Как видно, мысль ещё не была ни обдумана прописавшим её Кутузовым, ни оценена по достоинству его посланцем Мишо. Но лучше уж такой план, чем никакого плана. С ним у Михаила Илларионовича была надежда оправдаться, а главное, - армия (не его стараниями) прошла критическую точку и не развалилась! М.И. Кутузов находит в себе силы подавить охватившие его меланхолию и растерянность. Он тотчас возобновляет свое слежение за порядком в армии, вслед за Барклаем, принимая новые, ещё более жесткие, даже жесточайшие, включая повешение и забивание насмерть шпицрутенами, меры по наведению военной дисциплины.
  
   Первые же его приказы по армии, записанные датами 3-4 сентября, гласят: 'Генерал-лейтенанту Гессе дается власть всякого мародера, которого бы нашел в сопротивлении, расстрелять на месте'. 'Отбывших без позволения... по возвращении к команде наистрожайше наказывать' [27].
  
   Это есть типичная психологическая картина, - наподобие повторных расправ над стрельцами срочно вернувшимся из-за границы Петром I. А выбалтывание военных планов адресатам, коих это не должно было касаться, преследует цель поднять своё полководческое реноме, закатившееся куда-то под плинтус. Зачем 'военная тайна' была сообщена Винценгероде, объясняется его связями при дворе и последним предложением из письма Кутузова: 'Я возлагаю на ваше превосходительство делать необходимые донесения государю императору, чтобы разуверить его в тех ложных сообщениях, которые могли дойти до Петербурга' [28]. Ему было очень важно, чтобы ничто не перечило насквозь лживому рапорту о причинах оставления Москвы, отправленному царю 4 сентября.
  
   Но кто же снабдил Михаила Илларионовича военно-стратегическими идеями и тем помог ему сочинить спасительные отписки? Об этих обстоятельствах весьма убедительно рассказывает Л.Л. Беннигсен: '3 (15) сентября, после перехода нашего через Москву, генерал Ермолов, с большим вниманием следивший на военном совете за моими возражениями против сдачи Москвы и за сделанными мною предложениями, прибыл ко мне и убеждал отправиться к князю Кутузову и настаивать на том, чтобы наша армия перешла, как я предлагал уже, на Калужскую дорогу. Я ответил ему, что я и теперь стою за необходимость этого движения и готов немедленно идти к князю Кутузову и убеждать его исполнить оное. Вместе с тем, я просил Ермолова поддерживать мои настояния перед князем Кутузовым. Сенатор Ланской, исполнявший обязанности генерала интенданта всех действующих армий и опасавшийся лишиться всех продовольственных запасов, направленных им на Калужскую дорогу, обратился ко мне с такой же просьбой... Князь Кутузов тогда, наконец, решился на это движение, избавившее нас от затруднительного и критического положения, в котором мы находились после сражения при Бородине и после сдачи Москвы" [29].
  
   Разумеется, полная перемена мнения неторопливого и неспособного к крутым и ответственным поворотам Кутузова произошла не 4 сентября, когда генералы приступили к нему со своими просьбами и советами, а позже. В этом не оставляет сомнения следующая фраза Леонтия Леонтьевича: 'здесь, в Пахре, прибыл к нам адъютант государя императора полковник Чернышев' [30].
  
   Мемуары Л.Л. Беннигсена о 1812 годе, написанные в форме писем к его другу, генералу А.Б. Фоку, впервые были обнаружены и опубликованы П. Майковым в начале XX века при содействии А.Н. Куропаткина. Они не были известны М.И. Богдановичу, предполагавшему, что ключевую роль в убеждении М.И. Кутузова на знаменитый маневр сыграл К.Ф. Толь. Ошибка не такая уж и большая, ибо полковник Толь, исполняющий обязанности генерала-квартирмейстера, без сомнения, присоединился к этой группе генералов. Изложенные обстоятельства хорошо подтверждаются документами из сборника материалов и документов М.И. Кутузова.
  
   Происходит следующее. Михаил Илларионович, решив главнейшую для себя задачу - сочинения оправданий царю, и восстановив в своих руках бразды командования армией, в свойственной его мышлению манере пытается принять решение 'на все превратности войны'. Русская армия с Владимирского направления уже ушла, однако мнение о необходимости перевести ее на Калужское направление всё ещё кажется главкому слишком радикальным. Поэтому, решившись на бумаге идти на Тульскую дорогу, он пытается притормозить события, рассчитывая на следующий день 5 сентября дать армии отдых: 'Завтрашнего числа имеет армия роздых в ныне занимаемой ею позиции, по правому берегу реки Москвы, при Боровском перевозе'. Но, видимо, Кутузова поторапливают, и, проявив в Москве малодушие, он вынужден ускоряться, идя на уступки. К вечеру того же дня 4 сентября появляется диспозиция А.П. Ермолова 1-й и 2-й западным армиям на 5 сентября 1812 года к переходу на тульскую дорогу. М.И. Кутузов подписывает предписание командующему арьергардом генералу М.А. Милорадовичу о прикрытии флангового марша армии, а на следующий день - приказ о проведении обманных маневров на Рязанской дороге [31].
  
   Затем Кутузов хочет остановиться у Подольска, и даёт своим квартирмейстерам указание о рекогносцировке там позиции, одновременно предписывая Ермолову выделить казаков для их прикрытия [32]. 'Здесь без всякой надобности князь Кутузов пробыл двое суток, не переходя на калужскую дорогу, не от того, чтобы уверен он был, что неприятель не может предупредить его (внимание: опять искажение в тексте издания 1991 года!) За одну сию ошибку неприятель сделал две грубейшие. Удержанный в Москве грабежом и пьянством, он имел в виду одну отступающую нашу армию и ни о чем не заботился. По медленности движения нашего из Москвы, он правым берегом Москвы-реки мог предупредить нас на переправе, или по крайней мере отбросить нас на Рязань, преграждая все прочие пути' [33].
  
   Задержка на Тульской дороге дала пристально наблюдавшему за действиями русского командования Клаузевицу повод думать, что 'эта дорога и была первоначальной целью флангового марша, и лишь после того, как старый главнокомандующий увидел, что дела идут так хорошо, он дал себя убедить предпринять третий марш до Старой Калужской дороги, так как на Тульской мы задержались на целый день' [34].
   Только 6-го числа, выказывая своё раздражение тем, что своевременное сосредоточение армии у Подольска срывается, проведя в шесть часов пополудни совещание с командирами частей 2-го и 4-го корпусов, Кутузов высказывает своё определенное решение о продолжении скрытного флангового марша армии на Калужскую дорогу. Об этом своём намерении он в тот же вечер рапортует царю с донесением об успехе 'фальшивого движения' к Подольску и вновь заверяя: 'Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать дать мне сражение, которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю' [35]. Как обычно, обещаний он не выполнил и сражения не дал, и русская армия оказалась избавлена от новых, неизбежных при таком безобразном главкоме чудовищных потерь.
  
   Легко угадать, что усеченное корпусное совещание (с присутствием отнюдь не командующих и начальников штабов, ранее высказывавших похожие предположения, но командиров и офицеров отдельных корпусов) было созвано для того, чтобы Михаил Илларионович мог объявить на нем наконец-то вполне усвоенные им Толевские, Беннигсеновские и Ермоловские стратегические планы, присвоив их авторство себе. Вслед за этим будто разрывается канцелярская бомба - помимо донесения Александру I из канцелярии Кутузова вылетает целый бумажный поток.
  
   В восемь часов пополудни 6 сентября, арьергарду Милорадовича отправляется приказание об отступлении к Подольску, и безо всякой секретности, чуть ли не торжествующе излагается, что 'армия имеет в предмете выиграть ещё Калугскую дорогу и потом действовать на коммуникации неприятеля, то есть на Можайскую дорогу'. Там же указывается расположение отделенных войск Раевского [36]. Автор текста приказания - полковник Толь, безумно радостный от того, что наконец-то полностью победила его точка зрения, спешащий закрепить окончательный военный поворот. Но мы понимаем, 'скрытный' Кутузов его избыточный текст одобрил (знайте меня, гениального).
  
   Перемещалось это письмо дорогами, по которым рыскали французские авангарды и фуражиры. Именно на них, при объезде Москвы был взят французами в плен министр финансов России Д.А. Гурьев. Другие письма, из которых совершенно понятно становится, куда движется русская армия, в тот же день отправляются П.Н. Каверину, Д.И. Лобанову-Ростовскому, П.В. Чичагову [37]. Никаких мер засекретить хотя-бы расположение Главной квартиры в них не принимается. Неудивительно, что осведомленнейший А.П. Ермолов, в отличие от последующих консервативных и верноподданных, царских и советских певцов славы - историков, таких вдохновенных на выдумки, но мало знающих подлинное поведение людей на войне, в то время действовал 'не переставая признавать главную квартиру врагом всякой тайны' [38].
  
   Наполеоновские маршалы и генералы, однако, действительно оказались не на высоте и потеряли русскую армию, неправильно интерпретировав появление русских отрядов у Подольска. Лишь 13 сентября они вновь отыскали русских в Красной Пахре, что привело к очередному 'храброму отходу' Михаила Илларионовича к Тарутино.
  
   Окончательно 'гениализованная' версия об авторстве Кутузова в скрытном, обманном фланговом манёвре, получившем, в конце концов, название Тарутинского маневра, излагается в журнале военных действий, в записях с 4 по 8 сентября (т.е. оформилась к 8 сентября), приводимых в шеститомнике документов Кутузова по копии из ЦГВИА [39].
  
   Толкущиеся вокруг гениальности своего идола советская и современная российская историография поразительно слепы к явному факту, что началось все с повторной рекогносцировки А.П. Ермоловым и К.Ф. Толем Филевской позиции, проведенной перед военным советом 1 сентября 1812 года. Все основные элементы тактической и стратегической идеи, - фланговый марш с последующим и неожиданным для зачарованного Москвой Наполеона прикрытием Калужского направления, с перпендикулярной постановкой армии к движению и коммуникациям противника, первым предложил полковник К.Ф. Толь. Он сделал это не в приватных разговорах 'между прочим', а на полномочном военном совете в Филях, соединяя рекомендуемый им маневр с возможностью дачи московского сражения в таком виде, который вынудил бы Наполеона откатиться назад по смоленскому направлению.
  
   Как уже упоминалось, эта идея, вполне соответствующая основным принципам стратегии того времени, обсуждалась и начинала рождаться ещё раньше, до Бородинского сражения, как альтернативный способ защитить столицу, ограничив продвижение врага к ней перехватом французских коммуникаций. Начальный импульс мысли явно принадлежал рассудительному М.Б. Барклаю де Толли, который, однако, долго не определялся с направлением маневра, полагая в большой опасности Петербург, а затем был лишен возможности принять решение. О том же думал Л.Л. Беннигсен и мог просить раненый П.И. Багратион, узнав об отступлении Кутузова вплоть до деревень Мамоново и Фили у самых стен Москвы. Об этом беспокоились А.П. Ермолов, К.Ф. Толь, В.С. Ланской и говорит Клаузевиц: 'При прохождении через Москву автор с волнением ждал разрешения вопроса, по какой дороге мы направимся... Для него было приятной неожиданностью, когда он увидал, что, по крайней мере, отступали не в прямом направлении на Владимир, а свернули вправо на Рязань... Нередко на эту тему беседовали между собою и молодые офицеры Генерального штаба. Таким образом, если этот вопрос и не был разработан до полной ясности, то, по крайней мере, был обсужден во всех подробностях' [40].
  
   Первый шаг к практическому проведению флангового манёвра мог сделать только Барклай, распоряжавшийся в тяжелый день прохождения армии через Москву. В отсутствие Кутузова, только он один мог одобрить диспозицию Ермолова об отступлении не по Владимирской, а по Рязанской дороге. Лишь позднее сведения об этом были внесены в журнал военных действий, в осторожной и двойственной формулировке 'армия на Рязань, часть войск по указанию Кутузова - на Владимир'.
  
   Остальное, гипертрофируя роль М.И. Кутузова в принятии оказавшегося верным решения и маскируя его малодушие под Москвой, является панегирическими выдумками А.И. Михайловского-Данилевского. К.Ф. Толь благосклонно молчал. Яркий ореол Кутузова создал для него немало выгод, он сделал одну из лучших служебных карьер по итогам Отечественной войны, в 1826 году став генералом от инфантерии, затем - графом и крупным имперским чиновником - управляющим путями сообщения и публичными зданиями. Помалкивал и А.П. Ермолов, лишь к концу жизни оставив свои несравненно более правдивые записки. М.Б. Барклай де Толли и Л.Л. Беннигсен умерли соответственно в 1818 и 1826 годах.
  
   Кто только впоследствии не приписывал себе идею оказавшегося блестящим по результатам и названного впоследствии Тарутинским маневра, в том числе, не имевшие к нему отношения М.С. Вистицкий, Ж.Б. Кроссар и А.Ф. Мишо де Боретур. Теперь 'ларчик открылся', и мы ясно понимаем весь круг претендентов и основания их причастности. Так, Ж.Б. Кроссар участвовал в рекогносцировке 1 сентября вместе с А.П. Ермоловым и К.Ф. Толем; генерал-майор М.С. Вистицкий был непосредственным начальником Толя и вел журнал военных действий во время Отечественной войны, куда, в том числе, были записаны мнения, высказанные в Филях. О том, что А.Ф. Мишо де Боретур был доверенным лицом Кутузова, указывалось выше. Оскорбленный в Филях Л.Л. Беннигсен был привлечен в круг 'заговорщиков', когда к нему пришел А.П. Ермолов, исчерпав средства убеждения Барклая на более радикальный разворот войск. За начальником штаба армии наверняка стоял К.Ф. Толь, толкавший его к Леонтию Леонтьевичу, потому что после Дорогобужа был в плохих отношениях с М.Б. Барклаем де Толли. Был в таком повороте и прямой интерес начальника интендантского управления армии В.С. Ланского, который иначе просто не мог обеспечить всем необходимым русские войска.
  
   Мы понимаем теперь также, почему русские генералы, ведущую роль среди которых сыграла пара Ермолов-Беннигсен, достигнув к вечеру 3-го сентября согласия о дальнейшем направлении армии, пустились в интенсивные поиски деморализованного Михаила Илларионовича, которому одному принадлежало право отдать через голову Барклая такой приказ. Самому же Кутузову понадобилось шесть дней, чтобы осознать продуктивность готовой и разжеванной идеи, и ещё втрое более, чтобы воплотить ее в жизнь, - с генералитетом, который только таких распоряжений и добивался. Для такого полководца иного слова, как 'тормоз', и не подберешь. В истории тарутинского манёвра, мы имеем вереницу документальных подтверждений тому, какова была натура Михаила Илларионовича. Кутузову мало было того, что как главнокомандующему, ему принадлежала главнейшая роль в одобрении или непринятии тех или иных решений, весь процесс их появления и разработки он норовил присвоить себе. Не будь такой завистливости и гипертрофированной конкуренции за внимание царя - не было бы затемнено его полководческое величие.
  
   Трижды справедлив тот же Карл фон Клаузевиц, указавший: 'замысел перехода на Калужскую дорогу, по поводу которого впоследствии так шумели и который в теории военного искусства получил оценку высочайшего достижения, не возник внезапно в голове полководца или кого-либо из его советников наподобие того, как Минерва родилась из головы Юпитера. Вообще мы всегда были убеждены, что идеи на войне большей частью так просты и доступны, что нахождение этих идей отнюдь не составляет заслуги полководца. Умение выбрать из представленных пяти или шести идей именно ту, которая даст наилучший результат, может основываться только на проницательности, быстро охватывающей и оценивающей множество смутно воспринимаемых отношений и при помощи одной интуиции мгновенно принимающей решение, - вот это свойство скорее может считаться основной добродетелью полководца, но это нечто совершенно отличное от изобретательского дарования. Но главное - это трудность выполнения. На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно. Орудие войны походит на машину с огромным трением... Опасность и напряжение, вот те стихии, в которых на войне действует разум. Об этих стихиях ничего не знают кабинетные работники. Отсюда получается, что... даже для того, чтобы оказаться не ниже уровня посредственности, требуется недюжинная сила. После этого признания мы полагаем, что нимало не преуменьшим заслуг командования русской армией утверждением, что мысль продолжать отступление не назад, а в сторону, сама по себе ещё не представляет большой заслуги, и она была переоценена писателями' [41].
  
   Итак, наконец-то, 'со времени только уступления Москвы во власть неприятеля, открывается система стратегических действий' русской армии [42]. Главнокомандующий все же рассудил к лучшему и при неожиданном для Ермолова бездействии Наполеона, оказался способен практически осуществить перспективный вариант. Уже на следующий день после совещания с генералами и офицерами корпусов, 7-го сентября, Кутузов развивает бурную деятельность, предписывая остановить эвакуацию Тульского оружейного завода, упорядочивая свой штаб, а заодно лишая реальной власти своего главного теперь соперника Бенигсена, фактически отдав его полномочия дежурному генералу П.П. Коновницыну, делает массу других распоряжений [43].
  
   Около 8 сентября документально обнаруживается его возросший интерес к партизанскому движению. Кутузов велит генерал-майору И.С. Дорохову разведать Можайскую дорогу и учинить на французов нападение у Перхушково, 'стараясь наиболее истреблять парки неприятельские' [44]. Ливень главкомовских приказов не идёт ни в какое сравнение с унылым, по капельке, затишьем 2-3 сентября.
  
   Наконец, как последний штрих, следует уведомление Владимирскому гражданскому губернатору А.Н. Супоневу: 'Покорно прошу курьеров, едущих из С.-Петербурга к его сиятельству князю Кутузову, направлять на Старую Калужскую дорогу, где получат известие о том, где армия будет находиться' [45].
  
   9 сентября армия прибыла в Красную Пахру - в деревню на реке того же названия, в 35 верстах от Москвы на Старой Калужской дороге, где было предположено остановиться [46]. Это решение диктовалось усталостью и начавшимися перебоями в снабжении армии, потерявшей свою крупнейшую тыловую базу, и Кутузов в этот день предписывает В.С. Ланскому доставить сто тысяч подков для перековки лошадей, и начать проведение реквизиций продовольствия у крестьян, выделив ему для этой цели команды фуражиров [47].
  
   10 сентября до Михаила Илларионовича докатилась 'пилюля' от императора, - прибыл посланный из Петербурга флигель-адъютант Александра I, полковник А.И. Чернышев с царским планом продолжения войны, не вполне соответствовавшим единоличным амбициям Михаила Илларионовича. Кутузов, который уже отдалил от себя Тормасова и Чичагова, довел до каления Барклая, и принялся за уничтожение Беннигсена, был вынужден дать задний ход. Безуспешно попытавшись прикрыться тем же Беннигсеном, который не дал ему возможности юлить, сразу согласившись с царскими предложениями [48], он тоже согласился с доводами Чернышева употреблять 3-ю и Дунайскую армии соединенными против возможной попытки Наполеона создать крупную группировку войск в районе Минск-Борисов-Смоленск для обеспечения своих путей подвоза. Эти соединенные армии вручались адмиралу Чичагову. Генерал Тормасов был вызван в главную армию, чтобы заместить невосполнимую утрату Багратиона.
  
   Полковник Чернышев поскакал дальше в Дунайскую армию, а Кутузов, должно быть, крестился, что ему удалось убедить царского флигель-адъютанта в том, что 'хотя взятие Москвы произвело везде и во всех большое впечатление, однако же оно взятыми предварительно мерами о вывозе почти всего из города не столь улучшило бедственное положение неприятеля, чтоб он бы мог здесь держаться долго и отнять у нас надежду его уничтожить, ежели не сделают ещё здесь важных ошибок до соединения сил наших в его тылу' [49].
  
   Адъютант Барклая, будущий генерал Левенштерн в связи с прибытием в армию Чернышева вспоминает, что командующий 1-й армией был глубоко возмущен: 'Нет, вскричал он, - недостойно так обманывать своего монарха! Видели вы Чернышева?' (Барклай прочел официальную реляцию о Бородинской битве, привезенную флигель-адъютантом). Но Чернышев был плотно взят в оборот лицами из ближайшего окружения Кутузова, запершись с Н.Д. Кудашевым, и встретиться с ним ни Барклаю, ни Левенштерну не удалось [50].
  
   Эти кутузовские интриги, обостряемые чувством (или страхом?) ответственности за бесславную сдачу Москвы и молчанием русских солдат, переставших кричать 'ура' при его появлении, стали прологом к их ещё более активной и безобразной вспышке в Тарутинском лагере. И была причина! 10 сентября Кабинет Министров Российской империи принял постановление 'О необходимости дать указание М.И. Кутузову представить протокол военного совета в Филях', в котором говорилось: 'Комитет гг. министров... имел рассуждение, что донесения генерал-фельдмаршала князя Голенищева-Кутузова как от 29 прошедшего августа, так и последнее, Комитету сообщенное, из коих первым предваряет он об отступлении армии из позиции под Бородиным, а вторым извещает о неожиданном допущении неприятеля в Москву без всякого сопротивления, не представляют той определительности и полного изображения причин, кои в делах столь величайшей важности необходимы' [51]. Генерал-фельдмаршалу (он только 9-го числа объявил по армиям о присвоении ему высшего чина) грозило серьёзное разбирательство по поводу начавшего вскрываться обмана высших властей империи.
  
   Пока происходили эти незаметные, но важные события, а флигель-адъютант - глаз царя, инспектировал русскую армию и намерения её главкома, Михаил Илларионович и большая часть вверенной ему армии продолжали находиться в Красной Пахре. Это оттуда он 11 сентября, опасаясь Чернышева, повторно послал Александру I пространное донесение об успехе своего обходного манёвра, который, в соответствии со своим 'упирающимся' мышлением, считал оконченным [52]. Стало быть, 'краснопахренский' был манёвр? - так и хочется спросить наших 'кутузоборцев'. С 12-го (24) сентября в направлении Пахры стали появляться отряды французской армии. По Калужской дороге на Десну двигался корпус Бессьера, от Подольска приближался Мюрат.
  
   Беннигсен предлагал главнокомандующему 'стойко ожидать' нападения [53]. Барклай 'единственно помышлял о непременном уничтожении неприятеля', считая, что нужно укрепиться в Красной Пахре с двумя третями армии, а остальную часть отрядить 'для пресечения неприятелю всякого сообщения со Смоленском и Витебском'. Отступать далее от Москвы, пусть и по Калужской дороге, Барклай не предполагал [54].
  
   Кутузов колебался. Только недавно, 4-го и 6-го числа он обещал царю 'принудить неприятеля оставить Москву' и дать ему сражение, 'которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю' [55]. Очередное уклонение от боя в Петербурге могли вообще никак не понять, а он все ещё не столько вредил противнику на Можайской дороге, сколько цеплялся корпусом Раевского за Подольскую (Тульскую), пытаясь понять, какой стороной пойдет на него Наполеон.
  
   Опасаясь обхода противника со стороны Подольска, Михаил Илларионович отдаёт распоряжения М.А. Милорадовичу, Н.Н. Раевскому, Остерману-Толстому и Паскевичу атаковать противника до его сосредоточения. Основное распоряжение от 12 сентября в адрес Милорадовича подписывает Л.Л. Беннигсен. Но из приказания Кутузова об отправке на помощь Милорадовичу 4-го пехотного и 2-го кавалерийского корпусов хорошо видно, что за спиной Леонтия Леонтьевича прячется сам главнокомандующий (если бой будет проигран, - то вина 'инициатора' Беннигсена, а он мудро придвигал подкрепления). Затем, тревожась, Кутузов своим личным предписанием наказывает Милорадовичу избегать боя с крупными силами противника. Беннигсен, вероятно вспылив, вообще отменяет атаку, чтобы не обнаруживать бессмысленно главные силы русской армии [56].
  
   Возникшая 'непонятка' (что мог подумать Милорадович, получив такой комплект приказов?) кое-как разъясняется К.Ф. Толем: 'так как вам не велено атаковать, а полагают, что вы можете быть атакованным, то и приказано 4-му корпусу и 2-му кавалерийскому быть готовым на ваше подкрепление, буде вы будете атакованы' (!) При этом Толю пришлось писать дважды, потому что в своём первом сообщении он снова сослался на Л.Л. Бенигсена, Милорадович же потребовал разъяснения от главкома, которое и было дано уже в полночь с 12 на 13 сентября лишенным отдыха Толем [57].
  
   На следующий день всё повторилось, уже без участия Бенигсена. Игра в 'наступалки-отменялки' была сыграна с участием Коновницына. Примерно то же самое произошло 15-16 сентября. 'Три раза приказания были отданы и три раза отменены' [58]. По итогу этого 'бродячего цирка' новое сражение заглохло, не начавшись. Прав оказался М.Б. Барклай де Толли, утверждавший, что серьезных сил противника на правом фланге армии нет, и требовавший, вместо толкотни, организации правильной разведки боем к Москве и посылки сильных отрядов на Можайск. То, что происходило вместо этого, выглядело со стороны главнокомандующего Кутузова и его штаба непрофессионально, да и просто постыдно. Зачем было сначала проявлять инициативу, подпихивая её другим, затем тормозить и делать из генералов дураков?
  
   Это был явно не суворовский стиль руководства войсками, безобразная новелла типа: 'каждый генерал, офицер и солдат должен беситься, не зная свой маневр'. Попытка отразить очередное, и на этот раз мифическое наступление Наполеона выглядела так неуклюже, что Барклай не удержался от язвительного замечания в своих воспоминаниях: 'неприятель был столь неучтив, что не умел ценить наше к нему уважение: он нас не атаковал' [59].
  
   По итогам описанной замятни Михаилу Илларионовичу переживаний от возможности ещё одной встречи с Бонапартом хватило. Оставаться на Пахре было признано опасным. Ещё 14 (26) сентября последовало предварительное распоряжение Кутузова о переходе армии на новые позиции (конечно, не вперёд, а назад, и потому подписанное П.П. Коновницыным) [60]. Мотивировалось оно тем, что 'в 15-ти верстах от деревни Мочинской, где Чириковская дорога соединяется с большою', найдена лучшая позиция [61]. Сентябрьские обещания Михаила Илларионовича Александру I быстрее освободить Москву, оказались таким же враньем, как и ранее раздаваемые им обещания и уверения Ф.В. Ростопчину не допустить врага в столицу.
  
   После описания подобных перипетий становятся более понятными негативные отзывы русских генералов о М.И. Кутузове, вроде слов Ермолова о его низком малодушии, неодолимом интриганстве и любви к 'рабственным похвалам льстецов' [62] (эта характеристика разделялась Дохтуровым); Милорадовича о том, что Михаил Илларионович 'был человек подлого нрава' [63]; Раевского, считавшего генерал-фельдмаршала 'невеликой птицей' в ряду прочих, 'бездарнейшим из вождей' и говорившего, что это не он, а 'провидение спасало отечество', а о кампании 1812 года 'напечатали небылиц' [64], Левенштерна, полагавшего князя Смоленского умным человеком, но ломающим комедию интриганом и лжецом [65].
  
   15 (27) сентября начался переход. Уже в его ходе, после 16 сентября, было упразднено деление русских войск на 1-ю и 2-ю Западные армии. Тем самым М.Б. Барклай де Толли окончательно остался не у дел, и в самом скором времени принял решение покинуть армию, для которой так много сделал.
  
   17 (29) сентября 'вдруг донес Толю подполковник Гартинг, что под Тарутиным есть позиция, на которой можно будет дать сражение и твердо ожидать неприятеля. Простое известие сие заставило Кутузова велеть продолжать ретироваться' [66]. М.И. Кутузов для виду провел совещание с Беннигсеном и Ермоловым 'касательно отступления нашей армии до Тарутина'. Беннигсен наоборот, предложил движение вперед, чтобы не отдавать противнику территорию и тем - источники для фуражировки. Его предложение не было принято [67].
  
   Отступление совершалось при такой плохой организации, что будь за русскими войсками 'летний', собранный и не подверженный парализовавшим его успехам и раздумьям Наполеон, оно могло кончиться плохо. 'Близ селения Мочи арьергард был сильно тесним неприятелем; трудная позади переправа у селения Воронова была причиною большого в войсках беспорядка, и правому флангу угрожала опасность быть отрезанным. До того странно было распределение войск арьергарда, что генерал-лейтенант Раевский, полагая иметь впереди себя всю кавалерию, не знал, что с целым корпусом пехоты и батарейною артиллериею проводил ночь, составляя собою передовые посты. Кавалерия, не завися от него, не почла нужным закрыть корпус собою, и если никаких от того не произошло последствий, то единственно потому, что арьергард должен был назавтра отойти назад' [68].
  
   Французы активизировались слишком поздно, и 21 сентября (3 октября) главные русские силы (благодаря блестяще выигранному М.А. Милорадовичем арьергардному бою с Мюратом при Спас-Купле), благополучно прибыли в Тарутино.
  
   Таким был на деле знаменитый Тарутинский маневр, продолжавшийся добрых двадцать дней, и поэтому не могущий быть отражением одной, как искра озарения пришедшей в голову русского главнокомандующего идеи. Ничто из вышеизложенного не отменяет его высокую оценку военной наукой и признанными в ней авторитетами, - Наполеоном, Жомини, Клаузевицем. То, что его удалось совершить армии, оставившей свою столицу, преодолевающей жесточайший моральный удар и начавшуюся дезорганизацию, является достижением превосходного порядка. Только надо помнить о двух вещах: что Наполеон был уже не тот, - иначе он не позволил бы противнику много дней бродить ввиду московского пожара и пепелища; и что роль Кутузова в маневре вовсе не так феерична, как то нам пытаются 'продать'. Хотя его заслуга высшего военного руководителя в том, что он сумел распознать выгоду в предложениях Толя, Ермолова, Беннигсена, - при всей его медлительности, несомненна.
  
   Как резюмировал в своем 'Изображении военных действий Первой армии в 1812 году' М.Б. Барклай де Толли, 'Сие движение есть важнейшее, приличнейшее к обстоятельствам из всех, совершенных со времени прибытия князя... Впрочем, несомненно, что сему городу (Москве) следовало сделаться могилой Наполеона, если б не выпустили его из Московской губернии' [69].
  
  
   1. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-учетного архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 70.
   2. Там же, с. 70-71.
   3. Там же, с. 71.
   4. Отечественная война 1812 года. Исторические материалы лейб-гвардии Семеновского полка. Полтава.: Тип. Преемников Дохмана. 1912. С. 55.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 258, с. 224.
   6. Там же, док. NN 253, 254, с. 222.
   7. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 99, 101-102.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 259, с. 225-226.
   9. Там же, док. NN 260, 261, с. 226, 227.
   10. Там же, коммент. N 1 к док. N 261, с. 227.
   11. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 16-17.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 266, с. 230.
   13. Там же, док. N 268, с. 231-232.
   14. Там же, с. 231.
   15. Там же, коммент. N 2 к док. N 262, с. 227.
   16. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 75.
   17. Там же, с. 76.
   18. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 207. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99.
   19. Там же, с. 205.
   20. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: 'Задруга', 1912. С. 156.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 270, с. 233.
   22. Там же, с. 234.
   23. Военский К.А. Священной памяти двенадцатый год. / Две беседы полковника Мишо с императором Александром I в 1812 году. СПб.: Книгоиздательство 'Сельского вестника', 1912. С. 173.
   24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 270, с. 233-234.
   25. Военский К.А. Священной памяти двенадцатый год. / Две беседы полковника Мишо с императором Александром I в 1812 году. СПб.: Книгоиздательство 'Сельского вестника', 1912. С. 171-175.
   26. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 207-208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99-100.
   27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, NN 263, 271, с. 228, 235.
   28. Там же, док. N 268, с. 231-232.
   29. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 86.
   30. Там же, с. 87.
   31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 274, 275, 278, с. 236-238, 240.
   32. Там же, док. N 273, с. 236.
   33. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 100.
   34. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 105.
   35. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 281, 282, с. 242-243.
   36. Там же, док. N 290, с. 248.
   37. Там же, док. NN 283, 284, 286, 288, 289, с. 244-247.
   38. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 212. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 104.
   39. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 276, с. 238-240.
   40. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 102-103.
   41. Там же, с. 103-104.
   42. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 201.
   43. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 291-295, с. 248-251.
   44. Там же, док. N 301, с. 254.
   45. Там же, док. N 302, с. 255.
   46. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 88.
   47. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 310, 35, 316, с. 254, 261.
   48. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 87.
   49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 322, с. 267.
   50. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1901. N 1. С. 109.
   51. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 333, с. 274-275.
   52. Там же, док. N 336, с. 277-278.
   53. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 92.
   54. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 28. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 38-39.
   55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 270, 282, с. 234, 243.
   56. Там же, док. NN 359-362, с. 291-293.
   57. Там же, док. N 364 и примеч. N 3 к док N 364, с. 293-294.
   58. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 30-31. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 41.
   59. Там же, издание 1, с. 31, издание 2, с. 42.
   60. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 391, 393, с. 307, 308-309.
   61. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 30. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 40.
   62. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 260, 261. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 153-155.
   63. Из воспоминаний А.И. Михайловского-Данилевского // Русская Старина. 1897 N 6. С. 467.
   64. Батюшков К.Н. Сочинения. СПб.: 1887. С. 37.
   65. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1901. N 1. С. 108-109.
   66. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-учетного архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 72.
   67. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 93.
   68. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 209. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 101.
   69. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская типография, 1859. С. 28, 32. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Типография П.П. Сойкина, 1912. С. 38, 42.
  
  
   8.2 М.И. Кутузов и русская армия к моменту прихода в Тарутинский лагерь. Общее положение в лагере. Интриги.
  
   К Тарутину М.И. Кутузов, если ориентироваться на цифры его рапортов царю от 22-23 сентября, привёл 77,9 тысяч регулярных войск (в том числе 2,4 тысячи офицеров и 7,7 тысяч рекрут) при 622 пушках и 28 казачьих полков (что составляло ещё около 14 тысяч человек). Из них 'старых рядовых 52 тысячи', при надежде, что 'в непродолжительном времени до 2 тысяч прибыть могут выздоровевших и мародеров, в разных губерниях пойманных'. Ополченцев при ней осталось 15,5 тысяч, расписанных по регулярным полкам. К этим войскам в лагере присоединились 8 тысяч новых регулярных войск - 6 полков, сформированных генералом В.А. Русановым в Воронеже, Рязани и Тамбове [1].
  
   Тут видно, какова была нужда в опытных, обученных бойцах, на которых, из-за неумения использовать ополченцев и слабого применения в Бородинской битве казаков, пришлась львиная доля русских потерь. По позднее опубликованным данным Толя, при Бородине реально участвовало 95 тысяч русского линейного войска (83%), 7 тысяч казаков (64%) и 10 тысяч ополченцев (менее 36% от их общего числа). Если же учесть, что всего к армии за время от подготовки к Бородину до сдачи Москвы прибыло более 35 тысяч ополченцев, то процент их боевого применения падает до 28%.
  
   Видны также масштабы дезертирства при сдаче Москвы: в сравнении с цифрами Бутурлина убыло 12,7 тыс. старых солдат (65 тыс. - 52,3 тыс.) и какое-то неясное количество ополченцев, о численности которых под Москвой он не сообщил, отмахнувшись от них как от некоторого остатка. Считая по исследованным исторической наукой бородинским данным и корригируя общие потери в битве в соответствии со степенью участия в ней различных видов русского войска, обнаруживается недостача порядка тех же 12 тыс. регулярных солдат и 12 тыс. ополчения (28 тыс. ополченцев, бывших при Бородине - 15,5 тыс. расписанных по полкам = 12,5 тыс.). От Бородино до Москвы ополченцы продолжали прибывать; с учетом произведенной их росписи по полкам и 7 тыс. вновь прибывших, получается выход к цифрам Бутурлина: примерно 90 тыс. человек составила под стенами столицы русская регулярная армия вместе с казаками; и порядка 19 тыс. человек осталось в собственно ополчении. Эти 'не расписанные', наиболее худо вооруженные ополченцы тоже исчезли.
  
   Таким образом, общая потеря русских войск при сдаче Москвы определяется в 31-32 тыс. убывших бойцов. Из них не более 4-5 тыс. человек можно признать как боевые потери в арьергардных боях, произошедших перед Москвой, и от нее до Тарутино. А если Кутузов включил в состав линейных солдат (подсчитанных по состоянию на 23.09.1812 г.) более 4 тысяч прибывших к армии 21.09.1812 г. 'из формирования князя Лобанова из Рязани' [2], все выглядит ещё печальнее: свыше 16 тыс. убыли самых боеспособных войск и тех же 19 тыс. ополчения...
  
   Внушительные потери подтверждаются другими информированными источниками с обеих сторон. Клаузевиц оценивает численность русской армии по прохождению ею Москвы в 70 тысяч человек (минус двадцать тысяч по сравнению с 'домосковной' оценкой Бутурлина) [3]. Как и последний, он мало внимания уделяет ополчению, недооценивая его численность при Бородине, и не оценивая убыль. Ф.П. де Сегюр пишет следующее: 'Пять тысяч ополченцев, забытых на кремлевской площади... рассеялись по первому требованию. Дальше мы настигли провиантский обоз, конвой которого тотчас бросил оружие. Несколько тысяч русских, среди которых были и отставшие дезертиры, добровольно сдались нашему авангарду, который предоставил следующему за ним корпусу подобрать их... Та же участь постигла и неприятельских солдат в числе приблизительно десяти тысяч. Они бродили среди нас на свободе, причем некоторые из них были даже вооружены. Наши солдаты без неприязни относились к этим побежденным; им даже не приходило в голову брать их в плен... Они давали им греться у своих костров и даже позволяли принимать участие в грабеже. Когда... начальники превратили мародерство в регулярную фуражировку, было замечено большое количество отставших русских. Был отдан приказ захватить их...' [4].
  
   Можно, конечно, попытаться утверждать, что часть армии была отделена на Владимирскую дорогу и разделена на партизанские отряды, но этот довод легко парируется. К Владимиру Кутузовым были загодя направлены в основном формирующиеся и резервные полки, никак не учтенные Бутурлиным и, тем более, при Бородине. Затем сам Михаил Илларионович распорядился вернуть с Владимирского тракта резервы и боеспособные войска, оказавшиеся там после потери Москвы. Состав и время образования партизанских отрядов хорошо известны. Эти отряды никак не покрывают убыли русских войск, а ведь за период с 26.08.1812 по 22.09.1812 были и весьма значительные пополнения.
  
   Да что там говорить, если сам главнокомандующий соединенными армиями, Михаил Илларионович Кутузов, 2-3 сентября 1812 года оказался в роли такого же дезертира-мародера, отлучившегося из армии военнослужащего, каких сам денно и нощно преследовал? Ещё одно такое отступление, ещё один удар по воинскому духу - и русская армия могла растаять прежде закономерного конца наполеоновских полчищ.
  
   Фактически, за оставление столицы армия расплатилась человеческой убылью, равной потерям в крупном сражении - порядка 30 тысяч человек. Из них 6-8 тысяч были переловлены французами и по большей части погибли в голодном плену, остальные - разбежались. О косвенных потерях в лице брошенных в Москве раненых бойцов (не менее 10 тыс. человек), которые никогда уже не вернулись в строй, и гораздо более серьезных, чем было принято полагать, утратах матчасти и боезапаса русской артиллерии, о доставшихся французам 100 исправных, и, сверх того, нескольких десятков устаревших и неисправных пушек, 100 тысячах ружей и более 600 военных знамен и реликвий, уже говорилось выше. С военной точки зрения эти потери равнозначны в треск и срам, хуже Аустерлица, проигранному генеральному сражению. Такова была плата за то, что русская армия управлялась своим командующим не как народное, а типично феодальное войско, с придворным шабашом при персоне главкома вместо нормального штаба. В 1807 году в битве под Фридландом, приведшей к подписанию Тильзитского мира, Беннигсен потерял меньше.
  
   Если такие крупные факты удавалось не замечать 'народным' советским историкам, то петербургское военное ведомство и самодержец их не проигнорировали: 'Князь Михайло Ларионович! По приезде генерал-адъютанта князя Волконского из доставленного вами строевого рапорта усматриваю: что наличное состояние армии... невероятным образом уменьшилось... Таковое чрезвычайное в людях уменьшение, без сомнения, произошло частию от действий военных; но не могу также не признать значительною тому причиною несоблюдение в армии строгого воинского порядка...', - написал Кутузову 8 октября Александр I. Заметил император и возникшую у полководца недостачу русских пушек, 'ибо сравнивая нынешнее число оных с прежних их количеством и присовокупив к оному поступившие орудия из запасных бригад Смоленской, Брянской и Глуховской, оказывается, к крайнему сожалению, в числе оных важный недостаток' [5].
  
   Прикидывая вслед за царем и вычитая из результата скрытые Кутузовым бородинские потери (около 25 шт.), получается, что Москву не смогли пересечь еще примерно 50 русских орудий. Причины могли быть разные: поломка лафетов; продажа за шальные деньги лошадей, после чего не справлялись с транспортировкой; пьянство и дезертирство расчетов; да и вообще любые задержки в условиях, когда французский авангард уже вступил в город. Кутузова обязали подавать в Петербург более подробные сведения об армии. Он в ответ 'вертелся' как мог. В частности, из цитируемого царского рескрипта видится, что главком, вместо требуемого для разбирательств протокола военного совета в Филях (который ему так и не удалось сфальсифицировать) послал в столицу журнал военных действий, записи которого вызывают подозрение в приписках.
  
   Вышеприведенные цифры, царской историографией не любимые, а советской откровенно умалчиваемые, соединённые с московскими гражданскими жертвами, ставят точку в вопросе о целесообразности отказа Кутузова защищать лицемерно обнадёженную им Москву. Отступление не привело к сохранности армии по сравнению с альтернативой сражения; и дело тут даже не в том, что Михаил Илларионович оставил столицу (это вполне могло произойти и по результатам битвы), а в том, как он это сделал: не дав ни армии, ни Москве минимизировать свои потери. Это была больше чем ошибка, - во всех без исключения мировых государствах и армиях такие систематические и некомпетентные действия, сопряженные с обманом населения и властей, считались, считаются и будут считаться преступлением, а малодушие и любые корыстные мотивы (в том числе фельдмаршальский жезл и 100000 рублей за фиктивную победу) - отягчающими обстоятельствами.
  
   Кутузов проиграл полководческое состязание и войну нервов с Наполеоном. Бегать от боя начал один человек, а от его слабости погибли десятки тысяч, и лишились средств и крова - неисчислимо. Такова забытая сторона 'московского' вопроса, характеризующая содеянное не как стратегическую мудрость, но как акт малодушного саботажа. Разумеется, в таком никто сознаваться не собирался, ни в ходе войны, ни потом. С высоты же лет судить надо трезво, и давно пора, иначе времена никогда не изменятся. Очередные 'спасители' будут проигрывать горячие и холодные войны (в конце ХХ века продули последнюю), при этом категорически не желая 'отвариваться' от власти и незаслуженно добытых славы и благ. Избравший же их малоумный народ - глупо ойкать и ахать в разочаровании, нацеливаясь после очередного обмана на следующий разинский бунт. Впрочем, М.И. Кутузов, при всех его недостатках, был лучше наших современников. Проиграв тактически и морально, оказавшись в серьезных неладах с совестью и имперским законом, он все же нашел в себе силы не только защищать себя, но надеяться на политический и стратегический реванш для родной России, работу на который продолжал вести как умел.
  
   В соответствии с оборонительными позиционными и тактическими приоритетами главнокомандующего, тарутинская позиция, как и бородинская, была изрядно пересеченной, заросшей кустарником, лесом, стесненной и глубокой. Её центр защищала являвшаяся значительным препятствием река Нара, а левый фланг - впадающая в неё речка Истья. На правом фланге были мокрые овраги, устьями выходящие к Наре у деревни Троицкой, а вершинами - в облесенные высоты. В тыл уходило лесистое дефиле, по которому шла дорога, по которой армия могла отступить. У этой дороги были сосредоточены резервы, в том числе - крупный артиллерийский резерв. Так же, как и при Бородине, левый фланг, расположенный за мелкой Истьей, выглядел привлекательным для вражеского удара. Гораздо более бородинской, эту позицию решили укрепить земляными оборонительными сооружениями, внутри которых располагались батареи.
  
   По понятным причинам, Л.Л. Бенигсен сразу же попытался разбранить тарутинскую позицию, утверждая, что при ее выборе 'точно так же, как и при Бородине... руководствовались теми же самыми ложными началами' [6]. Но М.И. Кутузов, поначалу споря, а затем, 'не имея, что возразить на представление Беннигсена', резко оборвал его по-французски: 'Вам нравилась ваша позиция под Фридландом, а я вполне доволен этой и мы на ней останемся, потому что я тут командую и отвечаю за все' [7].
  
   Дежурный пример был, мягко говоря, не особо удачный, потому что поражению под Фридландом немало способствовала теснота русских построений с их прижатием к естественным препятствиям, плюс удачное применение артиллерии Наполеоном (те же факторы, что недавно привели к большим русским потерям под Бородино). Зато он способствовал дальнейшему оскорблению Беннигсена, коего Михаилу Илларионовичу надо было теперь выдворить из своей армии. Он уже понял, что царь стерпел сдачу Москвы, а Наполеон находится в стратегическом проигрыше, и во избежание угроз со стороны Кабинета Министров и прочих критиков, принял решение давить любые несогласия.
  
   И действительно, по утверждению А.Б. Голицына, очередное кутузовское хамство оказалось для Беннигсена последней каплей: 'размолвка на Тарутинской позиции с Беннигсеном была причиной той непримиримой вражды между ними, которая не прекращалась до конца дней Кутузова' [8].
  
   Закрепившись под Тарутино, Кутузов объявил: 'Теперь ни шагу назад!' [9]. Расположение армии этому речению главкома (уже в который раз!) не соответствовало. Если бы Наполеон приступил со своими войсками к Тарутино, контратаковать захватчиков не было ни единой возможности. Для этого надо было загодя покинуть лагерь и развернуться для боя, чтобы преодолеть невыгоды местности и рода войск хотя-бы не мешали друг другу. У Бонапарта же, как указывал Беннигсен, были бы прекрасные операционные линии на Москву и Малоярославец, командные позиции по высотам напротив угрожаемого русского фланга, возможности простреливать тесный русский лагерь артиллерией, маневрировать и охватить пути отступления русских через Леташевку [10].
  
   Невыгодность расположения постоянного лагеря армии подтверждает А.П. Ермолов: '22-го числа в армии при селении Тарутино производились земляные работы для укрепления позиции. Неприятель с жестокостию возобновил атаки против нашего авангарда; генерал Милорадович отражал их мужественно. Невозможно было уступить одного шагу, ибо позади на большое пространство к стороне лагеря продолжающая покатость оканчивалась речкою, и неприятель, овладевши возвышениями, мог видеть всякое движение в нашем лагере, а по речке расположа передовые посты, препятствовать водопою... Ощутительны были невыгоды (Тарутинской) позиции; лагерь весьма тесный, внутри него передвижение войск затруднительно, по множеству земляных изб; к левому крылу прилежащие возвышения в пользу неприятеля; отделяющий их ручей, в крутых берегах, кавалерии нашей, в случае действия на той стороне, не представлял удобного отступления. Если бы неприятель атаковал позицию, и был бы отбит повсюду, то, отступая под огнем батарей, расположенных им на возвышенном берегу речки, господствующем всею долиною, и не более как в трехстах саженях встречая нас картечью, мог остановить успехи наши. Мы, со стороны своей, впереди позиции, не имели места противоставить наши батареи... Довольно было неприятелю показать силы на Калужской дороге, которую мы слабо наблюдали, и мы оставили Тарутино' [11].
  
   Точно так же, как 24 августа Багратион и Горчаков были вынуждены упорным сопротивлением у Шевардино компенсировать недостатки избранной Кутузовым бородинской позиции, так и Милорадович оказался вынужденным 22 сентября в течение 10 часов сражаться в долине Чернишни, у Винькова, не давая французам возможности воспользоваться ещё более явными недостатками необорудованной тарутинской позиции.
  
   Этому весьма крупному бою (в нем реально участвовало не меньше войск, чем в позднейшем, прославленном Тарутинском сражении, а совокупные потери достигли 1000 человек с обеих сторон), его участники дали лестную оценку 'первой решительной победы' русских в эту войну [12] и 'поистине великолепного дела' [13]. 'В продолжение войны обстоятельства, возлагая на нас горькую необходимость отступления, облегчали неприятелю достижение его намерений. Здесь в первый раз бесполезны были его усилия!' - радовался редко расставляющий восклицания Ермолов [14].
  
   Тем не менее, в царской и советской историографии Виньковский бой надолго остался в тени Тарутина. Это неудивительно, ибо спешили всячески сократить и 'погорячее' поднести хваленый маневр, а рассказывая о нем, пришлось бы разрушить неверную аксиому, согласно которой прекрасный фланговый маневр русской армии завершился ее остановкой на безупречном месте. Первым подробно рассказал русской аудитории о бое при Виньково В.А. Бессонов.
  
   Позднее, в Плоцке, в присутствии А.Б. Голицына, К.Ф. Толя и Паулуччи, М.И. Кутузов обосновал выбор Тарутинской позиции чисто субъективно и стратегически, пренебрегая тактическими соображениями. Он выбрал ее потому, что ему 'нельзя было и думать миновать Калугу... Мне необходимо было оставаться на месте, чтобы укомплектовать армию и не беспокоить особенно Наполеона. Эта позиция во всяком случае была не хуже всякой другой', и он был 'почти уверен', что в интересах Наполеона 'было маневрировать, а не давать сражение' [15].
  
   К аналогичному выводу о намерениях Кутузова приходит и Ермолов: 'На некоторое время, без всякого условия, прервались действия, и не сделано ни одного выстрела. Гг. генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлением вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует перемирие... Неприятель пребывание наше у Тарутина сносил терпеливее, нежели у Малоярославца или паче, у Боровска. Он... дал нам время для отдохновения...' [16].
  
   Таким образом, тарутинская позиция была выбрана по критерию максимально допустимого отступления и достаточного расстояния от противника с учетом оценки его текущего боевого состояния и потребности существенно не тревожить Наполеона, но без внимания к возможности серьезного в ней сражения. Хорошо то, что хорошо заканчивается, однако, вслед за Леонтием Леонтьевичем приходится заметить, что тактическая слепота у Михаила Илларионовича никуда не исчезла. Из-за этого его стратегия в очередной раз развалилась бы, ударь на Тарутино Наполеон. К счастью, политически и психологически Кутузов на этот раз не ошибся, - наступил другой этап войны, и французы во главе с Бонапартом оставили опасное положение главной русской армии без последствий. Выдвинутый к Тарутино корпус Мюрата, проученный под Спас-Куплей и Виньково, был слишком слаб, чтобы атаковать, ограничиваясь наблюдательными действиями.
  
   Все это время над Кутузовым продолжал висеть дамоклов меч ответственности за сдачу Москвы, и он его медленно, но верно от своей шеи отодвигал, попутно эмоционально оживляясь и начиная просчитывать свою зимнюю кампанию [17, 18]. К сожалению, император Александр I, при всем своем широком и царственном образовании, в 1812 году был всё так же глуп, как при Аустерлице в 1805-м, постоянно попадаясь на несложные кутузовские фокусы. И смех, и грех (а для армии со страной - ужас), как тот водил царя за нос.
  
   Михаил Илларионович знал что писать, когда писать и кому писать. Его рапорт о Бородинском сражении был получен царём 30 августа, в день своих именин. Кто его знает, при дипломатическом складе острого в манипуляциях людьми кутузовского ума такое обстоятельство могло учитываться М.И. Кутузовым при избрании места и времени для сражения. В нём не было слова 'победа', но финальные речения были восприняты как реляция о ней, и даже некоторая скромность светлейшего князя. В Петербурге и по всей России произошло ликование. Сам дурачок-самодержец отстоял благодарственный молебен с коленопреклонением в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Сей внушительный 'звон' стал для Михаила Илларионовича главным основанием твердо и постоянно называть Бородино не полной упущений мясорубкой (до правды он поднимался лишь тогда, когда надо было приструнить генералов-конкурентов), а своей победой. Иначе, что тогда праздновали, зачем царь на коленях стоял?
  
   Обманутый Александр вновь начал радостно делиться с Кутузовым своими мыслями и планами. Послав к Михаилу Илларионовичу известного своей честностью и строгостью А.П. Тормасова, царь унизил последнего до крайности, написав, что считает его менее способным, нежели Чичагова, и попросил Кутузова вверить Тормасову 'резерв или другую часть, по вашему лучшему усмотрению' [19]. Конечно же, Михаил Илларионович сделал всё, чтобы не допустить к главной армии генерала Тормасова (о котором сам хвалебно отзывался при Бабадаге и Мачине). Он предписал ему 'пребывать в Волынии и Подолии для охранения того края' с корпусом Сакена, 'имея в предмете защиту тыла' бесталанного сухопутного адмирала Чичагова, выдвигающегося к Могилёву [20].
  
   После вспышки эйфории самодержец растерянно 'проглотил пилюлю' - умело запоздалый рапорт Кутузова об оставлении Бородинского поля, - и бездействовал, пока 7-го сентября не получил, как обухом по голове, известие о том, что 'победоносный' Кутузов сдал 'побеждённому' Наполеону Москву. Выводов Александр опять не сделал. У слепца просто не было запасных полководцев. Он их не вырастил, не подтянул наверх, и даже сам отталкивал от себя и пачкал (как Барклая, Тормасова, Багратиона, Ермолова), надеясь на послушных, сладкоречивых лакеев (которых поначалу не любил, но они, начиная с графа А.А. Аракчеева, быстро пробили дорогу к нему) и мастеров шагистики на парадах.
  
   В течение месяца после сдачи Москвы, пока в русской столице сидел Наполеон, царские рескрипты в адрес М.И. Кутузова походили не на изъявление монаршей воли, а на нытье ипохондрика. Так, 17 сентября Александр отписывает своему полководцу: 'Не получая от Вас с самого 4-го числа сего месяца никакого сведения о происшествиях во вверенных вам армиях, не могу скрыть от вас как собственного моего по сему беспокойства, так и уныния, производимого сею неизвестностью в С.-Петербургской столице'. Фактически самодержец, вместо приказаний просто выпрашивает у Кутузова 'предположения на приготовляемые действия противу неприятеля' [21].
  
   Эту царственную слабость, растерянность и неспособность 'взорваться' гневом хорошо уловил Кутузов, поставив на них в надежде удержаться на вершине военной власти. Посылаемые императором сведения о том, что против главной русской армии не может быть сосредоточено крупных французских войск и его призывы к Михаилу Илларионовичу: 'Вспомните, что вы ещё должны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы', на того впечатления не производили, тем более что Александр тут же пускался в рассуждения о своей 'готовности награждать' [22].
  
   Если что и спасло Россию, то отнюдь не выросший ум Александра, во всех крупнейших вопросах опасливо пресмыкающегося перед верхами русского дворянства, а его прогрессирующее упрямство. Царь категорически отказался вести переговоры и заключать мир с Наполеоном, к чему толкали отдельные паникеры при петербургском дворе. А родовые гнезда московских дворян не спасло ничто. Они сполна расплатились за свой слепой, фобический ура-патриотизм. Народу же пришлось совсем худо. Там где его хозяева чаще теряли имущество, он пух и мёр с голоду и холоду, бросаясь на хорошо вооруженных захватчиков с вилами и топорами.
  
   В Тарутинском укрепленном лагере, где Кутузов чувствовал себя в безопасности от французского и русского императоров, он устроил свой собственный военизированный 'царский двор' с приближенными к телу 'придворными' и отдаленными от него, предназначенными выполнять волю хозяина, боевыми генералами. В этот период умело захваченного им посреди бурных потоков 'мутной воды' всевластия, наиболее обнажились антинародные качества Михаила Илларионовича и его отсталые взгляды на руководство воюющей армией. Такая смесь властности, холуйства, злоупотреблений и невежества, какая расцвела в Тарутино, даже в то отдаленное время была естественна разве только для султанского двора в Стамбуле, где он когда-то был послом.
  
   Борьба полководца не с французами, но с мародерством и дезертирством (их он понимал расширительно, включая любую отлучку военнослужащих из расположения части) пошла по нарастающей. Она ожесточалась и свирепствовала по мере исправления последствий от сдачи столицы. Свое понятие о мародерстве Михаил Илларионович обнаружил в письме М.А. Милорадовичу от 7 сентября: 'Вы знаете надобность армии в подводах, без которых усталые солдаты легко делаются мародерами' [23]. С таким пониманием этого воинского преступления можно было большую часть русской армии расстрелять и забить шпицрутенами.
  
   Фактически - эта кутузовская 'Mein Kampf' была не столько полезным делом, сколько под маркой такового, - его личной борьбой за приведение к полной покорности бывшей свидетелями малодушия своих вождей русской армии. Михаил Илларионович 6 сентября вновь пишет об этой своей заботе царю, не забывая передернуть таким образом, что мародерство как массовое явление будто бы не после Бородино возникло, и не при оставлении Москвы увеличилось, а он его ещё по приезде к армии в августе застал [24]. Кутузов предупреждает об угрозе со стороны покинувших его армию под Москвой солдат всех окрестных губернаторов, заверяя их в принятии мер со своей стороны и благодаря за 'распоряжения нащет поимки мародеров'. [25, 26]. Тому был его прямой личный и классовый интерес: московская губерния стараниями полководца была разорена, древняя столица потеряна, престиж русских военных и гражданских властей подорван. Военные поражения грозили аукнуться крестьянскими восстаниями и городскими бунтами. Большая часть этой переписки главкома была заботливо не допущена советскими историками в состав сборника документов и материалов М.И. Кутузова.
  
   В отличие от требовательного, но заботливого к солдатам Багратиона, и от Барклая де Толли, тоже способного на крутые меры, но считавшего основой порядка осознанную, а не палочную дисциплину, Кутузов систематически прибегал к побоям и казням. Никогда он не чувствовал побуждений, и не брал на себя смелость говорить царю, что солдат надо считать 'людьми, наделенными чувствами и патриотизмом, если он не угас в результате плохого обращения и палочных ударов', как то делал Барклай [27]. Эпизодические кутузовские доброта и слезливость носили исключительно меркантильный и напускной характер. По жестокости М.И. Кутузов стоит впереди от попрекаемого в ней Н.М. Каменского 2-го, у которого она была подчинена боевым задачам, а Михаил Илларионович истязал солдат безо всякого желания вести их в бой. У Каменского были реальные победы с уничтожением противостоящих ему войск врага, у Кутузова - лишь реляции о них.
  
   Так, 25 сентября Кутузов приказал всех нижних чинов, уличённых в мародерстве (т.е. в отлучке от своего подразделения), 'наказывать на месте самыми жестокими телесными наказаниями' [28]. Согласно его приказу по армиям от 9 октября за N 45, прапорщик Тищенко был приговорен к расстрелу, 25 человек было трижды прогнано шпицрутенами через строй кого 500, а кого 1000 солдат [29].
  
   По тексту приказа, на первый взгляд, он выглядит справедливым, - за грабежи и даже убийства мирных жителей. Подробности, однако, вызывают ряд недоумений. Во-первых, в 'шайку Тищенко' входили утер-офицеры и солдаты 'прежней беспорочной службы... оказавшие в сражениях отличия', и оказавшие яростное сопротивление - в перестрелке погибло 3 и ранено 2 солдата из числа команды, посланной на их усмирение. Во-вторых, награбленного было обнаружено всего 220 руб. ассигнациями, 40 руб. 50 коп. серебром и один золотой червонец - то есть, аж по 14 руб. на одного члена шайки (после выдачи 'бородинских денег' всего-то получается по 9 руб. на человека). В-третьих, членов шайки было 19, а наказанных по ее делу - 25, включая тех солдат, что 'не старались удержать своих товарищей от сопротивления'. Также были арестованы и приговорены к шестимесячному тюремному заключению два еврея и еще три еврея оправданы (к вопросу о том, кому могли принадлежать изъятые у 'разбойников' деньги) [30]. По итогу возникает впечатление не о справедливой каре, а о расправе над солдатским бунтом с 'потрошением' мелких еврейских спекулянтов и торговцев.
  
   Разумеется, в шеститомном советском издании документов и материалов М.И. Кутузова для этого документа места не нашлось. О том, что и в мирное время это была обычная практика Михаила Илларионовича, свидетельствуют С.Н. Глинка [31] и И.С. Тургенев (рассказ 'Повесить его!') [32].
  
   Сохранилось более позднее, от 29 марта 1813 года предписание Кутузова генералу Римскому-Корсакову 'наказывать смертью без всякого послабления' виновников 'неблагонамеренных для нас слухов', с припиской, что он сам уже гродненских жителей Бартоломея Агеля и Яна Доминского 'приказал обоих их, в страх другим, повесить'. Слухи, вероятно, множились на почве увлечения главнокомандующего конфискациями в Литовских губерниях и Польше. В постскриптуме Михаил Илларионович приписал: 'народ, которым вы управляете, мало удобен чувствовать кротость правительства и быть за то благодарным, а требует в нынешних обстоятельствах крутых с собою поступков, которые бы перевесить могли те внушения, которыми они ласкаются, может быть, из Варшавского княжества, а может быть и от самих французов. Притом полагаю я, что должно значительно отыскивать [лиц] укрывающих французов в домах дворянских и за то наказывать, как за измену, без пощады' [33]. Как говорится, его же собственной рукой прописано то, что и требовалось доказать, - за измену дворянские поместья подводились к конфискации.
  
   О 'политическом' отношении Михаила Илларионовича к мародерству вместо настоящей борьбы с ним, свидетельствует такой факт. Как только он почувствовал, что перегнул палку, армия негодует в ответ на расправы, а царь более чем серьезно встревожен его донесениями по этой части, - тут же, в приказе по армии от 10 октября было объявлено, что 'зло сие почти вовсе прекратилось' и вместо мародерства возникло понятие о 'своевольных отлучках' [34]. Об этом и было отписано самодержцу. Не правда ли, хорош фокус: 9 октября все плохо, идут избиения и расстрелы мародеров, а на следующий день - проблемы уже нет.
  
   Другой стороной 'укрепленного бездействия' стали разверзшиеся неприглядные интриги в генералитете и офицерстве, инспирированные той же потребностью в укреплении единоличной власти главнокомандующего и служившие обогащению окружившей его камарильи, увенчавшиеся изгнанием из армии М.Б. Барклая де Толли, а затем и Л.Л. Бенигсена. Кроме них, армию покинули Ф.В. Ростопчин (следовавший с ней от Москвы), Карл фон Клаузевиц, многие другие генералы и офицеры. Участились перемещения по службе. Вместе с описанными выше строгими дисциплинарными мерами, эти процессы дали основание Н.Ф. Гарничу и А.И. Ульянову говорить о целенаправленной 'чистке' русской армии [35, 36], каковую первый из них оценивал положительно, а второй - отрицательно. Действительно, такая деятельность Михаила Илларионовича и сплотившихся вокруг него 'своих людей' никак не укрепляла боеспособность войск.
  
   Кутузовым оказались пригреты такие весьма неоднозначные люди, как полковник П.С. Кайсаров (по письму Ф.В. Ростопчина царю 'уже четыре дня бумаги подписывает вместо князя, подделываясь под его почерк') [37], его зять, полковник, князь Н.Д. Кудашев, и даже капитанского ранга квартирьер И.Н. Скобелев. О последнем Д.В. Давыдов писал: "Иван Никитич Скобелев, из солдат выслужившийся в генералы, отличался необычайным мужеством и хладнокровием, замечательным природным умом, изумительною сметливостью и непомерным корыстолюбием. Этот хитрый человек, известный также по своему хвастовству и по уменью превосходно излагать на бумаге свои мысли, составил себе огромное состояние самыми беззаконными способами" [38]. Примерно таков же был упомянутый князь Кудашев: офицер с достоинствами, по свидетельству Ермолова даже проигрывавший в военном отношении от близости к М.И. Кутузову (тот приписывал себе многие его идеи), но вознаграждавший себя в другом.
  
   Да и как было не обогащаться, когда сам главнокомандующий подавал к тому пример куда больший, чем злосчастный прапорщик Тищенко со своими 270 рублями на 19 унтер-офицеров и солдат с 5 евреями в придачу. Давно известный своим мотовством Кутузов, исчерпав отпущенные ему казенные деньги, полез в чужие карманы, - забрал экстраординарные суммы, сбереженные Барклаем (10 тыс. руб. ассигнациями и 500 червонцев золотом) и Ланским (5 тыс. руб. ассигнациями), поручив их тому же И.Н. Скобелеву и штабс-капитану Колениусу [39].
  
   Приходно-расходную книгу экстраординарных сумм, в которую должны были быть занесены деньги, поступившие 9 сентября в распоряжение Скобелева, в тот же день потребовал для проверки П.П. Коновницын, двумя днями ранее вступивший в должность дежурного генерала армии. Молниеносно оказалось, что из 15500 рублей ассигнациями и 500 червонных осталось 8790 рублей ассигнациями и 400 червонных. Таким образом, расход неполного дня составил 6710 рублей ассигнациями и 100 червонных [40]. На экстраординарные суммы и аппетиты были экстраординарными.
  
   В дальнейшем изъятие экстраординарных сумм, продолжавших ежемесячно в размере 10 тыс. руб. отпускаться из казначейства генерал-интенданту 1-й Западной армии Канкрину и отдельно по 5 тыс. - В.С. Ланскому, - стало правилом [41]. Деньги сотнями и тысячами рублей списывались по сомнительным назначениям, включая нерасшифрованные в журнале 'разные по делам службы употребления' и 'особые приказы', даже на покупку бумаги и чернил [42]. В ответ же на просьбу Ланского 'согласить подрядчика, который бы взял на себя продовольствие больных и раненых' (т.е. выделить на это определенные суммы из армейской казны) последовал отказ [43]. По мнению Кутузова и его окружения, эти тяготы должны были исполнять гражданские губернаторы, которые эту повинность, естественно, исполняли плохо, и раненые, развезенные из армии, голодали. Неважно, за чей счет они питались. Но выздоровев, они были обязаны снова встать в строй!
  
   Основой сплочения камарильи, безусловно, были не мелкие хищения из казны, а крупные материальные и денежные злоупотребления, легкие и возможные в обстановке разграбления нескольких губерний, и когда вся Россия, напрягаясь в Отечественной войне, высылала в армию средства, продукты, прочие материальные блага и подношения. Экстраординарные суммы были лишь затравкой, от которой, подобно горению фитиля, начинался мостик к выстрелу поистине сказочных возможностей по следующему пути:
  
   Куда более значительный оборот материальных ценностей составляли трофеи и грабежи. В прифронтовой полосе разграблены были целые уезды, включая множество оставленных поместий. Русские мемуаристы, участники Отечественной войны, писали о большом рынке в Тарутинском лагере, на котором 'солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой. Здесь... в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов... забывались на минуту и военное время, и обстоятельства и то, что Россия уже за Нарою' [44].
  
   Подобные базары, как неизбежная гримаса войны, были практически во всех русских лагерях. По воспоминаниям А.Х. Бенкендорфа, в лагере его небольшого отряда из партизанского соединения Винценгероде, 'золото и серебро... обращались в таком изобилии, что казаки, которые могли только в подушки седел прятать свое богатство, платили тройную или более стоимость при размене их на ассигнации' [45]. Что же говорить о масштабах главного, тарутинского рынка? Так обмен награбленного на установленные и более годные для использования после войны средства платежа (легализация), в 3-4 раза увеличивал начальный капитал. Каждые 300 руб. ассигнациями, полученные из экстраординарных сумм, в тот же день, 'не отходя от кассы', могли стать 1000 руб. в драгоценных металлах, вновь обменяться на ассигнации из какого-то другого источника (у евреев), и вновь на золото. Этот поток золота позволял подступиться к ещё более крупным делам с подкупами и поставками, делая новый мощный 'подъём'. Вот каким путем, имея постоянный доступ к казенным деньгам, можно было проворачивать грандиозные спекуляции.
  
   Ежемесячно положенные 15 тыс. ассигнациями легко превращались в 150, 300 и более тысяч, - сколько можно было 'содрать' с императора за крупный выигранный бой, но без сурового военного риска. А ведь это был лишь один из ручейков огромного оборота! И зачем тогда какой-то там бой было давать? Прилипалы, однако, не ограничивались обогащением, требуя себе престижных ролей при армии, чем существенно затрудняли управление войсками.
  
   Ермолов рассказывает: 'Совсем другого человека видел я в Кутузове, которому удивлялся в знаменитое отступление его из Баварии... Прежняя предприимчивость, многократными опытами оправданная, дала место робкой осторожности. Легко неискусно лестию могли достигнуть его доверенности, столько же легко лишиться ее действием сторонних внушений! Люди приближенные, короче изучившие его характер, могут даже направлять его волю. Отчего нередко происходило, что предприятия при самом начале их или уже проводимые в исполнение, уничтожались новыми распоряжениями. Между окружавшими его, не свидетельствующими собою строгой разборчивости Кутузова, были лица с весьма посредственными способностями, но хитростью и происками делались надобными и получали значение. Интриги были бесконечные; пролазы возвышались быстро; полного их падения не замечаемо было'. Не будучи в состоянии морально переживать этот бардак, генерал дважды подавал главнокомандующему рапорты об удалении себя от должности, но они остались без ответа. 'Остался я принадлежать главной квартире, свидетелем чванства разных лиц, возникающей знатности, интриг, пронырства и происков' [46].
  
   Вот как меняет представление о полководце конкретная исполняемая военачальником задача! На самом-то деле, разницы никакой не было. Кутузов в России продолжал делать ровно то, что умел семь лет назад на Верхнем Дунае - отступал с арьергардными боями, не обладая искусством дать врагу настолько успешного сражения, чтобы оторваться от преследования. Для этого ему и пришлось бросить Наполеону Москву, как ящерице хвост. Да только хвост был не его, а чужой - кровь и плоть России, которые понемногу переходили обратно на родину, - в другие карманы.
  
   'Всё идёт навыворот, - писал о положении дел в Тарутино Д.С. Дохтуров, - Всё, что я вижу, внушает мне полнейшее отвращение' [47].
  
   'Я в Главную квартиру почти не езжу, она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а ещё более во всей армии эгоизм, несмотря на обстоятельства России, о коей никто не заботится', - сетовал Н.Н. Раевский [48].
  
   Такие же воспоминания об интригах и беспорядках в главной квартире Кутузова оставили дежурный генерал 2-й Западной армии С.Н. Марин, адъютант Барклая - А.А. Закревский и упоминавшийся выше при описании событий под Царевым-Займищем офицер квартирмейстерской части А.А. Щербинин. Последний также панегирически и подробно описал эпизод типичного кутузовского, 'султанского' самодурства перед Тарутинским боем, повлекшего, помимо крупных тактических неурядиц в действиях войск, удаление из армии начальника секретной квартирмейстерской канцелярии подполковника Эйхена 2-го, известного своей безупречной репутацией, и неожиданного возвышения ничем ранее не примечательного капитана Брозина. Попытка полководца убрать из армии А.П. Ермолова, по словам Щербинина, была предотвращена П.П. Коновницыным [49, 50, 51].
  
   Посреди этого вертепа Кутузов, по возрасту, здоровью и характеру своему, выглядел бездействующим, 'мало показывался, много спал и ничем не занимался... В армии был всеобщий ропот против главнокомандующего' [52]. По свидетельству генерал-аудитора С.И. Маевского, для него утомительно было поставить два десятка подписей [53]. Но не так всё было просто. Дело заключалось в том, что, в отличие от принятого в русской армии авторитета единоначалия, основой кутузовского стиля командования был притащенный им в армию из дипломатии и кулуаров императорского двора, экономный для собственных усилий фаворитизм, - перепоручение своим приспешникам тех или иных областей и полномочий. Сколько бы Кутузов не спал, он всегда зорко следил, чтобы фавориты были лояльны и исполняли свои функции, а если где возникал протест или тихий саботаж, - резко, даже злобно и истерично, применял своё единоначальное положение.
  
   Поэтому, памятуя, что 'рыба гниет с головы', нельзя согласиться с выводом Н.А. Троицкого (кстати, противоречащим им же самим поднятым историческим материалам), что 'сам Кутузов не проявлял большой активности в Тарутинских интригах', и ставящим ему в упрек лишь отсутствие инициативы в руководстве войсками [54]. Очень даже проявлял, просто такое явление как интриги по самой своей природе скрыто от большинства наблюдающих.
  
   Справедливости ради, надо сказать, что были в окружении Михаила Илларионовича люди исключительно умные и работоспособные, - К.Ф. Толь, П.П. Коновницын, С.И. Маевский, - своего рода 'негры', плодами усилий и размышлений которых пользовался главнокомандующий (ловко он 'обштопал' блестящую идею Толя в Филях). Тот же Коновницын писал из Тарутина жене: 'Я жив, но замучен должностью, и если меня делами бумажными не уморят, то по крайней мере совсем мой разум и память обессилят. Я иду охотно под ядра, пули, картечи, только чтоб здесь не быть' [55]. Коновницын неоднократно просил помощи в делах у более опытного Ермолова, препровождая к нему дела 'огромными кучами', но кутузовская система отношений, в которой Петр Петрович был вынужден подлаживаться под Михаила Илларионовича, а Алексей Петрович, ориентирующийся на моральные качества Барклая, этого всячески избегал, отталкивала их друг от друга все дальше [56].
  
   Среди всей этой грязи, сам М.И. Кутузов опять ярко блеснул дипломатически. Ему удалось убедить прибывшего в Тарутино после Виньковского боя посланца Наполеона - маркиза Ж.А. Ло де Лористона в том, что он яко-бы заинтересован в заключении мира, и будет ходатайствовать об этом перед Александром I. Для этой цели главнокомандующий употребил всю свою изобретательность, которой ему так не хватало в военном деле. Он умело сделал отсрочку через посыльных, дабы обдумать линию своего поведения; нарядился в парадный мундир, который обычно не носил, 'эполеты он попросил у Коновницына: его собственные ему казались недовольно хороши' [57]. Скрывая поредевшую численность и определенный упадок духа русских войск, 'армии было велено разложить множество огней... варить кашу с маслом и петь песни' [58]. В ходе эмоциональной, провоцирующей на искренность беседы 'хитрый военачальник уловил доверчивость посланного, и он отправился в ожидании благоприятного отзыва' [59]. После отъезда наполеоновского посланника 'мирные предложения были посланы в Петербург с курьером, но курьеру приказано было попасться в руки неприятелю, и Наполеон уверился в мирных расположениях Кутузова. Между тем через Ярославль был послан другой курьер к государю с просьбой не соглашаться ни на какие условия. Французы стояли перед нами в бездействии и ожидали ежедневно ответа о мире' [60]. Наконец-то Михаилу Илларионовичу, как он и надеялся при отъезде из Петербурга, удалось серьезно обмануть Бонапарта.
  
   Однако, за пределами дипломатии все оставалось, как есть. Собственно военные мысль и служба претерпевали глубочайший упадок. Две трети кутузовских 'симбионтов' были проходимцами. Они делали себе положение, сколачивали состояния, крутили-вертели, на потребности войны не очень оглядываясь. Система фаворитизма предполагает, что делились со своим благодетелем за покровительство (иначе надо признать, что он на старости лет повредился умом, а в глупости Кутузова не упрекнешь). Эта система обусловила полное отсутствие оперативно-тактического прогресса, который лежит вне её приоритетов. Говоря современным языком, кутузовская система командования была насквозь коррупционной.
  
   Трудно сказать, насколько эти процессы замедлили материальное и физическое восстановление русской армии. По имеющимся документам и сведениям, нехватка снабжения так и не была изжита в полной мере, как то консервативные патриотические историки уверяют. В конце сентября, по прибытии в лагерь, армия нуждалась в самом необходимом. Даже по состоянию на 1 октября армейские корпуса были удовольствованы провиантом в среднем на 2-4 дня, а фуражом - безо всякого запаса [61]. Полушубки, уже нужные в холодные осенние ночи, распределялись только по караулам. Солдаты ходили в лаптях [62]. Не смотря на поддержку всей страны, основные проблемы с зимним обмундированием и лазаретным делом не удалось до конца решить ни в Тарутино, ни в ходе преследования Наполеона.
  
   При Кутузове (чья граничащая с геноцидом 'забота' о раненых была общеизвестна) 'завелось, что интендант почти один занимался частию госпитальной', госпитали также поручались гражданским губернаторам позади армии лежащих губерний. Ситуация вернулась к законному и предписанному порядку, при котором 'главное дежурство имело о них непосредственное попечение' лишь во время перемирия 1813 года (то есть, после смерти 'спасителя', когда к руководству русской армией приступили генералы из штаба Витгенштейна). Поэтому, 'когда начали преследовать неприятеля, часть госпитальная была самая печальная и вместе затруднительная' [63]. Войска часто наступали полуголодными. Для лошадей, подобно французам, снимали солому с крыш. И, видимо, не в одних только трудностях доставки грузов по разоренной местности было тут дело.
  
   В системе отношений, пестуемой М.И. Кутузовым, совершенно чужд и не нужен был М.Б. Барклай де Толли, который 19 сентября, на следующий день после отыскания тарутинской позиции, подал рапорт об увольнении от исправляемой должности по болезни. Он отбыл от армии 22 сентября и в Тарутинском лагере ничего не исполнял и фактически не присутствовал. Мнение о том, что Кутузов окончательно 'подъел' его в Тарутино, высказанное, в частности Н.А. Троицким [64], является ошибочным, основанным на том, что трудно отрешиться от баек о Тарутинском маневре, владевших сознанием исследователей советского поколения. Само слово 'маневр' воспринимается как что-то быстрое, в то время как шествие русской армии от Москвы в Тарутино продолжалось целых двадцать дней. За это время главнокомандующий вполне справился с 'доеданием' Барклая. Его рапорт Михаил Илларионович немедленно сопроводил Александру I со своим согласием, 'уважая сие обстоятельство' [65]. Потеря выдающегося и нравственно безупречного генерала для него была желанным моментом, а не утратой для армии.
  
   Содержание документа обнаруживает, что с Барклая довольно было уже событий отступления от Царева-Займища до Красной Пахры. Страдающий генерал в поразительно вежливой форме изложил Кутузову все своё негодование его методами управления, сумбурными и противоречивыми распоряжениями в ходе длительного марша: 'Во время решительное, когда грозная опасность отечества вынуждает отстранить всякие личности, вы позволите мне, князь, говорить вам со всею искренностию и обратить ваше внимание на все дурное, которое незаметно вкралось в армию или без вашего соизволенья, или не могло быть вами замечено. Управление армиею, так хорошо установленное, в настоящее время не существует. Ваша светлость начальствуете и даете приказания, но генерал Беннигсен, и все те, которые вас окружают, также дают приказания и отделяют по своему произволу отряды войск, так что тот, кто носит звание главнокомандующего, и его штаб не имеют... сведений до такой степени, что в последнее время я должен был за получением сведений о различных войсках, которые были отделены от 1-й армии, обратиться к Вашему дежурному генералу, но и он сам ничего не знал' [66]. К этому времени Барклай был в курсе и о переваливании Кутузовым на него всей ответственности за оставление Москвы 'начиная со Смоленска'.
  
   'Весьма трудно истолковать, - написал М.Б. Барклай де Толли Александру I, - какую связь между собою могли иметь Смоленск с Москвою, дабы заключать, что занятие неприятелем первого города могло повлечь за собою и взятие последнего' [67]. С этим вполне согласны французские участники событий и историки. Так, Жозеф де Местр по этому поводу заметил: 'Оставление Смоленска столь же повлияло на сдачу Москвы, как и переход французов через Неман. Если бы Кутузов взял на себя труд одержать полную победу при Бородине, Москва, несомненно, уцелела бы. У Барклая было куда больше резона сказать: 'Оставление Москвы вынуждено было сомнительным исходом Бородинской баталии' [68]. Заметим, что 130 лет спустя, при несравненно возросшем размахе и мобильности германских сил вторжения в Великой Отечественной войне, судьба Москвы (на этот раз врагом не взятой) решилась как раз на бородинских рубежах, и даже намного ближе к великому городу.
  
   Хитрый Кутузов, когда хотел добиться своего и замаскировать какие-то неблаговидности, всегда старался сообщить царю что-то приятное. Так и в этом случае, с рапортом на отставку Барклая, в адрес Александра I пошёл другой рапорт: 'Об авангардных боях с французскими войсками и ухудшении продовольственного положения армии противника', к которому Михаил Илларионович, против своего обыкновения, присовокупил строки об успехах генерала Тормасова с приложением его рапортов ('съесть' Барклая было важнее, да вдруг ещё Тормасов теперь в милости у царя с его новым военным планом?) [69]. Барклаю же главнокомандующий ответил на следующий день, уже после того, как послал рапорты в Петербург (чтобы гордый шотландец, одумавшись и прислушавшись снова к чувству долга, на попятный не пошёл), и тут же объявил о его отставке по армии [70].
  
   Таков очередной из примеров справедливости образного выражения о М.И. Кутузове, оставленного С.И. Маевским: 'тех, которых он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо' [71]. Даже А.И. Михайловский-Данилевский, известный как панегирист Кутузова, написал о почитаемом полководце, что тот, 'получив власть главнокомандующего, 'не мог скрыть ни торжества своего, ни памяти оскорбления, что ему сначала предпочтен был Барклай де Толли' [72].
  
   Еще более определенно высказался В.И. Левенштерн, исполнявший обязанности адъютанта М.Б. Барклая де Толли: 'Кутузов понял со свойственной ему проницательностью и хитростью, что вся честь похода будет приписана главным образом Барклаю, подобно тому, как вся честь Бородинской битвы была приписана ему единогласно всей армией. Поэтому он решил удалить его; но так как армия отнеслась бы к этому не сочувственно, то он старался отравить ему жизнь всевозможными неприятностями, а для того, чтобы лучше замаскировать свою игру, он выказывал ему всевозможное уважение... Никто не поверил этой комедии, кроме самого Барклая, который привык во всем поступать чистосердечно' [73]. Сам Михаил Богданович перед отъездом из армии сказал просто: 'Фельдмаршал не хочет ни с кем разделить славу изгнания неприятеля со священной земли нашего Отечества'. И добавил: 'Я вез экипаж в гору, а вниз он скатится сам при самом малом руководстве' [74].
  
   Теперь на очереди быть 'съеденным' оказался Л.Л. Беннигсен, за которого Кутузов уже приступал в первую очередь, как за противника, в отличие от Барклая, допускающего пользование интригой, а потому наиболее опасного. Его задача облегчалась тем, что единого фронта 'антикутузовской' оппозиции эти два военных деятеля никогда не составляли, поскольку Барклай осуждал Леонтия Леонтьевича за его эгоизм и авантюризм.
  
   Известна характеристика М.Б. Барклая де Толли, данная им Л.Л. Беннигсену на поле Бородинского сражения, приведенная в своих воспоминаниях В.И. Левенштерном: 'Этот человек все испортит. Он завистлив. Самолюбие заставляет его думать, что он один способен давать сражения и вести их с успехом. Без сомнения, он талантлив, но он готов употребить свои способности только для того, чтобы удовлетворить свое честолюбие. К великому, священному делу он равнодушен. Я считаю его присутствие в армии настоящим бедствием. Кутузов разделяет мое мнение' [75]. Увы! Честолюбивых бедствий у армии оказалось целых два, одно лицемернее, хуже и бесталаннее другого.
  
   Михаил Илларионович еще до прихода в Тарутино отдалил Беннигсена от своей персоны и от влияния на дела армии путем введения при себе должности дежурного генерала, которую занял П.П. Коновницын. Суть хитрого бюрократического шага заключалась в том, что при этом было переписано положение о действующих армиях, и по новому положению многие функции начальника штаба соединенной армии оказались присвоены дежурному генералу [76]. Это дало основание ряду историков называть Коновницына фактическим начальником штаба Кутузова [77]. Но на деле обязанности начальника штаба оказались распыленными между Беннигсеном, Коновницыным (безукоризненно храбрым и предприимчивым генералом, мало, однако, способным к организации документооборота и канцелярщине, - вспомним вышеприведенное его письмо супруге) и Ермоловым, у которого Петр Петрович, как мы тоже видели, просил помощи. Благодаря прогрессирующим интригам эта тройка не была сплоченной, а вела себя как лебедь, щука и рак в известной басне Крылова. Коновницын, стремясь возвыситься, стал союзником Кутузова в оттирании Беннигсена, а Ермолов, не обязанный помогать дежурному генералу, и не любящий Кутузова, отдалился от них. Штабная работа была частично развалена. Негативные последствия в действиях армии не замедлили проявиться.
  
   Вражда между Кутузовым и Беннигсеном, открывшаяся после грубости Михаила Илларионовича в Филях и его оскорбительного невнимания к советам и возражениям Леонтия Леонтьевича при устройстве Тарутинского лагеря, вспыхнула с новой силой после бестактного вмешательства Александра I. Царь не нашел ничего умнее, как переслать Кутузову письмо Беннигсена с предложениями относительно быстрейшего завершения войны, ибо 'наш добрый старик не окончит ее никогда' [78]. Точно так же самодержец давал Михаилу Илларионовичу письма Ермолова, о чем последний с сожалением узнал от прибывшего к армии генерал-адъютанта князя Волконского, и на сей раз постарался отделаться от 'конфиденциального' предложения рассказать 'отчего Москва оставлена без выстрела' [79]. Любопытно, что подобно тому, как в советском издании 'Записок' А.П. Ермолова менялись фразы, 'бьющие' по Кутузову, так в издании тех же самых 'Записок' 1863 года издания исчезло это авторское примечание Алексея Петровича, свидетельствующее о непорядочности государя.
  
   Произошло это вредное для Л.Л. Беннигсена событие в то же самое время, как в Петербург поступил из Тарутина донос в том, что Леонтий Леонтьевич встречался с Мюратом 'без всякой к тому побудительной причины'. Александр I тревожно относился к свиданиям своих и наполеоновских генералов. В письме к М.И. Кутузову он 'собственноручно выразил, насколько неприличны подобные свидания между генералами, и в особенности приказал заметить генералу барону Беннигсену, что ему это более других непозволительно'. Из соображений соблюдения военной тайны, Михаилу Илларионовичу было дано позволение отослать Л.Л. Беннигсена от армии при необходимости, и скоро главнокомандующий воспользуется этим. Между тем, более всех 'баловался' свиданиями вовсе не Беннигсен, а Милорадович, к которому, за отсутствием у начальника авангарда серьезных конкурентных амбиций, благоволил Михаил Илларионович. Леонтий Леонтьевич участвовал в таковых лишь в связи с пленением одного ганноверского полковника, оказавшегося другом его юности 'по связи семейств их' [80, 81].
  
   Полагают, что поражение Беннигсена ускорилось тем, что глубоко уязвленный, он сам в ответ 'переступил черту'. Не имея превосходного таланта сразиться со своим главкомом в тщательном и заблаговременном распространении лживых и вкрадчивых слухов, он ударил ниже пояса, послав Александру I 'донос на Кутузова в том, что тот оставляет армию в бездействии и лишь предаётся неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака' Повествующий об этом А.А. Щербинин утверждал, что 'Беннигсен ошибался: женщин было две' [82].
  
   Если Леонтий Леонтьевич действительно написал такое, то зря, ибо нельзя нанести недругу ущерб тем, что было давно всем известно, буквально намозолив глаза в Молдавской армии на Дунае и возобновившись сразу после приезда Михаила Илларионовича в Царево-Займище. По воспоминаниям Л.А. Симанского 'С ним ехала девка его в казацком платье' [83, 84].
  
   Ни сладострастность весьма непривлекательного собой на старости лет Кутузова, ни способность Беннигсена дать и проиграть сражение, не были новостью для царя. Он не видел необходимости в сложившейся ситуации 'менять шило на мыло'. Более того, такие 'наветы' в военной среде осуждались. 'Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это - не наше дело', - сказал тогда же, в 1812 году, генерал от инфантерии Б.Ф. Кнорринг, практически одногодок Кутузова, один из нескольких не оправдавших военные надежды Александра 'екатерининских орлов' (это его, кстати, сменил в милости царя М.Б. Барклай де Толли) [85].
  
   Российское дворянско-крепостническое общество начала XIX века было далеко от современных понятий. На сексуальные прихоти господ и эксплуатацию ими зависимых молодых женщин (и не только) смотрели без презрения. К военным талантам и военному делу это не имело отношения. А потому вместо положительного эффекта для Беннигсена такой выпад дал оправдание Кутузову, изобразив из себя жертву злословия, своей властью отделаться от него. Многие генералы и офицеры армии встретили этот шаг главкома с пониманием. Солдатской же массе Леонтий Леонтьевич был безразличен. Удаление Беннигсена произошло уже после того, как русская армия покинула Тарутинский лагерь и началась новая активная фаза войны, в которой, если рассуждать нормальными категориями и понятиями, весьма пригодился бы такой опытный генерал.
  
   В общем и целом, Л.Л. Беннигсен мало похож на мастера интриги, хотя и позволял себе иногда пользоваться ею. Такое мнение большей частью сформировано его участием в убийстве императора Павла I, из-за чего в царской историографии Леонтия Леонтьевича просто не могли снабдить положительными отзывами, а в советской - безосновательно клеймили как иностранца, 'немецкого барона'. Неожиданно сдержанны, не подтверждая обсуждаемых позднейшей историографией 'жареных' фактов, мемуары этого знаменитого генерала, сыгравшего выдающуюся роль в войне четвертой антифранцузской коалиции 1806-1807 гг., но лишенного крупной роли в Отечественной войне. Он предпочитал не говорить о вражде, склоках, личных обидах, не язвить, вместо этого уделяя повышенное внимание обоснованию своей не принятой, будь то Барклаем или Кутузовым точки зрения. Это легко увидеть по тексту его писем.
  
   Иначе, чем было принято в царской и советской историографии характеризует Л.Л. Беннигсена Д.В. Давыдов, рассказывая такой эпизод: 'Прибыв из отряда Милорадовича в главную квартиру, находившуюся в Ельне, Ермолов застал Кутузова и Беннигсена за завтраком: он долго и тщетно убеждал князя преследовать неприятеля с большею настойчивостью... Ермолов просил Беннигсена поддержать его, но этот генерал упорно молчал. Когда князь вышел из комнаты, Беннигсен сказал ему: 'любезный Ермолов, если б я тебя не знал с детства, я бы имел полное право думать, что ты не желаешь наступления; мои отношения к фельдмаршалу таковы, что мне достаточно одобрить твой совет, чтобы князь никогда бы ему не последовал' [86].
  
   Что же касается М.И. Кутузова, то противостоять Наполеону с таким угнетением инициативы ведущих русских генералов, набором бюрократических и коррупционных элементов военного управления и постоянной тактической отсталостью, какие он демонстрировал - было нельзя. Большое счастье для России, что Бонапарт, в свою очередь, переоценил собственные возможности, недостаточно обустроил тыл и подвоз, допустив грубые стратегические просчёты. Их, вместо требовавшихся неотложных усилий по исправлению ситуации, он 'увенчал' упрямой пассивностью московского сидения в ожидании почётного мира от царя, не сознавая, что Александр был таким ослом, какого не перебодать. Несчастная юность, наполовину состоявшая из оппозиции русского монарха своему отцу Павлу I, научила Александра неподвижно противостоять в борьбе за свое достоинство (если только он не чувствовал прямой угрозы своей жизни, как от недовольства русских дворянских верхов). Ко времени создания Тарутинского лагеря Бонапарт уже выбивался из сил и был все менее способен осуществить новые крупные удары и движения.
  
   Впрочем, сам М.И. Кутузов в наступившем 'параличе' Наполеона был почему-то уверен (или просто распространял такую уверенность, - которая одна только ему в упование оставалась) уже к середине сентября. Об этом свидетельствуют как весьма неспешный тарутинский марш, так и его письма домой [87]. 20 сентября главнокомандующий хвастливо пишет П.Х. Витгенштейну: 'После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает' [88]. А как же Москва? О, если бы написанное было точной правдой, без саморекламы!
  
   Безусловно, сентябрьские действия французов были вялыми, оставшись расторопными лишь в грабежах и фуражировках. Но было ли это достаточным признаком, позволяющим судить без оглядки на то, что ещё может предпринять Наполеон? Вероятно, нет. А иначе, почему имели место колебания Кутузова 12-18 сентября, и зачем он так тщательно выбирал закрытое и отдаленное место для лагеря?
  
   Мы не знаем, как могли дальше развернуться события; сколько ещё бы медлил Михаил Илларионович, позволяя разорять Россию в длительной, но не угрожающей его собственному положению войне; если бы император Александр, в военном деле малокомпетентный, неожиданно не обнаружил стремление придать в разгроме Наполеона больше значения войскам Тормасова, Чичагова и Витгенштейна. Царь вознамерился воспрепятствовать Бонапарту в создании новой крупной группировки в Белоруссии для обеспечения 'второго дыхания' Великой армии в глубине России. Затем, совместно с главными силами, самодержец намеревался раздавить обессиленного врага, как щипцами. Стратегически это было мудрее, чем планы хвалимого в качестве непревзойденного стратега Кутузова, который надеялся лишь издергать партизанскими наскоками, заморить голодом и проводить из России главную армию Наполеона, совсем не думая о том, что западнее Днепра у Бонапарта ещё остаются резервы.
  
   Здесь чувствуется рука каких-то петербургских военных советников, посчитавших: пока Кутузов таскает и обессиливает у Москвы самого опасного врага, у них хватит сил разделаться с силами его обеспечения, - Шварценбергом, Ренье, Удино и прочими. Возможно, это был совет из штаба набравшего вес генерала П.Х. Витгенштейна, корпус которого вскоре превратился в самостоятельную армию. С.В. Шведов указывает, что подобные мысли высказывались всё тем же М.Б. Барклаем де Толли и даже Чичаговым. Вероятно, Александру нравилось и то, что этим создавалась конкуренция кунктатору Кутузову, которая одна только могла заставить его пошевелиться.
  
   Этому плану, доставленному М.И. Кутузову из Петербурга флигель-адъютантом царя полковником Чернышевым и снискавшем положительную оценку Клаузевица [89], он в своём неустойчивом положении не рискнул возражать. В результате Михаил Илларионович был вынужден держать в уме необходимость активизации собственных действий, которую он по своей ленивой, опасливой и склочной (не с врагом, но со своими же генералами-конкурентами) натуре, всячески избегал. Она заставила его вытребовать к себе в главную армию последнего опасного конкурента - генерала А.П. Тормасова, которого он ранее пытался держать в отдалении (ослабив тем Чичагова, который вновь, как в Бухаресте, становился его конкурентом).
  
   Положительной стороной 'тарутинского сидения' было то, что изнуренная армия получила передышку. Михаил Илларионович развел недюжинную хозяйственно-распорядительную деятельность, хорошо знакомую ему по губернаторским должностям. В личные кошельки ушло много, но немало средств и оставалось. Вещевые и провиантские дела армии поправлялись. Еще 13 сентября главнокомандующий предписал губернаторам доставить для армии 100 тыс. полушубков, 100 тыс. пар сапог и 120 тыс. пар лаптей [90]. Из них по интендантским ведомостям армия получила 60 тысяч комплектов, хотя большею частью уже за Смоленском [91]. Были приняты меры к розыску и охране всех транспортов с продовольствием, направляющихся к армии в радиусе ста верст [92]. В результате, к середине октября составился запас продовольствия на 10 дней. Много внимания Кутузовым и его окружением стало уделяться развитию партизанского движения - 'малой войны', - в которой, из нежелания воевать самому, осторожно поощрялись даже 'варварские', крестьянские и народные ее формы.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 439 с приложением к нему, с. 353, 358.
   2. Там же, с. 353.
   3. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 97.
   4. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: 'Образование', 1911. С. 60, 69.
   5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 38, с. 52,54.
   6. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 93.
   7. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-учетного архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 72-73.
   8. Там же, с. 73.
   9. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 19.
   10. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 95-97.
   11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 209, 210-211. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 101, 102-103.
   12. Брандт Г. Из записок прусского генерала от инфантерии Брандта о походе Наполеона в Россию в 1812 г. // Военный сборник. 1870. N 4. С. 262.
   13. Вильсон Р.-Т. Дневник и письма 1812-1813. СПб.: 1995. С. 163.
   14. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 210. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 102.
   15. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 73.
   16. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 210, 211. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 102, 103.
   17. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1911. С. 72.
   18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 387, с. 305.
   19. Там же, док. N 257, с. 224.
   20. Там же, док. N 284, с. 245.
   21. Там же, док. N 413, с. 320-321.
   22. Там же, док. N 531, с. 432.
   23. Там же, док. N 297, с. 251.
   24. Там же, док. N 282, с. 243.
   25. Там же, док. N 420, с. 325.
   26. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 19.
   27. Дубровин Н.Ф. Русская жизнь в начале XIX века // Русская Старина. 1901. N 12. С. 480-481.
   28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 460, с. 377-378.
   29. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 333.
   30. Там же, с. 333-334.
   31. Глинка С.Н. Записки С.Н. Глинки. СПб.: Издание редакции журнала 'Русская Старина', Типография Товарищества 'Общественная Польза', 1895. С. 168.
   32. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений. 1897. Т.8. С. 402-404.
   33. Секретное письмо кн. Кутузова-Смоленского А.М. Римскому-Корсакову // Русская Старина. 1897. N 9. С. 682.
   34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 55, с. 69.
   35. Гарнич Н. Ф. 1812 г. М.: Гокультпросветиздат. 1952. С. 161.
   36. Ульянов А.И. Тарутинский лагерь: 'неудобные' факты // Калужская губерния в Отечественной войне 1812 года. Материалы научной конференции, посвященной 181-й годовщине Малоярославецкого сражения. - Малоярославец: ГП 'Малоярославецкая типография', 1994.
   37. Цит. по: Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 234.
   38. Давыдов Д.В. Сочинения. М.: 1962, С. 509.
   39. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 19, 24.
   40. Там же, с. 25.
   41. Там же, с. 141, 159, 185, 221, 257, 269, 289, 308.
   42. Там же, см. напр.: с. 40, 159, 221.
   43. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 376, с. 300.
   44. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше. Австрийских владениях, Пруссии и Франции с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1813 год. М.: 1870. С. 39.
   45. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 109-111.
   46. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 213-214, 216. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 106, 108.
   47. Дохтуров Д.С. Письма Д.С. Дохтурова к его супруге во время войн 1805-1813 годов. Русский Архив. 1874. N 1. С. 1100.
   48. 1812-1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. Личные письма генерала Н.Н. Раевского. Записки генерала М. С. Воронцова. Дневники офицеров русской армии. М. Терра. 1992. С.128.
   49. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1914. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. С. 220, 223-224.
   50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, прим. 1 к док. N 291, с. 248.
   51. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 233.
   52. Русские мемуары. Избранные страницы 1800-1825 гг. / Н.Н. Муравьев. Записки. М.: 'Правда', 1989. С. 142.
   53. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 153.
   54. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 233.
   55. Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Часть 8. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1904. С. 111.
   56. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 215-216. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 107-108.
   57. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-учетного архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1914. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. С. 222.
   58. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 85.
   59. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 213. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. Там же, с. 105.
   60. Русские мемуары. Избранные страницы 1800-1825 гг. / Н.Н. Муравьев. Записки. М.: 'Правда', 1989. С. 142.
   61. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 520, с. 424.
   62. Там же, док. N 466, с. 380.
   63. Там же, Том 4. Часть 2, Приложение 17, с. 708.
   64. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 238.
   65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 418, с. 323-324.
   66. Попов А.Н. Отечественная война 1812 года. Т. 3. Изгнание Наполеона из России // Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры. М.: 'Минувшее', 2010. С. 26-27.
   67. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Том 43. Док. N 101, с. 292.
   68. Цит. по: Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 237.
   69. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 417, с. 322-323.
   70. Там же, док. NN 431, 432, с. 331-332.
   71. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 154.
   72. Цит. по: Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 237-238.
   73. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1901. N 1. С. 108-109.
   74. Мелентьев В.Д. Фельдмаршалы Победы. Кутузов и Барклай-де-Толли. СПб.: 'Питер', 2012. С. 131.
   75. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1900. N 12. С. 579.
   76. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 214. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 105-106.
   77. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 235.
   78. Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". - 1994. - 67-73.
   79. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 215.
   80. Там же, с. 212. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 104.
   81. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 54, с. 68.
   82. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-учетного архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1914. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. С. 226.
   83. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина. 1910. N 7. С. 167-168.
   84. Симанский Л.А. Журнал участника войны 1812 г. // Военно-исторический сборник. 1913. N 2. С. 162.
   85. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897, Т. 3, с. 120.
   86. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий Д.В. Давыдова // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Часть I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 60.
   87. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 421, с. 325.
   88. Там же, док. N 425, с. 328.
   89. Карл фон Клаузевиц. 1812 год. Поход в Россию. М.: 'Захаров'. 2004. С. 110-111.
   90. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 387, 448, с. 305, 367.
   91. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 247-248.
   92. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 53, с. 64-67.
  
  
   8.3. Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  
   В период до оставления Москвы французами, с повеления и одобрения М.И. Кутузова было создано 10 партизанских отрядов для малой войны на коммуникациях противника. Подсчет этот его собственный, из декабрьского рапорта Александру I: 'При отступлении Главной армии в крепкую тарутинскую позицию поставил я себе за правило, видя приближающуюся зиму, избегать генерального сражения; напротив того, вести беспрестанную малую войну, а для того поставил я десять партизанов на ту ногу, чтобы быть в состоянии отнять все способы у неприятеля, мыслящего в Москве найти в изобилии всякого рода продовольствие' [1]. Отряды продолжали отделяться и в дальнейшем, в ходе преследования Наполеона.
  
   Не один Кутузов, и не первым, как принято ошибочно полагать, создавал партизанские отряды, но он правильно распознал в них одно из главных средств ведения отечественной войны. Это были отнюдь не отряды из разных слоев оккупированного населения и отставших солдат, известные нам по Великой Отечественной войне ХХ века, а исключительно армейские, 'летучие' отряды. Ни Михаил Богданович, ни Михаил Илларионович население поднимать не собирались, рассматривая его лишь как благоприятную среду для действий армейских партизан. Наоборот, в зоне русской юрисдикции несанкционированные отряды преследовались как мародерские. Лишь начало стихийной народной войны начало властно диктовать свое. Требовалось как-то контролировать и направлять народное движение; вернее же, - не было никакой возможности карать крестьян за разбойное поведение в зоне французской оккупации, а вскоре стала заметной большая от него польза. Оттого и допускалось присоединение крестьян к армейским партизанским формированиям, а затем - даже поощрение самочинных партизанских отрядов.
  
   Вслед за созданным М.Б. Барклаем де Толли отрядом генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде, Кутузов вечером 22 августа, буквально накануне Бородина, одобряет создание второго партизанского отряда под командованием подполковника Д.В. Давыдова. По своему осторожному, не приемлющему быстро загораться новеллами военного дела характеру, он, в отличие от Барклая (сразу давшего довольно сил первому партизанскому отряду), определяет его в мизерном составе. 'Светлейший согласился послать для пробы одну партию в тыл французской армии, но, пролагая успех предприятия сего сомнительным, определяет на оное только 50 гусар и 80 казаков'. Давыдов возражал, что 'для пользы людей мало' и просил, чтобы ему дали 1000 казаков. На это представлявший его перед Кутузовым князь П.И. Багратион ответил: 'Он более не дает!.. Я не понимаю опасений светлейшего. Стоит ли торговаться из-за нескольких сотен человек, когда дело идет в том, что в случае удачи, он может лишить неприятеля подвозов, столь ему необходимых... Я бы дал тебе с первого разу 3000, ибо не люблю ощупью дела делать, но об этом нечего и говорить; князь сам назначил силу партии; надо повиноваться' [2].
  
   Давыдов в своих воспоминаниях писал и о том, что М.Б. Барклаем де Толли еще до прибытия к армии М.И. Кутузова было поручено генералу А.П. Ермолову 'образовать легкий отряд' под командованием генерала И.Е. Шевича с участием казаков генерала И.К. Краснова. Это был первый опыт 'смеси войск' и Ермолову пришлось преодолевать сопротивление генерала атамана М.И. Платова, в чем он и преуспел [3]. В таком случае, это был второй, организуемый штабом Барклая партизанский отряд, не начавший свои действия и прекративший существование в связи с переменой командования русской армией и смертью 24.08.1812 г. генерала Краснова; тогда отряд самого Давыдова по времени формирования оказывается в Главной армии третьим, а на всех театрах войны - даже четвертым.
  
   При отступлении от Бородина до Москвы продолжать партизанское дело было недосуг. Но именно оставление столицы дало новый толчок его развитию, а продолжателем оказался Ф.Ф. Винценгероде, вынужденный с ограниченными силами прикрывать сразу несколько направлений - от петербургского до владимирского. Для этих целей Винценгероде отделяет от своего 'партизанского войска' отряды генерал-майора А.Х. Бенкендорфа, полковника Иловайского и майора В.А. Пренделя, становясь ещё одним, помимо Барклая и Кутузова, организатором летучей войны [4, 5].
  
   Примерно в то же время и по тем же причинам приходит к использованию партизанских форм штаб П.Х. Витгенштейна. С 11 (23) августа, то есть, еще до разрешения, данного М.И. Кутузовым на создание малого отряда Д.В. Давыдова, под Полоцком начали действовать корпусные партизаны под командованием полковника М.И. Родионова 2-го. Не смотря на слабость сил 1-го пехотного корпуса по сравнению с Главной армией, отряд был образован в составе казачьего полка и трех приданных эскадронов, т.е. в 6 раз крупнее отряда Давыдова; и это позволило Родионову не скитаться по периферии, а сразу приступить к действиям. Уже 22 августа он разбил один из французских маршевых батальонов и эскадрон вражеского 7-го конно-егерского полка [6]. С 26 августа (5 сентября) ведут начало своих боевых дел партизаны 3-й русской армии А.П. Тормасова, в успешном поиске за рекой Стырь захватившие неприятельскую квартирмейстерскую команду [7].
  
   Из 'витгенштейновых' партизан к концу кампании 1812 года большую известность и славу приобрел генерал-майор, будущий генерал-фельдмаршал И.И. Дибич. Его и следует считать самым удачливым (но не знаменитейшим в нашей кособокой истории) партизаном, поскольку он сумел своим небольшим отрядом парализовать два прусских корпуса генералов Йорка и Массенбаха, а затем, в ходе переговоров, привлечь 18000 пруссаков на свою сторону. Это имело решающее значение в поражении войск французского маршала Макдональда, положив начало новому союзу России и Пруссии [8, 9]. В своих дипломатических талантах и знании языков Дибич соперничал с Кутузовым, выгодно отличаясь от последнего хорошим пониманием тактики. Одолевая в то время начала генеральских чинов, он получил за свой подвиг только 10 тыс. рублей ассигнациями единовременно. Его звезда взойдет в заграничных походах, после смерти Михаила Илларионовича, где Дибич будет воевать смело и решительно, твердо отстаивая свою точку зрения на военных советах. Через 17 лет Дибич, выступая в роли наследника Каменского, впервые приведет русскую армию к прорыву на Константинополь, но и это его достижение будет утрачено не умеющим делать подлинно великие дела, болтающимся в кругу надуманных политических концепций Николаем I.
  
   По пути в Тарутино, наряду с тактическими и стратегическими идеями Ермолова, Беннигсена и Толя, Михаил Илларионович проникается идеей партизанской войны, не требующей вступления в крупные сражения, зато сулящей хорошие перспективы. 9 сентября он вспоминает о Давыдове, и 11 числа упоминает о действиях его отряда в рапорте Александру I. Наконец-то к Давыдову направляется подкрепление, без которого тот был вынужден обретаться в дальних французских тылах между Вязьмой и Гжатском [10].
  
   В Красной Пахре под влиянием положительного опыта Винценгероде происходит преобразование отряда генерал-майора И.С. Дорохова в крупный партизанский отряд. На подходе армии к Тарутино из Мариупольского гусарского полка и 500 казаков был составлен и отряжен на Кубинку отряд полковника, князя-рюриковича И.М. Вадбольского [11]. Уже в Тарутинском лагере один за другим создаются отряды или, как их ещё называли, 'партии' (в смысле - малые части) поручика М.А. Фонвизина, капитанов А.С. Фигнера и А.Н. Сеславина (бывший адъютант Барклая), майора С.И. Лесовского, полковников И.Ф. Чернозубова, И.Е. Ефремова, Н.Д. Кудашева [12].
  
   Наиболее удачливые командиры партизанских отрядов Давыдов, Фигнер и Сеславин (и, конечно же, родственник главнокомандующего, князь Кудашев) пользовались благорасположением Михаила Илларионовича, он охотно хлопотал перед царем о чинах и наградах армейским партизанам, дававшим ему возможность наполнять победными реляциями свои военные сводки [13].
  
   Кутузовского расположения к Фигнеру не умеряла и крайняя жестокость последнего, по мнению Давыдова и других осведомленных офицеров русской армии проявлявшего алчность к смертоубийству, варварство и бесчеловечие. 'Едва узнал он о моих пленных, как поспешил ко мне с просьбой дозволить растерзать их каким-то новым казакам, еще, по его мнению, 'ненатравленным' - рассказывает Давыдов. Узнав от него, что он не расстреливает пленных, Фигнер предложил: 'Ну, так походим вместе, и ты верно бросишь эти предрассудки' [14]. Самостоятельные рейды Фигнера (тот не любил воевать с кем-либо во взаимодействии) Давыдов называл не иначе, как 'кровавыми поисками' [15].
  
   По характеристике П.Х. Граббе, 'Этот человек, по примечательным своим дарованиям и злодействам, заслуживает и внимания, и омерзения. Хитрый до коварства, неустрашимый, вкрадчивый, умный, он скоро сделался партизаном замечательным и в следующем году кончил свою страшную жизнь в водах Эльбы от неприятельской пули. Его лучшею и частою забавою было, внушив ласковым разговором с пленными офицерами веселость и доверие к себе, убивать их неожиданно из пистолета и смотреть на предсмертные их мучения'. Фигнер 'был скорее разбойничий атаман, чем партизан благоустроенной армии' [16].
  
   Кутузов, которому тоже вполне подошла бы такая характеристика (разве что не стрелял, но в своих интригах офицеров и генералов как блины съедал), в донесении царю восславил 'великость духа' Фигнера, о коей известно 'не токмо нашей армии, но и неприятельской' [17]. Михаил Илларионович восхищался им в даже личном письме к собственной супруге Е.И. Кутузовой: 'Письмо это получишь через Фигнера... Посмотри на него пристально, - это человек необыкновенный. Я такой высокой души еще не видал, он фанатик в храбрости и в патриотизме, и бог знает чего он не предпримет' [18]. Наполеон в свою очередь отозвался о Фигнере так: 'Немецкого происхождения, но в деле настоящий татарин' [19].
  
   Это было прагматично, - прекрасны все, кто полезны, а 'попиариться' на чужих подвигах, скрывая, когда надо, их тёмные стороны, Михаил Илларионович умел. Кроме того, Кутузов использовал Фигнера для того, чтобы исхлопотать у царя прощение и избавить от суда бывшего псковского вице-губернатора М.И. Бибикова, обвиняемого в преступлении, подвергавшем его лишению прав и преимуществ, что составляло пятно для старинного дворянского рода Бибиковых (Е.А. Кутузова - урожденная Бибикова) [20]. 'Искренний' восторг, однако, не помешал Кутузову представить Фигнера к чину на один меньше, нежели Давыдова и Сеславина [21]. Об их розни он, видимо, знал, и подхлестывать пересуды не хотел.
  
   Впрочем, то, что осуждалось среди офицеров, причастных к главному русскому лагерю, на периферии войны было нормой. А.Х. Бенкендорф свидетельствует: 'было до крайности трудно спасать жизнь пленных... особенною жестокостью в этих ужасных сценах была необходимость делать вид, что их одобряешь, и хвалить то, что заставляло подыматься волосы дыбом' [22]. Особенно зверствовали во множестве присоединявшиеся к партизанским отрядам обездоленные крестьяне.
  
   Русское командование не сразу определилось, что делать с такими добровольными помощниками. Так, Бенкендорф поначалу 'получил приказание обезоружить крестьян и расстреливать тех, кто будет уличен в возмущении' [23]. Если такие поползновения исходили преимущественно из Петербурга, то Кутузов, в характере которого прагматизм преобладал над человеколюбием, рассудил правильно, и не мешал ни командирам партизанских отрядов привлекать на свою сторону крестьян, ни крестьянам причинять Наполеону как можно больший ущерб.
  
   К концу тарутинского сидения и в ходе начавшегося преследования противника в штаб армии начала стекаться информация о невиданной эффективности партизанских действий, и со стороны Михаила Илларионовича происходит новый к ним мощный толчок. Восьмого октября подкрепляются партизанские отряды, напрямую к партизанским действиям подключается М.И. Платов, от которого и раньше брали в поиски отдельные казачьи эскадроны и полки. 16 октября двумя казачьими полками вновь усиливается отряд Давыдова; с шестью полками направляется к Гжатску генерал-адъютант граф Орлов-Денисов [24]. На следующий день получает приказание идти к Смоленску генерал-майор А.П. Ожаровский, в его отряд впервые включается конная артиллерия [25]. 24 октября 1812 года, Кутузов послал царю реляцию о подвигах крестьян Калужской и Московской губерний, закончив ее просьбой 'возбудить подобное соревнование в жителях прочих наших губерний' [26]. Инструктируя командиров отрядов, он обязывал 'ободрять мужиков подвигами, которые оказали их товарищи в других местах', и даже 'отобранным у неприятеля оружием вооружать крестьян', впрочем, только тех, кто будет действовать в соединении с армейскими отрядами, о чем свидетельствуют приписки: 'отчего ваш отряд весьма усилиться может' [27]. Кутузовские приказы, распоряжения и переписка начинают пестреть словосочетаниями 'мои партизаны', 'наши партизаны' [28].
  
   Понятное дело, что эффективно руководить разночинным партизанским движением на оккупированной территории Кутузов и его штаб не могли. Но, не будучи в числе наиболее жестоких помещиков, Михаил Илларионович весьма прогрессивно не сторонился, и под ожиданием долгожданного успеха пришел к мысли поощрять его через армейские партизанские отряды. К этим нетрадиционным для дворянского сознания мерам Кутузов был подготовлен своей обширной деятельностью в должностях военного губернатора и управителя нескольких российских губерний. Ему неоднократно приходилось разбирать жалобы на действия помещиков, и в ряде вопиющих случаев, разбирая дела по закону, он становился на сторону крестьян. Так, ещё в 1801 году, по его предложению была предана суду помещица Гдовского уезда Петербургской губернии Славищева [29]. Восемью-девятью годами позже Кутузов успешно манипулировал не всегда благоприятным к России мнением населения Литвы. К ещё более интенсивному манипулированию тонко чувствующего социальные грани Михаила Илларионовича побуждали военные неудачи, заставлявшие его надеяться на разрушение французского тыла.
  
   Как выяснилось, самодеятельных и крестьянских партизанских отрядов возникло в несколько раз больше чем армейских. Они порой, как утверждала советская историография, достигали значительной численности. Отряд Герасима Курина насчитывал почти 6 тысяч бойцов, Ермолая Четвертакова - 4 тысячи, Фёдора Потапова - 3 тысячи. Возглавляли их как сами крестьяне, так и выходцы из других сословий [30].
  
   В царских источниках, наоборот, выпячивается деятельность пусть небольших, но во главе с местными помещиками и представителями властей отрядами, таких, как, к примеру, отряды помещика П.И. Энгельгардта, коллежского асессора С.И. Шубина, прапорщика П. Храповицкого и предводителя дворянства Пореченского уезда Баранцева. Энгельгардт был схвачен французами и расстрелян по доносу собственных крестьян. Погиб и Шубин, а Баранцев умер после ликвидации его отряда, вероятно, от простуды и ран. Храповицкого пленили, пытали, он сумел бежать. Лишь после описаний деятельности таких отрядов утверждается: 'Отличились и многие крестьяне' и описывается подвиг крестьянина С. Силаева, под угрозой расстрела не выдавшего врагу сведения о дорогах и спасшего от разорения город Белый [31]. В целом же, описания партизанского движения, сделанные в монархический период, отличаются меньшей 'лубочностью', чем советские, не уклоняясь от описаний разгрома карателями множества партизанских отрядов и открывая, чего стоила русскому народу хваленая 'стратегически безупречная' кутузовская война.
  
   Заметную роль в организации партизанского движения играл генерал А.П. Ермолов, не акцентировавший на этом внимания в своих 'Записках'. Но эту дань ему отдает Д.В. Давыдов, утверждая, что это Ермолов после совета в Филях ходатайствовал перед Кутузовым о развертывании партизанской войны. Наиболее частыми гостями у генерала Ермолова были Сеславин и Фигнер, как артиллерийские офицеры. Ермолов заботился о необходимой конспирации движения партизанских групп и отрядов (в частности, это он предложил Кутузову кандидатуру Фигнера и готовил его в первое задание на разведку в Москву). Непосредственно от Ермолова партизаны получали приказы на сбор сведений о неприятеле перед русской армией. Ему же они рапортовали о своих действиях так же, как и П.П. Коновницыну. Как раз Ермолову отдал Сеславин свой знаменитый рапорт о движении из Москвы Наполеона к Малоярославцу. Алексею Петровичу принадлежит упоминаемая Давыдовым записка к партизанам, заключавшая в себе слова 'смерть врагам, преступившим рубеж России' [32, 33].
  
   Зная о такой деятельности Ермолова и учитывая, что он, как начальник штаба 1-й армии был окружен прорабатывавшими отдельные вопросы офицерами, можно правильно, а не как некую единоличную мудрость Михаила Илларионовича, оценить инструкции, направляемые командирам партизанских отрядов. Так, 13 сентября генералу Дорохову от имени главнокомандующего был направлен приказ, гласящий: 'Словесное известие, вами присланное через казацкого офицера, что вы окружены неприятелем, не мало потревожило светлейшего, и потому приказал он вам объяснить предметы нижеследующие: партизан никогда в сие положение прийти не может, ибо обязанность его есть столько времени на одном месте оставаться, сколько ему нужно для накормления людей и лошадей. Марши должен делать партизан скрытные, по малым дорогам. Пришедши к какому-нибудь селению, никого из оного не выпускать, дабы не можно было дать о нем известия. Днем скрываться в лесах или низменных местах. Словом сказать, партизан должен быть решителен, быстр и неутомим' [34].
  
   По тексту приказа видно, что в данном случае непосредственно распоряжался не Кутузов. Сам Михаил Илларионович почти ничего не мог писать из-за подагры рук: 'Для Кутузова написать вместе 10 слов труднее, чем для другого описать кругом 100 листов; сильная хирагра, старость и непривычка, - вот враги пера его' [35]. Вряд ли подобное писал под диктовку Н.Д. Кудашев, употреблявшийся для написания писем семье: 'Высокочтимая маменька! С величайшей радостью узнали мы о наградах, полученных вами и папенькой. Я не в силах описать восторга, с которым в армии был принят титул фельдмаршала'. Довольно смешной факт: это письмецо из-за упоминания вскользь о действиях генерала Дорохова: 'снял передовые посты, взял несколько сот пленных и много разного добра' в советском сборнике документов и материалов М.И. Кутузова было озаглавлено 'О действиях партизанского отряда И.С. Дорохова' [36].
  
   В то же время можно угадать, что через удовольствие М.И. Кутузова 'партизанскими вопросами', А.П. Ермолов давал отпор интригам его окружения против себя, и через похвальные слова и просьбы Давыдова, Фигнера, Сеславина продолжал удерживаться у руководства армией в те тяжелые дни, когда им был уже написан рапорт об отставке. После Тарутинского боя, одновременно с широчайшим развитием партизанства, пик его опалы у Михаила Илларионовича минет, и Алексей Петрович даже начнет распоряжаться именем главнокомандующего под Малоярославцем.
  
   От казачьих войск главнокомандующий упорно добивался, чтобы они исправно исполняли все обязанности как регулярной, так и лёгкой, партизанской конницы. На это были направлены его негативная оценка действий Платова при Бородино, последующие неоднократные выговоры (по поводу 'болезни', т.е. отлынивания от службы казачьих полковников) и поощрения отличившихся в боях казачьих старшин [37].
  
   На казачью конницу, считавшуюся по боевым качествам лучше ополчения, возлагались большие надежды в партизанской войне и не меньшие ожидания в преследовании вынуждаемого к уходу из России Наполеона. По мере возрастания нужды в коннице, подтягивания дисциплины казачьих полков и увеличения их доли в общей численности русских войск, Михаил Илларионович всё любезнее относился к казакам. Опять же, трудно представить, как эта деятельность могла обойтись без Ермолова, имевшего хорошие отношения с Платовым еще со времен костромской ссылки при Павле I.
  
   Запасные казачьи войска в числе 26 полков численностью 15 тысяч человек при 6 орудиях конной артиллерии получили приказ на движение к Москве ещё 29 августа. Первые 5 донских казачьих полков пришли в Тарутино 29 сентября. Их приход Кутузов предварил приказом: 'Ожидаются к армии усердные, хорошо вооруженные и доброконные Войска Донского воины. Г. генералу от кавалерии оного войска атаману Платову поручаю собрать поспешнее рассеянных разными случаями от своих команд казаков, кроме находящихся в отрядах по повелениям, и приготовить их к действиям, кои будут ему предназначены' [38].
  
   А вот касаемо народного ополчения, - вопреки мнению большинства историков, объявляющих Михаила Илларионовича его видным организатором, - использовать ополченцев как боевую силу, он не умел. Это, как уже отмечено, выразилось в слабом применении многочисленного ополчения и при Бородино, и при всей главной русской армии по ходу ее передвижений и действий вообще. В контраст успешному применению ополченцев у Витгенштейна (тот же Дибич результативно водил в бой 3 тыс. ополченцев под Полоцком, помешав действиям Сен-Сира) [39], у Кутузова на полях войны вышло совсем не то, на что он важно надувался в Петербурге, всячески поднимая свою популярность и значимость. Практически все участники войны, так или иначе касавшиеся вопросов боевого использования ополчения, отмечали, что оно имело наибольшую ценность в наступательных действиях, на которые Михаил Илларионович был не горазд. В оборонах и отступлениях ополченцам не хватало оружия (его нехватка не возмещалась инициативой) и дисциплины (быстро начинали роптать). Поэтому, после коллизий оставления Москвы присоединением к своей армии ополченцев главнокомандующий не горел. Губернские ополчения он оставил для защиты своих губерний, а присоединившиеся к армии до Москвы продолжал привлекать преимущественно для инженерных работ, что подтверждается массой его собственных документов и распоряжений [40].
  
   Дошло до того, что при нужде Кутузов брал из ополчения лошадей, но не самих ратников. Так, 7 сентября он потребовал от Тульского ополчения 2000 лошадей. Ополченцы, разумеется, взвыли, и 10 сентября Михаил Илларионович отменяет это своре предписание, признавая 'нужным требовать только 500' и оставляя полки Тульского ополчения конными, зачислив их в казаки. Еще 800 лошадей были взяты у рязанского ополчения [41].
  
   Лишь в отдельных случаях он приказывал использовать части ополчения для формирования смешанных корпусов, действующих вдалеке от основной русской армии с целью отпора неприятельским поискам в новые места фуражировок (подобное он предписал генерал-лейтенанту Ф.В. Шепелеву 29 августа для защиты Калуги, а затем 25 сентября для прикрытия Брянска) [42].
  
   Хотя Александр I повелел созывать ополчение только в 16 близких к театру войны губерниях, дворяне и свободный разночинный люд рвались к оружию даже в Сибири. Помещики часто записывали в ополчение своих крепостных. За пределами указанных царём губерний были собраны 100 тысяч ратников, а общая численность русского ополчения превысила 420 тысяч человек [43]. Вопреки этому громадному почину, способному породить нового Аттилу или Чингиз-хана, позиция главнокомандующего русскими армиями М.И. Кутузова привела к тому, что подавляющему числу добровольцев на большой войне места не нашлось. Невообразимое количество ополченцев, приписываемых некоторыми советскими историками к Тарутинскому лагерю, является воспаленной вождистско-народной фикцией. Где бы они там поместились при его тесноте, и куда делись в ближайших же боях? Даже самые ортодоксальные авторы вынуждены признавать, что ополченцы использовались Михаилом Илларионовичем 'пока для охраны своего тыла и для малой войны с противником' [44].
  
   Может быть, несколько едко, возражая против лукавого словечка 'пока', стоит заметить, что никакого более славного боевого будущего для большинства русских ополченцев (не имевших счастья биться с врагом бок о бок с солдатами Витгенштейна и Винценгероде) так и не наступило. Как ни парадоксально, при крепкой боевой поддержке отрядов ополчения успел повоевать даже махровый реакционер, 'душитель восстания декабристов' А.Х. Бенкендорф, засвидетельствовавший, что добровольцы 'усердием и храбростью соперничали с испытанными войсками', но не 'в доску народный' М.И. Кутузов [45]!
  
   Как только Наполеон пошел вспять, даже более прогрессивные, чем Кутузов, представители дворянских верхов остыли к идее народного ополчения и народной войны, к вовлечению в нее крестьян и разночинного населения. Она была опасна для дворянства ростом народного духа и крестьянских претензий, что, в конце концов, пришлось уразуметь и Александру I, пытавшемуся мнить себя надклассовым монархом всех россиян.
  
   Поэтому в окончательном изгнании Бонапарта из России и европейских заграничных походах приняло участие, прежде всего, так называемое 'казачье ополчение' - донское, украинское и состоящее из других народов России (калмыков, башкир и пр. - племенные отношения делали эти полки послушнее и крепче). Это легко увидеть, листая помпезный советский сборник 'Народное ополчение 1812 года' 1962 г. издания, сличая даты и содержание опубликованных в нем документов [46]. Попавшие же за границу русские крестьяне, будь то рекруты, ополченцы, расписанные по линейным полкам, или входившие в состав считавшихся наиболее крепкими частей губернских ополчений - массово дезертировали, едва сообразив, что находятся в свободных от крепостного права землях. Соответственно, в манифесте от 30 июня 1814 года, даровавшем после окончания войны различные милости, относительно крестьян было сказано лишь следующее: 'Крестьяне, верный наш народ, да получит мзду свою от Бога' и объявлялось, что не будет рекрутского набора на нынешний год [47].
  
   Как говорится, патриотических историков бес попутал - не увидели они разницы между народным ополчением и казачеством, хотя эти подразделения изначально создавались и комплектовались по-разному; не описали, как волна формирования всеобщих дружин народного ополчения затихла и стала переходить в формирование новых казачьих полков. На обширных второстепенных направлениях ополченцы в 1812 г. сыграли свою роль, оконтуривая, давая натяжение, препятствующее распространиться и прорваться наполеоновскому 'мешку', что видно из донесений и рапортов начальников губернских ополчений в адрес главнокомандующего русской армией, но главкому были нужны не они, а казаки и рекруты. Такому 'патриотически странному' поведению Михаила Илларионовича были, по крайней мере, две веские причины.
  
   Во-первых, распределение московских ополченцев по линейным полкам, которое могло уменьшить потери опытных солдат и увеличить силу их действия по врагу, будь оно произведено перед Бородинской битвой, было осуществлено Кутузовым после неё, и перед оставлением Москвы, а потому уронило дисциплину в войсках и увеличило дезертирство. Московские ополченцы, с руганью и проклятиями покидая регулярные батальоны, увлекали за собой старых солдат. По итогу вышел чистый вред без всякой пользы. Кутузов это понял, и коль уж нового сражения всячески избегал, то не видел и нужды в живущих надеждой на участие в нём, готовых взбунтоваться ополченцах.
  
   Во-вторых, для большого числа ополченцев были нужны обувь, одежда и провиант на зиму. Из этих средств менее всего хватало хорошей обуви. Главное - после утраты московского арсенала не хватало ружей, они закупались в Англии. Королевский комиссар при Главной квартире М.И. Кутузова Р. Вильсон 27 сентября уведомил посла Англии в Петербурге лорда В.-Ш. Кэткарта о том, что из числа кутузовских солдат 'может быть, до 15000 не имеют ещё ружей' [48]. Восполнять вещевые и оружейные недостачи было нечем. Отправляемое 'на супостата' народное ополчение повсеместно вооружалось плохо, главным образом 'бесполезными и безвредными' пиками. 'Кавалерия не имеет пистолетов, а пехота - без ружей, большая часть без сапогов, без рубах, и вскоре будет вовсе без одежды' - так характеризовалось большинство губернских ополчений. Некоторые из них так выглядели даже в середине 1813 года [49]. Отсюда происходят уже упомянутые выше кутузовские письма с просьбами не собирать и не отправлять к нему ополчения, обращая местные силы на борьбу с мародерами. Об этом он направляет свои листы в Тамбов и Воронеж [50].
  
   Более того, Михаил Илларионович рассылает письма не присоединять к армиям вновь набранные и необученные рекрутские (регулярные) полки, о чём 23 сентября обстоятельно сообщает военному министру А.И. Горчакову: 'Убыль, в полках происшедшая, пополняется некоторыми прибывшими рекрутскими партиями и вновь сформированными полками... Дабы сберечь людей по наступившему холодному времени и на весну иметь хороших солдат, признал я полезнейшим не присоединять к армиям некоторых рекрутских партий, тож 9-го, 10-го и 11-го пехотных полков и 1-го и 2-го Ярославских, 1-го и 2-го Владимирских, 3-го и 4-го Костромских' [51]. И вообще ни слова об ополчении. Лишь к концу октября, когда судьба наполеоновского нашествия была уже ясна, а перед наступающей русской армией возникла проблема недостатка людей на второстепенные пункты и поручения, главнокомандующий соглашается на вооружение и присоединение к армии новых групп смоленских поселян, при условии, что снабжаться они будут за счет губернских дворян [52]. Таким образом, М.И. Кутузов по результатам и формам своей военной деятельности выглядит как типичный дворянский полководец, - саботажник привлечения на службу сил народного ополчения.
  
   В отношении крестьян на подконтрольной русской армии территории Михаил Илларионович вёл себя точно так же, - как крупный помещик, охранитель существующего крепостного строя, и невозможно питать иллюзий, ожидая иного. Кроме военных неудач, 1812 год характеризовался опасением русских дворянских верхов, что Наполеон может освободить крестьян и увеличением числа крестьянских бунтов, для подавления которых Кутузов неоднократно посылал войска. Часть этих фактов за период с 7 октября по 9 ноября (когда уже возобновились интенсивные боевые действия против потерявших надежду на мир с царём и удержаться в Москве французских войск) опубликовал Н.А. Троицкий [53].
  
   Калужские крестьяне получали от Михаила Илларионовича не больше защиты и сочувствия, чем собственные солдаты и недружелюбные литовские обыватели. Непредвиденно затянувшаяся война легла на них тяжким бременем дополнительных повинностей и податей. Полевые работы с конца августа практически прекратились, трудоспособные мужчины выполняли работу по приказанию военных и гражданских властей. Особенно тяжелой была 'подводная' повинность. В уездах, через которые следовала русская армия, все конные подводы были взяты проходившими войсками. Кроме того у крестьян порой отбирали реквизициями последнее из того, что они имели. Такие потери стали невосполнимой утратой для хозяйств [54].
  
   Невзирая на бедственное положение народа и постоянно декларируемые усилия Кутузова в борьбе с мародерством, не прекращались грабежи со стороны военнослужащих, часто чинимые целыми подразделениями под командой собственных офицеров, в особенности, казаками. В районе Тарутинского лагеря (казалось бы, прямо на глазах у Михаила Илларионовича) разоры деревень были тотальными, - потому что крестьянские семьи были из них высланы русским командованием, - с его же ведома, если не по его прямому приказу. По словам А. Алексеева, - старосты села Тарутино, - местные жители 4 октября находились в Тарусе, не имея пристанища в условиях приближающейся зимы и прося разрешения проследовать в Тамбовскую губернию, в другое село, принадлежавшее той же помещице А.Н. Нарышкиной [55]. Происходившее один в один напоминало депортации конца 1920-х - 1930-х годов с взглядом сквозь пальцы на произвол и преступления уголовников в отношении депортируемых.
  
  Нет ничего удивительного в том, что наблюдая вышеизложенные факты и процессы, будучи подавлены сдачей Москвы и озадачены длительным бездействием против общего врага, русские солдаты между собой начали называть светлейшего князя Кутузова 'темнейшим', и это мрачное свидетельство нельзя всецело списывать на злоязычие Ф.В. Ростопчина или кого ещё либо [56, 57]
  
   Равным образом, это объясняет, почему большинство крестьян, живущих в прифронтовых уездах и губерниях, было настроено против любых, как французских, так и русских вооруженных отрядов, со стороны которых они подвергались реквизициям, а чаще, - обычным грабежам. Земские суды были завалены жалобами на произвол ополченцев, казаков и регулярных войск. К примеру, в ноябре 1812 года тарусский исправник сообщил в Калугу о том, что все деревни и господские дома уезда разорены, 'а в особенности состоящия близ реки Протвы от которых в недальнем расстоянии была расположена наша армия, отчего многих селениев жители находятся совсем почти без всякого пропитания' [58].
  
   В ряде случаев (при малочисленности проходящих войск) крестьяне оказывали сопротивление и сами нападали на российских воинов, как это произошло в конце сентября в деревне Новая Слобода Малоярославецкого уезда, где крестьянами были перебиты казаки во главе со своим офицером [59].
  
   По свидетельству одного француза, жившего в это время в России и хорошо знакомого с положением крестьян, 'до нашествия французов на Москву и после их ухода из этого города крестьяне сожгли множество помещичьих домов и произвели весьма большие беспорядки с целью добыть себе свободу' [60].
  
   В том числе по этой причине М.И. Кутузов не присоединял к армии губернские ополчения, видя в них подмогу для тех полицейских полубатальонов, которые были заготовлены по указанию Александра I для подавления крестьянских и местечковых бунтов. Узнав о бунте крестьян в с. Тюнино Калужской губернии, генерал-фельдмаршал 19 октября (он спешил за уходящим Наполеоном) поручил губернатору и земским властям 'к усмотрению неповинующих принять все зависящие меры', 'чтоб... крестьяне приведены были в прежнее повиновение их господину, и чтобы виновные из них наказаны были по строгости закона' [61]. Получалось, ополченцы собирались на завоевателей, а вместо того в ряде случаев били русских крестьян. Там же, где (например, в Пензенской губернии), помещики массово записывали в ополчение своих крепостных, неблагонадёжным было и ополчение. Волнения пензенских ополченцев в Сарапуле и Инсаре, вызванные их бездействием, слухами о сдаче Москвы и тем, что 'наши дворяне вздумали послать за себя проливать кровь своих крестьян, а сами хотели остаться дома', вызвали большие опасения в царской России [62, 63]. Был отменен дополнительный сбор ополчения с мелкопоместных участков в Пензенской, Нижегородской и других, приписанных к III округу внутреннего ополчения губерниях [64].
  
   Генерал Раевский Н.Н., предвосхищая события, писал в конце июня 1812 года: 'Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств' [65]. Бонапарт действительно задумывался над подобным шагом, но отказался от него. Уже составленные прокламации не были пущены в дело. Учреждённая по повелению Наполеона комиссия временного правительства великого княжества Литовского в своём воззвании городским, уездным и сельским властям от 6 июля 1812 года объявила, что 'все крестьяне и земледельцы обязаны повиноваться своим помещикам,.. ничем не нарушать господской собственности, отбывать работы и повинности' [66]. Наполеоновские войска подавили ряд крестьянских восстаний в Минской и Витебской губерниях.
  
   В своей речи, произнесенной 20 декабря 1812 года перед сенаторами в Париже, французский император сказал: 'Я веду против России чисто политическую войну... Я мог бы вооружить против неё самой большую часть её населения, провозгласив освобождение рабов; во множестве деревень меня просили об этом. Но когда я увидел огрубение этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы множество семейств на смерть и самые ужасные мучения'[67]. Это была ещё одна (после расчёта на скоротечную войну и упований на переговоры с царём) крупная ошибка Наполеона в России. Она привела к обращению народного гнева против него, и его противникам удалось распорядиться этой силой грамотно. В отличие от крестьянских выступлений в русском тылу, со спросом с мужиков за разгромленные ими в зоне оккупации усадьбы целесообразно было подождать, не выступая в роли карателей. Лишь после изгнания Наполеона, те крестьяне, которые не хотели возвращаться в своё первоначальное положение, были постепенно усмирены и наказаны.
  
  
   1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 564, с. 554.
   2. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий Д.В. Давыдова // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Часть I. М.:Тип. Бахметева, 1860. С. 11-13.
   3. Там же, с. 16-17.
   4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 305, с. 256.
   5. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 101-107.
   6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 422-423.
   7. там же, с. 443-444.
   8. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 6 (1905), с. 354.
   9. Биографические очерки лиц, изображенных на памятнике тысячелетия России, воздвигнутом в г. Новгороде 1862 г. / сост. О. и И. Куприяновы. Новгород.: тип. М. Сухова, 1862. С. 262.
   10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 305, 306, 336, с. 256-257, 277.
   11. Там же, док. N 426, с. 328-329.
   12. Там же, док. NN 422, 450, 468, 491, 500, с. 326, 370, 382-383, 399-400, 407.
   13. Там же, док. N 512, с. 419.
   14. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий Д.В. Давыдова // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Часть I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 76-77.
   15. Давыдов Д.В. Опыт теории партизанских действий для русских войск. // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Часть I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 76-77.С. 28.
   16. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и КR), 1873. С. 97-98.
   17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 263, с. 258.
   18. Там же, с. 253.
   19. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 244.
   20. Фигнер А.В. Партизан Фигнер. (Из семейных воспоминаний) // Исторческий вестник, 1884. - Т. 18. - N 10. - С. 139-143.
   21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 512, с. 419.
   22. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 111-112.
   23. Там же, с. 112-113.
   24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. NN 29, 121, с. 36-37, 135.
   25. Там же, док. N 136, с. 147-148.
   26. Там же, док. N 194, с. 202-203.
   27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 499, 500, с. 406-407.
   28. Там же, док. NN 16, 27, 58, 181, с. 16, 35, 75, 186 и др.
   29. Там же, Том 1, док. N 858, с. 620.
   30. История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 4. М.: 'Наука', 1967. С. 139.
   31.Смоленские партизаны в 1812 году. Смоленск. : Тип. П.А. Силина, 1912. С. 2-7.
   32. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий Д.В. Давыдова // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Часть I. М.: Тип. Бахметева, 1860, с. 53-55, 76, 167-168.
   33. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 211-212. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 105-106.
   34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 378, с. 301.
   35. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 153.
   36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 356, с. 290.
   37. Там же, док. NN 408, 422, с. 317-318, 326.
   38. Там же, док. N 457, с. 375-376.
   39. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Типография Главного Управления Уделов. Том 6 (1905), с. 354.
   40. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 309, 335, 350, 435, 447, с. 258, 276, 286, 336, 366. Часть 2, док. N 36, с. 51.
   41. Там же, док. NN 296, 329, 336 с. 251, 272, 277-278.
   42. Там же, док. NN 212, 313, 461, с. 177-178, 378.
   43. Бабкин В.И. Народное ополчение в войне 1812 года. М.: 1962. С. 89.
   44. Жилин П.А. Отечественная война 1812 г. М.: 'Наука', 1988. С. 243-244.
   45. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Типография Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 106.
   46. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. См. напр., док. NN 387, 397-399, 403, 409, 417-418, 420, 422, 432, с. 404, 425-427, 429, 434, 438-441, 444, 455; приложения, док. N 440-462, с. 464-484.
   47. Семевский В.И. Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с Отечественной войной // Отечественная война и русское общество. Т. 5. М.: Тип. И.Д. Сытина, 1912. С. 97.
   48. Вильсон Р.-Т. Дневник и письма 1812-1813. СПб.: 1995. С. 175.
   49. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 430, с. 453.
   50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. NN 420, 465, с. 324-325, 379-380.
   51. Там же, док. N 452, с. 324-325, 371-372.
   52. Там же, Том 4. Часть 2, док. NN 233, 236, с. 234-235, 236-237.
   53. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002, с. 249.
   54. В тылу армии. Калужская губерния в 1812 г. / Обзор событий и сборник документов / сост. В.И. Ассонов. Калуга. Типография Е. Г. Архангельской, 1912. С. 22-23.
   55. Там же. с. 141.
   56. Ростопчин Ф.В. Письма к супруге в 1812 г. // Русский архив. 1901. N 8. С. 468.
   57. Булгаков А.Я. Из писем А.Я. Булгакова к его брату // Русский архив. 1900. N 5. С. 35.
   58. В тылу армии. Калужская губерния в 1812 г. / Обзор событий и сборник документов / сост. В.И. Ассонов. Калуга. Типография Е. Г. Архангельской, 1912. С. 117.
   59. Ульянов А.И. Тарутинский лагерь: 'неудобные' факты // От Тарутино до Малоярославца: К 190-летию Малоярославецкого сражения / Сост. Н. В. Котлякова, Е. А. Назарян. Калуга, 2002. С. 6-10.
   60. Семевский В.И. Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с Отечественной войной // Отечественная война и русское общество. Т. 5. М.: Тип. И.Д. Сытина, 1912. С. 96.
   61. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Том 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 118.
   62. Бунт ополчения в 1812 г. // Бунт военных поселян в 1831 году. Рассказы и воспоминания очевидцев. СПб.: печатня Головина, 1870. С. 247-248.
   63. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. NN 367-369, 372-376, с. 377-379, 380-386.
   64. Там же, док. N 381, с. 396.
   65. 'Архив Раевских' / Ред. и примечания Б.Л. Модзалевского. Т.1. СПб., 1908. С. 152.
   66. Военский К.А. Акты, документы и материалы, для политической и бытовой истории 1812 года. Т. 1 // Сборник императорского русского исторического общества. Т. 128. СПб.: Тип. А.Ф. Штольценбурга, 1909. С. 150.
   67. Семевский В.И. Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с Отечественной войной // Отечественная война и русское общество. Т. 5. М.: Тип. И.Д. Сытина, 1912. С. 78-79.
  
  
   8.4. Тарутинский бой (сражение на Чернишне).
  
   Наполеон, ожидавший почетного мира в завоёванной им Москве, держал у Тарутино авангард Мюрата численностью 24,5 тысяч человек, расположившийся в 6-8 километрах от русского лагеря на реке Чернишне. По её течению, у деревень Винково и Тетеринки, французские корпуса растянулись на добрых 13 километров, имея левый фланг, загнутый по течению речки назад, у деревеньки Рождествено. Войска Мюрата имели смешанный национальный состав (французы, немцы, поляки). Перед лицом растущей, 110-тысячной (без учёта рекрут) русской армии, маршал Мюрат и его генералы вели себя беспечно, будучи убеждены в пассивности Кутузова, а, возможно, имея своего информатора в Тарутинском лагере [1].
  
   По сведениям партизан 'видно было, что неприятельский авангард... до самой Москвы не имел никаких войск в подкрепление и потому не мог вовремя иметь помощи' [2]. Продолжалось материальное истощение врага: 'недостаток средств к существованию, от которого давно страдала французская армия, сделался истинным для нее бедствием. Французским войскам раздавали мясо павших лошадей; собаки, кошки и прочие животные, которых только можно было изловить, были съедены... госпитали были переполнены больными, сотнями ежедневно умиравшими' [3].
  
   По свидетельству врача наполеоновской армии Г.У. Рооса корпус Мюрата бедствовал: 'Очень часто не хватало соли... Масла не было и вместо него употребляли сало, а иногда также и сальные свечи... Мясо в общем сделалось такой редкостью, что даже король выпрашивал у нас его для своего стола... Случалось, иногда, правда редко, что приезжал кто-нибудь из наших, отставших в Москве, и привозил с собой чай, кофе, сахар и т.п.' [4]. То есть лишь в самой Москве продовольственная ситуация для наполеоновских войск еще оставалась сносной, а разошедшиеся по разоренной стране корпуса слабели от недоедания.
  
   Против осторожной стратегии Кутузова, опасавшегося совершать действия, могущие вызвать Наполеона из Москвы, продолжалась борьба целой группы русских генералов, оценивавших сложившуюся обстановку в пользу сражения. Наиболее активными были Беннигсен, Коновницын, Милорадович, Толь и Багговут. Дело, разумеется, было вовсе не в том, что 'ястребы и вредители' во главе с Беннигсеном авантюрно мешали гениальным планам полководца тихо покончить с ослабевшим Бонапартом без крови и боёв. Наполеон был ещё силён и подтягивал резервы. 27 сентября с запада в Смоленск прибыл 30-ти тысячный резервный корпус Великой армии под командованием маршала К. Виктора. Для того, чтобы восстановить соотношение сил, возникла разумная идея уничтожить корпус Мюрата [5].
  
   Активных действий по истощению наполеоновского противника требовал и Александр I, ибо прибытие Виктора создавало угрозу принятому царём и Кутузовым петербургскому плану войны. Резервный французский корпус мог сильно помешать, обратись он на Витгенштейна, и создав Наполеону возможность отступить не дальше Смоленска. Поэтому его надлежало увлечь к Москве, не создав при этом новой угрозы для главной русской армии. В этих условиях уничтожение Мюрата виделось Л.Л. Бенигсену самым правильным и быстрым решением.
  
   В рескрипте Кутузову от 2 октября Александр I с раздражением излагает имеющиеся у него сведения о раздроблении наполеоновских сил и их движениях вглубь страны по разным дорогам, резюмируя: 'он вас преследует отрядами или, по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или. По меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и протчих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительной корпус на Петербург... Вспомните, что вы ещё должны отчётом оскорбленному отечеству в потере Москвы'. Разжевано, как говорится, до такой степени, что не допускает возражений. В заключение царь, чтобы излишней резкостью не убить вялую кутузовскую инициативу, предлагает ему благосклонность в обмен на победу: 'Вы имели опыты моей готовности вас награждать... но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов' [6].
  
   Тут советским, сталинским историкам нечего было возразить, а потому этот рескрипт императора, 'излишне' подробный и в корне подрывающий незыблемую гениальность тарутинской стратегии Кутузова, которому яко бы оставалось только ждать, пока Наполеон побежит, был тихонечко убран в сторону из поля общественного зрения. Царская же историография в лице А.И. Михайловского-Данилевского толковала этот рескрипт как категорическое повеление к переходу в наступление [7].
  
   В тот же день, когда были отправлены эти опасные для Кутузова царственные рассуждения и повеления, от Давыдова были получены сведения о том, что 'близ Вязьмы неприятель полками и сильными партиями тянется по Большой Московской дороге от Смоленска, препровождая в немалом количестве как артиллерию, так и парки' [8].
  
   Движение Виктора создавало угрозу принятому царём петербургскому плану войны. Резервный французский корпус мог сильно помешать, обратись он на Витгенштейна, и дай тем самым Наполеону возможность упрочить свои тыловые сообщения и отступить из Москвы не дальше Смоленска. Такая возможность обсуждалась еще во время визита к Михаилу Илларионовичу флигель-адъютанта Чернышева 10 сентября в Красной Пахре.
  
   По мнению русского императора, Виктора надлежало увлечь к Москве, не создав при этом новой угрозы для главной русской армии. 9 октября Александр снова написал Кутузову: 'Я предполагаю, что вы предпочтете вступить в дело с армиею, противу вас находящеюся, до прибытия сего подкрепления, или отрядом разбить Виктора и тем ему помешать соединиться с большой армиею' [9]. Главным сторонником плана военных действий Александра - Чернышева в Тарутинском лагере был генерал Беннигсен, заявивший, что при его соблюдении 'ни один человек из армии Наполеона не должен был увидеть своего отечества' [10].
  
   Таким образом, в начале октября 1812 года сложившаяся обстановка была такова, что Кутузову оставалось лишь принять необходимое решение на бой с Мюратом. И тут ему снова повезло, что собственные генералы толкнули главнокомандующего к действиям раньше, чем он ознакомился с императорским рескриптом от 9 октября. Инициатива сама навязывалась в руки тому, кто не проявлял и бегал от инициативы. Еще 3-го числа Беннигсен, при поддержке Милорадовича, в письменном виде (чтобы главком не соскочил с темы, и не сделал потом правых виноватыми) предложил Кутузову атаковать Мюрата.
  
   'Господин фельдмаршал! По всем полученным нами сведениям и донесениям... подкрепления под началом маршала Виктора, действительно уже приближаются и находятся невдалеке от нас... Интересы нашего государя и нашего государства требуют, чтобы мы, не теряя времени, всеми нашими сосредоточенными силами, ... атаковали неприятеля, стоящего против нас... ранее, нежели упомянутые подкрепления подойдут к французской армии. Эту меру... надлежит принять безусловно, безотлагательно... потому что... Наполеон лично, со всем гвардейским корпусом, находится еще в Москве, король неаполитанский имеет у себя мало артиллерии, и вся его кавалерия не превышает 8000 человек...Соблаговолите дать мне надлежащее приказание, чтобы я мог иметь честь представить на ваше одобрение диспозиции этой атаки, которую нам тем легче исполнить, что перед нами расстилается равнина с изредка встречающимися рощами. Считаю необходимым добавить еще, что неприятель уже несколько дней тому назад оттеснил линию наших аванпостов и поставил свои на высоте, с которой каждый его часовой может видеть все происходящее в нашем лагере' [11].
  
   М.И. Кутузов вынужден был согласиться, и назначил выступление русской армии на 6 часов пополудни 4 октября. После ночного сближения с противником атака должна была начаться на рассвете 5-го числа [12, 13].
  
   В составленной в штабе М.И. Кутузова диспозиции к битве не была названа её цель, а указано лишь: 'Прежде соединения всех неприятельских сил и корпуса г. Виктора необходимо нужно воспользоваться слабостью вражеского авангарда, противу нас находящегося', но по обстановке, да исходя из того, что выступала вся тарутинская армия, за исключением музыкантов и резервной артиллерии, она могла быть только самой решительной [14].
  
   Помимо основных сил Тарутинского лагеря, в верхней течении Нары находился отряд генерал-лейтенанта И. С. Дорохова, а также отряды А. П. Сеславина и А. С. Фигнера, и поэтому прорабатывавший диспозицию сражения К.Ф. Толь предписал Дорохову, чтобы тот 'соединенно с Фигнером действовал на Вороново' (севернее Спас-Купли), чтобы отрезать противнику пути отступления [15].
  
   Обычно считается, что управление боем Михаил Илларионович вверил Беннигсену, командовавшему главным, правым флангом наступающей армии, в то время как над совершающим отвлекающий манёвр левым командовал Милорадович. Опираются эти сведения на изложение А.И. Михайловского-Данилевского: 'Беннигсен должен был управлять главным действием, то есть, обходом левого крыла французов. С сею целью поручил ему фельдмаршал 2-й, 3-й и 4-й пехотные и 1-й кавалерийский корпуса, и 10 казачьих полков, под начальством графа Орлова-Денисова. Остальная армия назначалась поддерживать атаку, действуя на неприятеля с фронта...' [16].
  
   Однако по диспозиции к сражению и приказам главнокомандующего это было совершенно не так! Лукавство сокрыто в том, что и как именно фельдмаршал поручил, каковы были силы Беннигсена по сравнению с силами Мюрата и остальной 'поддерживающей' его русской армией. Удивительно, как ангажированная история может исказить вполне понятные источники, а в последующем никто не обращается к ним, из года в год, из века в век, повторяя безосновательное.
  
   В известной нам конструкции Тарутинского боя верно лишь то, что наступающие русские войска делились на два крыла, но в приказе М.И. Кутузова по армии от 4 октября о назначении командующих, ни генерал от инфантерии М.А. Милорадович, ни генерал от кавалерии Л.Л. Бенигсен непосредственных командных полномочий не удостоены. Там говорится, что они 'имеют примечание' на действия соответственно левого и правого флангов, то есть являются кураторами. В то же время каждый корпусной начальник полностью отвечал за свой корпус. Расположение артиллерии также было предоставлено 'распоряжению корпусных командиров'. Необходимость согласовывать свои приказы и рекомендации с корпусными командирами с одной стороны и главнокомандующим с другой, существенно ограничивала инициативу Беннигсена и Милорадовича [17].
  
   Более того, этим приказом были установлены войска кордебаталии (а именно 2-й и 6-й корпуса), которые вверены генералу от инфантерии Д.С. Дохтурову (то есть, поставлена дополнительная препона в управлении 2-м корпусом Багговута 'примечающему' за ним Беннигсену). Но самое заметное состоит в том, что пять из семи армейских пехотных корпусов (3-й, 5-й, 7-й и 8-й и даже 4-й, по диспозиции входящий в состав ударных сил), определены в резерв, значительно увеличенный Кутузовым сверх предположений Толя. Следовательно, кураторы вообще никак не могли ими распоряжаться без главнокомандующего. В резерве же состояло и большинство кавалерии: 2-й, 3-й, 4-й кавалерийские корпуса и обе кирасирские дивизии (т.е. вся конница, кроме сводной дивизии Орлова-Денисова), что шло в противоречие с наступательной задачей Беннигсена и подрывало его возможности организовать действенное преследование французов. Все эти соединения находились на массивном, но по обыкновению Михаила Илларионовича пассивном левом фланге русского построения, управление которым Михаил Илларионович оставлял за собой: 'при оных находиться будет сам главнокомандующий армии' [18].
  
   Далее, Беннигсен не мог эффективно распоряжаться скудной кавалерией 'своего' фланга и согласовывать её движение с продвижением пехотных корпусов, поскольку всей кавалерией было приказано командовать генералу Ф.П. Уварову [19]. Решая сложную маневренную задачу, действовать надлежало сообща с ним, но Уварова на правом фланге не было. Он, вполне логично, был не с казачьей кавалерией Орлова-Денисова, которую определили действовать 'под примечанием' Беннигсена, а с регулярной русской конницей. Таким образом, Беннигсен в своих инициативах ставился в зависимость не только от главнокомандующего, но от генералов Милорадовича, Дохтурова и Уварова. При такой неразберихе в командовании с огромной разницей в скорости движения и дисциплине войск (линейный пехотный корпус и сводная казачья дивизия) добиться единства исполнения маневра и нанесения удара русскими войсками правого фланга было очень сложно. К сожалению, в реальном бою так и произошло. Еще точнее сказать, - не будь боевого порыва Беннигсена, Орлова-Денисова, Багговута и предводимых ими войск, вообще никакого поражения французов при таких дезорганизационных и атактических условиях не могло состояться бы и в помине.
  
   Получается, что главным русским флангом был вовсе не правый, а левый (!), на котором было сосредоточена большая часть армии - три пехотных, три кавалерийских корпуса, две кирасирские дивизии. Эти войска были предназначены 'когда услышат, что на правом нашем фланге началось дело, тотчас всею кавалериею атаковать всё, что перед собою найдут' [20].
  
   Правый же фланг был обходящим, состоя номинально из трёх пехотных, одного кавалерийского корпусов и конной дивизии Орлова-Денисова, а фактически - из двух пехотных, одного кавалерийского корпуса и казачьей конницы, потому что 4-й корпус по ходу марша уходил в центр к Дохтурову. Более того, учитывая, что приказом по армии Багговут был поставлен в подчинение Дохтурову, Беннигсен рисковал в решительный момент остаться лишь с 3-м резервным пехотным корпусом, и вообще не выполнить вовремя атаку, не поддержать конницу Орлова-Денисова! Этого не произошло по той причине, что Багговут был решительным сторонником наступления, но в завязавшемся бою он вскоре был убит, и это все-таки вызвало замешательство. Лишь по своей боевой активности, изо всех сил подогреваемой Беннигсеном, правый фланг превратился в главный.
  
   Отсутствие резервов у правого фланга есть главный упрек, который бросает М.И. Кутузову Н.А. Окунев: 'гораздо было бы лучше, ежели бы запасная колонна следовала за вторым и третьим корпусами: ибо, выйдя из леса и развернясь между Тетеринкой и Дмитревским, она бы нашла полезное употребление при Спас-Купле; между тем, как стоя за левым крылом, была она бесполезною; и первая колонна правого крыла, долженствовавшая нанести решительный удар, нашлась слишком для того слабою' [21].
  
   Между флангами имелся центр, состоящий из 6-го и должного подойти к нему справа 4-го корпуса, вверенный Дохтурову. При этом у Дохтурова точно так же оказались спутанными руки из-за того, что оба корпуса двигались совершенно разными маршрутами, без связи с завязавшими бой войсками. Предполагалось, что идущие разными дорогами войска к моменту атаки сблизятся, сложатся в три организованные группы, и будут действовать против Мюрата совместно, но этого не получилось. Добавим: и не могло получиться в условиях, когда Кутузов с одной стороны вручил Беннигсену войсковую пересортицу, устроил командную неразбериху и чересполосицу, а удар главных сил левого фланга стремился всячески придержать, в итоге так и не нанеся его.
  
   Характерная деталь, - на левом фланге, где находился Михаил Илларионович, вообще не оказалось войск кордебаталии, - сплошные резервы. Уже по диспозиции и 'поправившему' её приказу главнокомандующего от 4 октября было видно, что он намерен держаться пассивно.
  
   Глядя на всё это, складывается впечатление, что Кутузов сделал все, что мог для того, чтобы Мюрат не потерпел сколько-нибудь серьезного поражения. Он как мог, спутал и оттер высокопоставленных генералов-инициаторов от руководства сражением, и намеренно снизил ударную силу своих войск, чтобы они не увлеклись преследованием Мюрата, не вытянули всю русскую армию далеко от Тарутинского лагеря. Теперь становится понятным, почему русская диспозиция политично не содержала слов 'уничтожить' и 'окружить' при очевидном замахе на врага столь же очевидно ослабленным правым атакующим флангом.
  
   Не удивительно, что Беннигсен, со своей стороны, тоже отдал по вверенным его 'примечанию' войскам собственную диспозицию, стремясь преодолеть недостатки общей диспозиции, какую ему навязали [22]. Милорадовичу же, ясно видевшему руководящую чертовщину, и прекрасно сознававшему, к чему все клонится, вполне хватало воспоминаний о вельможных глупостях Аустерлица и Бородина, о своей атакующей активности под Унтер-Лойбеном и Штайном в 1805 году, где Кутузов, сидя на огромных резервах, оставил его без артиллерии и подкреплений. Видимо, поэтому он в какой-то момент решил инициативу не проявлять.
  
   Как иронично написал А.П. Ермолов, 'Невозможно было устранить от составления диспозиции генерала Беннигсена, начальника штаба всех действующих армий; не хотелось допустить участия в успехе, в чем по превосходству сил наших не было сомнения; он же сверх того предлагал сам вести войска, предназначенные к первой атаке' [23].
  
   Это были старые 'грабли Кремса' выложенные на Калужскую землю во всей своей красе. Только вместо русско-австрийской 'пересортицы' Дохтурова, направленной к Дюренштерну, в аналогичный, затрудненный не горами, но лесами обход, была направлена пехотно-казачья пересортица Бенигсена. Преследовать в обоих случаях был назначен Милорадович (на этот раз вообще без собственных войск), зато с гигантским резервом самого Кутузова позади. Требующийся разгром Мюрата с самого начала был поставлен под вопрос, как не сумели с аналогичными тактическими решениями разбить Мортье. Дисциплина у Мюрата была слабее. Но и с русской стороны, процветавшие в Тарутинском лагере злоупотребления и 'бестолочь' грозили утечкой информации к врагу, а то и вовсе отменой сражения. И действительно, утром 5-го октября оно не состоялось.
  
   Вечером 4-го числа Кутузов выехал из деревни Леташевки в лагерь, чтобы лично проследить, как идет подготовка к атаке, и обнаружил, что приказ о ней не поступил в армейские корпуса (за исключением 2-го и 4-го, где распорядился Бенигсен). Как выяснилось, нигде не могли найти начальника штаба А.П. Ермолова (который отбыл на званый обед), а без него вскрыть пакет не решились. Кутузов перенес срок атаки корпуса Мюрата на 6 октября.
  
   Диспозиция осталась прежней. Отменилось лишь участие по тылам Мюрата летучих отрядов партизан, поскольку И.С. Дорохов, получив известие об отмене атаки, возвратился на Боровскую дорогу. Кутузов также приказал произвести расследование инцидента. Очевидцы сей вопиющей нераспорядительности вспоминали, что давно не видели Михаила Илларионовича таким разгневанным (это и понятно, глядя на не оплошавшего Беннигсена и требования царя, обмануть которого в очередной раз было просто опасно) [24, 25].
  
   Позднейшие историки справедливо подозревали в этой истории какой-то подвох. П.А. Жилин полагал, что не кто иной, как сам Михаил Илларионович произвёл задержку сознательно, так как получил неверную информацию о движении главных сил Наполеона по новой Калужской дороге [26]. Но если подвох был, то вовсе не там. Факты, как всегда, лежат на поверхности, но сограждан уводят в сторону от них.
  
   Не смотря на строжайшие меры секретности, французы узнали о подготовке нападения и приняли необходимые меры. По свидетельству А.П. Ермолова 'За день пред сим неприятель имел сведения о намерении нашем сделать нападение; войска были в готовности... но ожидание было напрасным' [27]. Учитывая, что диспозиция Толя и приказы Кутузова (которые он сам не писал из-за подагры рук, диктуя доверенным лицам) как раз составлялись 'за день пред сим', вражеский информатор находился где-то вблизи самого Михаила Илларионовича, среди 'возвысившихся пролаз'. Похоже, русские генералы - Ермолов, Милорадович и Беннигсен сознательно 'сыграли в дурочку', дезавуировав полученное Мюратом донесение. Повторного доноса о переносе русской атаки на 6 октября либо не было (по причине опасности для информатора), либо расхоложенный Мюрат ему не поверил. И внезапность была достигнута. 'Наши войска нашли их почти сонными, стражу оплошную, лошадей в кавалерии неоседланных', - утверждает тот же Ермолов [28].
  
   Как вариант, наступление могло быть умышленно задержано ввиду получения от партизан сведений о подходе к Мюрату обоза из Москвы, что должно было возыметь для вражеского войска самые пагубные последствия. Как засвидетельствовал польский генерал Колачковский, '5-го (17-го) числа прибыл к нам на бивак обоз с продовольствием и водкой, присланный нам из Москвы. И то и другое было роздано войску в тот же день. Во французских лагерях изголодавшиеся солдаты набросились на припасы и пьянствовали целую ночь напролет. Даже многие офицеры, забыв о службе, провели всю ночь в беседе и утром были почти совершенно неспособны к исполнению своих обязанностей. Особенно во 2-м корпусе Себастиани, где забыли о всякой осторожности и не выслали даже, как обыкновенно, утренних разъездов... Часов в 6 утра все было тихо... когда внезапно из лежавшего против нас леса прозвучало несколько пушечных выстрелов... казаки уже со своим обычным криком 'Коли! Коли! Ура!' ворвались в пехотный лагерь и начали опрокидывать ружейные козла' [29]. Если вражеский корпус не потерпел полного разгрома, то лишь по причине плохого управления войсками с русской стороны и отказа Кутузова ввести в бой войска левого фланга и свои более чем многочисленные резервы.
  
   Ненормальное планирование и недостатки боевой подготовки войск в Тарутинском лагере сказались вполне. Не смотря на горячее желание армии вступить в бой, передвижение русских колонн в ночном лесу привело к опозданию 2-го и 4-го пехотных корпусов Багговута и Остермана-Толстого (первый имел самый дальний, а второй - самый сложный маршрут). Генерал Орлов-Денисов, используя момент, решился атаковать немедленно. Атака, начатая около 7 часов утра, была успешной. Французы, побросав обозы и артиллерию, стали поспешно отступать за ближайший овраг. Весь лагерь генерала Себастиани и свыше 30 орудий оказались в руках казаков. Возникла угроза полного разгрома левого фланга маршала Мюрата и окружения его основных сил. Увы, вскоре казаки рассыпались по захваченному ими неприятельскому лагерю и занялись грабежом [30]. С большим трудом Орлов-Денисов пытался собрать свои войска, чтобы продолжить движение в тыл французам к Спас-Купле и сломить сопротивление бежавших, но начавших приходить в себя врагов, собиравшихся за большим оврагом, где протекала речка Чернишна.
  
   Это дало Мюрату время привести свои войска в чувство. По свидетельству одного из французских офицеров 'Король Мюрат немедленно бросился к атакованномy пункту и своим присутствием духа и мужеством приостановил начавшееся отступление. Он... собирал всех попадавшихся ему всадников и, как только успевал набрать таковых с эскадрон, так мгновенно бросался с ними в атаку' [31]. Против рассеявшихся за добычей казаков и один компактный эскадрон был силой, - и так Мюрат остановил их продвижение, а заодно собрал свою кавалерию. Резервная конница Латур-Мобура, подоспев, полностью стабилизировала ситуацию. Мюрат благоразумно и в порядке стал отступать к Спас-Купле.
  
   В это время близ деревни Тетеринки и сельца Дмитровское, куда через лес вышел авангард 2-го пехотного корпуса, его командир Багговут нашёл французов готовыми к отражению атаки благодаря шуму от поспешных действий Орлова-Денисова. Понимая, что нельзя упускать время, он не стал дожидаться подхода своих основных сил, и устремился в атаку на деревню. Увы, в ней он был сражён ядром чуть ли не первого вражеского пушечного выстрела. Гибель Багговута внесла смятение в русские ряды, наступление остановилось [32]. Но тут появление из леса головных колонн 3-го корпуса генерал-майора графа Строганова убедило Мюрата в необходимости не держаться за удобную позицию, а ускорить общий отход. Охват неприятельских войск не состоялся. На место действий прибыли Беннигсен и Коновницын, но неразбериху пришлось долго улаживать, в том числе потому, что Кутузов инструктировал Коновницына совсем иначе, нежели оказывать полное содействие Беннигсену.
  
   На тихом пока левом фланге войска 5-го, 7-го и 8-го корпусов, с которыми находился 'имеющий примечание' Милорадович, наступали на деревню Винково. Как только произошло соприкосновение и атака русской кавалерии на охранение неприятеля, как в эту минуту Милорадович был отозван к Кутузову, и все оставлено было отсутствием начальника. Командующего кордебаталией Дохтурова рядом тоже не было, так как его 6-й корпус вышел из лесу значительно правее, к сельцу Ходырево. Отрезанную атакой кавалерии колонну польской пехоты Клапареда упустили, что называется, у себя на глазах. Появившийся тут вскоре энергичный Беннигсен был озадачен отсутствием Милорадовича, а собственных полномочий не имел. Ничего не вышло и здесь.
  
   'Перед самым началом сражения князь Кутузов прислал приказание Дохтурову не двигаться с места, вовсе не предупредив меня об этом. Генерал Милорадович, с которым я накануне на словах уговорился, каким образом ему... надлежит поддерживать мои атаки, был также в момент моих атак потребован к князю Кутузову, за десять верст назад, где и пробыл все время, пока сражение не решилось. Едва я успел преследовать французов на протяжении 12 верст, как князь Кутузов прислал ко мне полковников Толя и Кайсарова с предложением приказать войскам, мне вверенным, возвратиться на позиции, с которых они выступили перед боем, т.е. верст 20 назад, если не более. Сделанное мною предложение, чтобы он сам подвинулся со всею армиею, не было им одобрено' [33].
  
   Мюрат без особых проблем отступил, бросив разграбленный и сожжённый его же солдатами обоз (он мешал движению). На новых позициях у Спас-Купли и Вороново маршал установил приведённые в порядок батареи с отбитыми обратно у казаков пушками, и открыл с них фронтальный огонь. Он вполне заслужил те же похвалы, что и попавший в 1805 году в западню маршал Мортье. Беннигсен, Милорадович, Толь и другие генералы настойчиво просили у Кутузова ввода в бой дополнительных войск для окончательного разгрома Мюрата, но генерал-фельдмаршал отказал им.
  
   Это решение, для его оправдания было покрыто небылицами. Говорили об обманутом желании Кутузова схватить самого Мюрата (каким образом, интересно), отчего Михаил Илларионович будто бы заявил: 'Коль скоро не умели мы его вчера живьем схватить и сегодня прийти вовремя на те места, где было назначено, преследование сие пользы не принесет и потому не нужно, - это нас отдалит от позиции и от операционной линии нашей' [34]. Наиболее вдохновенные авторы бредили очередным 'тайным совещанием, один с самим собою', проведенным потому, что князь Кудашев перехватил 'предписание Маршала Бертье к одному французскому генералу об отправлении всех тяжестей на Можайскую дорогу'. Чушь несусветная, перещеголявшая собой 'командную скамейку' за Коломенской заставой, ибо Кудашев находился на Подольской дороге [35].
  
   Конечно, после неудачи удара на охват и опрокидывание, вводить войска в бой для преодоления сопротивления врага, который оправился от неожиданности, было уже невыгодно. Так действительно можно было завязнуть в борьбе с Мюратом и потянуться за ним неизвестно куда, но это главнокомандующего отнюдь не оправдывает. Цель операции не была достигнута. Тартутинский бой, он же битва под Чернишнею (как называл её сам Кутузов), показал, что со времён Кремса в полководческих навыках Михаила Илларионовича ничего не прибавилось. Ни генеральные сражения, ни частные бои против слабейшего врага, чуть более рассудительного, чем обкурившиеся турки, им не выигрываются. Тем не менее, Кутузов посчитал, что для оправдания перед царём сделано достаточно. В рапорте Александру I главнокомандующий, как обычно, вдвое преувеличил силы Мюрата, исчислив их 'тысячах в 50-ти', в то время как в диспозиции к сражению он правильно указал их всего в 25-ти, приукрасил русские трофеи, существенно преуменьшил потери собственных войск, и умолчал о возникших проблемах. Наоборот, путаный переход войск с разновременным выходом к рубежам атаки был уподоблен полководцем 'учебному маневру с рачением приготовленному' [36].
  
   Михаил Илларионович торопился создать видимость полной победы, оттого и рапорт самодержцу последовал быстро, - на следующий день 7 октября, - безо всяких задержек, какие были в его переписке после Бородино и оставления столицы. В нём он вынужден был признать, что 'победа сия решилась действием правого фланга' и руководящую роль Л.Л. Беннигсена. Именно здесь появляется фраза 'всё сие под начальством генерала от кавалерии Беннигсена', как бы "выпрямляющая" произошедшую в бою неразбериху [37].
  
   В своем письме к Е. И. Кутузовой, на радостях отправленном в тот же день 7 октября, генерал-фельдмаршал весьма хвастливо надиктовал: 'Не мудрено было их разбить, но надобно было разбить дешево для нас и мы потеряли всего с ранеными только до трехсот человек... Первой раз французы потеряли столько пушек, и первой раз бежали как зайцы'. Он и сам понимал, насколько его замысел был похож на Кремский бой: 'Не достало ещё немножко счастия, и была бы совсем баталия Кремская' [38]. (Типун ему на язык, ибо исполнение и результаты были почти одинаково плохие: заверши Беннигсен охват, Мюрат прорвался бы через него по трупам, как в своё время Мортье через Дохтурова, ухудшив для русских соотношение потерь). Тут, радуясь возможности приписать себе и растрезвонить очередную победу, Кутузов невольно сознается в своей шаблонности, в отсутствии полководческого прогресса и понимания основ активной тактики.
  
   Как обычно, нет оснований верить названной главкомом в рапорте царю и письме к супруге цифре собственных потерь - 300 человек. Днем позже, в 'рекламном' письме П.Х. Витгенштейну, он произвольно сократил их до 200 бойцов [39]. Лгуном был в печали, лгуном остался и в радости. Объективные же данные показывают, что только убитых русских воинов было около 300, а раненых - 900. Всего - 1204 человека (21 генерал и офицер, 1183 нижних чинов) [40].
  
   Мюрат, по-видимому, потерял от 2 до 2,5 тысячи человек убитыми и ранеными, не более 1 тысячи пленными, и не 38, а от 19 до 36 орудий. Такие данные получаются сопоставлением написанных русскими генералами - участниками сражения рапортов, а точно установить невозможно. Имеются свидетельства, что казаки порубили во французском лагере и обозе много присутствовавших там гражданских лиц, их посчитали тоже...
  
   'Наши генералы, и в особенности Коновницын и Толь, были весьма недовольны последствиями дела, в котором, по их мнению, можно было уничтожить весь неприятельский авангард' [41]. Таково же было мнение многих русских офицеров: 'В этом деле нашей роте, да и всему нашему корпусу не удалось сделать ни одного выстрела... Победой этой были недовольны и считали ее хуже всякого поражения: шли забрать французов, а дело не соответствовало тому, чего ожидали... не только не достигли цели, но и действовали как-то беспорядочно... негодованию нашему не было пределов... На простых маневрах такие промахи были бы не извинительны, а тут вели тысячи людей на жертву...' [42].
  
   Касательно трофейных пушек, разнобой цифр, скорее всего, объясняется тем, что захвачено было 19 исправных, и это число было сразу же увеличено вдвое даже не Кутузовым, а столь же хвастливым и заждавшимся славы Беннигсеном, примерно в той же пропорции завысившим и число убитых неприятелей [43]. За эти качества Леонтия Леонтьевича (к тому же иностранца) в армии не любили, и по итогам Тарутинского боя его реноме пострадало больше, чем кутузовское. Молва валила на его голову все мыслимые и немыслимые ошибки и приписки. Но затем выяснилось, что ещё 17 пушек было выведено из строя самими наполеоновскими войсками при отступлении по причине отсутствия конной тяги. В те времена считалось моветоном зачислять в трофеи подбор брошенных без боя, заклепанных и скинутых с лафетов орудий; отсюда возникли дошедшие до нас сомнения в тарутинских трофеях.
  
   В своем рапорте главнокомандующему, Беннигсен справедливо указал: 'малая часть бывших под командою моею войск имели... честь и славу принудить армию под предводительством короля Неаполитанского к совершенному и скорому отступлению'. Такая трактовка, конечно же, не могла понравиться Кутузову. Ишь ты, 'под командою моею' ...
  
   Но не на того, как говорится, Леонтий Леонтьевич напал. Михаил Илларионович умудрился направить донесение о победе царю, не дождавшись рапорта от Беннигсена. А.П. Ермолов рассказывает: 'С места сражения верхом у колеса дрожек фельдмаршала сопровождал я его до лагеря, и из слов его легко мог понять, в каком смысле готовился он сделать донесение государю...Было уже темно, сокрыта игра его физиономии, и он свободнее. 'Какой дал Бог славный нам день! Неприятель потерял ужасно. Взято много пушек, и, говорят, по лесам разбросано их много, а пленных - толпами их гонят! Надобно собрать точные сведения'. Пушек всех и пленных я не видел. Неприятель не был тесним в отступлении и не был в положении бросать пушки. Выслушавши расссказ, я не обманусь, если заключаю, что донесение будет не без украшений... На другой день, не дожидая рапорта генерала Беннигсена... не сказавши ему ничего, отправил донесение. С сего времени неприязнь между ними усилилась. Вероятно, не отдано ему должной справедливости, и об нас, подчиненных его, не упоминается' [44].
  
   Понятен взрыв негодования Л.Л. Беннигсена после всех его усилий, превозмогавших казавшиеся непреодолимыми кутузовские подлое упрямство и оперативно-тактический бардак. Тут-то он и начинает резать правду-матку о том, как стотысячная армия кое-как возобладала над застигнутым врасплох вражеским 25-тысячным корпусом со сниженной боеспособностью, принудив его отступить на 25 километров. При этом Наполеоновские войска потеряли не больше, чем в правильном арьергардном бою. Как известно, при Шенграбене Багратион при том же соотношении сил близком к 1:4 потерял не намного меньше.
  
   Своё награждение Л.Л. Беннигсен вырвал непосредственно у императора, алмазными знаками к ордену Св. Андрея Первозванного. Кроме того, царь пожаловал ему 100 тысяч рублей, а Кутузову - лишь золотую шпагу с алмазами, бывшую одним из знаков отличия ордена Св. Георгия. Завистливый и уже было приготовившийся разделаться с ним за любую оплошность, Кутузов перестал допускать Беннигсена к себе, давать ему поручения, и в ноябре, используя дальнейшее упрочение своего положения, отослал из армии 'по болезни'.
  
   Итак, Беннигсен отбросил субординацию, и написал Александру I о допущенных Кутузовым несправедливостях и ошибках в руководстве войсками. А тот, будучи к Леонтию Леонтьевичу неблагоприятно настроенным, все же воздал справедливость. Именно это не дошедшее до нас письмо, М.И. Богданович и некоторые прочие историки объявляют доносом [45]. На каком основании, кроме домыслов Щербинина и иже с ним, которые по своему положению, не могли точно знать? В самом деле, М.И. Богдановичем в поддержку этой версии дана ссылка на одно из сочинений Т. фон Бернгарди, а не на прямой русский источник. Может быть, как логично предположить, Леонтий Леонтьевич где-то еще опорочил репутацию Михаила Илларионовича, чтобы можно было сделать такой вывод по аналогии?
  
   Однако, в своих описаниях войны 1812 года Беннигсен, следуя правилу 'или хорошо, или ничего' - вообще своего острого личного конфликта с Кутузовым не касается. Зато там есть фрагмент, по-видимому, повторяющий текст пресловутого 'доноса', в котором Беннигсен 'счел долгом упомянуть о графе Орлове-Денисове, который действуя блестящим образом в этом сражении, проявил большую храбрость... Я не мог обойти молчанием заслуги, оказанные его высочеством принцем А. Вюртембергским; он выразил готовность доставить мои приказания в самые жаркие места сражения, а также подвигал и расставлял сам батарею, оказавшую нам величайшую услугу. Наконец, я отдал справедливость храбрости всех войск...' и упомянул некоторые обстоятельства, 'которые лучше объяснят вам причины, воспрепятствовавшие нам воспользоваться этою победою' [46].
  
   Как справедливо отметил в своих примечаниях П. Майков, опубликовавший найденные им письма Беннигсена, в то время как главные русские силы должны были повести фронтальную атаку, 'Кутузов отдал приказ остановиться, предоставив Беннигсену собственными силами продолжать и оканчивать начатое сражение. Едва-ли можно признать подобный образ действия Кутузова совершенно корректным; вполне понятно, что он вызвал те объяснения Беннигсена с Кутузовым, о которых Беннигсен подробно писал государю из Леташевки, после сражения при Тарутине, однако это письмо никак нельзя назвать доносом' [47].
  
   Беннигсеновское письмо с не редактированными фактами из армии, разоблачающее перед царем неисправимое тщеславие и продолжающуюся ложь Михаила Илларионовича, и тем для него чрезвычайно опасное, весьма вероятно, обозначило окончательный разрыв между полководцами, а некий 'донос' с описаниями похотливости Кутузова надо считать домыслом, исходящим из его же окружения. Чтобы понять, как выглядит и организовывается настоящий интриганский донос, надо обратиться к известному письму М.И. Кутузова в адрес находившейся при дворе Е.И. Кутузовой от 28 октября 1812 года. Там он называет Леонтия Леонтьевича 'глупой и злой человек', 'простяк' (это о крупном генерале, командовавшим при Прейсиш-Эйлау!), с припиской настроить против него влиятельного князя П.М. Волконского, состоявшего при особе государя [48].
  
   Через две с половиной недели, 15 ноября, выждав результатов организованного им негатива, М.И. Кутузов предписывает Л.Л. Беннигсену 'по случаю болезни' отбыть 'в город Калугу, где оставаться впредь до повеления... императорского величества' [49]. Так Леонтий Леонтьевич вчистую проиграл Михаилу Илларионовичу, да ещё был ошельмован последним как интриган. На самом деле, Л.Л. Беннигсен был всего лишь тщеславным и талантливым (как то заметил Барклай) одиночкой. Он не имел собственной камарильи, не использовал для саморекламы третьих лиц, а потому не смог противостоять сетям изоляции, которые сплел вокруг него Кутузов. Действия последнего облегчались тем, что на его противнике лежало пятно участия в цареубийстве. Затем ведра помоев вылила на Л.Л. Беннигсена советская 'историческая наука'. Он же, при всех его недостатках, благодаря его советам на Бородинском поле, роли в Тарутинском маневре и Тарутинском бое, был одним из нескольких китов (другими были Барклай, Ермолов, Толь), на которых стоял 'спаситель отечества' в 1812 году Кутузов.
  
   По оценке противника, 'Мюрат погиб бы, если бы Кутузов сильной атакой на фронт французов дал возможность Беннигсену напасть (более решительно) на их левый фланг. Но по беззаботности или по медлительности - свойственным старикам, или потому, как говорили многие из русских, что Кутузов был более враждебно настроен в отношении Беннигсена, чем по отношению Наполеона, - старец произвел атаку слишком медлительную, начал ее очень поздно и остановил преждевременно' [50]. Думается, больше не надо ничего пояснять о том, сколь много вреда принесло неизбывное интриганство Михаила Илларионовича, в угоду которому он корежил тактику и отказывался от здравого военного смысла.
  
   Все же, значение Тарутинского боя или сражения на Чернишне, даже без упущенного разгрома Мюрата было весьма велико. 'Первое наступательное действие армии нашей в продолжение кампании весьма ободрило войска наши и противное влияние произвело на неприятеля' [51].
  
   То, что М.И. Кутузов не доработал на поле боя как полководец, он опять старался восполнить своей дипломатической хитростью: 'Ночью велено было опять развести в биваках веселые огни и петь песни, потому что Мюрат посылал через наш лагерь к фельдмаршалу парламентера, просить сердце убитого друга своего, генерала Дери' [52].
  
   В тот же день, что гремела битва на Чернишне, в Москве проходил парад войск 'Великой армии'. Он длился почти 2 часа и Наполеон уже готовился приступить к раздаче наград, когда около часу дня, появился адъютант Мюрата Беранже с несколько преувеличенным известием о поражении своего короля. Узнав об этом, Наполеон принял решение выступать из Москвы. Об отступлении французов из России речь пока не шла. Бонапарт устремился на Калугу в попытке разделаться с усилившейся и проявившей инициативу русской армией.
  
   Не поверив представленному ему донесению, что русские войска возвратились в Тарутино, Наполеон 'послал к князю Кутузову парламентером маршала Бертье, с письмом неопределенного содержания, чтобы убедиться в правильности этого донесения' [53], сам же со всей скоростью шел на соединение с Мюратом. Таким образом, Тарутинский бой не обозначил того военного перелома, о котором у нас принято говорить. Перелом был близко, но впереди. В сражении на Чернишне русская армия и ее главнокомандующий показали себя в духе Бородина, - одна великолепно; другой - сомнительно. Не менее высокую боеспособность показали застигнутые врасплох французы. Но Наполеон под влиянием постигших его обстоятельств, стал другим. Его авантюризм все менее отвечал обстановке, вместо принятия своевременных решений, Бонапарт все чаще проявлял тяжелодумность. Видимое многими противоречие между обстановкой и решениями французского полководца, обостряло положение в его армии. Она начинала думать и волноваться. Как только французские войска покатилась назад, их поразили те же беды, что и русских под Москвой. Глубоко в чужой стране, с расстроенным снабжением, - это было смертельно.
  
  
   1. Ульянов А.И. Бой на реке Чернишне // От Тарутино до Малоярославца: К 190-летию Малоярославецкого сражения / Сост. Н. В. Котлякова, Е. А. Назарян. Калуга, 2002. С. 10-15.
   2. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 216. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 108.
   3. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 98.
   4. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. 'Луч', 1912. С. 66-68.
   5. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 471.
   6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 531, с. 432.
   7. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 243.
   8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 1, док. N 534, с. 434.
   9. Там же, Том 4. Часть 2, прим. 2 к док. N 162, с. 174.
   10. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 98-99.
   11. Там же, с. 99.
   12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, прим. 3 к док. N 1, с. 3-4.
   13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 471.
   14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 1, с. 3-7.
   15. Там же, Том 4. Часть 2, док. N 6, с. 9.
   16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 246.
   17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 8, с. 10.
   18. Ср.: Там же, док. N 1, с. 5-6, и док. N 8, с. 10.
   19. Там же.
   20. Там же, док. N 1, с. 5.
   21. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 210.
   22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 476.
   23. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 216. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 108.
   24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 10, с. 12.
   25. Отечественная война 1812 года // Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Том XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. 'Бережливость', 1914. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. С. 223-224.
   26. Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1968. С. 230.
   27. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 218. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 110.
   28. Там же.
   29. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 62-63.
   30. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 478.
   31. Французы в России. 1812 г. по воспоминаниям современников - иностранцев. Часть 2. Пожар Москвы - Начало отступления - На старую Смоленскую дорогу. Тирион. М.: 'Задруга', 1912. С. 95.
   32. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2, с. 479.
   33. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 103.
   34. Ульянов А.И. Бой на реке Чернишне // От Тарутино до Малоярославца: К 190-летию Малоярославецкого сражения / Сост. Н. В. Котлякова, Е. А. Назарян. Калуга, 2002. С. 10-15.
   35. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная типография, 1839. Часть 3, с. 255-256.
   36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 16, с. 16, 19.
   37. Там же, с. 17.
   38. Там же, док. N 18, с. 22.
   39. Там же, док. N 27, с. 35.
   40. Там же, прим. 1 к док. N 16, с. 18.
   41. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 484.
   42. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 121-122.
   43. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 17, с. 21.
   44. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 218-219. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 110.
   45. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Типография Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2, с. 489.
   46. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 103.
   47. Там же, с. 105.
   48. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Том 4. Часть 2, док. N 238, с. 237-238.
   49. Там же, док. N 406, с. 391.
   50. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: 'Образование', 1911. С. 100-101.
   51. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: Высшая школа', 1991. С. 218. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: типография князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 110.
   52. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская типография, 1912. С. 97.
   53. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 107.
  
  
   Конец второй части.

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017