ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Днестрянский Иван
Служба и войны генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова без прикрас. Ч.2

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

  
   []
  
  

ЧАСТЬ II. НАШЕСТВИЕ.

  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  5.3. Призвание Кутузова.
  5.4. Царево-Займище. Дорогой Барклая.
  
  ГЛАВА 6. Бородино.
  6.1. Силы сторон и основы русской диспозиции к сражению.
  6.2. Шевардинский бой.
  6.3. Управление артиллерией и расстановка русских войск на Бородинской позиции. Проблемы, о которых не принято говорить.
  6.4. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
  ГЛАВА 7. Москва.
  7.1. Итоги битвы и судьба Москвы. Дополнительный разбор.
  7.2. Отступление от Бородино до Москвы.
  7.3. Совет в Филях.
  7.4. Оставление Москвы. Россия над бездной.
  
  ГЛАВА 8. Неожиданный личный триумф М.И. Кутузова, присвоение им общей стратегической идеи Беннигсена, плана Толя, устранение конкурентов.
  8.1. Тарутинский маневр.
  8.2. Кутузов и русская армия к моменту прихода в Тарутинский лагерь. Положение в лагере. Интриги.
  8.3. Тарутинские дела. Партизаны, казаки, ополчение, крестьяне.
  8.4. Тарутинский бой (сражение на Чернишне).
  
  
  ГЛАВА 5. От Немана до Москвы-реки.
  
  5.1. Расстановка сил и планы сторон.
  
   Вторжение Великой армии Наполеона в Россию началось 12 (24) июня 1812 года возле Ковно (Каунас). Переправа огромного войска через Неман продолжалась четверо суток. Всего границу перешло 448 тысяч человек. Общее же число наполеоновских войск, включая резервы, вторгшееся в Россию в течение всей войны, достигало 610 тысяч человек при 1372 орудиях, - небывалое количество для того времени [1].
  
   Совокупные силы Российской империи, растянутые по множеству мест и направлений от Персии до Финляндии, были меньше, составляя накануне войны 590 тысяч солдат при несколько большей насыщенности войск артиллерией - 1556 пушек [2]. На западных стратегических направлениях Россия смогла противопоставить Наполеону 300 тысяч солдат, сведённых, а вернее, разобщённых в три армии и три корпуса.
  
   Первая (главная) армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли стояла на широком фронте у Немана, центром впереди Вильно, прикрывая как петербургское, так и московское направления. Она насчитывала от 110 до 127 тысяч человек при 558 орудиях [3]. При необходимости она могла совершить фланговый марш на юг, в район Лида-Гродно, что, по-видимому, и предполагалось, поскольку на крайний левый фланг к Гродно был выдвинут её авангард, - летучий корпус генерала Платова [4].
  
   Прибалтику и петербургское направление севернее, из района Риги, прикрывал отдельный корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го численностью 38 тысяч человек.
  
   За спиной Первой армии у Торопца находился 1-й резервный корпус генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского. В его составе было 27,5 тысяч человек, могущих как усилить московское, так и рокироваться на петербургское направление.
  
   Вторая армия генерала от инфантерии П.И. Багратиона находилась южнее, у Белостока. Будучи на московском направлении, она была слишком далеко выдвинута на запад, в результате чего подвергалась опасности окружения и разгрома превосходящими силами врага. В поздних источниках обычно указывается её общая численность до 49 тысяч солдат при 216 орудиях. Однако, по сведениям Д.П. Бутурлина и М.И. Богдановича, во 2-й армии было только от 37 до 39 тысяч бойцов вследствие неприбытия к ней 27-й дивизии, которая в день вторжения Наполеона подходила к Минску [5, 6].
  
   Третья армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова (44-46 тысяч бойцов при 168 пушках [7]) была сосредоточена у Луцка. Хотя по своему составу она была мобильной (много конницы, мало артиллерии), эта армия оказалась слишком далеко как от главных сил вторжения, так и прочих русских сил. Войска Тормасова готовились прикрывать Волынь и Киев от австрийцев, не смотря на то, что имелось тайное обещание Вены не слишком усердно помогать Парижу вопреки официально заключенному с Бонапартом договору. Создание Третьей армии ослабило Вторую русскую армию Багратиона.
  
   2-й резервный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля имел в своем составе 38,5 тысяч человек и располагался в Мозыре, откуда мог двинуться на помощь как в Белоруссию и Литву, так и на Волынь.
  
   Помимо этого, прикрытие Финляндии осуществлял 19-тысячный корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля, а на юге против Турции всё ещё стояла 57-тысячная Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова. Последние две группировки в составе сил противодействия Наполеону из-за их удалённости не учитываются.
  
  В полосе действия главных французских сил за агрессором возник перевес в 2,1 раза, вскоре усугубившийся тем, что 3-я русская армия оказалась отрезанной от главного театра войны. При этом подготовленные резервы наполеоновских войск хоть и уступали русским резервам, до середины осени вполне обеспечивали пополнение сил вторжения.
  
  Диспозиция русских армий говорит о том, что стратегически подготовка к наполеоновскому вторжению была провалена. Удивительное дело, - ведь Александр I почти два года буквально рвался и метался, всячески готовясь к этой войне. В январе-феврале 1811 года, после присоединения к французской империи Ольденбурга, правители которого состояли в близком родстве с русским императорским домом, он собрался первым открыть военные действия путем захвата герцогства Варшавского, если бы удалось организовать обращение к нему поляков за защитой "против деспотизма императора Наполеона". Ради этого своего плана он вывел с Дуная пять дивизий, ослабив армию Н.М. Каменского. Не решив до конца юго-западной проблемы, царь готовил две русских армии к новому походу. Часть войск подошла к самой польской границе. "В ближайших к герцогству уездах Литвы, Волыни и Подолии, по всей западной границе этих губерний, все дороги покрылись выступившими вперед полками" [8]. Обращения поляков не последовало, зато всполошился Наполеон, с конца 1810 года крайне разочарованный результатами франко-русского союза, так и не давшего ему возможности изолировать неумолимо враждебную Англию. В середине апреля 1811 года Бонапарт начал деятельную подготовку к войне с Россией.
  
  В письме королю Вюртембергскому от 21 марта (2 апреля) 1811 года Наполеон написал: "Война разыграется вопреки мне, вопреки императору Александру, вопреки интересам Франции и России. Я уже не раз был свидетелем этому, и личный опыт, вынесенный из прошлого, открывает мне эту будущность. Все это уподобляется оперной сцене и англичане стоят за машинами... но если я не желаю войны, и, в особенности, если я очень далек от намерения быть Дон-Кихотом Польши, то, по крайней мере, я имею право требовать, чтобы Россия оставалась верной союзу" [9]. Бонапарт, конечно, лукавил, перекладывая ответственность на англичан. Не что иное, как ложно понимаемые личные и имперские амбиции, неспособность остановиться, толкали его и Александра к гигантской войне друг с другом. Этих амбиций у него, как у выскочки из низов, было еще больше, чем у элитарного соперника. Если бы акценты в бонапартовой душе стояли иначе, ничто не мешало ему позволить русскому царю выступить первым, или долгое время сохранять напряженный, худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры. Однако он высказывал своим приближенным совсем другие мысли: "Еще три года, и я буду владыкою вселенной" [10].
  
  К осени того же 1811 года последовала еще одна попытка русского царя прийти к драке с хладнокровно жаждущим ее Бонапартом. Как только Александру показалось, что он достиг соглашения о совместном выступлении с Пруссией, самодержец высочайше повелевает своим генералам приготовиться к походу: "подкрепить прусские войска в самой Пруссии находящиеся", действуя "под строжайшим и непроницаемым секретом" [11]. Дело снова закончилось ничем, поскольку прусский король Фридрих-Вильгельм III отказался ратифицировать русско-прусскую военную конвенцию, и вскоре вступил в союз с Бонапартом. Сам же Александр категорически не хотел начинать войну с Францией без безупречного повода и основания. Как международный политик он был "подкован" лучше, чем как внутренний и военный руководитель. Прощаясь с отозванным в Париж французским послом Коленкуром, он сказал: "Уверяю вас честью, я не сделаю первого выстрела". Перед самым наполеоновским вторжением царь, правильно действуя на политическое опережение, уже 3 (15) июня 1812 года дал своему посланнику, генералу Сухтелену, полномочия для заключения мира между Россией и Англией [12].
  
  Александр не мог заблуждаться в том, что информация о его враждебных намерениях не дошла до Наполеона из Пруссии и герцогства Варшавского. После первого "звонка" Бонапарт начал целенаправленного готовиться к походу, после второго следовало ждать нападения на Россию в первый же благоприятный сезон. За это говорили казни сотрудничавших с русским резидентом Чернышевым французских чиновников и оскорбительные для русского царя выпады во французской прессе, редактированные лично Наполеоном. Много было пересудов среди французской общественности, не понимавшей, какие соображения могли вызвать стремление императора к кровавому столкновению с далекой Россией [13]. И все же, не смотря на долгую и деятельную подготовку к неизбежной войне, в 1812 году произошло ровно то же, что и в 1941, когда германское наступление тоже никак не могли проглядеть, и опять-таки располагали немалыми силами, но оказались к нему вопиюще не готовы.
  
   Устремления императора подпитывались и направлялись дворянским и городским общественным мнением, разочарованным отсутствием прежних побед и стеснениями, вызванными вынужденным присоединением России к наполеоновской континентальной блокаде Англии, - традиционного поставщика ряда ставших незаменимыми в русском быту товаров. Мысль вооруженной рукой вернуть уважение и изобилие все более завладевала совершенно не знавшими войны автохтонами. По свидетельству современников, "в России желание войны было почти общее". Не смотря на присоединение Финляндии и Белостокской области, негативные следствия Тильзитского мира в сфере экономики и финансов воспринимались с большим раздражением. Тильзитский трактат считался унизительным, "общественное мнение в России сделалось крайне враждебно к Наполеону". Царь Александр "был встречен холодно в Петербурге по возвращении из Тильзита" [14]. "Роптало оскорбленное самолюбие великой империи, издавна оглашаемой одними победными кликами" [15]. "Иронизировали над маленькими подачками, которые Наполеон давал Александру и в 1807 г., "подарив" ему прусский Белосток, и в 1809 г., подарив царю один австрийский округ на восточной (галицийской) границе; говорили, что Наполеон так обращается с Александром, как прежние русские цари со своими холопами, жалуя им в награду за службу столько-то "душ" [16].
  
  Существовала и небольшая "пронаполеоновская" партия, основным представителем которой был канцлер Н.П. Румянцев. "Он порицал открыто направление, которое принимали политические дела, и остуда между императорами Александром и Наполеоном, грозившая уничтожением союза, коего он заявлял себя приверженцем, внушала ему тревожные опасения. К чести его надо заметить, что он поступал искренне и последовательно, хотя и вопреки тогдашнему общему настроению. По его понятиям, один Наполеон был в состоянии сдержать и подавить революционные движения в Европе, и в 1815 году, когда Наполеон пал, граф Румянцев предсказывал возобновление революционных смут, что и оправдалось еще при его жизни в Италии и в Испании в 1820 и 1821 годах" [17]. Поскольку Н.П. Румянцев вполне обладал таким необходимейшим качеством дипломата, как преданность и искренность перед царем, Александр I продолжал держать его у международных дел как хорошего специалиста и отличное прикрытие для своих враждебных к наполеоновской Франции намерений. В то же время "Внутри России шла деятельная работа по преобразованию управления и финансов; производились негласные, но усиленные военные приготовления под искусным руководством Барклая де Толли" [18]. Для нас линия Н.П. Румянцева интересна тем, что, судя по многим признакам, его контрреволюционную логику разделял политически консервативный М.И. Кутузов; такие его взгляды проявятся в 1812 году во враждебных спорах с Р.Т. Вильсоном и желании не производить заграничный поход 1813 года, а покончить дела с Бонапартом дипломатически.
  
  Фактически, в Александровской России наблюдался рисунок общественного сознания известный нам по типу ожиданий 1941 года "если завтра война", когда бездумное ураканье снизу смыкалось с военно-политической некомпетентностью сверху. Все хотели быть убаюканными русской силой, сопротивляясь призывам к адекватности. Эта повторяемость имеет вид глубокого и устойчивого для России социально-политического феномена, поскольку все заметные властные личности двух отстоящих друг от друга на 130 лет эпох, имели разное значение и характеры, но действовали либо принуждались действовать аналогично. И сегодня, 200 лет спустя, в новом переходном периоде, начавшемся после очередных геополитических потрясений, мы опять наблюдаем подобное. Стоит на фоне ущемления имперского чувства и стеснения материальной жизни состояться хоть маленькой, двусмысленной победе, либо провозглашена или ожидается таковая, как часть населения взрывается ахами, демонстрирует агрессивность и с готовностью мчится на войну. Разве только роль поводырей маниакально-патриотических движений переместилась от исчезнувшего дворянского класса к новому слою борющейся за свое место у власти, консервативной и кликушествующей интеллигенции. Успех же подобных общественных авантюр определяется отнюдь не энтузиазмом в коллективном поиске врагов и частотой призывов "в ряды", а правильностью тактического и стратегического мышления. Но как раз оно-то и оказывается на задворках возбужденного сознания, "глас народа" бумерангом давит снизу наверх, после чего интеллектуальных шедевров от власти, и так уже ошибающейся, ждать вовсе не приходится.
  
  Александр I "милостивый" вовсе не был жесток как И.В. Сталин. Он не устраивал репрессий против своих генералов, не накачивал искусственно патриотизм, а всего лишь заигрался в имперское величие и тайны внешней политики, позволил окружить себя камарильей и забыл, что для военного дела необходимы другие свойства главнокомандующего, каковым он себя по-прежнему мнил, хоть и поручил эту должность другому. Однако и такого поведения хватило для подобия совершенных в XIX и XX веках ошибок и развернувшихся вследствие этого событий.
  
  Малопонятное расположение русских армий, по численности и оснащению достаточных, чтобы при самых неблагоприятных условиях ограничить продвижение агрессора вглубь страны Днепром и Двиной, но разобщенных и не имеющих ни наступательной, ни оборонительной конфигурации, вполне можно объяснить этим феноменом. Подобно И.В. Сталину Александр I стремился подготовиться самым лучшим образом и "на все случаи жизни". В результате "не было пределов совершенству", подготовка к войне с присущими ей обильными ротациями командных кадров и переменами в составе и организации армий продолжалась тогда, когда война уже дышала в лицо, и надо было бы остановиться для обретения наилучшей спайки и готовности. В 1812, как и в 1941 году всеми ощущалось наличие "несомнительных признаков страшной и близкой войны" [19], но огромную, загодя начатую подготовку вовремя завершить не удалось. Царь, как и живший в боле просвещенном веке, но повторивший его ошибки генеральный секретарь, вопреки все более очевидному превосходству сил Наполеона, цеплялся за возможность наступательных действий, выбирая себе военных советников по грубому произволу, - в основном людей, далеких от русской армии и реальности, но сильных в борьбе за благорасположение государя. Поэтому две армейских группировки из трех находились в точках наступления, а резервы и артиллерийские парки, на которые менее обращался его дилетантский взгляд, сосредоточивались военным министерством М.Б. Барклая де Толли как для правильной оборонительной войны. И это позволило Барклаю организованно, без потерь отступить (в отличие от советской армии 130 лет спустя, допустившей аналогичные стратегические и позиционные ошибки и находившейся под игом более волевого и мелочного правителя, притянувшего резервы и парки техники в пограничные округа).
  
  На описанную, довольно примитивную руководящую психологию хорошо ложились план ортодоксального немецкого теоретика К. фон Пфуля (Фуля) и кордонная теория Ласси, обещавшие быстрое парирование наступления противника с любого направления и переход к собственным активным действиям. Для схватки с Наполеоном они были безнадежно схоластическими и отсталыми, но, тем не менее, завладели умом царя Александра I [20].
  
  Царские военные историки и теоретики военного дела не могли открыто критиковать ни одного российского императора, тем более Александра I, отнюдь не заслужившего репутацию одиозного правителя. Но в ряде случаев, давая разбор других войн века, они, словно эзоповым языком, говорят и о 1812 годе. Показательная в этом отношении работа Г.А. Леера "Значение подготовки к войне вообще и подготовительных стратегических операций в особенности", где разбор ведется на материале франко-прусской войны 1870-1871 гг. Вот несколько цитат оттуда:
  
  "И так, нам предварительно важно знать: откуда взялась вышеприведенная столь невыгодная для французов обстановка? Ведь и она, в свою очередь, была лишь последствием других причин, несколько более отдаленных. И действительно, она была, прежде всего, последствием уродливой централизации военного управления, крайне замедлившей процесс мобилизации и убившей инициативу частных начальников... Поражает еще и тот факт, что все славные военные традиции эпохи Наполеона I (для России читаем: Суворова) как будто бы никогда не существовали для французов, но познакомившись с французским генеральным штабом, который... построен на ложных началах и проводил большую часть своего служебного времени в приемных старших генералов и в министерских бюро, мы уже не должны быть поражены таким явлением" [21]. Ужели не в петербургские ли приемные был запущен Г.А. Леером этот камень?
  
  "Не было даровитых руководителей наверху; причина тому система протекционизма и фаворитизма, возвышающая только людей приятных, но не полезных" [22].
  
  "В 1812 г. первоначальное расположение наших войск на театре военных действий, как известно, благодаря теоретическим бредням генерала Фуля... грешило тоже излишнею разброской сил... Французы, в последнюю войну, не могли вовсе исправить ошибок в первоначальном расположении своих войск, а нам в 1812 г. потребовалось на это 2,5 месяца и целый ряд страшных усилий" [23].
  
  "Обстановка... сложилась так, что... к минуте открытия военных действий, пруссаки в 25 дней собрали 400 тысяч на 100 верстах, французы, в те же 25 дней, могли выставить только 200 тысяч, раскинутых на 300 верст... Очевидно, таким образом, что обстановка не благоприятствовала исполнению плана Наполеона (III)... Если бы он был склонен строго рассчитывать, подобно Мольтке, а не фантазировать, то он должен был бы это знать" [24]. (Александра I многие, включая Наполеона Бонапарта, считали мечтателем и фантазером).
  
  "Ни малейшего расчета, и лишь только одни иллюзии, вообще целый ряд приемов, которым не должно подражать и против которых следует предостерегать, тем более что большинство общества, не вникая в основание, в суть стратегии, именно склонно, в стратегических вопросах, скорее фантазировать a la Napoleon III, чем рассчитывать a la Moltke" [25].
  
   Русская разведка противника была хорошей, своевременно докладывая о состоянии французских войск и развёрнутой Наполеоном подготовке войны с Россией. Но никакая разведка не может уберечь от неправильной реализации военной власти с навязыванием сверху вниз дилетантских мнений, от свойственной такой системе неподачи добытых по разным каналам сведений в адрес собственных генералов. Так государственные лидеры остаются со своими порочными представлениями о стратегии, а военные - обязанные к профессиональной интерпретации данных, - без нужной информации.
  
   По этой причине, как бывало и в более новые периоды русской истории, в армейском руководстве (главной квартире) принуждены были перед войной делать выводы, основанные "на весьма неточных предположениях" [26]. Только этим можно объяснить, что вплоть до начала вторжения там исходили из мысли о грядущем наступлении Наполеона от Варшавы к Белостоку и Гродно [27], в то время как русский император прекрасно знал, что Бонапарт стягивает силы к Ковно. Когда он, наконец, "разродился" в своих повелениях от 12 июня: "Все силы Наполеона сосредоточены между Ковно и Меречем, и сего числа ожидается переправа неприятеля через Неман" [28], было уже поздно.
  
   А.И. Михайловский-Данилевский прямо указывает (и в своих восхвалениях царя считает это нормальным), что важнейшие сведения утаивались Александром I от своего генералитета: "для прочих лиц, находившихся в главной квартире, близость неминуемой войны была тайною. Даже окружавшие государя не знали, что уже пробил час развязки... 12 июня, когда должно было свершиться одно из величайших по своим последствиям событий, в Вильне все было спокойно. Проведя несколько недель в тщетном ожидании нашествия неприятельского, привыкли к мысли, что ещё не скоро грянет военная гроза. Скучая единообразною жизнью, генерал-адъютанты просили Его Величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, загородном доме генерала Беннигсена" [29]. (Ровно так же, вечером 21 июня 1941 года, генерал Д.Г. Павлов, командующий советскими войсками в Белоруссии оказался на театральном представлении МХАТа, даваемом в минском ЦДКА).
  
   В то же время усилия инициативных командиров пропадали даром в силу их дезориентации: "Перед Отечественной войной некоторые офицеры квартирмейстерской части обратили на себя внимание особыми записками, представленными по поводу предстоящих военных действий. Так, еще весною 1810 года подполковник Дибич представил военному министру проект реквизиционной системы на случай войны; подполковник Чуйкевич, уже в апреле 1812 года, подал записку с кудреватым заглавием: "Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией", в которой выставляет необходимость оборонительных действий против Наполеона, связанных с посылкой казачьих партий в тыл французам для производства народного восстания. Наконец, полковником Толем был составлен особый мемуар о действиях против Наполеона, представленный князем Волконским государю; мемуар этот замечателен особенно тем, что все его выводы основаны на неверных предположениях, доказывающих, что в самом центральном управлении квартирмейстерской части вовсе не имели верных сведений о силах и расположении неприятеля" [30].
  
   В силу этих обстоятельств Наполеону в 1812 году удалось добиться почти невозможного: оперативной внезапности. Её, конечно, было гораздо труднее, чем в 1941 году, реализовать за отсутствием моторизованных войск, но она все равно сразу же привела к очевидной несостоятельности методично разрабатывавшиеся, но исходившие из ложных посылок русские военные планы. Это поняли и Барклай, и многие лица из царского окружения. Ничего поначалу не понял только Александр I, который это безобразие натворил.
  
  Царь считал, что дальше все должно идти по его рассуждениям, и, как полагалось по плану Фуля, "каждая из армий, против которой появился бы неприятель с превосходными силами, должна была... избегать важных и решительных сражений, отступая мало по малу. Между тем, другая армия должна была с решительностью продвигаться вперед... во фланг и тыл неприятеля" [31]. Для него не было никакой разницы между 1-й и 2-й армиями, и он уже начал распоряжаться о выдвижении Багратиона на Неман, имея своим авангардом переподчиненный ему конный корпус Платова. Барклаю же пришлось показать ему, что на деле есть большая разница в том, что Наполеон объявился не перед маленькой армией мастера отступлений и арьергардных боев Багратиона (приманкой), а перед главной русской армией. Да ещё в то время и с теми силами, о которых Александр, оказывается, из донесений внешнеполитической разведки хорошо знал, но сообщить своим военным специалистам, включая военного министра, не посчитал нужным.
  
   В истории лишь частично сохранилось, каким образом холодный, упрямый и тактичный Барклай вырвал у царя согласие прекратить корчить из себя всезнающего полководца, и добился его отъезда от армии. Для этого ему надо было как-то указать самодержцу на порочность его действий, намекнуть, как тот подставил под угрозу разгрома русскую армию, что в случае продолжения этого дилетантизма и "фулиганства" будет ещё хуже, но не вызвать при этом ни гнева, ни припадка характерного для Александра упрямства.
  
  Известно, что в интересах выработанного военным министром стратегического плана действий выступили находившиеся в ближайшем окружении самодержца А.С. Шишков и А.Д. Балашов, которым удалось привлечь на свою сторону А.А. Аракчеева, убедив его, что императору (источнику всех аракчеевских благ) угрожает опасность. Воспользовавшись растерянностью Фуля и предложением такого же растерянного царя подать ему письменные соображения, троица подписала в Дриссе письмо к Александру I, в котором содержалось настояние как можно быстрее покинуть армию. Одним из главных положений этого письма был намек освободить от своей опеки М.Б. Барклая де Толли: "Первое: государь император находясь при войсках не предводительствует ими, но предоставляет начальство над оными военному министру, который хотя и называется главнокомандующим, но в присутствии его величества не берет на себя в полной силе быть таковым с полною ответственностью" [32]. Дальше по тексту следовало льстивое запугивание поражением, военная ситуация представлялась как чрезвычайно плохая.
  
   Аракчеев, поколебавшись, на другой день положил на письменный столик императора Александра общее письмо. Прочитав, "государь поехал верхом к Барклаю, который находился от нас в нескольких верстах. Тут подошел ко мне обер-гофмаршал граф Толстой, отвел меня в сторону и тихонько шепнул мне на ухо: "знаешь ли что? К ночи велено приготовить коляски, ехать в Москву". Едва я мог словам его поверить. Радость моя была неописанна... Государь скоро возвращается и к ночи получаю я повеление написать две бумаги: воззвание к Москве и Манифест о всеобщем ополчении" [33].
  
  Итак, Александр испугался нового Аустерлица и сбежал. Видимо, это предопределило грядущую опалу Барклая, сразу после того как шотландский "мавр" сделал свое дело: провел стратегическое отступление и соединил русские армии. Так Балашов, Шишков и Барклай совершили тихий придворный подвиг, на который никогда и ни при каких обстоятельствах не был способен Кутузов.
  
   Таким образом, серьезное рассогласование в связке царь - военный министр - главнокомандующие армиями с уродливой централизацией сбора данных и престижных вопросов командования мимо военного ведомства и армейской главной квартиры, стали главной причиной мощной, но стратегически неадекватной подготовки к войне и стремительного русского отступления, а вовсе не внезапность наполеоновского вторжения. В то же время военное управление и подготовка, проводимые Барклаем, были на высоте. Готовился театр войны, налаживалась система питания армии всем необходимым на долгий военный период, приводилось в порядок военное законодательство. Разработка и утверждение по инициативе М.Б. Барклая де Толли "Учреждения для управления Большой Действующей Армии" было огромным организационно-правовым шагом вперед, и польза этого узаконения в полной мере оценена по итогам Отечественной войны: "полезные оного последствия неисчислимы" [34]. Но подобно тому, как прекрасно подготовленные поле и команда еще не означают хорошей футбольной игры, когда в ней плохо расставлены игроки и угнетают друг друга игровые роли, так случилось и в реальной войне, - гол в русские ворота последовал на первой же минуте. Царская историческая наука, не смея этого показать, выдвинула не имеющий обоснования тезис о "неимении верных сведений о намерениях неприятеля" [35], предвосхитив этим потуги советской исторической науки, аналогичными измышлениями прикрывающей такой же просчет своего социалистического тирана.
  
   Существенные недостатки русского плана войны, принадлежащего прусскому генералу Карлу фон Фулю (Пфулю), на которые сплошь и рядом указывают историки, конечно, имели место, но их надо рассматривать не сами по себе, а в связи с указанной первой и главной причиной. Удобно, конечно, бичевать иностранца Фуля, делая его козлом отпущения вместо неприкасаемого царя, но, во-первых, этот план подхватил не кто иной, как Александр I, а во-вторых, М.Б. Барклай де Толли, по всей видимости, считал возможным действовать по этому плану при условии, что Наполеон пойдет на Багратиона. Тогда у Барклая действительно открывалась возможность флангового удара по агрессору, и в нем успевала сказать свое слово 3-я армия Тормасова. Так можно было попытаться разгромить 200-250 тысячную армию вторжения, и перенести борьбу за пределы русской территории. О несбыточности этого варианта событий военные, зажатые между некомпетентностью царя и агрессивным, верноподданническим дворянским общественным мнением, попросту не знали.
  
  Накануне 1812 года существовало множество наступательных планов войны с Бонапартом: Багратиона, Беннигсена, принца Вюртембергского, графа д"Алонвиля (представленный царю адмиралом Н.С. Мордвиновым). Последняя обстоятельная записка опиралась на хорошее знание финансово-экономической ситуации во Франции и Наполеона как противника, но и она, определяя театр военных действий на пространстве от Берлина до Смоленска, предусматривала предупредительные наступательные действия в Пруссии и герцогстве Варшавском [36].
  
  Однако для Александра I не существовало пророков в своем отечестве, а план д"Алонвиля не отвечал политической обстановке, сложившейся в Пруссии. Поэтому более всего влияния на царя оказал пресловутый план Карла фон Фуля, оказавшегося в то время в роли его главного военного советника. Как указывал М.И. Богданович, "в составлении Фулева плана не имел участия ни Барклай де Толли, ни кто-либо другой из наших военных людей". В соответствии с загорающимся, лукавым и скрытным характером самодержца "пресловутый план составлен был в Петербурге, и предварительные распоряжения к его исполнению сделаны были гораздо прежде, нежели Барклай узнал о его существовании" [37]. Поэтому военный министр всячески пытался приспособить этот план к реалиям.
  
  Ровно то же самое говорит Л.Л. Беннигсен, командовавший русской армией в наполеоновских войнах 1806-1807 годов, письма которого М.И. Богдановичу были неизвестны: "Государь император не сообщил мне этого плана, и я никого не знаю, кому бы таковой был известен во всех подробностях" [38]. Круг, как говорится, замкнут. Благодаря самодержцу русская армия не знает не только сил и намерений противника, но и порядка действий, на какие ее хотят толкнуть.
  
   По плану Фуля надлежало вести оборонительную войну на пространстве между западной границей России, Двиною и Днепром, действуя двумя предварительно расположенными армиями численностью в 120 и 80 тысяч человек. Первая армия должна была, отходя, завлечь Наполеона. Вторую армию, усиленную казаками, предполагалось направить на сообщения неприятельской армии. Затем обе русские армии соединенными усилиями громили супостата.
  
  По сути, этот абстрактно-элегантный план, не учитывавший ни характера противника, ни его реальных сил, представлял собой вейротерщину в ещё более крупных, поистине стратегических масштабах. Фуль собирался не совершать охват сам, но позволить втиснуться в него Наполеону, опять же с превосходящими силами и на короткой руке вблизи границы. В этой позиции, позволявшей корсиканцу сделать как раз то, чего он хотел, - быстро разбить русских по частям, - он надеялся одержать победу и перейти в контрнаступление.
  
  Единственное, что Фуль, благодаря своей большой близости к Александру I, правильно определил, - это направление наступления Наполеона на Вильно. Исходя из этих сведений, он был инициатором создания Дрисского лагеря в точке, прикрывающей расходящиеся направления на Петербург и Москву, и умозрительно позволяющей сообщения между далеко разнесенными русскими армиями. Однако, как ясно видел Барклай, взаимодействия между ними, да ещё с таким сильным и активным врагом как Наполеон, из Дриссы не получалось.
  
  Он предоставил Фулю строить и укреплять этот лагерь по своему усмотрению, а русские силы распределил по-другому: отделил часть войск от 2-й армии П.И. Багратиона для формирования 3-ей армии генерала А.П. Тормасова, образованной 5 мая 1812 года [39]. Это было произведено на основе воззрений военного министерства и главной квартиры о подготовке Наполеоном наступления из герцогства Варшавского. По этим вполне логичным взглядам, не следовало рисковать постановкой под главный удар Бонапарта своей сколько-нибудь крупной армии. Фланговый обходной маневр должна была совершать главная русская армия, способная нанести мощный контрудар и неуязвимая для укусов наполеоновских резервов. Часть этих резервов предполагалась австрийскими. Против них выдвигался Тормасов, и если австрийцы исполняли свое обещание усердно не воевать, - его 3-я армия, находившаяся достаточно далеко, чтобы не бить разбитой сразу же, прикрывала Украину и завершала создание западни для Наполеона. Вместе с тем, Барклаем принимались меры, чтобы армия вторжения не нашла в Белоруссии и Литве ни транспорта, ни запасов фуража и продовольствия, чтобы затруднить дальнейшие маневры французов.
  
  Существование такого модифицированного плана объясняет, почему Барклай, основными чертами характера которого были "прямодушие, хладнокровие и непоколебимость", до детального выяснения обстановки писал Багратиону: "Надеюсь, что Бог помилует нас от отступления" и о возможности принять сражение под Свенцянами [40]. Таким образом, Барклай вовсе не имел намерения сразу же отступить от границы вглубь страны, как то ему приписывают. Оно появилось вследствие осознания военным министром несоответствия хода начавшихся военных действий оптимистическому сценарию.
  
  Багратион, однако, ещё до открытия военных действий был недоволен Барклаем, поскольку желал для себя более значимой и активной роли. Он хотел наступать, и предлагал для этого царю усилить подчиненную ему 2-ю армию до 100000 человек. Войну Петр Иванович предполагал начать с взятия Варшавы и осады Гданьска. Под расплывчатой формулировкой "Дальнейшие военные операции могут определены быть только по соображении действий и движений неприятельских" угадывалось его стремление к генеральному сражению с Наполеоном, поскольку запасную 50-ти тысячную армию он так же придвигал к себе [41]. По причинам неконкретности и опасности поставить все на карту в одном генеральном бою, и царь, и Барклай проигнорировали багратионовы предложения. Петр Иванович не успокаивался, продолжая бомбардировать царя и ключевых лиц его окружения своими авантюристическими идеями: "Государь! От преданности доношу: не отнимайте у воинов твоих дух; прикажите нам собраться у Гродно и нанесть удар врагам. Всякое отступление одобряет неприятеля и дает ему великие способы в краю здешнем, а у нас отнимет дух. Жаль истинно и последствия будут самые пагубные. Чего нам бояться... Неприятель, собранный на разных пунктах есть сущая сволочь, а мы твои Великий Государь! Чего опасаться? ... Иноверцы не могут так усердно судить, ибо они ничего не рискуют, а мы все. Военная система по моему та: кто рано встал и палку в руки взял, тот и капрал" [42].
  
  Вместе с тем М.Б. Барклай де Толли шел на свой активный маневренный план лишь в противовес Фулю и его влиянию на императора. В душе он был приверженцем другой точки зрения, не принимавшейся царем во внимание и склонявшейся к ведению поначалу сугубо оборонительных действий с максимальной концентрацией русских сил и отказом от авантюр.
  
   Идею необходимого образа действий в случае нападения Наполеона на Россию: избегать генерального сражения и отступать до тех пор, пока "французы нашли бы, вместо решительной победы, другую Полтаву", М.Б. Барклай де Толли впервые высказал в беседе с немецким историком Б.Г. Нибуром еще весной 1807 года [43]. Тот поведал об услышанном прусскому министру Штейну, а перед самой войной 1812 года, когда Барклай стал русским военным министром и главнокомандующим 1-й армией, довёл этот разговор до сведения генерала-интенданта французской армии М. Дюма в расчёте на его передачу Бонапарту.
  
   Суть доработанного к 1812 году плана состояла путём искусного отступления (не отдавая неприятелю своих парков и припасов) заставить его удалиться от своего операционного базиса, утомить мелкими предприятиями, а затем, с сохраненными войсками, - дать сокрушительное сражение в момент наименьшего обеспечения ресурсами и малой стойкости измотанных вражеских войск. В соответствии с этой логикой Барклай, предвидя, что блиц-кампания против Бонапарта может не удаться выстраивал русские резервы и разработал комплекс мер, направленных на осложнение всех видов питания для армии вторжения. По своей должности военного министра Барклай лучше кого бы то ни было ориентировался в соотношении сил и возможностей России и Франции, но даже он не мог выступать со своими "пораженческими" идеями открыто.
  
  Перед войной "войска наши и весь народ русский уверены были, что мы будем действовать наступательно. Мысль о допущении неприятеля в пределы русского царства не могла найти места в понятиях... Всякий, изъявивший в то время подобное мнение (об отступлении дальше пограничной Литвы), был бы сочтен изменником, и потому Барклаю не оставалось ничего более, как скрывать от всех, и даже от старших наших генералов, необходимость отступления" [44].
  
   Александр I, который тоже много знал, но умением принимать верные решения не обладал, колебался. Расчеты начать превентивную войну сменялись в его уме прикидками затяжной оборонительной кампании, которую ему советовали русский посол в Париже князь А.Б. Куракин [45] и отдельные дальновидные генералы. Этот второй вариант он внутренне не принимал, но использовал как страшилку для Наполеона. В мае царь сказал французскому послу Коленкуру: "Если император Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены. А между тем они не так далеки от Парижа, как мы: у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас - необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию... Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима" [46].
  
  Наступательные планы Александра были окончательно похоронены франко-австрийским союзным договором от 2 (14) марта 1812 года. Австрийское правительство обязалось выставить 30-тысячный вспомогательный корпус для похода на Россию. Это произошло в тот момент, когда Барклай надеялся толкнуть царя к нанесению превентивного удара по не закончившим свое усиление и сосредоточение наполеоновским войскам (почитая сие за лучшее, нежели ждать Наполеона в диспозиции Фуля). В рескрипте от 7 (19) апреля царь ответил: "Важные обстоятельства требуют зрелого размышления о том, что нам предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном... Между тем возьмите меры, чтобы все было готово если решимся начать войну, и ни в чем не случилось остановки" [47].
  
   Прожекты рассыпались, остался Фуль со своим планом, предусматривающим немного отступить одной армией от границы, зато потом разбить Наполеона в пух и прах. Остался и Барклай, стремившийся всеми доступными ему мерами превратить этот негодный план в годный. Воспользовавшись раздражением Александра I против вероломных австрийцев [48], Барклай отделил часть войск от угрожаемой (при исполнении плана Фуля) армии Багратиона и передал их Тормасову. Поэтому в 1812 году группировка русских войск возникла такая, какой мы её знаем. К счастью, русский военный министр и главнокомандующий 1-й западной армией сумел перейти к новому плану войны в соответствии со своими более правильными стратегическими взглядами.
  
  Как справедливо заметил А.И. Михайловский-Данилевский, "перенесение театра войны в сердце России произошло не от намерения, заранее принятого, но было следствием обстоятельств" [49]. То же говорил и А.П. Ермолов: "Не была предусматриваема необходимость отступления, но достоверное сведение... определило отступление необходимым средством до некоторого времени" [50]. Открылись силы Наполеона, перешедшего границу, и единственная дельная мысль посреди рушащегося александровского бардака оказалась в том, что "нам следует отступить, чтобы сосредоточиться". Высказывал ее не только Барклай, но и Беннигсен, прямо в глаза Фулю, зная, что все будет донесено до Александра [51].
  
   Оперативный план Наполеона, имевшего своих агентов при царском дворе и хорошо знавшего диспозицию русских войск, расположившихся на землях, где часть населения составлял нелояльный к России польско-литовский элемент, состоял в быстром разгроме русских армий по отдельности. Он "вполне рассчитывал на то, что за Неманом встретит главные военные силы России и с первого же удара разъединит и разгромит их" [52], а потому не планировал идти далеко вглубь страны, полагая, что Александр, оставшись без войск, подпишет с ним выгодное соглашение. В своем приказе на восточный поход, выдержки из которого публиковали все российские историки, начиная с Бутурлина, французский император назвал его "Второй польской войной" [53].
  
   "Претендуя знать, до тонкости, личные свойства характера императора Александра, Наполеон был уверен, что русская армия не уступит ему без боя своих границ и атакует его, так сказать, на пороге русской земли" [54]. Рассуждая по своему образу и подобию, а также по памяти Аустерлица, где Александра никто не остановил от сумасбродства, правильно оценивая импульсивность и ничтожные полководческие таланты своего венценосного противника, Бонапарт не хотел верить, что в России найдется человек, который пойдет самодержцу наперекор, а царь хотя бы временно отступится от своих желаний. Он недооценил неоднократно проявлявшуюся способность Александра переворачиваться и отшатываться: от бабки Екатерины II, своего отца Павла I, от продолжения войны после неудачи под Фридландом и т.д. При этом у Бонапарта не было ни страха, ни понятия о трудностях, с которыми встретится его армия в России, "столь отличной от тех стран, где ему пришлось воевать прежде". Благодаря этому существовала практически стопроцентная вероятность, что при отступлении русских он, "полагаясь на свое счастие и на боевую славу своих войск" [55] потянется за вожделенной генеральной победой далеко вглубь страны. К сожалению, при русском императорском дворе тоже рассчитывали на быструю и громкую победу, иначе никогда бы не рискнули сменить своего главнокомандующего, не дожидаясь этого кульминационного для Наполеона (но отнюдь не для русской стратегической обороны момента). Опрокидывание верного в условиях лета 1812 года замысла М.Б. Барклая де Толли, произведенное даже не дожидаясь результатов Смоленского сражения, всегда будет лежать на Александре I и подстрекавших его к этому шагу "патриотах" несмываемым дилетантским пятном.
  
   Тем не менее, зная настроения части русского дипломатического корпуса и генералитета, начавших искать уравнения русских и французских сил в идее преднамеренного отступления для ослабления и подрезания коммуникаций противника, а так же высокие боевые возможности русских войск, он действовал не так авантюристично, как привык. На этот раз Бонапарт много поработал методично, создавая "в тылу армии операционные базисы и делая большие материальные заготовления, сознавая, что Россия не даст ему таких обильных продовольственных средств, какими он пользовался в Пруссии и Австрии" [56]. Это дало ряду военных историков и специалистов основание утверждать, что "План кампании похода на Россию... был одним из лучших, когда-либо составленных Наполеоном. Если он не удался, то это уже зависело не от замысла, а от его выполнения" [57].
  
  Странное мнение, учитывая, что в чисто военном отношении исполнение было как раз хорошо, и ресурсов достаточно, а вот схемы питания армии вторжения и доставка к ней заготовленных вещей и продуктов все равно оказались провальными. В соответствии с безупречными доводами того же Г.А. Леера, это указывает на крупные огрехи в стратегической подготовке Наполеона к войне. За них надо винить, прежде всего, самого Бонапарта, не видевшего необходимости в радикальном укреплении традиционной системы снабжения французской армии для дальнего похода в области с совершенно иным менталитетом и хозяйством. Его мысль была прикована к сражениям и эволюциям готовых войск, грому пушек и ружейному огню. Наполеон, по меткому замечанию Н.А. Левицкого, мечтал в первом столкновении с русскими восками повторить Иенский маневр, а важные, но незаметные вопросы материального поддержания армии им обдумывались недостаточно, и часто передоверялись. После этого неудивительным является то, что эти вопросы решались традиционно, а немногие новеллы оказались неудачными. Например, бесполезными оказались тяжелые повозки, специально заказанные Наполеоном для русского похода. Массовый падеж лошадей от недостатка травы и овса после перехода русской границы заставил захватчиков их бросить, и перейти к формированию продовольственных транспортов из местных обывательских подвод [58]. Это сразу же ослабило звено доставки.
  
   На встрече с Меттернихом в Дрездене (не той общеизвестной, какая произошла в 1813 году, а другой, в мае 1812 года, проведенной в ходе консультаций по осуществлению франко-австрийского союза) Наполеон продолжал держаться своей точки зрения на действия русских армий и Александра I, но вместе с тем сказал: "Победа будет принадлежать тому, кто окажется терпеливее. Я начну кампанию, перейдя Неман: она кончится в Смоленске и Минске. Я укреплю эти оба пункта и займусь в Вильно, где будет главная квартира армии, на всю будущую зиму, - делами по устройству Литвы, где горят желанием освободиться от русского ига. Посмотрим, я буду ждать, кто из нас устанет первым. Я ли, кто будет кормить свою армию на счет России, или Александр, который будет кормить мою армию на счет своей страны? Сам же я лично, уеду, может быть, на самые суровые зимние месяцы в Париж". На вопрос Меттерниха, что будет, если император Александр не захочет заключить мир после занятия французами Литвы, Наполеон отвечал: "В таком случае, я подвинусь на следующий год, до самого центра России, и буду терпелив в 1813 году, столько же, как и в 1812. Дело, как я уже сказал, представляет только вопрос времени" [59]. Из Дрездена французский император отбыл непосредственно к войскам, готовым начать русскую кампанию.
  
   Как эта беседа, так и дальнейшие события показали, что Бонапарт не осознал во всей полноте того факта, что в России, по специфике ее хозяйства и отношения населения страны к иноземцам, ему не удастся прокормить огромную армию вторжения; традиционная французская система снабжения, слишком сильно опирающаяся на грабеж завоеванных территорий, просто развалится. В глубине малонаселенной России армия будет на местных средствах обтрепываться и голодать, и в то же время не получится удовлетворительного подвоза из Европы. В глубоком тылу ресурсы можно было относительно беспроблемно подать в основные пункты снабжения войск, но как их оттуда передать в действующую армию, для которой полагался достаточным двухнедельный запас продовольствия и всего лишь четырехдневный хлеба? [60]. Во французской армии, слишком авантюрно ведомой, не отрабатывалось требуемого взаимодействия с тыловыми службами, и этот вопрос для русской кампании оказался не решен. Для обеспечения бесперебойного продовольственного и вещевого довольствия на пространном, северном и ненастном русском театре необходимы были более серьезные организационные усилия, чем для простого собирательства ресурсов впереди и создания складов "где-то там" позади. Специфика и протяженность русского театра военных действий были самонадеянно учтены Бонапартом не больше, чем в провальном Египетском походе, а в оценке действий русской армии он надеялся на лучшее, вместо того, чтобы педантично рассчитать худшее. Этого худшего не случилось, но даже "среднего" в итоге оказалось достаточно для катастрофы амбициозной военной кампании.
  
   Вплоть до весны 1812 года в России думали, что главная армия Наполеона составит до 250 тысяч человек. Более крупную армию было трудно вести, и невозможно в одних окрестностях прокормить. Давая такие оценки, также основывались на плохом продовольственном положении Франции, где в конце 1811 года даже начался голод [61], но недооценивали решимость Бонапарта выступить в поход и провести грабеж союзников. "На Эрфуртской конференции Пруссия признала свой долг Франции в размере 141 миллиона франков. Пользуясь этим, французская армия, вступив в пределы Пруссии, собирала реквизиционным путем продовольствие и фураж, стоимость которого шла в уплату долга, причем цены на продукты установлялись французским интендантством" [62].
  
  Благодаря этому Наполеон произвел подготовку и массирование сил в невиданных до того масштабах, распорядившись: "Для приобретения победы мне понадобится собрать на одном пункте до 400000 человек, следственно, в таком случае нельзя надеяться на пособие страны: все должно иметь с собою" [63]. Нещадные поборы в Пруссии и герцогстве Варшавском создали видимость материального благополучия, но на самом деле Наполеону удалось обеспечить свою гигантскую армию продовольствием на два месяца, и еще один месяц относительно сытого существования войск ему был дарован грабежами в России, прежде всего, в захваченной Москве. Кампания же продлилась вдвое дольше.
  
   С этими недочетами собственной подготовки Наполеону пришлось познакомиться уже в русском походе, но вместо того, чтобы под благовидным предлогом отступить, он опять позволил себе увлечься мечтой, на поверку оказавшейся стратегической химерой. Как-то он сказал Нарбонну: "Теперь, чтобы добраться до Англии, нужно зайти в тыл Азии с одной из окраин Европы... Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с царем заключен мир или же он пал жертвой дворцового заговора... и скажите мне, разве есть средство закрыть отправленной из Тифлиса великой французской армии и союзным войскам путь к Гангу; разве не достаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия" [64].
  
  Пока же, "вторая польская", реально грозящая перейти в русскую отечественную, а в мечтах завоевателя - в неосуществимую "индийскую", война началась. Для морального прикрытия агрессии был выдвинут ничтожный повод о яко-бы разрыве по инициативе России дипломатических отношений с Францией, потому что русский посол в Париже князь Александр Куракин, видя, что Бонапарт и все важные лица покидают французскую столицу, тоже потребовал себе паспорта на отъезд [65].
  
  Наполеон, намереваясь воспользоваться планом Фуля, клинообразно выдвинул на восток от Немана три большие группы войск из состава Великой армии. Главную армию, численностью 220 тысяч человек, он сам повёл против Барклая де Толли, в то время как армии Жерома Бонапарта и Евгения Богарне (всего 135 тысяч человек) должны были путем охвата покончить с Багратионом. В отличие от русских армий, наполеоновские имели реальную возможность держать взаимодействие между собой. При таком распределении и движении французских сил не имело значения, какой образ действий изберёт Багратион, задержится он на месте, попытается пробиться к Барклаю или будет самостоятельно отступать. "Теперь, - объявил Наполеон, - Багратион с Барклаем уже более не увидятся" [66].
  
   На север, против корпуса И.Н. Эссена был выдвинут корпус маршала Ж.-Э. Макдональда, а на юг, против 3-ей армии А.П. Тормасова, корпус Ж.-Л. Ренье и крупный вспомогательный австрийский корпус К.Ф. Шварценберга.
  
   Как только М.Б. Барклаю де Толли стало ясно, насколько большие силы вторжения ему противостоят, он, не дожидаясь согласия царя, приступил к осуществлению единственного оставшегося и годного стратегического плана. Уже 15 (27) июня он отправил курьера к Багратиону с директивой отступать на Минск для дальнейшего соединения с 1-й армией (лишь благодаря этому своевременному действию "минского котла" в 1812 году, в отличие от 1941 не случилось). Сумев окончательно убедить императора Александра в невыполнимости предложений Фуля, 2 июля он начал отступать из Дрисского лагеря по направлению к Витебску. В этом марше Барклай сохранял возможность рокировки направлений, в зависимости от того, куда пойдёт Наполеон. Для последнего же такой быстрый разворот событий к нежелательному сценарию, стал досадной неожиданностью.
  
   Багратиону, попавшему в середине июля в труднейшее положение в районе Несвижа, из-за ошибки Жерома Бонапарта, задержавшегося с наступлением со стороны Гродно, удалось выскользнуть из заготовленной для него ловушки. Порознь идти, вместе решать задачу у французов опять не вышло. "Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили" - написал он Ермолову 19 июля [67].
  
   В таких обстоятельствах Наполеон втянулся в преследование русских армий до Смоленска, который представлялся ему пределом затеянной кампании. Оказавшись на исходе лета в Смоленске и столкнувшись с дальнейшим отступлением русских, дальше он мог либо последовать своему плану двухлетней кампании, изложенному перед Меттернихом (но выявилась его материальная несбыточность), либо идти на Москву. Поворот огромной французской армии на Петербург открывал её коммуникации и фланг, дорожная сеть в северном направлении напоминала открытый мешок. Вероятность похода французов на Киев, о чём иногда рассуждали в советские времена, была от лукавого. Сначала между главными силами Наполеона и Киевом было болотистое Полесье. Поворот на юг от Смоленска тоже не сулил хорошего: можно было прийти в богатые русские губернии, но ценой отрыва от коммуникаций и потери завоеванной Белоруссии и Литвы.
  
  Что касается русской стороны, отступление которой благодаря методичной деятельности военного министра было хорошо организационно и материально подготовлено, беспокоили психологические издержки отступления: "В армии нашей все удивляются и не могут отгадать маневра и методы, которую принял государь - начать войну отступлением, впустить неприятеля в край. Все это загадка", - записал в начале июля в своем журнале генерал-майор В.В. Вяземский. 30 августа он снова напишет: "Теперь уже сердце дрожит о состоянии матери России. Интриги в армиях - не мудрено: наполнены иностранцами, командуемы выскочками. При дворе кто помощник государя? Граф Аракчеев. Где вел он войну? Какою победою прославился? Какие привязал к себе войски? Какой народ любит его? Чем он доказал благодарность свою отечеству? И он-то есть в сию критическую минуту ближним к государю. Вся армия, весь народ обвиняют отступление наших армий от Вильны до Смоленска. Или вся армия, весь народ - дураки, или тот, по чьему приказу сделано сие отступление" [68]. Легко представить себе, какие домыслы все шире распространялись среди нижних чинов.
  
   Ко всем этим перипетиям, - к выработке двусмысленной приграничной диспозиции, конфликту мнений и началу отступления, М.И. Кутузов не имеет отношения. Он не был в числе авантюристов, пытавшихся нанести превентивный удар, но не был и среди военачальников, строящих планы обороны, пишущих стратегические записки и переубеждающих царя. Обдумывать положение и движения армий под началом других командующих, ему, в отличие от М.Б. Барклая де Толли и К.Ф. Толя, было не свойственно. Более того, Михаил Илларионович косвенно навредил всем планам, надолго удержав на юге усиленную им вопреки планам Александра I Дунайскую армию. В душе, однако, как один из умнейших людей своего времени, он был вполне согласен с Барклаем.
  
  
  1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 107.
  2. Там же. С. 123.
  3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 113-114.
  4. Там же. С. 119.
  5. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 123. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 128.
  6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 116.
  7. Там же. С. 117.
  8. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва "Слово", 1913. С. 32-37, 142-145.
  9. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1897. С. 24.
  10. Шильдер Н.К. Кто истинный виновник войны 1812 года // Русская Старина. Т. 89. 1897. N 3. С. 420.
  11. Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. V. Подготовка к войне в 1811 году. (сентябрь-октябрь месяцы) СПб.: Тип. "Бережливость", 1904. С. 268-270, 302-304, 313-315.
  12. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 26, 30.
  13. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 4-5.
  14. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N. 3. С. 46.
  15. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 152-153.
  16. Тарле Е.В. Наполеон. // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти т. Т. 7. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. С. 243.
  17. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. Вып. 3. С. 58-59.
  18. Там же. С. 55.
  19. Там же. С. 60.
  20. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 183.
  21. Леер Г.А. Значение подготовки к войне вообще и подготовительных стратегических операций в особенности. СПб.: Тип. В. Безобразова и Ко. С. 4.
  22. Там же. С. 5-6.
  23. Там же. С. 8.
  24. Там же. С. 25-26.
  25. Там же. С. 30.
  26. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С.99.
  27. Там же. С. 102, 109.
  28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 167-168.
  29. Там же. С. 168-169.
  30. Глиноецкий Н.П. История русского Генерального штаба. Т. 1. 1698-1825 гг. СПб.: Тип. штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. 1883. С. 245.
  31. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 146.
  32. Шишков А.С. Краткия записки адмирала А. Шишкова, веденныя им во время пребывания при блаженной памяти государе императоре Александре Первом с бывшую с французами в 1812 и последующих годах войну. СПб.: Тип. Императорской российской Академии, 1831. С. 20.
  33. Там же. С. 27.
  34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, приложение 15. С. 700.
  35. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 109.
  36. Там же. С. 94-98.
  37. Там же. С. 101-102.
  38. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 40.
  39. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 127.
  40. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 133-134.
  41. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 57. С. 134-135.
  42. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 13. С. 9.
  43. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 104.
  44. Там же. С. 107-108.
  45. 14. Там же. С. 79.
  46. Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти т. Т. 7. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. С. 449.
  47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 88-89.
  48. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 28.
  49. Там же. С. 149.
  50. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 132. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 24.
  51. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 46.
  52. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва "Слово", 1913. С. 345.
  53. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 128. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 133.
  54. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 337.
  55. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 11.
  56. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 336.
  57. Военский К.А. Наполеон и его маршалы в 1812 году. М.: Тип. т-ва И.Д. Сытина, 1912. С.10.
  58. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 180, 182.
  59. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 3. 1810, 1811 и 1812 гг. Гр. Каменский 2-й, кн. Голенищев-Кутузов и Чичагов. СПб.: Военная Тип., 1887. С. 339-340.
  60. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное издательство наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 186.
  61. Подготовка Наполеона к войне 1812 года по мемуарам Пакье // Русский архив. 1913. N 7. С. 123-124.
  62. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 7.
  63. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 157.
  64. Вандаль А. Наполеон и Александр I. Т. 3. Разрыв франко-русского союза. СПб.: Тип. акц. об-ва "Слово", 1913. С. 347.
  65. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 15, 19. С. 11, 15.
  66. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 85.
  67. Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1862. Январь-март. Книга 1. Отд. 5 / Письма на походе 1812 года к генерал-майору Ермолову / Письма князя Багратиона. М.: Университетская тип. 1862. С. 195.
  68. Вяземский В.В. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Вяземский В.В. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/03.html , 09.04.2018.
  
  
  5.2. Деятельность М.И. Кутузова во время отступления М.Б. Барклая де Толли к Смоленску и основные события этого периода войны.
  
   На первом этапе войны 1812 года прибывший в Петербург М.И. Кутузов не играл существенной роли в событиях, чего нельзя сказать о том заметном месте, которое было отведено ему в российском дворянском сознании, зацикленном на временах екатерининской славы. Михаил Илларионович, как самый заслуженный и дееспособный "орел", что доказывалось так своевременно (а на самом-то деле поздновато) законченной русско-турецкой войной, чувственно и алогично был принят в нём наследником А.В. Суворова и М.Ф. Каменского.
  
  Две недели Михаил Илларионович обитая в столице "без всякого назначения", с тревогой следил за развитием событий [1]. Уловив благожелательный интерес и стремясь привлечь к себе больше внимания, он ведет активную общественную жизнь: "его видели в эти горестные дни в театрах и в обществах" [2], Кутузов "навещал влиятельных лиц, и даже, как тогда говорили, старался заслужить благосклонность М.А. Нарышкиной, близкой к государю особы" [3]. Наконец, 12 (24) июля Комитет министров империи, обеспокоенный донесением генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го о его отступлении к Риге, именем отсутствовавшего в столице императора Александра I возложил на М.И. Кутузова командование корпусом, создающегося в Нарве для защиты Петербурга. В корпус определялись войска, побатальонно выбираемые из столичного гарнизона и Финляндии в общем количестве 8 тысяч человек, при трех ротах артиллерии [4]. 15 июля царь Александр I, находясь по дороге в Петербург, получив уведомление Н.И. Салтыкова о действиях Комитета министров, немедля подписал на имя Михаила Илларионовича соответствующий рескрипт.
  
  В Москве, Петербурге и других губернских центрах на основании высочайшего манифеста от 6 июля о вооружении всего государства, создавалось дворянское ополчение. Царь призвал к единению сословий и всенародной борьбе с Наполеоном: "Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина" [5]. В обеих столицах дворянские собрания 16 и 17 июля избрали Кутузова его начальником. В пользу кандидатуры Михаила Илларионовича много сыграла ратификация Бухарестского мирного договора турецким султаном, о чём стало известно в те дни. Царём договор был ратифицирован ещё 11 июня, известие о его ратификации султаном пришло в Петербург 9 (21) июля и праздновалось пушечной пальбой, а в действующую армию - 11 (23) июля, будучи ознаменовано специальным благодарственным приказом М.Б. Барклая де Толли N 64. Достижение нейтралитета турок казалось особенно значимым, - все сознавали, что Россия осталась один на один со всей континентальной Европой, а потому поздравляли царя и друг друга [6]. Даже до окончательного утверждения договора, одно только предварительное известие о его составлении и ратификации турецким визирем "произвело радость всеместную". С легкостью было забыто, что от русско-турецкой войны ждали более значимых результатов: "Границу составит река Прут; но, впрочем, кажется тут и разницы для России мало какая граница, а важно то, что мир и при каких же обстоятельствах!", - писал А.Д. Балашов московскому военному губернатору Ф.В. Ростопчину, а тот отвечал в Петербург: "Народ чрезвычайно весел и полагает уже дунайские наши войска на прусской границе" [7].
  
  М.И. Кутузов, особой депутацией приглашенный присутствовать на петербургском дворянском собрании "сию обязанность на себя с... патриотическим рвением принял" [8]. Командование слабым Нарвским корпусом его удовлетворить не могло, ни с военной точки зрения, ни в виду перспектив с этим малым назначением покинуть столицу. Как опытный генерал и царедворец, Михаил Илларионович искал способы упрочения своего положения. Вступление в командование столичным ополчением было хорошим подспорьем слабому Нарвскому корпусу, и ещё лучшим поводом напомнить царю о себе. На следующий же день он рапортовал о своих подвижнических действиях царю.
  
   В ответ, 20 июля император назначает Кутузова командующим войсками, находящимися в Петербурге и окрестностях. Михаил Илларионович тут же использует свои расширившиеся полномочия для обращения на формирование корпуса ополчения санкт-петербургского батальона внутренней стражи [9].
  
   С приездом Александра I в Петербург 22 июля (3 августа) Кутузов отправился к нему с докладом об организации ополчения и за высочайшим утверждением. Царь утвердил Кутузова в должности начальника петербургского ополчения, разрешив отпустить ополченцам 10 тысяч ружей из арсенала. Выдавались ружья не сразу, а партиями, начиная с исправных стволов устаревшего образца. От московской должности Михаил Илларионович с благодарностью от неё отказался.
  
   Деятельность Кутузова выглядела весьма успешной, как и во времена его киевского и литовского губернаторства. При помощи столичных властей, губернских помещиков и духовенства, он собрал большие денежные средства (только от духовенства в его распоряжение поступило 750000 рублей пожертвований), [10] и привлек в ополчение значительное количество ранее служивших в армии, т.н. старослужащих солдат. Вскоре Кутузов выпросил у А.И. Горчакова 80 унтер-офицеров и 15 барабанщиков, ставших костяком для 15 дружин, и довёл общую численность войск ополчения от предполагавшихся 8 тысяч человек [11] до 12985 пеших ратников [12]. Михаил Илларионович пытался получить в арсенале трехфунтовые пушки для формирования двух артиллерийских рот, занимался созданием двух пятисотенных "казачьих" конных полков, превращая петербургское ополчение в полноценную маленькую армию.
  
   Конечно, встречающаяся в советских и современных источниках цифра "мобилизованных" М.И. Кутузовым ополченцев в 29420 человек [13] является двукратно завышенной и попросту нереальной. Ее можно принять лишь в качестве итоговой для выставленной Петербургом за всю войну "народной силы". Летом же 1812 года, для всех лиц, на волне патриотических настроений записавшихся в ополчение, места в нем не было. Если не гнаться за цифрами ради цифр, а подумать, - никто не хотел собирать в столице огромную толпу без оружия, при нехватке средств и возможностей для её организации, содержания и казарменного размещения. Без всего этого ополчение стало бы не военной силой, а рассадником болезней и преступлений. Сохранившиеся документы показывают, какое большое внимание не только количеству, но качеству уделял Михаил Илларионович. Безо всякого лишнего подсчета "галочек и палочек", им было сделано очень много. За три недели собрать устроенный 14-тысячный корпус, с какой-никакой своей конницей и артиллерией (было получено согласие на выдачу из арсенала 3-х фунтовых единорогов) и на 2/3 вооруженный огнестрельным оружием, - было достижением высокого уровня.
  
  Признавая эти организационные заслуги, 31 июля (12 августа), через два дня после награждения Кутузова княжеским титулом за ратификацию султаном Бухарестского мира, царь вручает ему командование всеми морскими и сухопутными силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. Так Кутузов, подобно Чичагову, на короткое время оказался в роли не только сухопутного командующего, но флотоводца. Это была на редкость неудачная новелла Александра I, всецело подчинявшая флот сухопутным командующим, мало понимавшим в его специфике и задачах. 130 лет спустя, усиливая сходство между тревожными эпохами, И.В. Сталин точно так же подчинит сухопутным задачам советский флот, усиливая свое сходство с амбициозным и неумным Александром.
  
  Естественно, в 1812 году М.И. Кутузов использовал Балтийский флот для обороны Петербурга точно так же, как его советские наследники в 1941. Не имея возможности планировать (в силу отсутствия опыта) собственно морские операции, пути для которых открылись через экстренное замирение и союз с Англией и Швецией, он требует присылки в Нарву морских артиллеристов для доукомплектования крепостной артиллерии, и моряков для создания речной флотилии на реке Нарве и озере Пейпус (Псковском) [14].
  
  2 (14) августа М.И. Кутузов становится членом Государственного совета империи [15]. В его заседаниях он принимал участие вплоть до своего скорого отъезда в действующую армию.
  
  Но, каковы бы ни были успехи Кутузова в подготовке к обороне Петербурга и Нарвского рубежа, роль реального "щита столицы" к тому времени уже начал выполнять П.Х. Витгенштейн. Его 1-й корпус 1-й регулярной армии (23 тысячи человек, 108 орудий) был отряжен М.Б. Барклаем де Толли прикрывать пространство между Новгородом и Двиной, включая расположенные за ним Ригу и Петербург, по причине расхождения операционных направлений в ходе отступления русских войск. Это было блестящее назначение, за которое Барклаю следует поклониться так же низко, как за отказ от плана Фуля и своевременные меры по извлечению из Белостокского выступа армии Багратиона.
  
   В отличие от склок, поразивших командование главной русской армии, Витгенштейн, невеликий полководец, к числу военных достоинств которого принадлежала лишь храбрость, зато известный своим добрым нравом и великодушием, имел в корпусном штабе полное согласие разномастных франко-русско-немецко-грузинских генералов. Интриги не поощрялись, инициатива подчиненных не воспринималась как угроза престижу командующего. Это компенсировало собственные полководческие недостатки Петра Христиановича, дало возможность повести решительные и результативные боевые действия [16]. "Нет побуждающих причин говорить не в пользу графа Витгенштейна, известного рыцарскими свойствами, предприимчивого на все полезное! Не соответствующие этому случайности могли принадлежать постороннему внушению", - писал А.П. Ермолов [17].
  
   Начальнику штаба П.Х. Витгенштейна, французу Ф.Ф. Довре не надо было объяснять, как будут действовать французские маршалы. Он и начальник артиллерии корпуса князь Л.М. Яшвиль (Иашвили) знали, как не хуже передового в военном деле противника использовать русскую артиллерию. Имея рядом с собой в лице Довре выдающееся военное светило (в будущем начальник штаба всей русской армии в заграничных походах, советник военного министра, член комитета военно-учебных заведений, почетный член Императорской Военной академии), Витгенштейн не соперничал с ним за славу, не отдалял, а всюду тянул за собой. Грузинский князь Яшвиль, будущий начальник артиллерии русской армии, державший её в образцовом порядке в заграничных походах и в мирное время после войны, не разменивал свой талант на "багратионовы" дрязги, также пользуясь покровительством Витгенштейна. По квартирмейстерской части у Петра Христиановича обретался будущий генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский. Выдающуюся карьеру прочили командиру корпусного авангарда, герою военных анекдотов П.Я. Кульневу.
  
   Каким бы удивительным это не казалось ныне, после двух столетий идеологических подтасовок и умолчаний, - именно непосредственные подчиненные Витгенштейна, а не отсутствующие в природе ученики Кутузова и Багратиона поддерживали наивысшую военную мощь, передовую военную мысль и славу России при завершении Наполеоновских войн, а затем в 20-е и 30-е годы XIX века. Их бесстыдно убрали на задворки истории в угоду невежеству, начинающему биться в истерике при одном предположении о том, что начальником штаба русской армии в войне с Францией мог быть француз, а грузин - являться выдающимся артиллеристом и достичь багратионовой славы, не страдая при том "иконными" пороками Багратиона.
  
  Уже во второй половине июля П.Х. Витгенштейн одержал победу над корпусом маршала Н.Ш. Удино (28 тысяч человек, 114 орудий) под Клястицами, и с того дня ни разу не позволял французам перехватить на петербургском направлении инициативу. Удино был так самонадеян, что "не полагая себе преграды, расположил маршрут через Псков на Петербург, а переходы свои означил числами" [18]. После того, как карта с маршрутом попала в распоряжение Кульнева, подпоившего попавших в плен в стычке 16 июля французских офицеров, маршалу предстояло за это поплатиться.
  
   Оценив растянутость сил маршала Удино, П.Х. Витгенштейн и его генералы решились атаковать. 17 (29) июля Кульнев опрокинул в конной атаке втрое превосходящий авангард французов, но затем свел бой к обороне. После этого, пославший в атаку свои главные силы, Удино разбился о занявший преднамеренную оборону русский корпус. После этого Витгенштейн контратаковал и сбил врага с позиции в деревне Якубово, а стремительная переправа батальона Павловского гренадерского полка через горящий мост на реке Нища привела к молчанию французскую артиллерию, предназначенную оборонять этот рубеж.
  
  Действие пушек Яшвиля описывается следующим образом: "Первый напор французов удержан артиллериею. Подкрепленные свежими войсками они опять подались вперед, но так же без успеха. Остановленные перекрестным огнем батарей, начали они колебаться". В донесении Александру I о победе Витгенштейн написал: "Быстрое движение дивизии Берга, ободряемой примером всех начальников, мужественное нападение егерских полков, жестокое действие артиллерии, управляемой князем Яшвилем, в миг решили участь сражения" [19].
  
  На поле боя под Якубово, в разительное отличие от того, что вскоре будет происходить под Бородино, командующий русской артиллерией добился двукратного численного перевеса своих пушек, умело действуя "косвенным", то есть фланкирующим огнем. При том князь Яшвиль не впал в ошибку действовать отдельными малыми батареями, а соединял на выгодных позициях артиллерийские роты. В результате, потери наиболее активно действовавших в бою русских подразделений не достигли 40% [20], в то время как при Бородино целые русские полки, бригады и дивизии выкашивались французским огнем почти полностью.
  
  Из того, что русские пушки очень быстро оказались за рекой Нища, успев поддержать авангард Павлоградского полка в бою за предмостный плацдарм, следует, что они находились (как у Наполеона) в передовых порядках русских войск, смело, но не безответственно бросаясь вперед и действуя самыми сокрушительными зарядами [21]. Держание большей части артиллерии в резерве, учитывая высочайший моральный дух русских войск, не практиковалось.
  
  Совсем иным, чем при Бородино, было использование в отдельном корпусе Витгенштейна ополченцев. Если М.И. Кутузов отвел им лишь вспомогательные, преимущественно небоевые функции, то у П.Х. Витгенштейна ополчение поставили в один боевой порядок с пехотой. Понимая, что на него, как на наименее подготовленную часть русских войск, французы направят свой удар, ополченцам предписывалось отступить, и тем завлечь противника под удар русской артиллерии, которую они своими построениями и маскировали. Лишь после неожиданного и сокрушительного картечного обстрела давался приказ на общую атаку, в которой недообученному, зато горящему боевым духом ополчению удавалось нанести врагу ущерб [22].
  
  Кроме того, ещё М.И. Богданович заметил, что Витгенштейн и Довре произвели решительное, поистине наполеоновское, сосредоточение своих сил, выставив против угрозы со стороны корпуса Макдональда лишь небольшой отряд Гамена, и собрав у Клястиц все войска русского корпуса. При этом резерв 1-го пехотного корпуса, подобно наполеоновской гвардии при Бородино, находился вблизи поля сражения, но так и не был введен Витгенштейном в бой [23]. Таким образом, у маршала Удино не было ни единого шанса на победу, в то время как русский полководец был застрахован от неожиданностей.
  
  "Дорога от Клястиц, устланная бумагами канцелярии маршала Удино и обломками обозов, показывала, что неприятель наш отступил довольно поспешно и в расстроенном положении... солдаты наши скоро сложили на этот предмет песенку: "Не боимся Удино, он для нас ничто - говно"... Французы оставили победителям, кроме пленных, множество снарядов, обозов, офицерского багажа, короче сказать, весь лагерь, и вот вам яснее: жаркое и соусы французские мы доедали и благодарили" [24].
  
  Врага, однако, нельзя было недооценивать, и П.Я. Кульнев вскоре жестоко поплатился за взыгравшую спесь великороссов. Пытаясь слишком активно и далеко преследовать французов, русский авангард был наголову разбит при Головчице, потеряв 9 орудий. Сам Кульнев, этот "Ласалль русской армии" и "Багратион 1-го пехотного корпуса" был убит, став первым русским генералом, павшим в Отечественной войне. Витгенштейн, Довре и Яшвиль отыгрались, поймав обрадованного противника на том же, и разгромив 20 июля дивизию генерала Ж.А. Вердье. Только пленных по общей реляции Витгенштейна было захвачено три тысячи (более 900 при Якубово и ещё более значительное количество при Головчице, где в лесу была отрезана и положила оружие одна из колонн Вердье). Удалось отбить обратно 4 русских пушки.
  
  Встречное сражение с корпусом Удино стоило Витгенштейну 4300 человек. Общее количество потерь французов осталось неизвестным. По свидетельству французских писателей, они тоже простирались до четырех тысяч человек, но по всей вероятности, были гораздо более (из-за недоучета попавших в плен, что в июле 1812 года французам признавать было крайне постыдно) [25]. Маршал Удино был вынужден отступить к Полоцку и просить подкрепления.
  
  К исходу июля выявилась недостаточность сил корпуса Ж. Макдональда (32,5 тысячи человек), с которым по первоначальному французскому плану должен был взаимодействовать Ш. Удино, для штурма или блокады Риги, обороняемой И.Н. Эссеном. Макдональд застрял под Ригой, и Наполеон был вынужден ослабить главную группировку своих войск, послав на помощь Удино баварский корпус генерала Л. Сен-Сира.
  
  Битва при Клястицах вполне продемонстрировала, на что способна русская армия при грамотном руководстве и современном управлении артиллерией. Показала она и типические недостатки, самым заметным из которых была склонность отдельных русских генералов к наступлению наобум с "ура-ураками". Она вполне могла стать "матерью Бородинской баталии", но не стала ею. В армиях М.Б. Барклая де Толли, П.И. Багратиона, а затем М.И. Кутузова, где процветали совсем другие отношения генералов между собой и солдат к своим грызущимся генералам, опытом и уроками Клястиц не заинтересовались.
  
  Витгенштейн не хотел терять инициативу и продолжал напирать, ставя своей целью "прогнать Удино в укрепления и принудить ретироваться за Двину". 30 июля он опрокинул за реку французский авангард при Свольне. Отступающий французский корпус продолжал нести серьезные потери, теряя многие сотни людей пленными, оставляя на содержание русским своих раненых и больных [26]. 5 августа корпус Витгенштейна начал сражение за Полоцк. В двухдневной битве Удино был ранен, однако Сен-Сир контратакой вынудил Витгенштейна отступить к Белому. Потери каждой из сторон превысили 2000 человек. За отражение покушения вдвое слабейшего русского корпуса на Полоцк, Сен-Сир был произведен в маршалы [27].
  
  В те же трудные дни лета 1812 года проявил себя А.П. Тормасов, вынужденно бездействовавший с начала войны. Идти к Пинску в наступление на заведомо превосходящие силы противника, оставляя в своем тылу австрийцев, он не мог. В то же время сохранялась возможность, что Багратион будет отрезан от Днепра, и если не разбит, то вынужден отходить к единственным приемлемым для прохода армии переходам через Припять у Мозыря. Тормасов полагал, что "ежели это случится, тогда необходимо и мне будет при близиться к Житомиру, чтобы иметь связь со 2-ю армией и не дать неприятелю предупредить направления моего к Киеву" [28].
  
  В начале июля выяснилось, что опасения австрийцев неосновательны, и Тормасов начал движение в тыл преследовавшего Багратиона противника, создавая угрозу герцогству Варшавскому, чего наиболее опасался с его стороны Наполеон. Он легко занял Брест, а в бою под Кобрином 15 (27) июля была полностью разгромлена пятитысячная саксонская бригада. Погибло две тысячи саксонцев, 2400 было взято в плен. Были захвачены знамёна и восемь орудий. Русские потери составили 77 убитых и 182 раненых. Это была ободряющая победа в начавшейся тяжелой войне. Русские разъезды показались у Белостока, и в Варшаве началось смятение. В крае "распространился такой ужас, что остановилось отправление всех должностей" [29]. В результате армия Тормасова, дальнейшее движение которой сковывалось враждебностью жителей и острым недостатком продовольствия (польско-литовская шляхта вооружалась и нападала на русские разъезды, продовольствие пряталось [30]) оттянула на себя корпуса Ренье и Шварценберга, выдержала бой с ними под Городечно и планомерно отступила к Луцку. В сентябре к Тормасову подошёл Чичагов, и 3-я русская армия вновь перешла в наступление.
  
  Возможно, действия А.П. Тормасова с точки зрения громадных событий на главном театре войны, вдали от столиц кажутся не очень активными: дал два сражения (в одном из которых разбил противника наголову, в другом - отразил и остался с войском на поле боя). Но, к примеру, крупный корпус генерала Ф.Ф. Эртеля в то же самое время ограничивался полицейскими действиями и перестрелками конных разъездов. Как ядовито заметил А.П. Ермолов, "Проходя служение в должностях полицейских и в них достигнувший чина генерал-лейтенанта и других наград, генерал Эртель упражнял полицейские свои способности в утеснении жителей в окрестностях Мозыря" [31].
  
  С опорой на занимаемую генералом Г.А. Игнатьевым крепость Бобруйск он мог сделать несравнимо больше, но выступил лишь тогда, когда положение Игнатьева из-за болезней и нехватки медикаментов в гарнизоне стало внушать опасения. 3 сентября произошел бой под Горбацевичами, в котором корпус Эртеля отбросил от города польскую дивизию Домбровского. После отхода корпуса для соединения с армией Тормасова, Игнатьев сумел обеспечить безопасность Бобруйска вылазками партизанских групп. Наполеоновские войска город так и не взяли. Но и Домбровский выполнил свою главную задачу - прикрывать главный путь действий наполеоновской армии от опасности со стороны Бобруйска. В критический момент под Горбацевичами его дивизия (8 тысяч человек при 20 пушках) была усилена всего лишь несколькими легкими батальонами из корпуса Даву. Вот и все, чего добился целый русский корпус, состоявший к тому моменту из 12 тысяч человек при 122 орудиях (плюс ещё 5 тысяч было в гарнизоне Бобруйска), вполне способный отвлечь на себя один из французских корпусов перед Бородино [32]. Вместо этого Эртель позволил Наполеону подтянуть для генерального сражения с армией Кутузова корпус Латур-Мобура, а затем не сумел создать угрозу французскому тылу, когда решалась судьба Москвы.
  
  Тем временем нарастали настроения против благоразумного М.Б. Барклая де Толли, уходящего от главных сил французов на восток, не оставляя ни одного раненого, ни одной брошенной пушки, ни даже одной повозки. Число русских пленных не превышало числа захваченных французов [33, 34]. Ещё до нападения Наполеона он разослал по армиям повеление "В случае отступления... озаботиться не оставлять неприятелю ни малейших способов к продовольствию, транспортировке его запасов и прочего" [35], которое было призвано осложнить авантюристические планы Бонапарта снабжать свою армию вторжения "от захваченной земли".
  
  Головной болью для Барклая стал Багратион, при всем таланте к руководству подчиненной ему 2-й армией и совершению образцового отступательного марша, постоянно выказывающий свои особые мнения и неудовольствия. С конца июня Петр Иванович бомбардировал Александра I и А.А. Аракчеева письмами о необходимости атаковать неприятеля войсками 1-й Западной армии, попутно шантажируя Барклая возможностью своего отказа от командования 2-й армией [36]. Это была весьма неприятная для военного министра деятельность, преследующая личные цели под маской патриотизма. Вопреки составившемуся в советское время образу Багратиона как прямодушного патриота, царские историки провозглашали ему другой вердикт: "Князь Багратион, человек весьма хитрый, хотя и щеголявший своим прямодушием, умел ладить с Аракчеевым, и напротив того не пользовался расположением его преемника" [37]. Трудно не согласиться с ними, читая одно за другим письма князя: их наполняют авантюрные призывы и шапкозакидательские домыслы; часты грубая лесть и вульгарная грубость под маской простоты, прикрывающая осторожные (чтобы казаться достовернее) намеки на измену, а лейтмотив один: при нем, Багратионе, дай ему власть, дела пойдут лучше. Он сразу пойдет в наступление и выиграет, потому что, как истинно русский, проиграть не может.
  
  Из-под Витебска, где Барклай тщетно ждал известий о подходе Багратиона (он получил ложное донесение о прибытии в Могилев авангарда корпуса генерала Н.Н. Раевского), главнокомандующий увел свои войска обманным манёвром, после трехдневных арьергардных боёв. Выяснилось, что в действительности французы преградили 2-й армии Багратиона путь под Салтановкой, успев крупными силами захватить Могилев [38]. Если верить самому Барклаю, Багратион "с прискорбием признавался мне также, что ни он, ни я не можем предупредить Даву в занятии Смоленска" [39], опасение чего и стало главной причиной отступления 1-й армии в тот момент, когда главнокомандующий взвешивал возможность крупного сражения под Витебском, чтобы использовать незаконченное сосредоточение сил противника.
  
  Бои на подступах к Витебску имели следующий характер. Войска Мюрата и корпус А.И. Остермана-Толстого, 13 (25) июля столкнулись под Островно. Командир корпуса, действуя в стесненном лесном районе, проявил беспечность в составлении и движении своего авангарда, который был рассеян противником с потерей шести русских орудий. Затем Остерман пытался атаковать французов, в том числе и в штыки, но не смог ничего противопоставить быстроте реакции Мюрата и действию вражеской артиллерии, держа свою пехоту в неподходящих плотных порядках. Понеся серьёзные потери, корпус отступил к Витебску. Знаменитое остермановское "Ничего не делать; стоять и умирать!" [40] красиво звучало, но было не тем, что нужно. Прибывший для выяснения обстановки В.И. Левенштерн заметил: "Легко было видеть, что если бы граф Остерман действовал в том же духе, то его корпус был бы вскоре уничтожен, не принеся никакой пользы. По мнению этого храбрейшего генерала, все военное искусство заключается в том, чтобы вести людей в огонь без оглядки и идти в опасность первому" [41].
  
  На следующий день к Мюрату подошёл корпус Богарнэ, а Барклай выслал на подкрепление Остерману-Толстому дивизию П.П. Коновницына из корпуса Н.А. Тучкова 1-го и кирасир генерала Ф.П. Уварова. Коновницын заставил французов дорого оплачивать землю, которую они отвоёвывали. Но и те ввели в действие ещё более сильные артиллерийские батареи. На передовую прибыл сам Наполеон. Натиск врага усилился, войска Коновницына и Уварова отступили, соединившись со второй дивизией из корпуса Тучкова, к которому перешло командование [42]. Коновницын, однако, хотел самостоятельно закончить сражение, и вошел с ним в конфликт. За неудовлетворительностью управления боем, в генеральские отношения был вынужден вмешаться начальник штаба 1-й армии А.П. Ермолов, оставивший воспоминания о слабой деятельности Тучкова, зависти и самолюбии храброго, но чрезмерно увлекшегося боем Коновницына, простиравшихся до того, "чтобы допустить беспорядок, с намерением обратить его на счет начальника" [43]. Этим закончилось кровавое 14 (26) июля.
  
  Барклай стягивал армию в кулак, готовясь дать крупное сражение французам, но 15 (27) июля прибыл курьер от Багратиона с извещением, что тот движется к Смоленску. Причина противостоять главным силам Наполеона отпала. В этот день арьергардные бои был послан осуществлять генерал-майор граф П.П. Пален. Он имел свежие войска: 4 тысячи конницы и 40 орудий конной артиллерии. Натиск противника был умеренным, поскольку Бонапарт вообразил, что его ждёт генеральное сражение и готовился к восходу "солнца Аустерлица", назначенному им на 16 (28) июля. "Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! - заявил он. - Завтра неприятель узнает, что мы не выродились" [44]. Пален блестяще выполнил задачу, сумев напоследок скрытно оторваться от противника. Утром 16 июля французы обнаружили пустой русский лагерь. Что же касается армии Барклая, то она уже была на расстоянии недосягаемости, с середины дня 27 июля двигаясь к Смоленску. Французы сами увеличили свое отставание, начав искать её по Петербургской дороге [45].
  
  Под Витебском и Островно стороны понесли примерно равные потери, - по 3700 человек. Такое соотношение было невыгодным для меньшей русской армии. Барклай убедился в том, что возможности французских войск ещё мало снизились, и генеральное сражение не созрело. Но с каждым днём вынужденного и прекрасно организованного отступления росло недовольство в армиях и по всей стране, где отнюдь не были изжиты шапкозакидательские настроения. Очередным когортам ура-патриотов, коим не пошел впрок урок Аустерлица, казалось, что подобного повториться не может. Одним из главных выразителей этих настроений продолжал оставаться П.И. Багратион, совсем не оценивший, что для его армии сделал Барклай, и начавший вести себя все более грубо и безответственно. "Стали рот разиня, обосрали всю границу и побежали... Ей Богу, оживим войска и шапками их (французов) закидаем" [46] - буквально так он и писал А.П. Ермолову, надеясь с его помощью толкнуть М.Б. де Толли к наступлению на врага, силы которого перед 1-й армией он в своем воображении всячески преуменьшал. Сам же поступал иначе - преувеличивал силы преследующих его противников, радовался избеганию окружения. Не одержав верх под Салтановкой, не стал упорствовать в попытке прорыва, а пошел в обход на Смоленск.
  
  Единомышленник Багратиона в 1-й армии, начальник штаба армии генерал-майор Ермолов, советовавший Петру Ивановичу не подавать в отставку с должности командующего, а писать о пассивности Барклая царю, действовал ровно так же. Несмотря на словесную поддержку, оказываемую Багратиону, он, как только речь заходила о сражении, был осторожен и взвешен больше самого Барклая. Под Витебском "внимательно рассмотрев невыгодное расположение армии", он решился "представить главнокомандующему об оставлении позиции немедленно", рассуждая, что "лучше предпринять отступление с некоторым сомнением, совершить его беспрепятственно, нежели принять сражение, и, без сомнения, не иметь надежды на успех, а может быть подвергнуться совершенному поражению". Главнокомандующий М.Б. Барклай де Толли, пишет Ермолов, "колебался согласиться на мое предложение... Я боялся непреклонности главнокомандующего, боялся и его согласия. Наконец он дает мне повеление об отступлении. Пал жребий, и судьба исхитила у неприятеля лавр победы!" [47].
  
  Лучше бы Ермолов самому Багратиону, а не постфактум в своих записках, так написал. Пресечь шатания и стравливание между собой генералов мог только император Александр, но он был слишком слабый и лукавый, или как тогда говорили, "милостивый". Вместо этого царь лишь обострял и провоцировал дворянские интриги и конфликты. При своем отъезде из войск у него хватило ума поручить исполняющему обязанности дежурного генерала 1-й армии флигель-адъютанту Кикину и начальникам штабов обеих армий (в том числе Ермолову) осведомлять себя откровенными письмами о ходе военных действий и событиях в них [48]. Это стало известно сначала Кутузову, которого самодержец ознакомил с положением дел перед отъездом к войскам, а затем и Барклаю. Неудивительна потому характеристика, данная им своему начальнику штаба: "Человек с достоинствами, но ложный и интриган, единственно из лести к некоторым... особам, к его императорскому высочеству, князю Багратиону, совершенно согласовался с общим поведением" [49]. В записках генерала В.И. Левенштерна (в то время адъютанта Барклая) сообщается: "Я узнал впоследствии, что генерал Ермолов, желая быть популярным, относился враждебно ко всем тем, кто носил иностранную фамилию" и приводится (со слов командира Семеновского полка полковника Криднера) такое мнение Александра I о своем осведомителе: "Сердце Ермолова было так же черно, как его сапог" [50].
  
  Действительно, к числу немногих недостатков способнейшего и деятельного генерала Ермолова относились его (еще от павловских обид) подозрительность и в какой-то мере шовинистическая настроенность. Она не давала достигнуть полной откровенности с Барклаем и особенно Левенштерном, который во время франко-австрийской войны в 1809 году из любопытства был волонтером в армии Наполеона. Последний, чувствуя это, платил Алексею Петровичу неприязнью. Глубоко уязвленное достоинство звучит в других словах Левенштерна: "Главнокомандующий и я носили иностранные фамилии; в этом видели преступление с нашей стороны; между тем мы были душою истинно русские люди. Барклай доказал это блестящим образом в роли главнокомандующего, а я, более скромно, обагрив свою шпагу кровью неприятеля" [51]. Лишь много позднее Ермолов начал отдавать справедливость Барклаю и Левенштерну.
  
  На острые межличностные трения и упало царское "шпионское поручение". Так можно было лишь до крайности осложнить совместную работу М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова со всеми вытекающими последствиями. При подозрительном и куда более Барклая злопамятном Кутузове, а потом при вообще не принимающем доносов Витгенштейне, положение Ермолова в армии стало таково, что он написал одному из своих друзей, А.В. Казадаеву: "Служить не хочу и заставить меня нет власти" [52]. Будучи инициатором этой неприглядной ситуации, другого эпитета нежели "подлый глупец", Александр I не заслуживает.
  
  К сожалению П.И. Багратион не останавливался и перед публичным злословием в адрес М.Б. Барклая де Толли, открыто порицая действия главнокомандующего. Не удовлетворяясь словами на публике, он расточал многим адресатам свои то гневные, то льстивые письма, привлекая к раздуваемому им конфликту внимание сановных непрофессионалов. Князь не понимал, что так взаимодействие не строится, наглядно демонстрируя своей горячностью, почему его как полководца ставили ниже Барклая, Бенигсена и Кутузова. Опасна была его недооценка противника, продолжавшая высказываться после многих жестоких боев: "Божусь вам неприятель дрянь, сами пленные и беглые божатся, что если мы пойдем на них, они все разбегутся... вся армия видит мои труды, но они не прочны, - я повинуюсь к несчастию чухонцу" [53]. Подобная оценка морального состояния французских войск была лишена всякой почвы, что доказал июльский случай в Сычевке, где партия из 90 французских военнопленных обезоружила русский конвой и была разбита с привлечением стократно превосходящих сил дворянского и крестьянского ополчения [54].
  
  Другой очаг интриг против русского главнокомандующего находился прямо у него под боком, в императорской Главной квартире, которую Александр I, уезжая из армии, оставил при ней. Тон там задавали великий князь Константин Павлович, обрядившийся из павловского немца в истого русофила, принцы Александр Вюртембергский, Август Ольденбургский, Георгий Голштинский и Л.Л. Беннигсен, опиравшийся на свои относительные успехи в прошлых кампаниях.
  
  "Герцог Виртембергский, генерал Бенигсен, Корсаков, Армфельд, имели между адъютантами Вашего величества и в обеих армиях приверженцев, распространяющих все, что доходило до их сведения... - сетовал Барклай, - Я и канцелярии мои были беспрестанно утомляемы людьми, преданными сим лицемерам, алчущими узнать предполагаемые предприятия. Вскоре по исторжении ими какого-нибудь сведения... сообщали от себя вымышленные рассказы иногда всенародно на улице; следовательно, не мало неудивительно, что неприятель был обо всем известен... Я удалил особ, поспешающих все разведывать и распространять, а именно некоторых адъютантов Вашего императорского величества: князя Любомирского, графа Браницкого, Владека и многих других. Через сие, без сомнения, не составил я себе друзей..." [55].
  
  Все эти дрязги были совершенно не нужными, поскольку война естественно клонилась к даче генерального сражения где-то между Смоленском и Москвой. Хоть Барклай своим холодным умом и допускал сдачу Москвы, он не хуже остальных понимал, что по целому ряду причин без сражения делать это нельзя. Следовательно, оно и определит дальнейшие действия сторон. Осложняя положение Барклая, интриганы добивались прямо противоположного тому, чего хотели.
  
  В такой обстановке две русских армии 22 июля (3 августа) соединились в Смоленске. 1-я армия находилась перед городом с севера, со стороны Витебска, а 2-я, проделавшая долгий марш, входила в него с юга, со стороны Мстиславля и Пропойска. Был достигнут первый стратегический успех, несказанно обрадовавший царя. Подходившая к городу французская армия по численности в 1,5 раза превосходила русскую (182 тысячи против 121 тысяч человек [56]) и была ещё недостаточно измотана походом. С русской стороны не наблюдалось необходимого для успешных действий единства: "Главнокомандующие конечно виделись друг с другом для совещания о дальнейших военных действиях, но личные отношения их были натянуты и холодны" [57]. Тем не менее, большинством русских генералов и наблюдателями из Главной квартиры полагалось, что с соединением армий и опорой на крепость и город Смоленск пришло время положить конец отступлению.
  
  Под влиянием обостряемого отступлением русских войск политического кризиса, приободрившийся Александр I тут же возобновил действия, противные плану М.Б. Барклая де Толли. Едва получив известия о соединении своих войск и о намерении Барклая атаковать один из неприятельских корпусов у Рудни, 30 июля (11 августа) царь предлагает Барклаю перейти в общее наступление: "Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных действиях, которые, по словам вашим, почитаю теперь уже начатыми... ожидаю в скором времени услышать отступление неприятеля и славу подвигов ваших" [58].
  
  Еще до того, как император воспарил в очередных мечтах, 25 июля (6 августа) под Смоленском состоялся военный совет, принявший решение о переходе к активным действиям по плану, предложенному генерал-квартирмейстером 1-й армии Толем и скорректированному Барклаем. В тот же день было получено уведомление Витгенштейна о клястицкой победе, воодушевившее присутствующих. Тем не менее, военный совет, на котором, наряду с "шапкозакидательскими", прозвучали мнения о возможности совершения превосходящими французскими силами обходного манёвра против любого из флангов русской армии, ставил задачи более осторожные, нежели решительное наступление обратно к границам империи. Генералы сошлись во мнении о целесообразности наступления на Рудню, для нанесения ущерба растянувшимся от Витебска французским войскам, откуда в случае неудачи можно было ретироваться через неудобные для действий неприятеля леса [59].
  
  26 июля (7 августа) главнокомандующий предпринял движение на Рудню, возможность которого им взвешивалась, начиная с 22-го числа. Он приказал действовать осторожно, "чтобы войска не отдалялись от Смоленска далее трех переходов". Однако, на следующий день наступление вовсе остановилось, поскольку было получено донесение от Винценгероде о сосредоточении значительных неприятельских сил у Поречья (ныне г. Демидов). Барклай решил, что Наполеон хочет обойти его от Поречья к Смоленску, чтобы отрезать русской армии путь к Москве [60]. Главнокомандующий развернул часть армии на пореченскую дорогу, а Багратиону приказал идти к Приказ-Выдре (на реке Удра севернее современного Куприно), чтобы сблизиться с 1-й армией и в то же время не отдаляться от отряда Неверовского, прикрывающего путь к Смоленску из Орши. Багратиону, однако, не нравилась позиция у Приказ-Выдры, и он больше опасался за левый (южный) а не за правый (северный) фланг русских армий. В 1-й армии остановка наступления также вызвала недовольство.
  
  27 июля (8 августа) произошло событие, которое внесло ещё больше путаницы. Авангардные войска генералов Платова и Палена 2-го нанесли при Молевом Болоте (Иньково) полное поражение отряду французского генерала Себастиани, и преследовали бегущих восемь верст к Рудне, пока не встретили неприятеля в значительных силах [61]. Захваченные при этом бумаги удостоверили, что французы знают о начавшемся движении главных русских сил на Рудню, а сведения от пленных подтвердили данные Винценгероде [62]. В передаче приказа о наступлении противнику едва не обвинили адъютанта Барклая - В.И. Левенштерна. Он и еще несколько знатных поляков, состоящих на русской службе, были предварительно отосланы под надзор в Москву. А подполковник граф де Лесер, адъютант Багратиона, был сразу сослан "под надежным конвоем в Пермь и появился на сцене лишь в 1816 году, когда был произведен императором в полковники; это дает повод думать, что он не был виновен" [63]. Под Смоленском "в первый раз начали расстреливать по приговорам уголовного полевого суда; говорили, что расстреляли семерых солдат за грабеж" [64]. В обстановке патриотической истерии, где главными разгласителями сведений были сами, забывшие все приличия истерики, дело грозило прийти к охоте на ведьм.
  
  Будучи уверенным, что Наполеон собирает силы на рудненской и пореченской дорогах, Барклай возобновил наступление, чтобы занять выгодную позицию для сражения и нашел её при Волокове, где "решился соединить обе армии... и ожидать в оной сражения". Приближался день рождения Наполеона 3 (15) августа, и главнокомандующий считал, что он будет атакован всеми силами неприятеля в этот день. Багратион, однако, был другого мнения, и, не смотря на свои примирительные заявления о подчинении Барклаю, самовольно отступил к Смоленску от Приказ-Выдры [65].
  
  Барклай, упорствуя в своей оценке обстановки, трое суток простоял со своей армией у Волоково. Время для наступательных действий было безнадежно упущено, а дальнейшие события подтвердили правоту информаторов Багратиона. Известие о русском наступлении 28-го июля достигло Витебска, где отдыхал Бонапарт. Срочно прибыв к своим войскам, он провел рекогносцировки и принял совсем другое решение: рокироваться на путь отхода 2-й армии, переправиться через Днепр на юг, и его южным берегом идти на восток, с намерением быть в Смоленске раньше русской армии, обозначившей своё присутствие на дороге к Рудне. Барклай срочно двинул армию назад к Смоленску.
  
  Все эти по видимости неуверенные движения туда-сюда, к тому же пришедшиеся на плохую дождливую погоду, живописанные Н.Н. Муравьевым-Карским, много сыграли против боевой репутации военного министра и сильно утомили войска. В армии начались рассуждения о "брожении вокруг Смоленска без толку" и первый, пока обрываемый ропот об измене [66, 67]. Как написал Беннигсен, не касаясь своих разногласий с Барклаем в Смоленске, "наши солдаты являются изнуренными передвижениями, столь же бесполезными, как и утомительными, продолжавшимися шесть дней в самое ненастное время. Неудивительно, что неудовольствие солдат проявилось довольно громко" [68]. В особенности же, по свидетельству Барклая, обвиняли его во многом "князь Багратион и его приверженцы". Главнокомандующий в ответ высказывал следующий упрек: "когда следовало им напасть и принудить к отступлению голову неприятельских сил, заградивших им путь (в Могилеве), не напали они на него; ныне же, не страшась более какой-либо ответственности, говорили единственно о нападении" [69].
  
  В неведении о намерениях Наполеона дело доходило до банальной ругани между командующими. И.С. Жиркевич передает со слов А.П. Ермолова: "Один раз в Гавриках (деревня под Смоленском, через которую осуществлялись передвижения) я был в таком положении, что едва ли кто другой находился в подобном. Барклай сидел среди двора одного дома на бревнах, приготовленных для построек; Багратион большими шагами расхаживал по двору, и ругали, в буквальном смысле, один другого: "Ты немец! Тебе все русское нипочем", - говорил князь. "Ты дурак и сам не знаешь, почему называешь себя коренным русским", - отвечал Барклай. Оба они обвиняли один другого в том, что потеряли из виду французов и что собранные каждым из них сведения, через своих лазутчиков, одни другим противоречат! Я же в это время, будучи начальником штаба у Барклая, заботился только об одном, чтобы кто-нибудь не подслушал их разговора и потому стоял у ворот, отгоняя всех, кто близко подходил, говоря, что "главнокомандующие очень заняты и совещаются между собой" [70].
  
  30 июля (11 августа) М.Б. Барклай де Толли послал донесение в Петербург о своём решении прекратить наступление к Рудне. Оно, в совокупности с допущенной им ошибкой в оценке намерений Наполеона (каковую царю не преминули в красках описать) и обиженной памятью самодержца о своем бегстве из Дриссы, сыграло роковую роль в карьере военного министра и главнокомандующего, будучи истолковано Александром как его неспособность к наступательным действиям вообще и нежелание отстоять Смоленск.
  
  2 (14) августа произошёл бой у Красного к западу-юго-западу от Смоленска, окончательно вскрывший движение главных сил Бонапарта, и в котором пехотная дивизия Неверовского сумела в порядке отступить под натиском превосходящей французской конницы, причинив ей значительный ущерб. Изнутри этот бой был описан участвовавшим в нем Н.И. Андреевым: "Потеря нашей пехоты была до 200 человек, артиллерия вся взята в плен и драгун несколько порублено. И поделом им. Зачем они бежали мимо пехоты и не присоединились к ней; тогда было им лучше, а неприятелю после каждой ретирады хуже, ибо они могли бы их рубить" [71]. Неверовский ещё раз подтвердил шенграбенский урок: как трудно даже превосходящим силам врага одолеть плотно идущие, крепкие духом войска. Большая часть славного дела заключалась в правильных основах выучки солдат, а не в отдаваемых в неразберихе боя приказах, которые часто и отдать было невозможно. Наполеон был весьма недоволен результатами боя под Красным, и заявил своим генералам: "Я ожидал всей дивизии русских, а не 7 отбитых у них орудий". Шамбре писал: "Красненское дело являет достопамятный пример превосходства хорошо выученной и хорошо предводимой пехоты над конницей" [72].
  
  Хотелось бы сказать, что Багратион в полной мере предвидел удар Наполеона с юга на Смоленск, о котором сам же и говорил, но это не так. Не смотря на отход 2-й армии от Приказ-Выдры, она продолжала совершать эволюции от Смоленска, в ходе которых ее дивизии и корпуса были разбросаны на большом расстоянии. 8-й корпус двинулся от города к Надве, куда и прибыл утром 3 (15) августа. Вторая кирасирская дивизия расположилась у Катыни. 7-й корпус также выступил из Смоленска и к моменту, когда до него долетели громы от боя Мюрата с Неверовским, успел пройти 12 верст [73]. Все походило на то, как Багратион разбрасывал свои части в 1809 году под Силистрией и Татарицей, рассчитывая уловить приближение армии турецкого визиря. Имея перед собой Наполеона так действовать было нельзя. Более того, Багратион не сразу понял степень угрозы, и повелел вернуться в Смоленск одному 7-му корпусу Н.Н. Раевского. Тот обеспокоился событиями гораздо больше, и попросил у Багратиона придать ему 2-ю кирасирскую дивизию, но ответа не получил, так же, как и на вопрос об определении ему образа действий: сражаться в самом Смоленске, что было выгоднее для русских войск, но обрекало город, или же на переправе за ним [74].
  
  Прибыв в Смоленск, Раевский правильно оценил ситуацию и пренебрег упадническим мнением генерала Беннигсена не переправлять в город артиллерию: "Я чувствовал, что дело шло не о спасении нескольких пушек, но о спасении армии, - может быть, России". В это время 1-я армия находилась от города в 40, а 2-я - в 30 верстах. Раевский по совету с начальником своего авангарда Паскевичем изготовился к обороне в Смоленске [75].
  
   4 (16) августа разыгралось сражение, атаки французов на город были отбиты Раевским, для устойчивости своей обороны использовавших каменные и земляные, с давних времен частично разрушенные и не приводившиеся в порядок крепостные сооружения. "На валу лежал генерал Раевский, при коем находился его штаб. Он смотрел в поле на движения войск и посылал адъютантов с приказаниями" [76]. Смоленские стены и построенные наскоро земляные реданы много спасли жизней. На открытых местах войска, наоборот, несли большие потери из-за превосходства вражеского огня: "Как неприятельских стрелков было гораздо более, то наш несчастный батальон из тысячи человек в течении четверти часа вышел едва ли с 300 человеками: остальные были переранены, так что и одной роты нельзя было набрать" [77]. К полудню на северном берегу Днепра начали появляться части 2-й армии, а к вечеру - отходящие от Рудни главные русские силы. Увидев их, Наполеон опять возжелал генерального сражения и воскликнул: "Наконец русские в моих руках!" [78].
  
  Раевский распорядился обороной города грамотно и расчетливо. Он не употребил на своем довольно тесном плацдарме 2-ю кирасирскую дивизию, первой пришедшей ему на помощь. Генерал не растерялся перед преждевременными, паническими сообщениями об угрозах и взятии французами разных пунктов, проверил сообщения, и прибывшие к 7 часам вечера 4 полка 2-й гренадерской дивизии также поставил в свой резерв. При этом потери русских войск по оценке Раевского были ничтожные [79]. Наполеон явно переоценил значение Смоленска и готовность русских армий дать генеральное сражение за город, он послал вперед не готовые к штурму укреплений войска, чтобы завязать сражение, и все ещё собирался с силами.
  
  5 (17) августа развернулись ожесточённые бои за Смоленск, ставшие явной ошибкой упершегося в крепость Наполеона. Выше города было достаточно бродов и переправ. М.И. Богданович предполагал, что причинами к этому были незнание местности и "усилие вовлечь русских в генеральное сражение во что бы то ни стало". Барклай и Багратион в ответ постановили, что 1-я армия будет защищать город, а 2-я сосредоточится против возможной попытки Бонапарта глубоко обойти обороняющихся по Московской дороге. Поводом к такому распределению сил стали ложные донесения, представленные главнокомандующему 1-й армией от князя Багратиона, будто "неприятель потянулся большими силами по дороге Ельненской к Дорогобужу" [80]. Судя по вышедшему из-под руки пылкого грузинского князя тексту, он еще не знал, правдивы ли эти донесения, но уже твердо намеревался уйти от Барклая, что тот ему и позволил. Багратион, вообразивший, что наконец-то толкнул своего холодного соперника на генеральное сражение, а сам получил легкую задачу, торжествующе писал: "Надеюсь, что военный министр, имея перед Смоленском готовую к действиям всю 1-ю армию, удержит Смоленск. А я, в случае покушения Наполеона далее на московскую дорогу, буду отражать его" [81].
  
  Между тем, это было ошибочное решение, видимо, продиктованное необходимостью примирения Барклая и Багратиона. "Для приведения соединенных армий к действиям, по возможности согласным и стремящимся к одной цели... я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с наибольшим успехом важнейшие (действия)" - так описывал свои отношения с Багратионом сам Барклай [82]. В данном случае главнокомандующий в какой-то мере опасался, что Наполеон отрежет соединенные армии от Москвы, южных губерний и 3-ей армии Тормасова [83]. Чтобы исключить эту угрозу и не дать повода Багратиону всячески охаивать бездействие 1-й армии, он почел за лучшее поступиться так трудно достигнутым соединением сил и сменить войска Багратиона в Смоленске, позволив тому отвести 2-ю армию на пути возможного вражеского маневра.
  
  Запущенное этим решением движение русских войск противоречило как плану обороны Смоленска, который начал претворять в жизнь Раевский, так и требованиям военного искусства вообще. В ожидании решительного наступления Наполеона на крепость следовало сковывать и бить его меньшими силами, а не привязывать большинство сил русской армии к плацдарму. Главные силы следовало держать соединенными, свежими и подвижными за рекой, чтобы они имели возможность бить выдвигаемые Наполеоном за Днепр французские корпуса. Но вместо этого 1-я и 2-я армии вновь разделялись. Надо полагать, именно это решение в большой степени ответственно за упущение выгод от начавшегося весьма удачно для русских войск Смоленского сражения, а вовсе не безволие М.Б. Барклая де Толли. Он уже взвешивал возможность сражения под Витебском, и предполагал дать захватчикам генеральную битву при Волокове.
  
  Теперь 7-й корпус генерала Раевского подлежал замене войсками 1-й армии. Ему на смену шел 6-й корпус генерала Дохтурова. Корпус, находившийся у селения Дивасы, выступил в Смоленск поспешно. Все тяжести велено было оставить на правом берегу Днепра. Дохтуров ещё не вполне оправился от горячки, подхваченной им под Рудней. И все же он с честью выдержал сложный экзамен. Произведя утром 5 (17) августа сильную вылазку из крепости, и прогнав французов из предместий, он оживил надежды Бонапарта на решающее сражение, заставив его придерживаться ложной пассивности и оттягивать час ввода в бой главных французских сил. Штурм начался около трех часов пополудни, и был отбит. Наполеон употребил все свое артиллерийское искусство, и, отчаявшись пробить крепостные стены, действовал гаубицами. Город горел, жители гибли под разрывными французскими бомбами. Тысячи людей хлынули на другой берег Днепра. Но, какими бы душераздирающими не выглядели картины обороны Смоленска, штурмовавшая город Великая армия Наполеона понесла ещё больше утрат: свыше 14 тысяч ее солдат и офицеров вышли из строя по достоверным документам, позднее отбитым у противника, против 8-12 тысяч с русской стороны [84, 85].
  
  Лишь только спал вал беженцев и раненных солдат, Барклай, оценивая силы и возможности противоборствующих армий, решил не втягиваться в дальнейшее сражение, и ночью приказал Дохтурову оставить Смоленск. М.И. Богданович в оправдание этого решения замечает: "Упорствуя долее задержаться в сем пункте, мы подвергались опасности быть отброшенными от московской дороги, которую не могла отстаивать 30-тысячная армия Багратиона" [86]. Прямее говоря, расстановка русских сил благодаря упрямству Петра Ивановича оказалась такой, что и он не мог силами 2-й армии защитить дорогу на Москву, и Барклай силами 1-й - воспрепятствовать обходу Смоленска французами вблизи города, накоротке. В этих условиях еще один день задержки у Смоленска мог стоить очень дорого; во всяком случае - полностью изменить последующую кампанию вследствие того, что 1-я армия оказалась бы вынуждена отходить от Смоленска на север. Так, собственно, чуть не произошло: "Вышед из Смоленска мы шли по дороге в Петербург; хотя небольшие переходы, но дня три. Обозы наши были на Московской дороге и мы продовольствия никакого не имели... После мы повернули на Московскую дорогу где отыскали наши обозы" [87].
  
   Итак, продолжать сражение за разбитый и сгоревший город было рискованно. Позиции на южном берегу, стеснённые мощным приступом Наполеона большинством генералов толковались как невыгодные. Попытки ввести туда всю русскую армию и наступать от Смоленска, чего ждал и к чему готовился Бонапарт, не могли увенчаться успехом. Барклай в "Изображении военных действий 1-й армии" писал, что он не мог себе позволить потерять от 8 до 10 тысяч человек на Смоленском плацдарме [88]. Выявив грубейшую русскую ошибку в распределении сил и ее корни, мы его вполне понимаем. В последующей историографии решение М.Б. Барклая де Толли также объявлялось единственно верным.
  
   Абстрактно говоря, Барклаю, возможно, стоило оставить Багратиона на Московской дороге, заставить Наполеона понести новые потери еще один день штурмуя Смоленск и перейти к осуществлению флангового стратегического маневра в северном исполнении, какие мысли проскальзывали у него. Готовиться к такому повороту, однако, надо было заранее. Войска на одной дороге, а их обозы на другой - это была никуда не годная ситуация. Заметна неправота Багратиона, предлагавшего Барклаю, чтобы 1-я армия не только удерживала Смоленск, но и перешла от обороны к наступлению [89]. При этом он еще просил у Барклая один корпус для собственного усиления [90]! По мере обострения своего конфликта с военным министром князь Багратион становился не только слабым стратегом, но и паршивым тактиком. Любой серьезный разбор действий осатаневшего в патриотической позе и начавшего пользоваться самыми нечистоплотными средствами Багратиона показывает деградацию его военных способностей. Если Смоленская позиция была хороша, то совсем в другом отношении, какого Багратион не замечал и сам поспособствовал отказу от реализации этих возможностей.
  
  Император французов сильно промахнулся, вцепившись в Смоленск, за который, по его мнению, русский противник непременно должен был сражаться, зато освободив для него все пути на северном берегу Днепра, и этим отдавая русской армии выгодное положение для дальнейших операций. Более того, 7 (19) августа он опасно перебросил из Смоленска на северный берег реки корпуса Груши, Нея и Мюрата, двинув их в расходящихся направлениях, в расчёте на то, что русские полностью деморализованы потерей города. Это, не смотря на склоки среди русских генералов, было не так. Возникли предпосылки для разгрома французов по частям. Русская армия впервые оказалась в своих возможностях на шаг впереди французской. При этом дальше на восток Наполеон уже двинуться не мог.
  
  Примерно таковы были выводы выдающегося русского тактика и стратега, генерал-майора Н.А. Окунева, утверждавшего, что при более стойкой обороне Смоленска русская армия на северном берегу "имела бы великие выгоды", и Наполеон будучи вынужденный разделить свою армию между городом и попыткой разгромить основные силы русской армии на правом берегу Днепра, не мог иметь успеха и подвергся бы "ужасным потерям" [91]. Другими образованными русскими мемуаристами также подтверждается, что местность к северу от Смоленска, "по разведкам офицеров нашего главного штаба, признана благоприятною" [92].
  
  Действительно, трудно представить себе на возникшей 7 (19) августа позиции полный разгром русской армии на северном берегу Днепра, если бы она не была поражена командными дрязгами и едина. Французские войска уже остро нуждались в отдыхе, выделенный Наполеоном для очередного обхода русских корпус Жюно застрял в болоте, и на помощь Нею с Мюратом не успевал (не поспел он и к бою на Валутиной горе). Развернись на северном берегу крупное дело, изолированный корпус мог быть только разбит или отступить на пределе сил. Это, в свою очередь, не сулило ничего хорошего корпусам Нея и Мюрата. Дальше, имея между ослабленными французами и собою Днепр, можно было сдерживать их, поджидая резервы и причинять врагу вред рейдами в его тыл к западу от Смоленска. В такой ситуации Наполеон уже не мог бы решиться продолжить движение к Москве.
  
  Однако под давлением князя Багратиона в ходе обороны Смоленска состоялось негодное для постановки ловушки Наполеону распределение сил русских армий. Это, в совокупности с ошибочными маневрами Барклая на Пореченскую дорогу и беспрерывными интригами против главнокомандующего, лишило русскую армию времени на осмысление такой возможности и ее подготовку. Вследствие неожиданности обходного маневра Наполеона не было принято мер к охране бродов через Днепр выше города, и это изначально вызывало серьезные опасения [93]. После ухода Багратиона, у Барклая просто не хватало на это войск, он откровенно говорил: "Ныне же, когда 2-я армия была (вновь) отделена от 1-й, требовали, чтобы я с 75000 противился 150000". Он также опасался перехода Наполеона через Днепр ниже Смоленска [94]. При таких обстоятельствах, не пользующийся доверием армии Барклай был не тот полководец, что мог противиться Наполеону.
  
  В ходе отступаления от Смоленска произошло неудачное для французов арьергардное сражение при Лубине, или, как его ещё называют, у Валутиной горы. Оно носило упорный и кровопролитный характер, протекая на сложной для неприятеля местности, в результате чего наполеоновские войска потеряли 8768 человек против 5000 русских потерь. Только вестфальский корпус великой армии, насчитывавший перед битвой 13600 человек, через две недели после неё был сочтен в числе 8868 офицеров и солдат [95], что весьма иллюстративно для оценки возможностей использования Заднепровских позиций в противовес авантюрным действиям Наполеона. Эта битва породила в наполеоновской армии плохие толки, и не случайно сразу после неё он через посредство захваченного в плен генерала П.А. Тучкова 3-го зондировал возможность заключения мира с Александром.
  
  Итак, П.И. Багратион в оценке возникшей у Смоленска позиции как "преславной", был парадоксально прав. Вот только лежала она не там, куда он авантюрно толкал русские войска, - не на южном, а на северном берегу Днепра. Поэтому ответственность за сдачу Смоленска и утрату перспективных возможностей князь Багратион должен всецело, без всяких скидок разделить с Барклаем. Незачем было П.И. Багратиону по итогам сражения лицемерно удивляться в очередном письме в адрес Ф.В. Ростопчина, почему это "министр, по неизвестным мне причинам... оставя защиту Смоленска, и сам вслед за мною отступил". И тут же он сообщает: "до сего времени неприятель не показывается нигде по Ельнинской дороге, ни в других близких к оной местах" [96]. Так зачем же ты обманул и бросил Барклая, ради чего первым ушел стоять на пустую дорогу, храбрый князь?
  
  Только что о П.И. Багратионе сказанное, на самом деле было наблюдаемо и известно современникам. Московский губернатор и главнокомандующий, хоть и не считался знатоком военного дела, поразился саморазоблачению, по прочтении багратионова опуса тут же написав А.Д. Балашеву: "Многие не понимают, зачем он (Барклай) отступил от Смоленска, а никто, зачем прочие войска, тут же бывшие (Багратион), не приняли участия в сражении" [97]. Несмотря на все старания князя Багратиона, Ф.В. Ростопчин его кандидатуру подходящей для главнокомандования не предполагал. Л.Н. Толстой в "Войне и мире" провел мысль о том, что Багратион с умыслом не хотел присоединяться к Барклаю, и по этому самому поводу закатил истерику А.С. Норов: "Можно ли читать без глубокого чувства оскорбления, не только нам, знавшим Багратиона... то, что позволил себе написать граф Толстой?... Мог ли этот доблестный воин из нелюбви своей к Барклаю заслужить себе название изменника... Будем надеяться, что только в одном романе графа Толстого можем мы встретиться с подобными оценками мужей нашей отечественной славы и что наши молодые воины, руководясь светочем военных летописей, к которым мы их обращаем, будут с благоговением произносить такие имена как Багратион" [98].
  
  Какова бы ни была трагедия Смоленска, свою главную политическую ошибку Барклай совершил ещё у Рудни. Вместо правдивых донесений царю ему надо было, подобно Кутузову, рапортовать по-ухарски бодро. А иначе, в силу непоследовательности и нетерпеливости самодержца, на его место неотвратимо шёл другой. В армии сдачи Смоленска Барклаю уже не простили. С Беннигсеном, много занимающегося "работой на царя" и (вполне в александровском стиле) пересылающим ему чужие письма, работать стало невозможно. Военный министр предпочел удалить от себя эту "почтовую станцию". Багратион, подчинившийся Барклаю только в надежде толкнуть его на генеральное сражение, в рассылаемых им письмах последними словами поносил командующего: "Вождь наш - по всему его поступку с нами видно - не имеет вожделенного рассудка, или же лисица"... "Я повинуюсь к несчастию чухонцу, все боятся драться". "Подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию" он "генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества" [99]. Барклай, отвечая, в глаза называл пассажи Багратиона "слухами неблагопристойнейшего сочинения, исполненными ненависти" [100].
  
  Рядом с распространяемой им грязью негодующий грузин не забывал рекламировать самого себя: "Без хвастовства скажу Вам, что я дрался лихо и славно. Господина Наполеона не только не пустил, но ужасно откатал" [101]. Однако это именно хвастовство, потому что князь Багратион ни вооруженной рукой, ни мыслью полководца не участвовал в обороне Смоленска, что было хорошо известно его царским биографам: "При обороне Смоленска, судьба не дала кн. Багратиону возможности принять в этом участия, и его имя не стоит рядом с Неверовским, Раевским, Дохтуровым, Коновницыным и Тучковым... В день битвы под Смоленском армия Багратиона пошла по московской дороге... и ей только под Бородином пришлось сойтись с неприятелем", - таково основанное на фактах описание подвигов П.И. Багратиона на берегах Днепра, данное генералом от инфантерии Л.Н. Бельковичем [102].
  
  Цесаревич Константин Павлович под Смоленском, подъехав к толпе жителей, собравшихся возле одной из гвардейских батарей, сказал им: "Что делать, друзья! Мы не виноваты. Не допустили нас выручать вас. Не русская кровь течет в том, кто нами командует, а мы, больно, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается" [103]. Даже благоговейно-патриотически настроенный А.С. Норов отмечал, что присутствие великого князя было вредным в Главной квартире армии. Он, "по своей неприязни к Барклаю, громко критиковал все его распоряжения и тем нарушал тайну военных советов" [104]. Как указано у В.И. Харкевича, по оставлении Смоленска Платов в присутствии английского представителя сэра Роберта Вильсона сказал главнокомандующему: "Я никогда не надену более русского мундира, потому что он сделался позорным" [105]. Весьма показательные примеры рождения сплетен и ненависти. Как говорится, уж кто бы такое говорил, ибо Константин из жалости унижал себя самого и вредил не одному Барклаю, но и своему царственному брату, а Платов был не только лихим рубакой, но пьяницей и человеком невежественным, не имеющим знаний, необходимых для генерала. С этими его качествами вскоре пришлось познакомиться и М.И. Кутузову.
  
  Увы, в те дни судьба Барклая уже была решена. В Петербурге 5 (17) августа, основываясь на донесениях из армии по 30 июля включительно (о прекращении наступления к Рудне), и на панических письмах из Главной квартиры, где Беннигсен и некоторые другие генералы решились требовать отмены сделанных Барклаем распоряжений [106], Александр, по своему обыкновению уступать солидарным требованиям дворянских верхов, повелел собрать Чрезвычайный комитет из важнейших сановников. Задачей комитета было исправление надуманной в патриотически перевозбужденном обществе неблагоприятной ситуации в армиях. Самым простым путем к тому, - смена непопулярного главнокомандующего.
  
  Это действие было не чем иным, как ошибкой нетерпеливо шарахающегося царя. Совершено оно было в тот самый момент, чтобы, будто нарочно, опрокинуть все результаты стратегии Барклая, отсрочить генеральное сражение, которого он начал искать, и продолжить отступление. Такой ход событий становился очень вероятным, диктуясь необходимостью для нового командующего прежде драки выяснить ситуацию и обрести уверенность в своей армии. В то же время Наполеона категорически нельзя было подпускать к столице без сражения ближе района Вязьма-Гжатск, ибо для русской армии исчезало пространство для стратегического маневра (или, как тогда говорили, перемены операционной линии). Поэтому ошибка Александра была чудовищно большая - вторая по величине после его "таинственных плясок" у границы. По итогам смоленской битвы численный перевес наполеоновской армии над русской снизился до 1,15:1, и к Бородино соотношение сил не изменилось. Следовательно, уступление врагу важного операционного пространства от Гжатска до Можайска совершалось даром.
  
  М.Б. Барклаю де Толли осталось только сетовать, указывая на то, что его сместили в момент, когда он был готов воспользоваться плодами своей стратегии, выбрав место для битвы у Царево-Займища. "Непременным долгом считаю уведомить ваше сиятельство, что после отступления армий из Смоленска, нынешнее положение дел непременно требует, чтоб судьба наша была решена генеральным сражением", - написал главнокомандующий 10 (22) августа московскому военному губернатору. Но было уже поздно, и скороспелый генерал от инфантерии Ф.В. Ростопчин честному Барклаю не верил. В тот же самый день 10 августа он отписал А.Д. Балашову: "Завтра поутру я обнародую печатными листами Смоленскую баталию, которая была бы знатнейшая победа, если бы не отступили от Смоленска. Публика здешняя весьма ропщет на Барклая..." [107].
  
  
  1. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 35.
  2. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных имуществ, 1840. С. 60.
  3. С.А. Князькова. М.И. Голенищев-Кутузов // Отечественная война и русское общество. Т. 4. М., 1912. С. 2.
  4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 1 с прилож. к нему. С. 3-5.
  5. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 255-256.
  6. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 53.
  7. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) / Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 11, 14. С. 7, 9-10.
  8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 4. С. 8.
  9. Там же, док N 16. С. 19.
  10. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 71, 72. С. 78-79.
  11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 26. С. 26-28.
  12. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 28.
  13. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 140.
  14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 41. С. 39.
  15. Там же. Док. N 65. С. 53.
  16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 339-340.
  17. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 255. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 148.
  18. Антоновский А.И. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 56.
  19. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 395.
  20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 355-357.
  21. Там же. С. 359.
  22. Военные подвиги и анекдоты графа Петра Христиановича Витгенштейна, выбранные из достоверных источников и иностранных журналов. Черты, изображающие великий дух и мужество графа П.Х. Витгенштейна и некоторые его анекдоты. М.: Тип. Н.С. Всеволожского, 1814. С. 54-55.
  23. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 360.
  24. Антоновский А.И. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 73-74.
  25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 366.
  26. Антоновский А.И. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Выпуск 3. Корпус Витгенштейна. Вильна: Тип. штаба Виленского военного округа, 1904. С. 93, 97.
  27. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 411, 420.
  28. Там же. С. 361.
  29. Там же. С. 367-371.
  30. Военский К.А. Акты, документы и материалы, для политической и бытовой истории 1812 года. Т. 1 // Сборник императорского русского исторического общества. Т. 128. СПб.: Тип. А.Ф. Штольценбурга, 1909. С. 283-285.
  31. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 132. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 23.
  32. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 335-337.
  33. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: Тип. Вольфганга Гергарда, 1859. с. 112-113.
  34. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N 3. С. 68-69.
  35. Генерал Багратион. Сборник документов и материалов / под ред. С.Н. Голубова и Ф.Е. Кузнецова. М.: ОГИЗ, 1945. Док. N 76. С. 155-156.
  36. Там же. Док. NN 101-104. С. 187-194.
  37. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 481.
  38. Там же. Док. NN 111, 116. С. 204, 208-210.
  39. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 2-3. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 6-7.
  40. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 193-195.
  41. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 104. 1900, N 11. С. 352-353.
  42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 196-197.
  43. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 140. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 31-32.
  44. де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 10.
  45. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 309-311.
  46. Письма на походе 1812 года к генерал-майору Ермолову / Письма князя Багратиона // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1862. Январь-март. Книга 1. Отд. 5. М.: Университетская тип. 1862. С. 194.
  47. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 142-144. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 34-35.
  48. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: Тип. Вольфганга Гергарда, 1859. с. 109.
  49. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 6. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.11.
  50. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина, Т. 104. 1900, N 11. С. 341.
  51. Там же. С. 349-350.
  52. Письма А. П. Ермолова / ОР РНБ. Ф. 325. Ед. хр. 33. Л. 49.
  53. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 67. С. 75.
  54. Там же. Док. N 68. С. 75-76.
  55. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 6. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.11-12.
  56. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 228-229.
  57. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N 3. С. 74.
  58. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 66-67.
  59. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 226-227.
  60. Там же. С. 227, 230.
  61. Там же. С. 232-233.
  62. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 8. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.13-14.
  63. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина, Т. 104. 1900, N 12. С. 566-569.
  64. Муравьев Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева // Русский Архив. 1885. N 10. С. 232.
  65. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 237-239.
  66. Там же. С. 231-232,
  67. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 41-42.
  68. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 61.
  69. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 8. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.14.
  70. Жиркевич И.С. Записки // Русская старина, 1874, N 8. С. 648.
  71. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 185.
  72. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 94-95.
  73. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 245-246.
  74. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 96-97.
  75. Там же. С. 98, 102.
  76. Муравьев Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева // Русский Архив. 1885. N 10. С. 234.
  77. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 186.
  78. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 108.
  79. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 255-256.
  80. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 75. С. 81-82.
  81. Там же. С. 257, 259.
  82. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 5. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.10.
  83. Там же. С. 16-17.
  84. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 269.
  85. Муравьев Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева // Русский Архив. 1885. N 10. С. 236.
  86. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 271-272.
  87. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 189.
  88. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 11-12. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.18.
  89. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 274.
  90. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 75. С. 82.
  91. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 130-143.
  92. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N 3. С. 74.
  93. Жиркевич И.С. Записки // Русская Старина, 1874, N 8. С. 652.
  94. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 11-12. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 17-18.
  95. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т.1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 300-301; Т.2. С. 130.
  96. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 80. С. 87.
  97. Там же. Док. N 88. С. 95.
  98. Норов А.С. Воспоминания Авраама Сергеевич а Норова. Русский Архив // 1881. N 3. С. 182-183.
  99. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 66, 89. С. 73, 96.
  100. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 11. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С.17.
  101. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 89. С. 95.
  102. Белькович Л.Н. Князь Петр Иванович Багратион // Русская Старина. Т. 151. 1912, N 7, С. 53-54.
  103. Жиркевич И.С. Записки // Русская Старина, 1874, N 8. С. 651.
  104. Норов А.С. Воспоминания Авраама Сергеевич а Норова. Русский Архив. 1881. N 3. С. 180.
  105. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1904. С. 19.
  106. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 275.
  107. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 81, 82. С. 88-90.
  
  
  5.3. Призвание Кутузова.
  
   Чрезвычайный комитет в Петербурге был составлен с единственной целью, - выбрать кандидата для срочного вступления в должность главнокомандующего вместо М.Б. Барклая де Толли. Его председателем стал влиятельнейший екатерининский¸ павловский и александровский вельможа, генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков, в 1812 году занимавший должности председателя Комитета Министров и Государственного Совета. Он удачно построил свои отношения с юным Павлом Петровичем, сглаживая углы между Гатчинским и Петербургским дворами, благодаря чему с 1783 года являлся наставником великих князей Александра и Константина Павловичей. Н.И. Салтыков оказался в числе немногих екатерининских сановников, не утративших, а набравших почета при Павле I, который и произвел его безо всяких боевых заслуг в генерал-фельдмаршалы.
  
  Александр I продолжал оказывать Н.И. Салтыкову подчеркнутое уважение и доверие, невзирая на известный негативный отзыв о нем его матери Екатерины: "Ссор между генералами не ускромит, еще глуп и упрям" [1]. Последний раз на войне Н.И. Салтыков был в 1769 году, современниками характеризовался как прирожденный царедворец и опытнейший интриган, обладавший позорной алчностью и неизменным лукавством. "Уклончивость, хитрость, умение жить и ладить с людьми были преобладающими качествами в характере и уме Салтыкова. Эгоист и гибкий царедворец, Салтыков, по словам князя И.М. Долгорукого, близко его знавшего, "внутренно любил только себя и неспособен был благодетельствовать, когда требовалась на то некоторая упругость в характере, настойчивость в поступках и твердость в правилах" [2]. О Салтыкове отрицательно отзывались статс-секретарь императрицы Екатерины А.М. Грибовский, отмечавший полное отсутствие у него противного мнения, и министр юстиции И.И. Дмитриев. Увы, это был не тот человек, которому можно было поручить выбор главнокомандующего; он современной ему войны не ведал, и не обладал качествами, позволяющими настаивать при собравшихся царедворцах на сколько-нибудь альтруистическом и неудобном решении; в таковое неизбежно оказывались заложенными его связи, интересы, выгоды, конкурентные соображения и т. п.
  
  В состав комитета вошли председатели Государственного совета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов и министр полиции генерал-адъютант А.Д. Балашов. Отсутствующего царя представлял люто ненавидевший Барклая генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев, существовавший с Н.И. Салтыковым в дружбе и понимании. "5 августа, в день Смоленского сражения, в 7 часов пополудни, собрались они в доме графа Салтыкова и совещались до 10-ти часов с половиною" [3]. Картину неприязненного отношения Аракчеева к Барклаю можно прочитать в автобиографических воспоминаниях Государственного секретаря В.Р. Марченко, подытожившего свое описание словами: "Мщение гнусное" [4].
  
   По высочайшему повелению Чрезвычайному комитету были предложены рапорты М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона по 30 июля включительно, и "равным образом... полученные партикулярные письма" того же Багратиона, генерал-адъютантов графа Шувалова, графа Сент-Приеста, барона Винценгероде и генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии полковника Толя. Выслушав содержание представленных бумаг, "все единогласно признали, что бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит от того, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти" [5].
  
   Не обладая современными военными знаниями, члены Чрезвычайного комитета основывали свое мнение о выдвинутых ими же на рассмотрение кандидатах "во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем (т.е. мнении дворянства), а равно и на самом старшинстве" [6]. Существенным критерием оценки являлись также известные членам комитета нерасположения царя. Вряд ли комитет решился бы рекомендовать кандидатуру, против которой Александр I ранее высказался категорически.
  
  В какой-то степени собравшимися по царственному повелению вельможами должно было приниматься во внимание мнение князя А.И. Горчакова, исполнявшего обязанности военного министра. Хотя в исторических исследованиях его влияние не учитывается, по-иному быть просто не могло. Ввиду того, что М.Б. Барклай де Толли одновременно был и главнокомандующим армией, и военным министром России, вместе с главнокомандованием решался вопрос о руководителе военного ведомства. И тут, исполнявший обязанности за отсутствовавшего в Петребурге Барклая, Горчаков был самым заинтересованным лицом: ему было нежелательно, чтобы тот, оставив армию, вернулся к управлению министерством. К тому же Горчаков являлся родственником Н.И. Салтыкова, на которого по отзыву Ф.Ф. Вигеля имел большое влияние [7], и свободно общался с теми членами Чрезвычайного комитета, вместе с которыми заседал в комитете Министров.
  
   Конечно же, Салтыкову тоже было выгодно, чтобы пост военного министра укрепился за его родственником, а потому не случайно руководимое им собрание вышло за пределы своей узкой задачи приискания нового главнокомандующего, используя момент и поведя себя так, будто Барклай находился в глубокой опале. Постановление Чрезвычайного комитета заканчивалось прямыми словами о том, что если М.Б. Барклай де Толли согласится вернуться в Петербург, "то все следует уволить его от звания военного министра, предоставя... управление сим министерством управляющему уже и ныне департаментами оного генерал-лейтенанту князю Горчакову" [8]. А сверх того, "и ему же командовать, вместо Кутузова с.-петербургским ополчением, тем более, что в составе сего ополчения находились и регулярные войска" [9]. Эти действия невозможно толковать иначе, как произведенные для обеспечения интересов Салтыкова и Горчакова, и для подкрепления солидарности и настойчивости последнего перед царем. Факты неопровержимо свидетельствуют о том, что Горчаков был близок к Чрезвычайному комитету, имея солидарное мнение с его приговором. Иначе его не послали бы объявлять общее решение царю (вот и военный министр с нами тоже согласен).
  
  Забегая с освещением событий вперед, - министерством А.И. Горчаков руководил плохо. Будучи утвержден Александром I на этом посту, он несет ответственность за перебои снабжения русской армии продовольствием, фуражом, обмундированием и в меньшей степени - негодными для продажи в гражданском обороте боеприпасами. В 1815 году вскрылись хищения и причастность к ним А.И. Горчакова. В апреле 1816 года он уехал за границу, а в августе 1817 года был уволен в отставку. Дело против Горчакова закрыли уже после его смерти в 1827 году. После этого царские и советские историки говорили о нем неохотно и мало, - ученик Суворова (как покойный генералиссимус сам называл его), наследник Кутузова и Барклая не оправдал ровно никаких надежд, опасно диссонируя в панегирической традиции освещения персоналий и событий Отечественной войны.
  
  Таким образом, со своей факультативной задачей, - обеспечить надежность работы военного ведомства во время войны после отстранения от должности военного министра, - известного своей честностью М.Б. Барклая де Толли, Чрезвычайный комитет не справился. Вместо этого он просто оказал свою протекцию действующему и. о. министра, уже обладавшему на тот момент сомнительной репутацией (При Екатерине II в 1795 и Павле I в 1800 годах Алексей Горчаков обвинялся в растрате казенных денег) [10]. Такая ситуация имеет сходство с верхушечной коррупционной сделкой, направленной на овладение придворной группировкой Н.И. Салтыкова жирнейшим куском, - военным министерством России во время войны. Трудно полагать, что этого не видел С.К. Вязмитинов, человек, по свидетельству современников, обладавший гораздо честнейшими характеристиками, но он оказался в меньшинстве и из осторожности промолчал. А последующие царские и советские историки, ретушируя эту картину, вообще начали малевать из членов Чрезвычайного комитета мудрейших мужей и агнцев непорочных. Однако же, позитивного не было ничего и в помине. Посмотрим теперь, как комитет решал основную задачу, - найти стране полководца.
  
   На рубеже лета-осени 1811 года, вслед за Н.М. Каменским 2-м, смерть унесла ещё одного важного претендента в русские главнокомандующие, - генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена. Генерал-фельдмаршалы (Н.И. Салтыков, И.В. Гудович) по возрасту и болезням не могли возглавить армию. Кандидатура П.Х. Витгенштейна, чей авторитет поднялся очень высоко в связи с нанесённым им маршалу Удино июльским поражением, не могла быть поставлена на голосование в связи с его генерал-лейтенантским чином. Когда имелись полные генералы, в главнокомандующие требовался один из них. Поэтому рассматривались кандидатуры П.А. Палена, Л.Л. Бенигсена, П.И. Багратиона, А.П. Тормасова, Д.С. Дохтурова и М.И. Кутузова [11]. М.А. Милорадович был проигнорирован, поскольку вернулся на военную службу буквально неделей позднее.
  
   Список кандидатур объясняет, почему царь не хотел ни единолично назначить главнокомандующего, ни присутствовать на комитете. Александр I был категорически против Палена, против которого также имелись веские возражения за давностью опытов в военном искусстве. Характеристика, данная самодержцем Палену, была такова: "Не говоря уже о его вероломном и безнравственном характере и преступлениях, вспомните только, что он близ 18-20 лет, как не видел неприятеля и был только бригадным генералом, когда в последний раз участвовал в сражении. Как же я мог положиться на такого человека, и чем он выказал свои воинские дарования или доблести?" [12]. Но Александр не поддерживал и других кандидатов, будучи явно настроен против Багратиона (которого все считали плохим стратегом), скептически в отношении Тормасова (не имевшего опыта в европейских войнах) и Кутузова, безнравственного не менее Палена и способного не хуже Барклая таскать за собой Наполеона по России. В Беннигсене, который либо проигрывал, либо "сводил в ничью" сражения с Бонапартом, самодержец тоже был в известной степени разочарован. Последнего в списке претендентов генерала Дохтурова, - он просто мало знал.
  
   Даже утвердив решение Чрезвычайного комитета, царь продолжал искать полководцев (вот ради чего он дистанцировался и сохранял за собой возможность назначить главнокомандующим новое, хоть зарубежное, светило, если такое отыщется). Едва согласившись с общим приговором, Александр отбыл на переговоры с Ж.-Б. Бернадоттом (бывший наполеоновский маршал, с 1810 года - наследник шведского престола), сделав ему предложения о привлечении шведских войск к борьбе против Наполеона и главнокомандовании союзной армией [13]. Не отказался Александр от идеи привлечь на свою сторону Ж.-В. Моро и герцога Веллингтона, но его агенты не успели с ними договориться. Генерал Моро появился на русской службе в 1813 году, и ненадолго, - находясь рядом с русским царем, он был смертельно ранен французским ядром в битве при Лейпциге. Русским государем двигал острый кадровый кризис, разразившийся в высших военных кругах постекатерининской России. При этом за ряд лет царь мало что сделал для его преодоления, считая себя заложником политических процессов, и ища лёгких решений на стороне.
  
   В этой ситуации рассуждения членов Чрезвычайного комитета, от работы которого "умыл руки" самодержец, неуклонно следовавшие принципам "любезности дворянству", старшинства и учёта мнения государя (но не забывавшие о своих личных интересах), выпукло показали, каким путём дворянская Россия к 1812 году дошла до обезглавливания своей военной силы. Подобно влиянию боярского "местничества" в допетровском царстве, при помощи доводов родового и служебного старшинства систематически оттирались от повышения талантливые, но "младшие" генералы. При восхождении на престол не умеющих вести личный подбор и шарахающихся от своих избранников царей, ситуация обострялась: новое издание "местничества" неумолимо пробивало себе дорогу.
  
   Если бы Александр I не предал им же самим вознесённого в обход старшинства Барклая, и вместо проявленной инфантильности и политической трусости бросил на его чашу весов свою царскую волю, ничего худшего, по сравнению с тем, что реально произошло в ходе войны, не случилось бы. Барклай дал бы Наполеону сражение под Царевым-Займищем. Даже если бы он проиграл его, как Кутузов Бородино, Бонапарту всё равно ничего не досталось бы больше Москвы. Но этот древний, великий город вполне мог завоевателям не достаться. За Царевым-Займищем имелись пространство и время для организации повторного сражения и маневра, а за Бородино был уже их дефицит, - армия отступала прямо к Москве.
  
   Наибольшие известные опыты против Наполеона были у Л.Л. Беннигсена, но, как и М.Б. Барклай де Толли, он был иностранцем, которого русское дворянство не хотело. Кроме того, назначение Бенигсена было оскорбительно для Барклая, с которым тот успел "побить горшки". Конструкция, в которой оттираемый от Петербурга и военного министерства Барклай оказывался под началом Беннигсена, была слишком возмутительной, и могла выдавить Барклая в Петербург. Надо было прекращать дрязги, угроза коих для армии, а равно для петербургских должностей, была всем понятна. Поэтому члены комитета решились противостоять мнению Александра I (впрочем, повелительно не выраженному), считавшего Беннигсена "более других подходящим для главного командования" [14].
  
   Опыт борьбы с наполеоновскими войсками имелся у Багратиона и Дохтурова, но, как и у Кутузова, только "конфузный". Багратион, почти открыто предлагавший себя в главнокомандующие, занимавшийся наветами в борьбе с Барклаем, бестактно коловший чувства самого царя в письмах Аракчееву, которые тот доводил до сведения самодержца: "вся главная квартира немцами переполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет" [15], не имел ни одного шанса возглавить армию. Ростопчину закусивший удила грузин писал еще хуже: "От Государя ни слова не имеем, нас совсем бросил... По моему, видно Государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем. Я же думаю (что) русский и природный царь должен наступательный быть, а не оборонительный" [16]. Неизвестно, передал ли Федор Васильевич эту багратионову писульку Александру Павловичу, если да, то к тому моменту князь все равно уже получил смертельную рану при Бородино. В крепостное заточение, по всем правилам того времени Багратионом честно заработанное, его можно было не бросать.
  
  У Тормасова против Наполеона опыта вообще не было, последнее время он воевал с турками на Кавказе. Оснований преувеличивать его июльскую победу над саксонцами под Кобрином у Чрезвычайного комитета не имелось, - разбив одну бригаду, не выиграть войну. Кроме того, он происходил из небогатого и незнатного дворянского рода, будучи сыном лейтенанта флота П.И. Тормасова. Не в обычаях членов Чрезвычайного комитета было особо отличить этого выдвиженца давно покойного князя Г.А. Потёмкина. Возможно, зря, ибо распорядительностью Тормасов не уступал Кутузову, не будучи при том интриганом, или "персоной нон грата" для кого бы то ни было. Дохтуров, такой же русский, как Тормасов и Кутузов, был последним в старшинстве, и не мог соперничать с ними.
  
  М.И. Кутузов имел опыт войны с наполеоновскими войсками и финальную победу в недавней русско-турецкой войне, почитаясь за рассудительного стратега (то есть, был как минимум равновесной заменой Барклаю). Он также был самым старшим по службе и в первом ряду по родовитости и богатству, исконно русский барин. Он единственный из претендентов имел только что полученный титул светлейшего князя, что усиливало старшинство и позволяло предполагать, что недоверие к нему царя не такое уж глубокое и непреодолимое. Общее мнение стоявшего за него дворянства также было весомым политическим фактором. Кроме того, считалось, что Михаил Илларионович дружен с Беннигсеном, и сможет работать с ним вместе [17].
  
  Было и другое, о чем никто не говорит: исходя из интриг за влияние на государя, Н.И. Салтыкову было желательно вывести этого оборотистого конкурента за царское внимание, "свою родственную душу", подальше из Петербурга, где Михаил Илларионович начал опасно набирать обороты на дворянской любви и организации отрядов ополчения. События можно толковать и так, что Кутузов, быстро укрепляя свои позиции в Петербурге, метил на должность военного министра (где, кстати, точно принес бы много пользы как опытный политик, дипломат и обжегшийся на воровстве администратор). Потому-то и суетился вокруг Чрезвычайного комитета врио министра Горчаков, чтобы Салтыков помог убрать и Барклая, и опасного семейного конкурента. Все эти соображения в сумме подвигли Салтыкова и членов Чрезвычайного комитета в три с половиной часа завершить обсуждение, и единогласно рекомендовать царю кандидатуру М.И. Кутузова.
  
  Как писал А.И. Михайловский-Данилевский, "Единогласное определение Комитета было не что иное, как отголосок общего мнения всего (дворянского) государства о Кутузове... За несколько дней перед назначением, император возвел его в княжеское достоинство, и сия награда вообще была принята предвестницею того, что скоро откроется полководцу поприще, на котором отечество жаждало видеть его" [18]. Об исключительном значении для рассуждений Чрезвычайного комитета полученного М.И. Кутузовым княжеского отличия предполагает и М.И. Богданович, который на этом основании сделал вывод о будто бы снова возникшей большой милости царя к полководцу, каковую "совершенно исполнил" Чрезвычайный комитет [19].
  
   Не будучи наивными, следует предполагать существенными и другие причины, включая упрятываемые подальше от глаз общественности шкурные интересы Н.И. Салтыкова и А.И. Горчакова. Тем более, сохранившиеся письма Александра I и свидетельства современников показывают, что мотивация государя была другой: "Я не мог поступить иначе, - писал царь своей сестре великой княгине Екатерине Павловне, как выбрать из трёх генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос". (Александр имел в виду Баркалая де Толли, Багратиона и Кутузова). Поскольку эти письма написаны по-французски, их перевод в данной части можно (в несколько смягченном виде) прочитать в сборнике документов М.И. Кутузова: "Я нашел, что настроение здесь (в Петербурге) хуже, чем в Москве и провинции; сильное озлобление против военного министра, который, нужно сознаться, сам тому способствует своим нерешительным образом действий... Ссора его с Багратионом до того усилилась и разрослась, что я был вынужден, изложив все обстоятельства небольшому нарочно собранному мной для этой цели комитету, назначить главнокомандующего всеми армиями. Остановились на Кутузове как на старейшем, и дали таким образом Беннигсену возможность служить под его начальством. В Петербурге я увидел, что решительно все были за... старика Кутузова... Зная этого человека я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это... мне осталось только уступить единодушному желанию..." [20, 21]. После отцифрования источников, для полноты восприятия рассуждения Александра I лучше читать в Русском Архиве.
  
   Главным доводом упомянутого, в очередной раз сгустившего краски о состоянии дел в армии, письма Ф.В. Ростопчина было: "Москва желает, чтобы командовал Кутузов и двинул ваши войска; иначе, Государь, не будет единства в действиях, тогда как Наполеон сосредоточивает все в своей голове. Он сам должен быть в большом затруднении; но Барклай или Багратион могут ли проникнуть в его намерения?" [22].
  
   Как видно из этой переписки, А.Н. Троицкий в своей монографии ошибается, полагая, что Александр I сразу же, не колеблясь, утвердил решение Чрезвычайного комитета. Ближе к истине в данном случае оказывается критикуемый им П.А. Жилин, указывающий на трехдневные (а если быть точным - двухдневные) колебания самодержца. Ошибка эта происходит оттого, что Троицким неправильно установлены дата и обстоятельства обращения к царю членов комитета за утверждением своего решения. Основываясь на мемуарах графа Е.Ф. Комаровского, он посчитал, что это произошло 6 августа 1812 года [23] через посредство А.И. Горчакова, заявившего императору, что "Россия желает назначения генерала Кутузова, ибо в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим" [24]. Однако сопоставление мемуаров Комаровского с записями в камер-фурьерском журнале позволяет установить, что этот визит имел место 7-го числа.
  
  Невозможно представить, чтобы император в течение всего дня 6-го августа пребывал в неведении о приговоре Чрезвычайного комитета. Хотя в этот день был праздник Преображения Господня, он, как обычно, поутру "занимался от министров докладами в кабинете". Следовательно, он получил решение, но не отвечал на него. И тогда, как о том позволяют думать записи в камер-фурьерском журнале, были предприняты меры для дальнейшего убеждения царя. В этот день за обеденным столом государя фиксируется присутствие не только Е.Ф. Комаровского и А.И. Горчакова, но В.П. Кочубея, Нарышкиных (расположения которых стремился достигнуть вернувшийся в Петербург с Дуная Кутузов), А.Н. Салтыкова (сына председательствовавшего в Чрезвычайном комитете Н.И. Салтыкова) и других важных лиц. В тот же день обсуждались какие-то польские дела, что видно по присутствию действительного тайного советника В.С. Попова; царю были представлены польские депутаты Ваврецкий, Любецкий и другие. Между тем, письмо Ф.В. Ростопчина к Александру (дата его написания тоже колеблется в разных источниках между 5 и 6 августа, - т.е., оно не могло поступить в Петербург ранее обеда 7-го числа) касалось не только кандидатуры Кутузова, но и описывало предвзятое отношение Барклая к императорским флигель-адъютантам польского происхождения. Это совпадение могло стать последней каплей, перевесившей сомнения Александра I. Он сдался вечером 7 августа. Е.Ф. Комаровский свидетельствует, что Горчакову было приказано дать знать генералу Кутузову, "чтобы на другой день поутру он приехал к его величеству", и записи в камер-фурьерском журнале за 8 число открываются сообщением: "Их величествам откланялся светлейший князь Голенищев-Кутузов в Малиновой комнате, отъезжая в армию" [25].
  
   Покончив с этим неприятным для него делом, самодержец досадливо и грубо выказался своему генерал-адъютанту, графу Е.Ф. Комаровскому, явившемуся к нему для сдачи дворцового дежурства: "Публика желала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, я умываю руки" [26]. Действуя в своем обычном стиле, пользуясь случаем и обычаем, любящий жить на широкую ногу Кутузов выпросил у прячущего раздражение за любезностью царя десять тысяч рублей на дорогу [27]. Через два дня, перед отъездом, он получил у скупого Горчакова очередные 1500 рублей на экстраординарные суммы, и немедленно потребовал ещё [28]. По сведениям Б.М. Колюбакина, всего на подъем было выдано 30000 рублей, так что встревоженный своей новой задачей полководец не продешевил [29].
  
  Публикой император называл отнюдь не народ в его современном понимании, как стали толковать "народность" М.И. Кутузова позднее. Это был пренебрежительный отзыв Александра о российском дворянстве, стадно-националистические черты которого, так ненавидимые Павлом I, "вспухли" в 1812 году с новой силой. Было в этом менталитете то, что давало крепость (и эксплуатировала Екатерина II), но было и другое, при отходе от мудрой петровской и екатерининской системы заводившее в тупик. Ничто не гарантировало царя и Россию от того, что возлюбленный дворянскими собраниями кандидат не "провалится", как растерялся сразу же по прибытии в армию старый фельдмаршал М.Ф. Каменский. Тогда, в 1806 году, "народные голоса" в его поддержку были почти столь же единодушны и громки, игнорируя все тревожные симптомы, включая неизвестное невежам мнение Екатерины II: "Сердце мое слышало, что от Каменского при армии добра не будет... к нему доверенности иметь едва ли возможно". В результате, когда "император Александр положился на мысли своего государства", закончилось все отказом старого фельдмаршала от командования, и русскую армию принял взявший инициативу на себя Л.Л. Беннигсен [30].
  
  По утверждению Ф.Ф. Вигеля императрица Екатерина М.Ф. Каменского "никогда не любила за крутой и вместе вспыльчивый его нрав и за жестокость". Саркастически описывает он надежды дворянства на престарелого самодура: "Тогда, подражая Суворову, многие генералы гнались за оригинальностью; в том числе и граф Каменский, и этою юродивостью он еще больше рождал в себе веру. Как спасителя приняли его в Петербурге" [31]. И вот, примерно на тех же "основаниях" началась новая "народная" истерика вокруг имени Кутузова, о котором 99,9 % болтунов располагали нулем правдивых сведений. Отвлекаясь от наполеоновского времени, такая же любовь вспыхивала вокруг имени А.П. Ермолова во время Крымской войны, когда вновь стали формироваться ополчения. Ермолов был единогласно избран начальником Московского ополчения, затем - Петербургского, да ещё Новгородского, Калужского, Орловского и Рязанского в придачу, далеко побив "рекорд" популярности Кутузова [32]. Еще сто шестьдесят лет прошло, - нет дворянства, но в слоях современного общества, занявших близкое к верхам место, процветает все то же самое - хвалебная болтовня с желанием найти себе нового "хорошайшего" вождя, который вмиг все решит, с потугами на единогласное избрание самых странных кандидатов.
  
   Под давлением дворянства царь снова рыскнул против собственного мнения, ограничившись отводом П.А. Палена и П.И. Багратиона, совершавшего примерно те же сумасбродства, что и М.Ф. Каменский. Вот почему так отчетливо прозвучали в раздражённых высказываниях самодержца его опасения о дальнейшем ходе войны, но он был слишком слаб, чтобы поступить иначе. Патриотическое брожение дошло до каламбуров о том, что Россия "находилась накануне увидеть на престоле Екатерину Третью" [33]. И действительно, новый главнокомандующий М.И. Кутузов не развенчал его тревожных предчувствий. Даже 24 ноября, когда ход военных событий уже повернулся вспять, император в письме М.Б. Барклаю де Толли писал, что, назначив Кутузова главнокомандующим, он уступил общественному мнению и заглушил личные чувства [34].
  
   Совершая подобным образом "лоббированные" важнейшие назначения и отставки, Александр I грубо ошибался. В военное время ему следовало проявлять больше твердости и меньше опасений за свою власть и личность, понимая, что внешняя угроза в большой степени парализует действия безответственных интриганов. За эту слабость царя укорял опальный М.М. Сперанский: "не попустите, Всемилостивейший Государь, чтобы система ложных страхов и подозрений, система, коею, как я догадываюсь, ищут уловить внимание Вашего Величества, чтобы система сия, всегда приводившая государей к бесславию, а государства к бедствиям, превозмогла над достоинством морального Вашего характера... Ужас поражает мое воображение, когда я помыслю о следствиях сих внушений... советы, основанные на страхе и угодливости мнимому общему мнению, когда оно несправедливо и пользам государственным противно, суть советы не русские, но советы или малодушные, или злые, и во всех отношениях Вас недостойные. Сие мнимое общее мнение слабо и ничтожно, когда его презирают; напротив - строптиво и ужасно, когда его слушают" [35]. Тут можно упомянуть, что в безосновательных наветах на М.М. Сперанского отличился тот же самый Ф.В. Ростопчин, который так же "основательно" возлюбил М.И. Кутузова, и, надо полагать, - те же высшие чины петербургского общества и двора, что входили в Чрезвычайный комитет [36].
  
  Цена венценосной ошибки грозила стать очень высокой. Война двигалась вглубь России, а по характеру М.И. Кутузова можно было сразу сказать: не взирая ни на какие провалы и неудачи, ни на какое состояние своего здоровья, он, в отличие от М.Ф. Каменского, по своей воле от командования не откажется, и затопчет кого угодно.
  
  Впоследствии Ф.В. Ростопчин тоже весьма досадовал на свои дремучие иллюзии о человеке, на которого он и Москва возложили надежды. Сделанного не вернешь, во многом благодаря ему, вляпавшемуся точно как в 1808 году А.А. Прозоровский, М.И. Кутузов вновь собирался в действующую армию, на более грозную, чем когда бы то ни было, войну. Хотел ли такого оборота событий сам Михаил Илларионович, или, пав жертвой собственной популярности, опять тревожился и сокрушался, как перед вызовом на Дунай? Письменная история этого не сохранила, а сам он слишком хорошо владел собой, чтобы хоть одним словом или жестом омрачить иллюзию своего чуть ли не божественного предначертания. Известно только, что к "услужившему" Федору Васильевичу он был настроен неоткровенно и недоброжелательно, умело прячась под маской патриота, делающего одно с московским губернатором дело. В отношениях Кутузова и подсидевшего его с другой стороны Горчакова тепла тоже не было.
  
   Лишь в самую последнюю очередь фактором избрания Михаила Илларионовича главнокомандующим могут предполагаться его масонские связи с членами Чрезвычайного комитета, о которых историки русского масонства, набивая цену своему предмету, говорили как о факте: "Не подлежит сомнению, что сила сплоченного масонского братства способствовала назначению Кутузова предводителем наших вооруженных сил" [37]. Безо всяких масонов, сил действующих на это назначение было достаточно. Другое дело, что участие в ложах, ставших популярными во времена Екатерины II, было одной из форм связей и сплочения дворянского класса России, в них передавались и поднимались те же указывающие на М.И. Кутузова общие настроения. На мнения в ложах ориентировались так же, как на уличные возгласы и беседы в гостиных. Доказательств иного никто за двести лет не привел.
  
  Полтора года назад, идя командовать Дунайской армией на смену заболевшему Н.М. Каменскому, М.И. Кутузов тщательно рассчитывал под свои возможности и количество отданных в его распоряжение военных сил грядущую кампанию. Он похоронил расчеты, тактику и стратегию предшественника, но результата, хоть и гораздо меньшего, чем хотел император Александр, достиг. Крупные просчеты Кутузова-полководца спрятались за ухудшающейся политической конъюнктурой, за его талантом переговорщика и дипломата. На что же он рассчитывал сейчас? Какие планы победить Наполеона созревали в его голове? Увы, как и раньше, менее всего Кутузов рассчитывал бить врага в сражениях. Едва не уступив на Дунае Ахмеду-Паше, памятуя Браилов, Аустерлиц и Кремс, активно воевать против Бонапарта он не считал себя способным. Первым, чему придерживался Кутузов, что нагнетало праведный и разумный образ его, был религиозный и политический популизм. Перед отъездом он "поехал в Казанский собор, где слушал молебен, стоя на коленях", будто желая разделить с Богом упавшую на его плечи ответственность [38]. На следующий день 9-го августа религиозно-патриотическая процедура была повторена в церкви Владимирской Божьей матери [39].
  
  Вторым, чему он следовал, - надежде не разбить, а обмануть Наполеона, что в его время (впрочем, как и сегодня), означало уклонение от битв маневрами и растяжение войны с принесением в жертву своего населения и территории, ради поражения противника косвенными, военно-хозяйственными, социальными и природными факторами. Как адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский, так и М.И. Богданович и другие историки приводят такие речения главнокомандующего: "Разбить меня он может, но обмануть - никогда!" "Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона" [40, 41]. То же самое он говорил в присутствии графа Ф.П. Толстого, а равно отвечая на приветствия восторженных петербуржцев в день своего отъезда в войска: "Не победить, а дай Бог обмануть Наполеона" [42].
  
  И это было правдой, а не попыткой утаить какие-то военные планы. В том же смысле отзывался о намерениях и образе действий Михаила Илларионовича внимательно наблюдавший за ним со дня прибытия к армии английский представитель, генерал Р. Вильсон: "Утонченно образованный, вежливый, хитрый как грек, сметливый от природы как азиат и просвещенный как европеец, он более был склонен рассчитывать на успех от своей дипломатии, чем от военной отваги". Разумеется, ура-патриотические борзописцы тут же охаяли Вильсона, заявив, что он не любил Кутузова и этими наблюдениями "обнаружил свою собственную недальновидность" [43].
  
   11 (23) августа Кутузов с небольшой свитой чиновников (офицеров Петербургского ополчения), в числе которых были Казначеев, Хвостов, Сомов и Данилевский, отбыл в войска. По дороге с каждой почтовой станции новый главнокомандующий рассылал курьеров с уведомлениями о своём назначении, а также требованиями о присылке в армию резервов. Более всего надежд он возлагал на прибытие к армии формируемого в Калуге корпуса Милорадовича, которому он ещё 10-го числа приказал выступить на дорогу к Дорогобужу и просил Ф.В. Ростопчина усилить его из Москвы "всеми теми войсками, которые уже некоторой зрелости в формировании своем достигли" [44].
  
   По дороге М.И. Кутузов встретил одного из бесталаннейших и злейших врагов М.Б. Барклая де Толли, - великого князя Константина Павловича, называвшего военного министра "Тетка Барклай" и насмехавшегося над его мелкодворянской лифляндской семьей и неотесанностью, что в красках живописал К. Мартенс [45]. Константин не преминул расписать новому главнокомандующему действительные и мнимые подробности оставления Смоленска, а новый главнокомандующий - подать себя перед братом царя в лучшем виде [46]. В Торжке Михаила Илларионовича ждал Л.Л. Беннигсен, так надоевший М.Б. Барклаю де Толли, что тот, истощив пределы своей выдержки, удалил его из армии за злостное критиканство. М.И. Кутузов объявил ему высочайшее повеление, - вернуться в армию [47]. Сам Л.Л. Беннигсен пишет, что ему был послан особый всемилостивейший рескрипт с фельдъегерем, о котором уведомил его Кутузов, а о своих чувствах рассказывает: "Честолюбие и особое самолюбие, которое не может и не должно никогда покидать военного человека, внушали мне нежелание служить под начальством другого генерала после того, как я уже был ранее главнокомандующим армиею, действовавшею против Наполеона и его искуснейших маршалов... нежелание, которое под конец я в себе заглушил" [48].
  
  В пяти верстах от Гжатска Кутузов был встречен множеством местных жителей, которые выпрягли из кареты главнокомандующего лошадей, и повезли карету на себе до приготовленного для него дома купца Церевитинова. Здесь первым его делом было - отправить назад в армию офицеров генерального штаба, высланных для обозрения позиций по московской дороге. "Не нужно нам позади армии никаких позиций; мы, и без того уже слишком далеко отступили" - изрек Михаил Илларионович [49]. Ему внимали с облегчением и надеждой.
  
  Б.М. Колюбакин в своей специальной работе об избрании М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями много рассуждает о распорядительной деятельности Кутузова на его пути к войскам, цитируя ряд его написанных на остановках писем, но, положа руку на сердце, в них не видно никаких следов военного плана. Там нет никаких "важнейших положений" и определенных указаний, которые пытается узреть Борис Михайлович; разве что плохо скрытые сомнения, удастся ли сохранить армию под натиском Наполеона и отстоять Москву. Третья западная армия генерала А.П. Тормасова и Дунайская армия П.В. Чичагова, роль которых уже надо было обдумывать и торопить к участию в кампании в переписке Михаила Илларионовича вообще не упоминаются, а зря [50].
  
  В то время как развивались петербургские события, и полководец направлялся к своей армии, она продолжала отступление. Согласно переписке М.Б. Барклая де Толли и его рукописи "Изображение военных действий 1-й армии в 1812 году", представляющей собой его отчет о действиях русской армии императору Александру I, первую после Смоленска позицию для дачи генерального сражения Наполеону он хотел избрать под Дорогобужем. Туда 2-я Западная армия прибыла 9 августа, а 1-я - в ночь с 11 на 12 число.
  
  Барклай и Багратион опять разошлись во мнениях. Первый считал хорошей позицию по реке Уже у деревни Усвяты, в 12 верстах перед Дорогобужем, "решился в ней дожидаться нападения неприятеля и предложил князю Багратиону присоединить свою армию к левому флангу 1-ой". Багратион беспокоился о возможности обхода этого рубежа слева, и утверждал, что в самом Дорогобуже позиция была выгоднее. Барклай, не хотевший оставаться один перед неприятелем, который вечером 11-го августа "явился со всею своею силою в виду армии и завел сильную канонаду", отступил. Теперь уже он нашел предложение Багратиона негодным: "12 августа армия прибыла в сию хваленую позицию; я нашел её неудобнейшею из всех занятых во время продолжения всей кампании" [51].
  
  Как было сообщено 12 августа П.Х. Витгенштейну, неприятель "послал сильную свою кавалерию обходить мои фланги с тем, чтобы прибыть в Вязьму прежде моего туда прибытия и совершенно мне отрезать Московскую дорогу" [52]. Ф.В. Ростопчин также получил соответствующее уведомление Барклая, и тут же отправил императору новое письмо с надеждой "что князь Кутузов положит конец этому постыдному отступлению и станет действовать с войсками, у которых одна потребность - драться" [53]. М.Б. Барклай де Толли продолжил отступление к с. Цареву-Займищу, расположенному между Вязьмой и Гжатском (ныне Гагарин).
  
  При отступлении, с целью повсеместно задерживать противника, М.Б. Барклай де Толли использовал следующую тактику: "На всяком пункте, представлявшем выгоду для действия артиллерии, выставлялось несколько конных орудий под прикрытием... Эти орудия, обстреливая подходившего неприятеля, заставляли его противопоставлять им сильнейшие батареи и развертывать войска в боевой порядок, а потом быстро отъезжали назад и наводили наступающего на другие орудия, действующие так же как и прежние. Между тем казаки зорко следили за всеми движениями неприятеля и извещали об его обходах" [54].
  
  17 (29) августа М.И. Кутузов прибыл в Царево-Займище, совсем ненамного отстав от полученного в армиях известия о своем назначении. Кредит доверия к нему был чрезвычайный. Как вспоминает Н.Н. Муравьев, "Известие сие всех порадовало не менее выигранного сражения. Радость изображалась на лицах всех и каждого" [55]. "Призванный командовать действующей армией волей народа, почти против желания государя, он пользовался всеобщим доверием" [56].
  
  Михаилу Илларионовичу надлежало при помощи своих полномочий и авторитета устранить зловредное столкновение характеров в руководстве, со всей очевидностью проявившееся в отступлении от Смоленска до Вязьмы, и произвести в боевых действиях перелом. Его задача облегчалась тем, что к этому времени критический период войны был уже позади. Русские 1-я и 2-я армии соединились. Наполеоновская, - наоборот, была вынуждена отделить от себя несколько корпусов. М.Б. Барклай де Толли и его штаб произвели большинство наработок, реально сказавшихся на дальнейшем ходе событий. Кутузов был опытнейшим военным администратором, вся страна была уверена в его полководческом даре. Но он сам, - вопреки видимой радости, с какой принял из рук царя ответственное назначение, - нет. Об этом свидетельствуют как дальнейшие события, так и передаваемая первыми историками и биографами Михаила Илларионовича байка, как при выезде из Петербурга (в Ижоре), он, узнав о падении Смоленска, перекрестился и сказал "Ключ к Москве взят!" [57, 58]. Не был тогда ключ от Москвы взят и близко (а иначе как быть с гжатскими распоряжениями Кутузова?). Он был утерян в пользу Наполеона на пути от Царево-Займища к Можайску через Бородино. Зато упоминаемое Б.М. Колюбакиным право вскрывать любые бумаги из армии, позволило Михаилу Илларионовичу первым узнать о падении Смоленска и к моменту взрыва общественного негодования построить удобную для себя позицию по отношению к этому событию.
  
  В Москве, впервые по-настоящему встревоженной оставлением и пожаром Смоленска, о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим стало известно вечером 13 августа. Московские дворяне на радостях "Решили, что все спасено, так как во главе армии поставлен человек не с немецким именем. А между тем эта армия все отступала да отступала к Москве, преследуемая неприятелем, и опасность становилась все более неминуемою" [59].
  
  
  1. Лебедев П.С. Преобразователи русской армии в царствование императора Павла Петровича. 1796-1801 // Русская Старина. Т. 18. 1877. С. 248.
  2. Русские портреты XVIII и XIX столетий. Т. II. Вып. 3. СПб.: тип. Экспедиции заготовления государственных бумаг. 1906. С. 107.
  3. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 182.
  4. Марченко В.Р. Автобиографическая записка Государственного секретаря Василия Романовича Марченки. 1782-1838 // Русская Старина. Т. 85. 1896. N 3. С. 492-493.
  5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 82. С. 71-72.
  6. Там же.
  7. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 2. М.: "Круг", 1928. С. 34.
  8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 82. С. 73.
  9. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 3. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 266.
  10. Залесский К.А. Наполеоновские войны 1799-1815. Биографический энциклопедический словарь. М., "Астрель", 2003.
  11. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Т. 1. Берлин, 1870. С. 154.
  12. Романов А.П. Самооправдание императора Александра Павловича в письме к великой княгине Екатерине Павловне // Русский Архив. 1911. N 2. С. 304.
  13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 25, 28-30.
  14. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 5-6.
  15. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 3. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С. 264.
  16. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 89. С. 98.
  17. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 6.
  18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 184-185.
  19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 10.
  20. Переписка императора Александра I с сестрой Великой княгиней Екатериной Павловной. СПб.: Экспедиция Заготовления Государственных Бумаг, 1910. С. 82, 87-88.
  21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, коммент. 1 к док. N 83. С. 74-75.
  22. Письма графа Ростопчина к императору Александру Павловичу // Русский архив, 1892, N 8. С. 443-444.
  23. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 151, 156.
  24. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: Библиотека мемуаров изд-ва "Огни", 1914. С. 198.
  25. Камер-фурьерский церемониальный журнал (июль-декабрь 1812 г.) СПб.: 1911. С. 60-64.
  26. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: изд. А.С. Суворина, 1897. С. 98.
  27. Записки графа Е.Ф. Комаровского. СПб.: Библиотека мемуаров изд-ва "Огни", 1914. С. 199.
  28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 88. С. 77.
  29. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 5.
  30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 годах. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1846. С. 73-74, 76.
  31. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 1. М.: "Круг", 1928. С. 270-271.
  32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 20.
  33. Письма 1812 года (из семейного архива канцлера графа К.В. Нессельроде) // Русский архив. 1910. N 8. С. 609.
  34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, приложение 12. С. 474-476.
  35. М.М. Сперанский. Пермское письмо к Александру Павловичу и оправдательная записка // Русский Архив. 1892. N 1. С. 59-60.
  36. Там же. С. 75.
  37. Масонство в его прошлом и настоящем / под ред. С.П. Мельгунова и Н.П. Сидорова. Ч. 2. М.: 1915. С. 194-195.
  38. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 196-197.
  39. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 8.
  40. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 15.
  41. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: изд. А.С. Суворина, 1897. С. 98.
  42. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского Ополчения. СПб.: Тип. Императорской Российской Академии, 1836. С.36.
  43. Иванов Н.А. В память столетия Отечественной войны 1812-1912. Одесса, Тип. об-ва "Русская речь", 1912. С. 96.
  44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 94. С. 81.
  45. Из записок старого офицера (К. Мартенса) // Русская Старина. Т. 109. 1902. N 1. С. 101.
  46. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. 1912. Т. 151. С. 9.
  47. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 124.
  48. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.70.
  49. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 125.
  50. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 9-11.
  51. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 13. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 19-20.
  52. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 96. С. 82.
  53. Письма графа Ростопчина к императору Александру Павловичу // Русская старина, 1892, N 8. С. 521-523.
  54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 119.
  55. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Тип., 1885, N 10. С. 244.
  56. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 59.
  57. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 197.
  58. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 8-9.
  59. Хомутова А.Г. Воспоминания Анны Григорьевны Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский Архив. 1891. N 11. С. 322.
  
  
  5.4. Царево-Займище. Дорогой Барклая.
  
  К моменту занятия М.Б. Барклаем де Толли позиции для генерального сражения у Царева-Займища соотношение сил между французской и русской армиями выровнялось. Наполеон имел 155 тысяч человек, а русские - 100,5 тысяч регулярных и 21 тысяч нерегулярных (ополченцы и казаки) войск, к которым подходил 15,5 тысячный корпус Милорадовича, сырой, однако под хорошей командой благодаря тому, что ещё от Смоленска Барклаем на укомплектование офицерских вакансий были направлены кадры из действующих войск. Такая же новобранческая, но под опытным руководством дивизия Неверовского выше похвал показала себя в ходе Смоленского сражения. Общая численность русской армии дошла до 137 тысяч бойцов.
  
  По русским сведениям, вражеские силы полагали в числе 165 тысяч войска (т.е. ориентировались на несколько преувеличенные данные) [1]. Но и при таком соотношении сил генеральное сражение считалось возможным.
  
  Барклай готовился к решительному бою с Наполеоном. "Неприятель слишком близко к сердцу России, - написал он 10 августа Ф.В. Ростопчину, - и сверх того, мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой погибели и безчестию" [2]. Затем главнокомандующий 16 августа обращается к генералу М.А. Милорадовичу с просьбой максимально ускорить марш на соединение с армией: "Здесь неизбежное сражение, которое определит участь государства; здесь нужны напряжения всех усилий, здесь нужно присутствие ваше и войск, вами одушевляемых". Эту просьбу Барклая подкрепляет своим собственным письмом А.П. Ермолов: "Спешите, почтеннейший Михаил Андреевич, к нам и если войска ваши не приспеют разделить славу нашу, приезжайте вы одни. Я знаю, что вы здесь нужны" [3].
  
  Эти слова Ермолова, одномоментно отданные из штаба армии распоряжения об усилении арьергарда, сдерживающего французов на подступах к избранной позиции, а также начавшиеся на ней фортификационные работы служат подтверждением тому, что не отмени все своими распоряжениями М.И. Кутузов, битва столетия грянула бы под Царевым-Займищем.
  
  Вопрос о том, насколько выгодной или невыгодной была данная позиция, является одним из важнейших для всей Отечественной войны 1812 года. Без его решения нельзя правильно оценивать полководческую фигуру Барклая, а равно действия и приказы принявшего командование над русскими армиями М.И. Кутузова.
  
  Советские консервативные историки без объяснений считали позицию при Царевом-Займище "явно неудовлетворительной", а сражение в этом момент вообще нецелесообразным "до прибытия резервов". Представители этого направления на разные голоса повторяют и пересказывают одну единственную короткую фразу А.И. Михайловского-Данилевского [4], основанную на доводах самого Михаила Илларионовича, прописанных в его донесении царю от 19 августа 1812 года: "Для еще удобнейшего укомплектования велел я из Гжатска отступить на один марш и, смотря по обстоятельствам, и еще на другой, дабы присоединить к армии на вышеупомянутом основании отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников; к тому же местоположение при Гжатске нашел я по обозрению моему для сражения весьма невыгодным" [5].
  
  Разрешение подъезжающего к армии М.И. Кутузова в адрес М.Б. Барклая де Толли "производить в действие предпринятой вами план" [6], они трактовали как следствие его незнакомства с обстановкой на месте. Эта логическая конструкция подкреплялась негативным мнением офицеров квартирмейстерской части 1-й русской армии К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, которых пугала болотистая река позади [7].
  
  Из царских историков на А.А. Щербинина безоговорочно ссылался большой апологет военного таланта М.И. Кутузова, генерал Б.М. Колюбакин, также говоря, что "дать сражение у Царева-Займище являлось весьма нецелесообразным, а между тем Барклай настаивал на этом сражении" [8]. Вообще, этот историк считал, что Барклай в период с 8 по 17 августа рассматривал возможность занять ряд оборонительных позиций для сражения лишь для очистки совести, а при Царевом-Займище, наконец, решился его дать, лишь бы не отдавать славу М.И. Кутузову, назначенному новым главнокомандующим. Из этого, не пересказывая пространных рассуждений Бориса Михайловича, видно, что он, вслед за А.Н. Поповым, на которого также ссылается, очень низко оценивал М.Б. Барклая де Толли. Поэтому, хотя Колюбакин и привел в своих работах основные доводы последнего в пользу избранной позиции, но не подверг их оценке и анализу, не сравнил "за" и "против". Вместо этого Колюбакин обратился к временным и пространственным стратегическим категориям, т.е. не завершив одного дела, взялся за другое. И это весьма странно для уважаемого профессора Николаевской военной академии, как и то, что вместо того, чтобы оставаться в поле военных наук, он ссылается на гражданского историка Попова, имевшего отнюдь не военное, но юридическое образование. В результате, низкая оценка военных достоинств и решений М.Б. Барклая де Толли выглядит не доказанным фактом, а удобной, априори избранной антитезой, с экивоками на которую строятся славословия и восхваления в адрес полководческого таланта М.И. Кутузова.
  
  Первое, что умалчивается в таком изложении, - это то, что лагерь противников позиции при Царевом-Займище весьма немногочислен и небогат доводами, а К.Ф. Толь и А.А. Щербинин имели вполне определенные личные основания для ее критики. Не придается значения таким выгодным характеристикам этого рубежа, как его связь с Гжатской оборонительной позицией, куда уже подходил резервный корпус Милорадовича. Более того, начиная с М.И. Кутузова и А.И. Михайловского-Данилевского и введенного ими в заблуждение слабого военного специалиста А.Н. Попова, тыловая Гжатская оборонительная позиция часто отождествляется с основной - Царево-займищенской. Это абсолютно неверно, так как это были две разные, хотя и по плану М.Б. Барклая де Толли связанные между собой (эшелонированные) позиции. Следовательно, в вышеприведенном донесении императору от 19 августа Кутузов вообще никак не высказался о Царево-займищенской позиции, обойдя этот вопрос молчанием, а историки, оспаривающие на этом основании ее выгодность, остаются с голым и лишь по видимости основательным речением Михайловского-Данилевского.
  
  Показательно, что в бумагах этого авторитетного военного историка были обнаружены "Замечания на официальные известия из армии 27 августа", представляющие собой рукопись на одном листе писчей бумаги. Судя по тексту, они были составлены кем-то из штаб-офицеров 1-й Западной армии, где ясно различаются указанные позиции. Царево-займищенская названа "благоприятной... коей фланги начали уже укреплять редутами", а Гжатская - "довольно выгодной". Бородинская же - "изрядной". Но Александр Иванович, следуя панегирическому взгляду на действия своего бывшего патрона, проигнорировал эти сведения. Рукопись была опубликована В.И. Харкевичем [9]. Сие есть не больше ни меньше, как исторический подлог, пусть и в благих целях устроенный.
  
  Правдой же является то, что как только что было указано, Царево-Займищенская позиция была не изолированной, а связанной со следующей, находившейся за ней Гжатской позицией, и у Барклая был ответ на вопрос, где он удержится, если отступит при неблагоприятном исходе сражения. Бородинская позиция М.И. Кутузова такой не была, и неизвестны рассуждения при подготовке Бородинской битвы, о том, что позади, у Можайска есть еще один рубеж, который тоже надо готовить. И это - весьма принципиальная разница. Осмотрев позицию у Царева-Займища, М.И. Кутузов нашел ее "выгодною и приказал ускорить работы укреплений", но на следующий день неожиданно приказал отступить, что Барклай приписал первым признакам "духа пристрастия, беспорядков и пронырств, ежедневно умножавшихся" при Михаиле Илларионовиче "и приближавших армию к погибели" [10, 11, 12].
  
  Ничего не говорит о позиционной критике со стороны Михаила Илларионовича и начальник штаба 1-й армии Ермолов: "Первый приказ князя Кутузова был об отступлении по направлению на Гжатск. В нем объяснена была потребность присоединить идущие к армии подкрепления" [13]. И все. Следовательно, нам неизвестны доводы М.И. Кутузова против позиции при Царевом-Займище. Если он не упомянул о ней в донесении царю, смешав обе позиции вместе, то явно с целью оправдания, ибо упомянуть, что одна за другой оставлены два рубежа, было, мягко говоря, не выигрышно. Так что же было под Царевым-Займищем? Что обусловило выбор Барклая, поддержку этого выбора большинством генералов обеих русских армий, а равно его критику со стороны отдельных квартирмейстерских офицеров 1-й армии? Чем объясняется перемена мнения Кутузова?
  
  Разбираясь объективно, трудно признать Царево-Займищенскую позицию более выгодной, чем не распознанная и утерянная позиция под Смоленском, где можно было по частям разгромить ввязавшегося в авантюру и начавшего переправлять свои корпуса через Днепр Наполеона. Именно такой упрек, хотя и некорректно, посылает Барклаю квартирмейстер Щербинин, он же звучит в запоздалых объяснениях Александра I в адрес Барклая по поводу его смещения с должности главнокомандующего [14]. Увы, задним умом все крепки. Не была Царево-Займищенская позиция идеальной и в другом, статическом смысле, как привыкли к тому времени воевать с Бонапартом (лишь бы удержаться). Она была менее стеснена и более открыта, чем, к примеру, бородинская позиция. И всё же она была интересной, впоследствии недооцененной военными историками, перебирающими оценки современников, изредка - неполные карты, где (по понятным причинам) не указывалось расположение русского резерва и начатых постройкой укреплений, и не считающих нужным дополнять этот материал тактическими и стратегическими соображениями. Последнее пытался сделать Б.М. Колюбакин, но образно говоря, нельзя принимать решения о реконструкции второго этажа (стратегия), недоглядев первый (тактика) и фундамент (местность).
  
  Разглядывая позицию при Царёвом-Займище на современных космических снимках, и сопоставляя их со схематичным планом, выполненным квартирмейстерским офицером подпоручиком И.Я. Глазовым в масштабе 500 саженей в дюйме (около 430 м в 1 см), можно увидеть следующее. Перед собой она имела открытое, но не очень глубокое поле, за которым был лес. Относительно прикрытым был правый (северный) фланг, упиравшийся в овраг, выходящий к деревне Телятовка и речке Ветца; верховья этого оврага были облесены или покрыты густым кустарником (пятно на плане). Препятствие не такое уж неодолимое, однако дальнейший обход правого фланга приводил противника в большое болото между Телятовкой, Первитино, Привалье, Семешино, при впадении Ветцы в Сежу. Ныне эта территория осушена, но вся покрыта следами речных стариц. За болотом наверняка был лес. То есть, глубокий обход с этой стороны был невозможен, и привлекательность перерезать за спиной русских войск поворачивающую в северном направлении дорогу на Гжатск была фикцией. Развивать свою инициативу противнику пришлось бы поворотом на юг, в понижении между русскими линиями правого фланга и Сежей, где на плане показана тропа между Телятовкой и Царевым-Займищем, под огнем основной массы русских войск.
  
  Русские корпуса стояли по обе стороны идущей через Царево-Займище большой дороги по порядку номеров с севера на юг, как и при Бородино: 2-й и 4-й пехотные корпуса по северную сторону тракта, а 6-й и 7-й с 27-й пехотной дивизией - по южную сторону. Во второй линии за ними на дистанции 200 саженей (420 м) находилась кавалерия - с севера 1-й и 2-й кавкорпуса, с юга - 3-й и 4-й. Гвардейский 5-й и 3-й пехотный корпуса находились в 3-й линии, прямо на большой дороге и несколько к северу от нее, где от Царева-Займища расходилась ветка троп на Истратово и Телятовку. С юга к порядкам гвардейского пятого корпуса примыкала 2-я гренадерская дивизия. За этими войсками на высотах находилась резервная артиллерия, в свою очередь, прикрываемая 1-й и 2-й кирасирскими дивизиями.
  
  Таким образом, силы на позиции массировались в центре. При этом Наполеон как бы "приглашался" на обход левого (южного) фланга русских войск, менее заболоченный и не облесенный. Это направление, однако, приводило его в пониженное дефиле, образованное центром русских построений и рекой Сежа, где дорогу французам преграждал плосковершинный, вытянутый поперёк дефиле холм, со склонами, достаточно крутыми, чтобы и сегодня мешать ведению сельского хозяйства. Под огнем орудий с вершины этого холма переправиться через Сежу было нельзя, взять холм приступом - тоже трудно. Интересно, что поныне его обрамляет с юго-запада заполненный водой ров, вероятно, идущий по линии, где в 1812 году были оборонительные работы. Уж не это ли следы деятельности, означенной в приказе главнокомандующего 2-й Западной армией N 120 от 17 августа 1812 года: "Завтра, 18 августа поутру, чуть свет, нарядить от каждого полка по 25 человек рабочих с лопатками при офицере от дивизии, а от каждого сводного гренадерского батальона по 10 челов. С лопатками же при офицере от дивизии же. Всем рабочим собраться на фланге 7-го корпуса у рва и явиться к генерал-майору Ферстеру для предполагаемых работ" [15].
  
  Указанный холм, усиленный рвами и эскарпами, образует крепкую позицию к юго-востоку от Царева-Займища и является "изюминкой" местности, естественным укреплением, удобным для расположения русской артиллерии и войск, действующих против обходящего с юга противника. А к северу от него, по направлению к Цареву-Займищу как раз располагались русские резервы, готовые действовать на короткой руке в любом направлении, в том числе прикрыть отступление по главной дороге.
  
  В этой части местности план И.Я. Глазова наименее точен: холм на нем "потерян", по линии современного рва показан овраг, и крупный господствующий объект выглядит лишь частью отрезанной этим оврагом, покатой, "не командной", возвышенности, в то время как она совершенно отчетливо была трудно приступная и командная. Таким образом, М.Б. Барклай де Толли видел то, что мы на плане Глазова не видим. Можно даже предположить, что после утечек информации под Смоленском такая неточность плана была умышленной, с целью скрыть от противника, что его ожидает. Еще южнее Сежу было не перейти, там опять начинались леса и болота. Эта обманчивая местность сама собой объясняет наличие противоположных отзывов о ней, и чем глубже в нее вникать, делается для обороны и срыва возможных намерений врага привлекательней.
  
  По рассуждению самого Барклая, "Армии были расположены не в большом пространстве, имели перед собою открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений. В 12-ти верстах от сей позиции, позади Гжатска, была другая, найденная также удобною. Генерал Милорадович донес, что прибудет 18-го числа к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там решительного сражения. Я твердо решился на сем месте исполнить оное, ибо в случае неудачи мог я удержаться в позиции при Гжатске" [16]. В адрес М.И. Кутузова Барклай донес: "Вознамерился я здесь остановиться и принять сражение, которого я до сих пор избегал, опасаясь подвергнуть государство большой опасности в случае неудачи". Однако в нем же, по своей привычке к честности, генерал допустил фатальную ошибку, написав, что место выбрано открытое, "в коем хотя фланги ничем не прикрыты, но могут быть обеспечены легкими нашими войсками" [17]. За эти слова Барклая впоследствии хватались все шпыняющие его историки; лишь тщательно рассмотрев местность, можно понять, что он имел в виду. Но своим неумением писать М.Б. Барклай де Толли создал фиктивное оправдание отступлению с позиции, которую уже надо подозревать весьма хорошей.
  
  По оценке А.П. Ермолова "Места открытые препятствовали неприятелю скрывать его движения. В руках наших возвышения, давая большое превосходство действию нашей артиллерии, затрудняли приближение неприятеля; отступление было удобно" [18]. Истинно так по топографии!
  
  Интересно, каково было мнение командования 2-й западной армии. К сожалению, неизвестны высказывания начальника штаба 2-й армии Э.Ф. Сен-При, но имеется письмо П.И. Багратиона М.Б. Барклаю де Толли от 16 августа следующего содержания: "По мнению моему позиция здесь никуда не годится, а ещё хуже, что воды нет. Жаль людей и лошадей. Постараться надобно идти в Гжатск, город портовый (в Гжатске находилась речная верфь для купеческих судов), и позиции хорошие должны быть. Но всего лучше там присоединить Милорадовича и драться уже порядочно. Жаль, что нас завели сюда и неприятель приближился. Лучше бы вчера подумать и прямо следовать к Гжатску, нежели быть здесь без воды и без позиции; люди бедные ропщут, что ни пить, ни варить каш не могут. Мне кажется, не мешкав, дальше идти, арьергард усилить пехотою и кавалерией и уже далее Гжатска ни шагу. К тому месту может прибыть новый главнокомандующий" [19].
  
  Таким образом, о позиции при Царевом-Займище Багратион, подобно Кутузову, не упоминает, и откровенно не хочет давать сражения под началом Барклая. Процитированное письмо касается избранной было М.Б. Барклаем де Толли позиции для боя при селе Федоровском, и вполне отражает тот малоизвестный факт, что от Смоленска именно Багратион, а не Барклай являлся основным саботажником выбора мест для генерального сражения и провокатором отступления (вероятно, вследствие продолжающейся интриги на устранение Барклая). Перед этим Багратион "убедил генерала Барклая де Толли" оставить позицию при Усвятье [20]. По Клаузевицу, другая предложенная Багратионом позиция (одна из двух, какие пытались выбрать у Дорогобужа) тоже "была отвратительна: перед фронтом ее не было никакого препятствия для подступа к ней, а обзор отсутствовал полностью; довольно обширный, извилистый и всхолмленный Дорогобуж находился позади правого крыла; часть войска, а именно - корпус Багговута, располагалась по другую сторону Днепра на еще более невыгодной позиции. Автор от этой перемены был в отчаянии, а Толь пришел в состояние тихого бешенства" [21]. Отсутствие хорошей воды стало основным доводом Багратиона, начиная от Приказ-Выдры, и он продолжал тянуть армию к Гжатску.
  
  Кстати, А.П. Ермолов оценивал Федоровскую позицию как имевшую "немалые выгоды" [22], а недостаток хорошей воды ввиду трудности подступов к топкому озеру на левом фланге в разных изданиях его записок трактуется то как "малейший", то как "важнейший" порок её. Как говорится, поди разберись, что же именно он в 1812 году думал, и об этом нам рассказал.
  
  На двуличной "патриотической литературе" от топорного интригана Багратиона, в которой полностью отсутствовали какие-либо стратегические и даже просто военные доводы, основывался Ф.В. Ростопчин, ошибочно полагая, что "Барклай оставил Вязьму, назнача десять верст от ней место для генерального сражения, коего бы он не дал. Положение его таково, что и солдаты называют его изменником" [23]. В то же время князь Багратион своими действиями и наветами дискредитировал и себя самого: московский военный губернатор писал о нем царю, что тот "с виду повинуется и, повидимому ждет какого-нибудь плохого дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями" [24].
  
  Итак, мы не имеем в наличии открыто высказанных доводов ни одного из русских командующих и начальников штабов против позиции у Царева-Займища, но зато имеем два мнения опытнейших и наилучшим образом проявивших себя в последующих действиях генералов, высказавшихся "за". Положительно оценивали ее и многие русские офицеры. М.А. Фонвизин (в другой транслитерации Фон-Визин), будущий генерал-майор, родной племянник знаменитого писателя Д.И. Фонвизина, назвал её превосходной [25]. Майор М.М. Петров, командир батальона 1-го егерского полка считал позицию при Царевом-Займище "гораздо крепчайшей" нежели при Бородине [26]. Того же мнения был герой войны 1812 года, будущий генерал-лейтенант и декабрист А.Н. Муравьев [27], а равно многие царские и зарубежные военные историки и теоретики. В наличии также ряд нейтральных высказываний: К. фон Клаузевица, П.Х. Граббе, А.С. Норова, Н.И. Ладыгина и других. Они не обладали данными о всей позиции, вот и не высказывались, или нейтрально пересказывали слышимое от других, как, к примеру, в отзыве от Н.И. Ладыгина отчетливо звучат слова М.Б. Барклая де Толли из его письма М.И. Кутузову, а в отзыве Клаузевица - его наблюдения за распоряжениями по прибытии на позицию.
  
  Что же касается приведенных выше негативных отзывов о поле под Царевым-Займищем со стороны К.Ф. Толя и А.А. Щербинина, следует отметить, что они являются следствием старого и дошедшего до личной неприязни к Барклаю профессионального конфликта. За свой выбор позиций для генерального сражения Толь, начиная от Витебска, получал недоумения, негативные отзывы и даже выговоры от М.Б. Барклая де Толли, А.П. Ермолова, П.И. Багратиона, поскольку систематически избирал для поля боя заросшие и тесные, плохо приспособленные для маневра позиции. При этом он отстаивал свою правоту с необыкновенным самомнением. Кончилось дело тем, что после суровой выволочки от Багратиона и очередного "жесточайшего выговора" от Барклая за избрание крайне стесненной и "обращенной в другую сторону" позиции у Дорогобужа, где "недоставало места для расположения войск", Толь попросил "увольнения от должности генерал-квартирмейстера, чувствуя будто бы себя неспособным отправлять оную". По распоряжению главнокомандующего, было поручено исправить ошибки другому офицеру, а Толь собирался выехать из армии в Москву [28, 29, 30]. Это был один из известнейших армейских скандалов периода отступления к Бородино, нашедший отражение во многих мемуарах. Учитывая эти обстоятельства, надо полагать, что детальный осмотр местности для расположения армии при Царевом-Займище делал не полковник Толь, и его мнение, равно как и ему подчиненного А.А. Щербинина [31], трудно признать объективным и основательным. Лишь М.И. Кутузова позиционная метода К.Ф. Толя полностью удовлетворила, и ниже по тексту будет дано объяснение, почему.
  
  Единственным заслуживающим повышенного внимания и не обусловленным никакими склоками негативным отзывом, является мнение генерала И.Ф. Паскевича, указавшего в своих записках: "К счастью... мы не держались в позиции при Царевом Займище. Ровное необозримое поле было бы в пользу сильной неприятельской кавалерии, превышавшей нашу на 25 тысяч человек" [32]. Ответом этому истинно кавалерийскому мнению являются три слова: Красный, дивизия Неверовского. Не пробила бы французская кавалерия русских пехотных линий. Плотно ("не в большом пространстве" - Барклай!) построенную, ощетинившуюся ружьями и поддерживаемую артиллерией пехоту кавалерией атаковать бесперспективно. Она пошла бы в обход, где ее ждало то, что ждало: овраги, низины, болота, в случае прорыва - стычки с русской кавалерией 2-й линии, огонь резервной артиллерии, которая стояла в положении, допускавшем немедленное открытие огня, а не как при Бородино, где ее надо было к месту французских атак выводить.
  
  Современный исследователь Г.Е. Бродский, автор чуть ли не единственной работы, специально рассматривающей Царево-Займищенскую позицию, добавляет к негативу густой лес за полем перед фронтом позиции, как "скрывающий движения неприятеля и позволяющий ему легко перегруппировывать свои силы" [33]. На это следует возразить, что лес мешал расположить французскую артиллерию. Выйдя из леса, она оказывалась в зоне уверенного поражения множества русских пушек, а оставшись в нем - их же разрушительного действия на дальней дистанции из-за повалов деревьев ядрами и отлетающей от них щепы. Можно и нужно отметить, что, Г.Е. Бродский тут же возражает сам себе: "Неприятелю, по выходе из леса, элементарно бы не хватило места для построения войск в боевой порядок" Правильно! И за это надо хвалить тонко чувствовавшего пространство Барклая, а не порицать. Что же касается угрозы обхода на Гжатск, надо понимать, что эта обходная дорога на север была длинна, и не случайно на Гжатскую позицию адресовался корпус М.А. Милорадовича. Инженерные работы на Царево-Займищенской позиции Г.Е. Бродский тоже понимает неверно, а поэтому финальный вывод исследователя, будто Царево-Займищенская позиция "годилась для арьергардного боя, но никак не для генерального сражения", следует признать плохо и неполно аргументированным, идущим в русле психолого-политических, но поразительно непрофессиональных рассуждений Б.М. Колюбакина [34].
  
  Действительно, завершая свою в целом негативную оценку позиции, он сообщает поистине колюбакинское: "Неминуемо встает вопрос, что понудило Барклая к выбору этой позиции для генерального сражения? На наш взгляд, основных причин здесь несколько: а) передача главного командования над армиями М.И. Кутузову; б) нарастающее недовольство его действиями после Смоленска в армии и обществе; в) усиливающиеся противоречия с главнокомандующим 2-й Западной армией П.И. Багратионом, которые в этот период достигли апогея" [35]. Господа, а где же хоть одна военная причина, если оцениваются действия крупного генерала? Где доведение до конца хоть одного аспекта военно-исторического исследования? Хорошо, конечно, что наконец-то пристальное внимание обращается на план подпоручика И.Я. Глазова, но его надо кропотливо сличить с местностью по деталям и площадям, а не огульно отмечать, что она "значительно видоизменилась". Внимание надо уделять существенным историко-топографическим моментам, а не памятникам и новому Минскому шоссе! Со времен Б.М. Колюбакина прошло более ста лет, а со времени Н.А. Левицкого, вообще не изучившего местность при Царевом-Займище, нашедшего лес там, где И.Ф. Паскевич видел поле, и построившего на этом свои общие возражения, - восемьдесят. Пора бы перестать повторять методические ошибки такой давности.
  
  По всем изложенным данным надо полагать, что М.Б. Барклай де Толли смелее надеялся на благоприятный исход сражения, нежели М.И. Кутузов. Он придавал больше внимания как массированию сил, так и маневру на поле боя, готовясь остановить и зажать в низких дефиле у Сежи войска, выделенные Наполеоном в обходной маневр. Там он мог перемолоть их огнем артиллерии с возвышенностей и утопить в болотах, которых так боялись Толь и Щербинин. После этого у русского главнокомандующего открывалась контратака из центра позиции, - на рассечение ослабленных и растянутых французских порядков. Это объясняет, почему опальный главнокомандующий, рассчитывая на стойкость своих войск, взвешивал шансы не просто остановить, но разбить Наполеона, и расценивал позицию при Царевом-Займище как выгодную, в противовес частным мнениям, указывающим на яко бы легкость входа неприятеля в обходной манёвр.
  
  Если же Наполеон отказывался от атаки, и шел в обход на Гжатск, то он для выигрыша небольшого пространства терял большое время; то есть, достигалась та задача, в невыполнении которой попрекал Барклая профессор Б.М. Колюбакин, сокрушающийся, что "мы, с малым сопротивлением противнику, скачками, спешно и в хлопотах, отступая в течение 9-ти всего суток, отдали огромное пространство от Соловьевой переправы до Царево-Займище, сражаясь у себя и имея возможность задерживать противника на значительное время на каждом рубеже" [36]. Интересно, как, при превосходстве неприятеля в силах, особенно в кавалерии, это представлял себе Колюбакин? Оставлять на каждой позиции на растерзание по корпусу, и надеяться, что они все чудом избегнут разгрома, как в 1805 году при Шенграбене П.И. Багратион? Без серьезных позиционных преимуществ такие попытки были нереальны.
  
  Как раз по этой причине М.И. Кутузов, сменивший М.Б. Барклая де Толли, поступал точно так же, таща Наполеона к Москве на той же скорости: 90 верст от Царево-Займища до Бородина он прошел за 6 дней; 128 верст от Бородино до Москвы - тоже за 6 дней. Итого - 218 верст за 12 дней. Единственная задержка противника на 3 суток была связана с дачей Бородинского сражения с 24 по 26 августа. Неприятель вступил в Москву на 16-й день кутузовского отступления. Барклай же отступил от Смоленска на 200 верст за 11 дней с 7 по 17 августа. Итак: 218 верст за 12 дней против 200 верст за 11 дней. Есть ли смысл противопоставлять "достижения"? Факт ясен: без крупного сражения задержать стремившегося к Москве Бонапарта было невозможно. Вместо бесплодных мудрствований, почему-то прочно усвоенных советскими и современными историками, впору сокрушаться, что генеральное сражение не было дано раньше, и искать виновных тому, а не мифическому "ускоренному" бегству Барклая.
  
  Далее. Кутузов отступал от Царева-Займища и Бородино прямо к Москве, а куда от Смоленска отступал Барклай? Самое время вспомнить, что существовал еще один, забытый к середине XIX века аспект. Царево-Займищенская позиция лежала в полосе средневековой русско-литовской границы, в пространстве, на котором в XIV-XVII веках произошла целая серия битв и сражений, большинство из которых было выиграно русскими войсками. Граница долгое время проходила там не случайно, а в силу особенностей местности, благоприятствующих обороне русского государства, из-за чего местность эта называлась "священной долиной". Широкий обход этой долины, устланной местами бывших сражений и древними костями, по причине окружающих ее лесов и болот был исключен. Следовательно, под Царевым-Займищем и Гжатском можно было не испытывать опасений широкого обхода марш-маневром, которые держал в уме М.И. Кутузов при Бородино. Грешно русскому, тем более историку, не знать того, что знали образованные поляки и французы. Поибюск так прокомментировал отход русской армии от Царева-Займища и Гжатска: "Русские не воспользовались для поражения нас, их Священною долиною. Французская армия прошла ее без выстрела; но так же как и прежде ничего не взяла у неприятеля и ничего не нашла в городах, им оставленных. Говорят, что неприятель сосредоточивается около Можайска" [37]. Дефиле у Царева-Займища упоминает и М.И. Богданович, но только в другой главе своей истории, посвященной обратному преследованию французов. Итак, в отличие от М.И. Кутузова, Барклай отступал в выгодное природное дефиле, для чего не грех и ускориться было, если б не так выли ура-патриоты.
  
  Все вместе собранное, заставляет прийти к совсем другим выводам, нежели общепринятые. Выбор позиции для генерального сражения при Царевом-Займище принадлежит к иной, не кутузовской, а более активной военной культуре, нежели та, что в качестве эталонной устоялась в русской военной истории 1812 года, опираясь на тезисы о том, что "непобедимого Наполеона" надо было лишь завлекать, обескровливать отдельными боями, удерживать, обманывать. Наиболее яркими представителями этой как бы компромиссной, уже не суворовской, - требовавшей непременно наступать и штурмовать, - но и не зажатой в чисто оборонительных схемах и отступательных маршах военной культуры были М.Б. Барклай де Толли и Ф.Ф. Довре. Они лучше М.И. Кутузова понимали французскую школу военного искусства. При обоих этих выдающихся командирах находились крупные артиллеристы: рядом с Довре - князь Л.М. Иашвили (Яшвиль), а при Барклае - А.П. Ермолов. Одна пара успешно применила наполеоновские принципы в управлении русской артиллерией, вторая - создала новую тактику артиллерии в отступлении. У одних получилось заручиться благорасположением командующего П.Х. Витгенштейна, и они выиграли сражение под Клястицами. Вторым - не удалось получить поддержки М.И. Кутузова, и запланированная битва не состоялась. И те и другие имели рядом с собой формальных и гиперактивных почитателей Суворова, готовых наступать ради наступления, но Багратион причинил разброда и вреда несравненно больше Кульнева.
  
  Не случайно, понимая разницу подходов к выбору места баталии, в зависимости от доктрин, исповедуемых главнокомандующими, М.И. Богданович, считая позицию у Царева-Займища "довольно сильною", при том не делает категорического вывода и указывает на неосновательность суждений прусского военного историка И.Л.-У. Блессона. Тот доказывал, что это была "лучшая оборонительная позиция на всем пространстве от Смоленска для Москвы" именно в плане неприступности с фронта и защищенности флангов от обхода [38]. Хотя с превосходным мнением Блессона были согласны Н.П. Поликарпов [39], Ф. фон Бернгарди и Г.Л. Бейцке, надо ещё раз повториться: о Царевом-Займище нельзя рассуждать в категориях Бородино. Здесь полагалась преднамеренная оборона с истощением и растаскиванием сосредоточенных сил Наполеона на фланги, после чего наносился заранее спланированный контрудар, требовавший хоть какого-то открытого пространства для маневра, за наличие которого ее критиковала противная, восходящая к К.Ф. Толю и М.И. Кутузову школа. К примеру, Д.П. Бутурлин решился утверждать, что прикрытия для флангов позиция "не представляла никакого" [40]. Бородинская же позиция такого пространства не имела, будучи самой природой обустроена в качестве труднопроходимой, вязкой пробки, и в этом последнем смысле (как завлечь Наполеона в мясорубку, в горлышко, какого все никак не проковырять) была по-своему хороша. Но наступать из нее было проблематично: стоило Бонапарту, в свою очередь, стать в оборону, он получал аналогичные выгоды - русским войскам требовалось брать обратно многочисленные преграды, на которые они завлекли противника: овраги, реку, высоты, села. Во многом именно поэтому радостное намерение Кутузова атаковать Наполеона, возникшее после того, как русская армия устояла на бранном поле, сразу же поникло. Помимо больших русских потерь к контрнаступлению не располагала избранная Толем и Кутузовым для сражения местность.
  
  Теперь возникает обоснованное понимание того, что на позиции у села Царево-Займище трудно было потерпеть полный разгром, а потому нет оснований категорически противопоставлять её Бородинским результатам (вот, Барклай бы точно Наполеону проиграл). В том же смысле, что недалеко за ней располагалась хорошая Гжатская позиция, и обе они были на местности, располагающей к задержанию врага; а после Бородино русская армия пришла прямо к Москве по все более густой сети дорог, позволившей Наполеону начать маневрирование своими корпусами, можно определенно утверждать, что перевес позиционного, тактического и даже стратегического мышления оказывается за выбором и мыслью Барклая.
  
  Стратегический аспект необходимо разобрать глубже. Местность надо оценить не только как преграду для усилий наступающего противника, но и с точки зрения возможностей, которые она предоставляет для собственного стратегического маневра. И тут приходится окончательно убедиться, что Бородино в качестве места для решительной битвы всецело проигрывает Царево-Займищу.
  
  Хороший анализ в этой части дал ныне забытый генерал Н.А. Окунев, указывая: "до Бородинской битвы уступление Москвы не было ещё неизбежно". Как стратег, он рассмотрел возможность защиты древней столицы переменой операционной линии военных действий, перейдя для прикрытия Москвы от прямого к боковому движению, поставим тем самым под угрозу сообщения наступающей армии Наполеона. Перефразируя Ж. Ронья, и умеряя его несдержанность в описании наполеоновских и русских стратегических промахов, он все же говорит: "Русские военачальники потеряли из виду то, что как скоро обстоятельства, и особливо предварительные воинские приготовления позволяют переменить черту военного действия; то данная точка прикрывается боковым движением надежнее, нежели перпендикулярным на нее отступом" [41].
  
  Кто же именно такую стратегическую возможность потерял? "Священная долина" - священной долиной, но следует ли попрекнуть Барклая, считая, что уже при входе в нее Кутузову досталось "растранжиренное" стратегическое наследство, или наоборот, возложить вину на нашего, по всем уверениям консервативных историков, непревзойденного полководца? Именно так писал Б.М. Колюбакин (Барклай отдал пространство), не озабочиваясь, впрочем, выяснением и оценкой последствий стратегических маневров на пути от Смоленска до Царева-Займища. Приступив было к оценке, мог ли М.И. Кутузов после принятия им главнокомандования, совершить стратегический маневр, не было ли целесообразнее свернуть путь отступления армии на юг, он быстро осекается, оставляя открытым этот вопрос и вымученно указывая на некие "громадные тому затруднения", в которые включает "неполноту власти и авторитета Кутузова" (?) [42]. Ни слова о недостатке пространства! К чему же тогда были беспрерывные нападки в этой части на Барклая?
  
  До Колюбакина, Барклая упрекал Бутурлин, утверждая, что следовало за Дорогобужем "при Жашковом свернуть с большой Московской дороги, дабы занять позицию у села Знаменского, за рекою Угрою, на соединении двух дорог из Дорогобужа и Вязьмы, ведущих через Юхнов на Калугу" [43]. Клаузевиц писал, что "вначале среди русских генералов и в их штабах об этой идее не было даже разговора", а "когда начали отдавать себе отчет в недостаточности сил для защиты Москвы, было уже слишком поздно". Но он же явно вопреки Бутурлину заявил, что "упрек, который некоторые писатели делают задним числом русским генералам, отчего они от Смоленска не пошли на Калугу, представляется недостаточно продуманным", рассуждая, что такое движение можно было предпринять только когда "исчезнет решительный перевес сил главной французской армии над русской". Надо было воспользоваться для питания армии максимумом складов, которые "были устроены вдоль Московской дороги" [44]. Следовательно, операционную линию нельзя было менять слишком рано.
  
  В дополнение к этим замечаниям надо указать, что в условиях конфликта с рядом армейских генералов и придворных чинов главной квартиры, Барклай никому заранее о намерении переменить операционную линию не сказал бы, ибо тут же начался бы визг, что он оставляет без защиты и Москву, и Петербург. Эта обширная оппозиция заставляла его рассматривать не южный, а северный вариант стратегического маневра. В условиях Смоленского сражения, в ходе которого Наполеон оказался южнее русских сил, такие соображения слетели бы с его уст в форме опасений быть отрезанным от Москвы и плодородных полуденных губерний, что как раз было высказано главнокомандующим [45]. А.П. Ермолов оставил свое свидетельство о том, как несколько ранее этих событий главнокомандующий проговаривал идею своих дальнейших действий отдельно от Багратиона, которого оставлял прикрывать московское направление, а сам хотел перейти с 1-й армией на тверское; он отговаривал его от нее [46]. Тот же Бутурлин очень хвалит Барклая за его решимость в оставлении Смоленска и устранении такой угрозы [47], т. е. за отказ от северного маневра.
  
  Следовательно, высказывание Клаузевица, что "ни Барклай, ни его Генеральный штаб в то время и не помышляли о таком уклонении в сторону", является плодом незнания. Это незнание почитал за истину Б.М. Колюбакин, вслед за Клаузевицем повторяя и усугубляя, что "Барклай не отличался глубоким умом и дальновидностью... не был богат идеями и комбинациями, не оценивал и не понимал сущности условий и обстановки войны 1812-го года" [48]. И предание не свежо, и при серьезном разборе не верится в него. Вместо этой панегирической к М.И. Кутузову чепухи дурного толка (возвеличивание одного через унижение его соперников), видно, что русский главнокомандующий М.Б. Барклай де Толли заблаговременно обдумывал стратегический маневр, взвешивая выгоды и невыгоды "северного" и "южного" поворотов. Наилучшим местом для его исполнения был Гжатск. Прибытие Михаила Илларионовича лишило Барклая такой возможности; разговоры о маневре возобновятся в Бородинской позиции и опять будут оборваны линейно отступающим Кутузовым.
  
  Положение армии при Царевом-Займище позволяло после сражения совершить такое боковое движение от Гжатска как на север (откуда прибыл едущий из Петербурга через Торжок Кутузов), так и на юг, на Медынь, закрывающую собой Калугу. Отступление на Бородино и Можайск лишило русскую армию таких возможностей, ибо она вошла в пределы Московской губернии. Москва оказалась слишком близко, возникало опасение, что Наполеон все равно в состоянии дотянуться до нее, выделив для этой цели отдельный, "летучий" корпус, а то и просто неожиданным маневром. Только что Бонапарт преподал русскому командованию подобный урок в Смоленске. Предпринятый, в конце концов, так называемый Тарутинский фланговый марш-маневр уже ничего не мог решить в печальной судьбе Москвы. Следовательно, возможность спасти столицу маневром утратил М.И. Кутузов, невзирая на дарованный ему кредит доверия, какого не имел Барклай. В прах рассыпается взгляд на Михаила Илларионовича как на непогрешимого стратега, и военно-интеллектуальный перевес опять остается за Барклаем, определившимся с местом сражения в пользу сохранения всех стратегических возможностей для спасения столицы.
  
  Как видим, доныне бытующее мнение, что М.Б. Барклай де Толли спешил с выбором места для битвы, чтобы дать его до прибытия в армию М.И. Кутузова, по ряду важнейших моментов оказывается не основательным и дилетантским, в то время как тому существовали веские стратегические соображения. Их-то Михаил Илларионович сразу же и опрокинул, рассчитывая лишь на изматывание врага и скорейшее присоединение к себе находящихся за Москвой резервов. Указывая на эту ошибку, надо упомянуть, что историк А.Н. Попов отмечал (на этот раз вполне основательно), что заблуждениям слабого тактика и стратега Кутузова мог способствовать "патриотически распропагандированный" Багратионом московский военный губернатор Ф.В. Ростопчин, писавший новому главнокомандующему письма с всяческим преувеличением военной силы, которую готова выставить на помощь армии Москва. Он исчислял ее более 80000 человек (!), чего, разумеется, не сбылось [49]. Если Михаил Илларионович поверил этим цифрам, то он попался на той же самой мякине, которую неоднократно разминал и "впаривал" царю сам. Однако, ранее формируя Санкт-Петербургское ополчение, он вряд ли мог заблуждаться. А вот использовать чужую патриотическую эйфорию для обоснования своего решения отступить навстречу мифическим крупным резервам, - вполне.
  
  Едва прибыв, М.И. Кутузов обнадёжил встретившую его с восторгом армию восклицанием: "Ну как можно отступать с такими молодцами!" [50]. Неприятель находился в небольшом переходе от русских войск. Никто в русской армии не сомневался в наступлении рокового часа. 18 (30) августа войска оставались на позиции. Вдруг, неожиданно для всех, точно так же, как это произошло под Рущуком, все изменилось. Новый главком оправдал заглазный отзыв о себе, отправленный 16 (28) августа П.И. Багратионом с письмом к Ф.В. Ростопчину из лагеря русского арьергарда в Быкове перед Вязьмой: "Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождём! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведёт к вам, как и Барклай... Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги" [51]. Однако самому царю Багратион, столкнувшийся с последствиями своей дурацкой оппозиции Барклаю, и памятуя о дурных последствиях своей откровенности в 1809 году, ничего подобного изложить не рискнул, сообщив лишь, что он "приемлет с благоговением высочайшую В. И. В. волю" [52]. Вскоре широкие полномочия М.И. Кутузова, каких не имел Барклай, и явное старшинство Михаила Илларионовича в чине заставили крикуна вспомнить о приличиях и прикусить язык. Накал страстей в его последующих письмах заметно снижается.
  
  Аналогичный отзыв принадлежит генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому: "Переменив Барклая, который невеликий полководец, мы и тут потеряли" [53]. Негативной или сдержанной была реакция многих других генералов, в отличие от подчинённых им офицеров и солдат, знавших М.И. Кутузова по предыдущим кампаниям: Д.С. Дохтурова, М.А. Милорадовича и других.
  
  М.Б. Барклай де Толли раздраженно объяснял неожиданное отступление нежеланием Кутузова делить лавры будущего сражения с тем, кто для него позицию выбрал по навету приближенных к Михаилу Илларионовичу полковников Кудашева и Кайсарова: "Причина достаточная для самолюбца, каков был князь, чтобы снять армию с сильной позиции" [54]. В этом с ним вполне соглашался М.А. Фонвизин: "Кутузов, приняв начальство, только потому приказал армии отступить от Царево-Займища, что при этом селении превосходную позицию выбрал его предместник" [55]. Б.М. Колюбакин гневно объявляет это суждение Барклая "унизительным" и "великодушно" объясняет его "страстями человеческими" [56]. Но так ли уж неправ в такой неприятной оценке мотивов М.И. Кутузова честный во всех других отношениях Барклай?
  
  Как уже упоминалось выше, в донесении царю от 19 августа М.И. Кутузов даже не упоминает о выбранной Барклаем позиции при Цареве-Займище, и что он там был. Он докладывает о своем прибытии в Гжатск, рассуждает о невыгодном "местоположении при Гжатске" и отступлении от него, "дабы присоединить к армии... отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников", после чего "так и через приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским", обещает дать сражение за Москву [57]. Иначе как лукавым, это донесение не назовёшь, ибо получается, что Барклай сам отступил до Гжатска, а Кутузов никакого приказа об отходе от Царёва-Займища не отдавал. Кроме того, после присоединения корпуса Милорадовича других сильных резервов на подходе не было, а ратники московского ополчения могли, по кутузовскому же мнению, выполнять лишь вспомогательные и подсобные функции, как Михаил Илларионович впоследствии использовал их при Бородино. Высказанная же им в донесении царю надежда на полки Лобанова-Ростовского была самой настоящей ложью. Эти полки формировались во Владимирской, Нижегородской и других отдалённых губерниях. В тот же день 19 августа Кутузов предписывает отправить их к Москве. Следовательно, он знал, что полки не успеют к битве, и никак не мог надеяться на то, что сообщал императору.
  
  Такая же неправда 20 августа отписывается Михаилом Илларионовичем А.П. Тормасову: "Милостивый государь мой Александр Петрович! Прибыв к армиям, нашёл я их отступление у Гжатска" [58]. Что же можно подумать, видя такое, вместо четких и понятных претензий к Царево-Займищенской позиции?
  
  Если кто-то не верит приведенному факту расхождения слов с делами полководца, то как же быть, кроме вышеприведенных свидетельств Барклая и авторитетных русских историков, с такими, совершенно определенными строками: "17-го августа в 11 часов утра в Гжатск приехал новый главнокомандующий князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов... в 3 часа дня он был уже в Царево-Займище. Армия восторженно приветствовала нового главнокомандующего...Объехав войска, осмотрев лично позиции и ознакомившись с обстановкой, Кутузов увидел необходимость дальнейшего отступления к Москве..." [59]. Или: "Придя в Царево Займище мы узнали, что наш общий главнокомандующий Кутузов. Много было пустых толков... очень рады были Михаилу Илларионовичу Кутузову... подлинно хотел дать сражение в Царевом Займище, но нашел, что позиция невыгодна и отступил до Бородина" [60]. Будущий генерал от инфантерии Ф.Я. Миркович записал в своем дневнике: "17-го... Обе армии были построены в боевой порядок, наши лошади остались оседланными... Воскресенье, 18-го. Князь Кутузов объявил армии, что он сделает смотр в 8 часов утра, но к назначенному времени не прибыл, а в 12 часов мы получили приказание выступить в поход. В Цареве-Займище вновь назначенный главнокомандующий нас пропустил мимо себя, и мы последовали в Гжатск" [61]. Как быть с журналом военных действий, подтверждающим прибытие Кутузова в "лагерь обеих армий при Царево-Займище" [62]?
  
  Тот же Б.М. Колюбакин и прочие апологеты все это прекрасно знают, тщательно расписывая все движения М.И. Кутузова, но почему-то с его личными донесениями их не сопоставляют. Кто не ездил из Гжатска к армии, - это Л.Л. Беннигсен, прибывший вместе с Кутузовым, ожидавший от него обещанного назначения, а потому оставшийся жить в городе. Впрочем, Михаил Илларионович, сибаритствуя, вернулся ночевать туда же, и только это дает ему не военное, а литературное основание описывать отступление своих войск "у Гжатска" [63].
  
  В последующих рапортах и донесениях царю Кутузов всячески сгущает краски о состоянии принятой им армии: "Всемилостивейший государь! Прибыв к армии, нашёл я оную в полном отступлении, и после кровопролитных дел, в Смоленске бывших, полки весьма некомплектными" [64]. Он отписывает императору, что "число мародеров весьма умножилось, так что вчера полковник и адъютант его императорского величества Шульгин собрал их до 2000 человек; но противу сего зла приняты уже строжайшие меры" [65]. Поскольку описанная облава происходила в Гжатске и на дорогах к нему, мы понимаем, что "радетель", изображая свою бурную деятельность, задержал в основном отпущенных и направленных командирами в город исправных солдат. В этом можно убедиться, читая приказ М.Б. Барклая де Толли от 17 августа 1812 года N 84 с выговорами генерал-лейтенантам Олсуфьеву и Капцевичу: "Господа генералы берут большие караулы к себе и к обозам своим, отпускают их уже по выступлению войск, что лично главнокомандующим (т.е. М.И. Кутузовым) найдено у г. генерал-лейтенанта Капцевича, отчего они умножают число отсталых и делают беспорядки в движениях" [66]. Неуставной вид военнослужащих при этом определялся приказом М.Б. Барклая де Толли N 60 от 8 июля 1812 года: "Предписывается в жаркое время на марше нижним чинам галстухи снимать, мундиры расстегивать, грудь не стеснена, легче солдату, несколько манерок с водою можно иметь в руках" [67].
  
  Получается, масса мародеров в барклаевой армии есть кутузовский миф. Этот несложный прием - при помощи показных "громов и молний" с криком о дисциплине дать понять предыдущему начальнику, что он работал плохо, а заодно - вышестоящему командованию, какое трудное наследство досталось новому порученцу; как тяжко ему будет решать свою задачу, частенько встречается в армии и поныне. Со стороны опытных военных такое поведение новоиспеченных командиров частей и соединений уважением не пользуется. Очаг настоящего мародерства в это время находился в Вязьме, оставленной русскими и обойденной французами. Вот куда бы Михаилу Илларионовичу обратить свои дисциплинарные и боевые таланты, но вместо этого он использовал отступление русского арьергарда от Вязьмы для оправдания приказа на отход всей армии [68].
  
  Частным же образом Кутузов отписывает совсем другие впечатления: "Армия в полном духе", "Дух в армии чрезвычайной, хороших генералов весьма много" [69]. В адрес Ф.В. Ростопчина Михаил Илларионович разражается отдельным письмом о пресечении провокационных слухов о состоянии русской армии, в постскриптуме к которому приписал: "Прошу Ваше сиятельство уверить всех московских жителей моими сединами, что ещё не было ни одного сражения с передовыми войсками, где бы наши не удерживали бы поверхности, а что не доходило до главного сражения, то сие зависело от нас, главнокомандующих" [70].
  
  М.И. Богданович по этому же поводу замечает: "Сколько можно судить из прочих сведений о тогдашнем состоянии русских войск, донесение главнокомандующего, написанное вскоре по его прибытии в армию... содержало в себе некоторые преувеличенные показания". Он приводит ряд ссылок на современников, в том числе к русским совсем не пристрастных, считавших состояние русской армии "поразительным примером порядка, дисциплины и твердости духа" [71].
  
  В общем и целом, Кутузов, как давно привык, говорил одно, после чего, - убедившись в имеющемся у него кредите доверия, - совершал другое и докладывал наверх третье, расчищая себе поле для деятельности или бездеятельности. В данном случае, увидев неподдельную радость нижних чинов от своего прибытия, Михаил Илларионович понял, что любое его распоряжение будет выполнено, включая приказ на очередной отход. И по-своему использовал этот задор. А заодно "прикрылся" перед императором.
  
  Следует полагать, что новый главнокомандующий просто не хотел давать сражения, не зная подлинного состояния своей армии. Выявить это состояние мог короткий отступательный марш. Вероятно, беспокоила Кутузова и выгодная, но полуоткрытая боевая позиция "западни для Наполеона", избранная Барклаем, против которой у него не имелось доводов, но были опасения. Именно такая мысль была высказана А.И. Хатовым: "однакож позиция при Царевом-Займище показалась ему слишком открытою и следовательно выгодною для действия весьма многочисленной кавалерии Наполеона" [72]. Мнение тем более авторитетное, что будущий генерал от инфантерии А.И. Хатов в 1824-1825 гг. исполнял должность генерал-квартирмейстера Главного штаба и начальника Корпуса топографов.
  
  Михаил Илларионович предпочёл бы глухую "пробочную" позицию во избежание любого манёвра французов (и вскоре реализовал эту свою идею под Бородино). Новый главком не хуже Барклая понимал, что положение французской армии в военно-хозяйственном (прежде всего продовольственном) плане продолжало ухудшаться, и её небоевые потери значительно выше русских потерь [73].
  
  Главное же, по характеру своего основательного и осторожного мышления, он ещё до прибытия в армию много думал о Можайском рубеже перед Москвой, точно так же, как в 1811 году до прибытия в Дунайскую армию уже пришел к намерению отступить за Дунай. Слово Можайск появляется в его переписке гораздо раньше, чем там "наклюнутся" колоцкая, а затем бородинская позиции [74]. Б.М. Колюбакин очень метко подмечает: "весьма характерно, что уже 10-го Кутузов указывает таковое (место сражения) вблизи Можайска" [75]. Историк думает, - это похвала, но это не похвала, а свидетельство фиксации мысли полководца. Заодно это подтверждение полной несостоятельности панегирической анекдотической традиции, утверждающей о решающем значении, которое М.И. Кутузов будто бы придавал Смоленску. Какой там Смоленск, коль еще до известия о его сдаче мысль новоиспеченного главнокомандующего уже направлена на Можайск?! При этом Михаил Илларионович не хотел разочаровывать армию, энтузиазм которой был так нужен в бою, не уставая убеждать вся и всех, что в отличие от Барклая он не помышляет о сдаче Москвы. Советуя своей дочери А.М. Хитрово уехать из Тарусы (безопасность этого района нельзя было обеспечить от Можайска), Михаил Илларионович пишет: "Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы все сказанное мною было сохранено в глубочайшей тайне, ибо если это получит огласку, вы мне сильно навредите" [76].
  
  Эти семейные советы пока ещё не были связаны с неизбежностью оставления первопрестольной. Михаил Илларионович еще надеется отразить Наполеона. Имеется свидетельство графини Р.С. Эделинг о том, что "Прощаясь с царём, генерал Кутузов уверял его, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве (это его собственное выражение)" [77]. О том же говорят сохранившиеся документы самого Кутузова. В день своего прибытия под Царево-Займище он написал Ф.В. Ростопчину: "По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России" [78]. Отдав на следующий день, 18 (30) августа приказ об отступлении в поисках лучшей позиции, Кутузов письменно заверил фельдмаршала Н.И. Салтыкова (для передачи царю) в том, что он сразится с Наполеоном "для спасения Москвы" (слово в слово повторяя написанное им накануне лично Александру I) [79].
  
  20 августа о том же отписано было П.В. Чичагову: "Настоящий мой предмет есть спасение Москвы" [80]. 21 и 22 августа, уже с Бородинского поля, он вновь отписывает Ростопчину: "Теперь, намереваясь... дать генеральное сражение и решительное для спасения Москвы", "Ежели буду побеждён, то пойду к Москве, и там буду оборонять столицу" [81]. 24 августа начальник московского ополчения И.И. Морков передал московскому генера-губернатору очередное речение Кутузова: "Нельзя его (Наполеона) пустить до Москвы. Пустя его туда, вся Россия будет его" [82].
  
  По всему видно, что сражение за Москву Михаил Илларионович, как и Барклай, считал обязательным и неизбежным, понимая, что сдача Москвы без боя отправит его в немилость, историческое и политическое небытие. При этом он не забывал подавать свою решимость как доблесть и спекулировать на апокалиптическом патриотизме (со времён Смуты русские не видели врага так глубоко в пределах). Серьезный упрек может быть послан главнокомандующему в том, что перспективу этого сражения он обдумывал больше политически и с точки зрения возрастающих хозяйственных затруднений Наполеона, нежели стратегически, что не самым лучшим образом повлияло на выбор места битвы. При этом не мог он, образованный человек, считать падение Москвы падением России. И это заставляло его все дальше и дальше оттягивать "торжественный" момент. В уже цитированном письме Кутузова к Ростопчину от 17 августа содержится знаковая проговорка: "Не решен еще вопрос, что важнее, - потерять ли армию или потерять Москву" [83]. Неправильная форма этого высказывания, все же не оставляет сомнения в том, что всякое сражение с Наполеоном Михаил Илларионович считал чреватым потерей армии по подобию Аустерлица, с самого своего прибытия к ней допуская возможность дальнейшего бегства вглубь страны и оставления столицы. Вот на что должен был смотреть московский губернатор, вместо того, чтобы патриотически надеяться и надуваться.
  
  Ничто не помешало М.И. Кутузову в ночь на 20 августа оставить Гжатскую позицию, которую он тоже сначала признал выгодной, и весь день 19-го числа армия вела на ней укрепительные работы. "Мы остались целый день на местах. В полку было получено приказание встретить кн. Кутузова, который хотел объехать войска, но он успел объехать только бивуак пехоты" [84]. Получается, дурное состояние армии М.И. Кутузов заметил и жалостно описал царю, так и не осмотрев ее всю, поскольку и при Царевом Займище смотра не было? Не осмотрел конницу, которая как раз должна была быть под самым его пристальным вниманием, ибо в этом роде войск Наполеон имел численный перевес?! На каком же основании он оставил вторую подряд выгодную позицию? На этот раз Михаил Илларионович склонился к мнению Беннигсена, оспариваемому Барклаем, и последний, безуспешно апеллировав к новому главнокомандующему, язвительно отозвался о способностях светлейшего князя, примирительно утверждавшего, что заметил несколько хороших мест для боя между Гжатском и Можайском: "Но последствие доказало, что он сие дурно замечал, ибо армии скитались как сыны Израиля в степях аравийских, от места до места без малейшего устройства, доколе судьба не привела их в позицию при Бородине" [85]. Тут видно, как негативно сказался на отступлении армии кутузовский популистский приказ о возвращении офицеров, посланных Барклаем за Гжатск для осмотра края. Конечно, после своего отказа от боев при Царевом-Займище и Гжатске, главнокомандующий вновь послал на разведку местности группу офицеров во главе с К.Ф. Толем, но время для тщательной разведки было уже упущено.
  
  Обнаруженные Кутузовым и Беннигсеном недостатки Гжатской позиции не помешали арьергардам Коновницына и Крейца выдержать на ней упорный бой против войск маршала Даву, продолжавшийся с 7 часов утра до 8 часов вечера 20 августа. Тем самым русская армия получила возможность оторваться от неприятеля, найти и начать обустраивать Бородинскую оборонительную позицию [86, 87].
  
  Начиная от Гжатска дальнейшая "тянучка" к Москве была далеко не безобидной ошибкой. Никаким присоединением к армии резервов, о котором много рассуждал сам Михаил Илларионович, и консервативные историки после него, она не оправдывалась. Как заметил ещё Михайловский-Данилевский, "Позади князя Кутузова, до Москвы, не было более регулярных войск" [88]. В результате, Кутузов, под влиянием профильтрованной через собственные скромные военные таланты суровой необходимости, молча признает вытекающее из его начального просчета поражение, и перечеркнёт на военном совете в Филях все ранее данные заверения и клятвы "моими сединами", показав всю фальшь своего отношения к "настоящему предмету".
  
  В расчете хотя бы на один лишний день задержать Наполеона перед Царевым-Займищем, Барклай 17-го августа усилил русский арьергард, поручив командование им Коновницыну вместо своевольного и неаккуратного в исполнении приказаний Платова, которому было велено отъехать в Москву. Кутузов же использовал усиленный своим предшественником арьергард для того, чтобы обезопасить свой отступательный марш и удерживать расстояние между французскими авангардами и русской армией, которая получила возможность двигаться спокойно, с привалами, чему многие были несказанно довольны [89]. Армейские низы считали, что новый главнокомандующий ищет место для генерального сражения, и не их ума были стратегические соображения, как далеко оно должно располагаться от Москвы, чтобы гарантировать столицу.
  
  Заслуживает определенного внимания точка зрения Н.П. Поликарпова, считавшего, что не специальный выбор позиции для битвы, а совокупность арьергардных боев, в ходе которых Наполеон снова догнал русскую армию, "неизбежно создала "генеральное" (решительное) сражение 26 августа 1812 года при селе Бородине" [90]. Действительно, начиная с 17 августа, и до самого Бородино он не выпускал русские арьергарды из боя. Такой подход ближе к фактам, чем речения о гениальности полководца, яко бы выбравшего наилучшую позицию после того, как он увел армию с двух хороших других, и, по свидетельствам Ф.Я. Мирковича и Н.Е. Митаревского, сократил суточные марши. Такое "вальяжное" отступление неизбежно должно было привести противоборствующие армии к столкновению, но значительно ближе к Москве, чем того хотел Барклай.
  
  Московский военный губернатор и главнокомандующий Ф.В. Ростопчин, безумно довольный от осуществления его патриотических надежд на не знаемого им русского главнокомандующего всеми армиями М.И. Кутузова, 18 августа распространил в Москве объявление. В нем он порицал выезд граждан из города и утверждал: "Я жизнию отвечаю, что злодей в Москве не будет, и вот почему: в армиях 130 тысяч войска славного, 1800 (?) пушек и светлейший князь Кутузов, истинно государев избранный воевода русских сил и надо всеми начальник". В тот же день Ф.В. Ростопчин "дал письменное приказание московскому магистрату, чтобы он "людям купеческого и мещанского сословия не давал уже паспортов о выезде их из Москвы, кроме жен их и малолетних детей" [91]. Тем самым эвакуационные мероприятия в первопрестольной, вопреки приближению противника не ускорялись, а замедлялись.
  
  Поистине, первыми, кого жестоко и успешно обманул Кутузов, были не Наполеон и французы, а несчастные, безумные, тащившие на себе его карету вместо лошадей, жители Гжатска, губернатор Ростопчин и москвичи. Учитывая медленный оборот гужевого и речного транспорта, которым располагала Москва, популистских мер, на которые пошел ура-патриотически одурманенный Федор Васильевич, принимать не следовало. В свою очередь, М.И. Кутузов был по державному и по-человечески обязан незамедлительно, под благовидным предлогом, изобретать которые он был мастер, правильно ориентировать столичные власти. Но Михаила Илларионовича, продолжающего охранять свое полководческое и патриотическое реноме, подобные вещи не интересовали, дельных советов Ф.В. Ростопчину он давать не собирался, а только лишь максимально проэксплуатировать в свою пользу ресурсы огромного города.
  
  Какая каша прела в это время в московских дворянских головах, показывают письма А.Я. Булгакова. 13 августа он пишет: "Бабы мужского и женского полу убрались, голову потеряли; все едут отсюда, слыша, что Смоленск занят французами... Багратион с двумя дивизиями шесть раз прогонял 100 т. из Смоленска, убил 20 т. у неприятеля и сделал 7000 пленных... (?) Французы страшно потеряли вообще, и весь народ в радости от назначения Кутузова главнокомандующим обеими армиями, куда послал он уже свое приказание, а сам он ожидаем сегодня сюда проездом в армию. Он все поправит и спасет Москву. Барклай - туфля, им все недовольны, с самой Вильны он все пакостит только... Я поклянусь, что Бонапарте не видать Москвы". 21 августа Булгаковым кропается очередной дешевый вздор: "Барклай наконец свалился. Этот человек недостоин был командовать русскими. Кутузов... 15-го прибыл уже в армию в Вязьму и дал солдатам тотчас праздник, о коем начинали уже не помнить: он повел их тотчас вперед 40 верст (?) Одно его появление была уже победа". Ф.В. Ростопчин тоже купался в волне обожания патриотически настроенных недотеп: "Граф сделался в Москве предметом всеобщего обожания". Наконец, 28 октября последовал отрезвленный булгаковский плач: "Я тебе пишу из Москвы или, лучше сказать, среди развалин ее. Нельзя смотреть без слез, без содрогания сердца на опустошенную, сожженную нашу золотоглавую мать" [92]. Кто тянул этого человека и еще многих, многих других за язык, распространять нелепые слухи и клясться, что Бонапарту не видать Москвы? Чего стоили пустые клятвы? Почему спал, а не содрогался его ум? Чем провинились люди, жившие рядом с подобными ура-патриотическими слепцами, любившие Москву и Россию не меньше их?
  
  На самом деле, подвоха от Кутузова умные люди ждали. Если чуть-чуть поразмыслить, а не бегать с патриотическим треском, у Михаила Илларионовича не было безупречной репутации не только в генералитете, но и в офицерстве. Например, Н.Н. Муравьев, исключительно позитивно настроенный к М.И. Кутузову, отмечает: "Кутузов был человек умный, но хитрый; говорили также, что он не принадлежал к числу искуснейших полководцев" [93]. Но бездумная масса, охваченная скородеятельной надеждой, отрицала любую основательную патриотическую мысль.
  
  Всякая стратегия имеет свои пределы, прежде всего по человеческой и материальной цене. В том числе "скифская" стратегия, которую М.И. Кутузов получил в наследство от М.Б. Барклая де Толли, неоспоримо верная на первом этапе войны, к тому времени, как он принял власть над армиями, изжила себя. Слишком большой материальный и военно-политический приз мог достаться Наполеону. Вне зависимости от исхода битв на подступах к Москве, никуда не исчезали войска Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и целый ряд отдельных корпусов, так что без армии Россия всё равно остаться не могла. Образ действий надо было менять, к чему Михаил Илларионович оказался неспособен; в его тезисе "сохраним армию, - сохраним Россию", помимо стратегической истины, было сокрыто неверие в свои силы и лукавство. Существуют неустранимые сомнения в том, стоило ли Кутузову продолжать идти "дорогой Барклая" после того момента, как сам Барклай посчитал цель своей отступательной стратегии достигнутой. Продолжая много рассуждать о защите Москвы, Кутузов даром отдал врагу ряд рубежей, позволив Наполеону, образно говоря, протянуть руку и ухватить ключ от Москвы, который русский главнокомандующий при своем прибытии к войскам все ещё держал в собственной руке.
  
  Был ли М.И. Кутузов способен к переосмыслению? При всех его дипломатических и политических дарованиях, на это следует горько ответить, - нет! Тактическая слабость и тут лишила его инициативы. Как в 1805 году он стоял за Вейротером, в 1811 - на плечах Каменского, так и в 1812 году новый главнокомандующий воспользовался тем, что создал Барклай, и ничем больше, так что немногие настороженные офицеры решили, что "сдача Москвы уже была решена на нашем военном совете" [94]. Единственным кутузовским "нововведением" было то, что, памятуя об Аустерлице, он не выпустил бразды руководства армией и генеральным сражением из своих рук (на сей раз на нем лежала вся полнота ответственности).
  
  Дабы больше не было споров о позициях и дорогах, Кутузов лишил штабы армий квартирмейстерских офицеров, пионеров и понтонеров, определив эти службы при себе. Работа квартирмейстеров, пионеров и понтонеров сразу же ухудшилась, что выразилось в совершении ряда позиционных и маршрутных ошибок, ухудшении состояния дорог, по которым двигалась армия и подвозились для нее ресурсы. Арьергарду было приказано докладывать о всех боях и событиях непосредственно Беннигсену, который на короткое время стал не разлей вода с Кутузовым.
  
  Другое "нововведение" - управлять армией через своих людей, всячески принижая и уничтожая власть старших генералов, - командующих 1-й и 2-й армией с их штабами, - чем особенно раздражался от Гжатска Барклай, - к военной области знания вообще не относится. "Трудно было исследовать, кто в точности начальствовал, ибо очевидно было, что князь носил только имя, под коим действовали его сообщники. Сие устройство дел возбудило партии, а от оных произошли происки. Сильнейшая партия... принадлежала князю Кудашеву. Хотя армия не имела главного сведения о присоединении его к обществу начальствующих, но в качестве зятя князя Кутузова сохранял он первенство над прочими" [95]. Мы привыкли, что о таком положении вещей наши историки говорят скороговоркой, начиная от бездействия армии в Тарутинском лагере, Барклай же описывает его установление сразу же.
  
  Если говорить о вопросах ведения партизанской войны, - они разрабатывались при М.Б. Барклае де Толли в рамках проведения давно обдумываемых последним "малых предприятий". Первый летучий (партизанский) отряд был создан Барклаем под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винценгероде 21 июля, а вовсе не Кутузовым под командованием Д.В. Давыдова 22 августа. Отряд Винценгероде был крупным, а Давыдову сил дали ничтожно мало.
  
  Как указывает Н.М. Михайловский-Данилевский, "Прежде Смоленского сражения Винцингероде отправлен был к Поречью и Велижу для поисков над неприятелем, извещения об его движениях и содержания сообщений с графом Витгенштейном". К разъездам этого отряда, перешедшего вслед за армиями в Смоленскую губернию, "присоединились жители, и вместе с казаками нападали на неприятелей" [96], придавая этим новое качество партизанской войне, - то самое, в котором мы привыкли понимать её сегодня. Действия Винценгероде и вооруженных с его одобрения крестьян, начавших под командой нескольких помещиков и исправников "систематично и искусно действовать против общего врага" описаны также А.Х. Бенкендорфом [97] и С.Г. Волконским [98]. В современное время изучением истории образования и действий этого отряда занимался Н.А. Троицкий [99].
  
  Опередил Михаила Илларионовича в создании партизанских отрядов и штаб П.Х. Витгенштейна: 20 августа там был собран и на следующий день отправился в поход отряд полковника Родионова 2-го. В свою очередь, Ф.Ф. Винценгероде тоже развивал партизанскую деятельность, отделяя от своего автономного войска отряды для прикрытия направлений, разбегающихся вглубь России от Москвы. Вела малую войну и армия А.П. Тормасова. Вся эта деятельность развернулась до того, как М.И. Кутузов вплотную занялся партизанами по дороге в Тарутино. Таким образом, смена командования не ускорила, а на некоторое время затормозила формирование партизанских отрядов.
  
  Советская же традиция исследования "партизанского вопроса" опирается на неверное мнение Д.П. Бутурлина, изложенное в самом начале второго тома его "Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году" [100]. Это мнение лишь по видимости подкреплено тем, что не Ф.Ф. Винценгероде, и не кто-либо из "витгенштейновых" партизан, а Д.В. Давыдов стал крупным теоретиком партизанской войны, написав сочинение "Опыт теории партизанского действия", в то время как он является не первым, а "одним из знаменитых наших партизан" [101]. Вообще же, царская военная наука к родоначальникам партизанского образа действий причисляла А.В. Суворова с его действиями малых отрядов в Польше. Пример Суворова начал осознанно реализовываться Барклаем, в то время как М.И. Кутузов, прибыв в армию, отнесся к этим идеям с настороженностью.
  
  Прокламации к крестьянам и горожанам, призывающие противостоять захватчикам и создавать собственные отряды, также создавались при штабе М.Б. Барклая де Толли [102] и московским градоначальником Ф.В. Ростопчиным. Определенную роль играли церковные воззвания, вроде упоминаемого тем же Михайловским-Данилевским "увещания" к смолянам Калужского епископа [103]. Патриотическая русская публицистика "докутузовского" периода Отечественной войны рассматривается в специальном исследовании А.Г. Тартаковского "Военная публицистика 1812 года", увидевшем свет в 1967 году. Таким образом, попытки определить М.И. Кутузова в качестве первого поднимающего народ организатора отечественной войны оказываются несостоятельными. Впрочем, во благо было уже то, что он, не имея собственных наработок, был достаточно умён, чтобы воспользоваться чужими.
  
  Выбирать новое место для сражения Михаилу Илларионовичу надо было безотлагательно. Колебавшийся после взятия Смоленска Наполеон понял, что его надежды кормить свою армию за счет оккупированных территорий, до лета 1813 года удерживаясь в Смоленске, - несбыточны. Зимние квартиры на Двине и Днепре - неудобны и не позволят ему защитить свою уменьшающуюся армию от русских нападений [104]. Надлежало или отступить в Польшу, или идти вперед, усиливая нажим на русского царя. Из своего беспредельного властолюбия Бонапарт принял решение наступать на Москву и преследовать русскую армию в глубине России.
  
  Короткий период от прибытия М.И. Кутузова к армии 17 августа 1812 года до ее остановки у Бородино достаточно полно, хотя и с разноречивыми выводами, описан в российской царской историографии. Ничего не прибавляя, поверху легла далекая от эпохи лакировка советской апологетики, решавшей собственные идеологические задачи. Дальнейшие грандиозные события затмили собой эти семь внешне непримечательных дней, в которых скрыта не одна только смена руководящих личностей, но борьба весьма разных военно-теоретических и практических взглядов. Исходом этой борьбы была определена мясорубка Бородина и сдача Москвы. По минованию ужасных потрясений патриотическая и апологетическая историография начали зализывать и отрицать нанесенные России раны, преклонясь перед дутой гениальностью Наполеона и возвеличивая Кутузова как "спасителя отечества". Но ещё И.П. Липранди при разборе сочинений А.И. Михайловского-Данилевского, отметил: "Рассматривая со вниманием это повествование, и отбросив кстати и некстати, разбросанные фразы в похвалу Светлейшего - обнаженный текст, конечно, без всякого намерения автора, показывает противное, и усилия его поставить князя Кутузова на первый план - безуспешны" [105]. Далее Липранди недвусмысленно выражается о том, что подобные сочинения лишь дают повод клеветать на фельдмаршала и Отечественную войну. Продолжим же рассматривать сумму фактов, бывшую причиной его беспокойства.
  
  
  1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 204.
  2. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1904. С. 20-21.
  3. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 157-158.
  4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 202. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 37.
  5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 113. С. 96-97.
  6. Там же. Док. NN 103, 104 и коммент. к ним. С. 88-89.
  7. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 211.
  8. Колюбакин Б.М. 1812 год. Последние дни командования Барклаем 1-й и 2-й западными армиями // Русская Старина. Т. 150. 1912. N 6. С. 471-474.
  9. Замечания на официальные известия из армии 27 августа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903.С. 216-217.
  10. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 21-22.
  11. Харкевич В.И. Барклай-де-Толли в Отечественную войну после соединения армий под Смоленском. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1904. С. 23.
  12. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 126.
  13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 183. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 75.
  14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 12. С. 475.
  15. Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XVI. Боевые действия в 1812 г. (август месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1911. С. 78-79.
  16. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 21.
  17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 102. С. 87-88.
  18. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 182. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 73-74.
  19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. с. 165.
  20. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 236. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 244.
  21. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 65.
  22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 182. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 73.
  23. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 92. С.102.
  24. Письма графа Ф.В. Ростопчина к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский Архив. 1892. N 8. С. 444.
  25. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг.: Тип. Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
  26. Петров М.М. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова // 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. М., 1991. С. 188.
  27. Троицкий А.Н. Фельдмаршал Кутузов: Мифы и факты. М.: ЗАО "Центирполиграф", 2002. С. 157.
  28. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 141-143, 176-177, 180-181. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 32-34, 67-68, 72.
  29. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и К?), 1873. С. 66-67.
  30. Левенштерн В.И. Записки // Русская Старина. Т. 104. 1900. N 12, c. С. 561-562.
  31. Щербачев Ю.Н. Отрывочные заметки и письма, касающиеся Отечественной войны (из бумаг А.А. Щербинина). М.: Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете. С.3.
  32. Паскевич И.Ф. Походные записки 1837-1838 гг. // 1812 год в воспоминаниях современников. М., 1995. С. 98-99.
  33. Бродский Г.Е. Позиция русских армий у с. Царево-Займище 17-18 августа 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Бородино. 2017. С. 191.
  34. Там же. С. 192.
  35. Там же. С. 192-193, 195.
  36. Колюбакин Б.М. 1812 год. Последние дни командования Барклаем 1-й и 2-й западными армиями // Русская Старина. Т. 150. 1912. N 6. С. 473.
  37. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская Тип., 1833. С. 67.
  38. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 119-120, 126.
  39. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. I. М.: "Русская Печатня", 1911. С. 6.
  40. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 240. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 248.
  41. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 148-153.
  42. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 29-30.
  43. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 243. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 251.
  44. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 75.
  45. Левенштерн В.И. Записки // Русская Старина. Т. 104. 1900. N 11, c. 360.
  46. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 148. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 39.
  47. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 219-220, 242. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 228, 250.
  48. Колюбакин Б.М. 1812 год. Последние дни командования Барклаем 1-й и 2-й западными армиями // Русская Старина. Т. 150. 1912. N 6. С. 475.
  49. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 159-160.
  50. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 125.
  51. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 91. С.101.
  52. Попов А.Н. Москва в 1812 году. М.: Тип. Грачева и Ко, 1875. С. 156.
  53. Раевский Н.Н. Личные письма Н.Н. Раевского // 1812-1814. М., 1992. С. 218, 226.
  54. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 15. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 22.
  55. Фонвизин М.А. Записки Фон-Визина, очевидца смутных времен царствований Павла I, Александра I и Николая I. Лейпциг: Тип. Вольфганга Гергарда, 1859. С. 113.
  56. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 17.
  57. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 113. С. 96-97.
  58. Там же. Док. N 130. С. 111.
  59. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 39.
  60. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 189-190.
  61. Миркович Ф.Я. 1812-й год. Из дневника конногвардейского офицера Ф.Я. Мирковича // Русский Архив. 1888. N 2. С. 230.
  62. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 121. С. 105.
  63. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.71.
  64. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 157. С. 129-130.
  65. Там же. Док. N 113. С. 96.
  66. К истории 1812 года. Приказы Барклая де Толли // Русский Архив. 1904. N 2. С. 314.
  67. Там же. С. 311.
  68. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 36, 40.
  69. Там же. Док. NN 125, 155. С. 108, 127.
  70. Там же, прилож. к док. N 143. С. 120-121.
  71. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 127-128.
  72. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С.2.
  73. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т.2. С. 129-130.
  74. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 132-136. С. 113-115.
  75. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 22.
  76. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 126. С. 109.
  77. Из записок гр. Эдлинг // Русский архив. 1887. N 1. С. 217.
  78. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 105. С. 90.
  79. Там же. Док. NN 113, 123 с. 97, 106
  80. Там же. Док. N 131. С. 113.
  81. Там же. Док. N 143 с прилож. к нему, N152. С. 119, 120, 126.
  82. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 55. С. 71.
  83. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 105. С. 90.
  84. Миркович Ф.Я. 1812-й год. Из дневника конногвардейского офицера Ф.Я. Мирковича // Русский Архив. 1888. N 2. С. 230.
  85. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 15. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 22-23.
  86. Петухов В.В. Бои под Вязьмой в связи с общим обзором Отечественной войны 1812 года. Вязьма, 1912. С. 40.
  87. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 450-456.
  88. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 209.
  89. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 50.
  90. Поликарпов Н.П. К истории Отечественной войны 1812 года. Вып. II. М.: Тип. Штаба Московского военного Округа, 1911. С. 3.
  91. Бестужев-Рюмин А.Д. Записки Алексея Дмитриевича Бестужева-Рюмина о Москве 1812 года // Русский Архив. 1896. N 7. С. 353-354.
  92. Булгаков А.Я. Из писем Александра Яковлевича Булгакова к его брату. 1812 год // Русский Архив. 1900. N 5. С. 32-34.
  93. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Тип., 1885, N 10. С. 244.
  94. Там же. С. 246, 247.
  95. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 16. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 23-24.
  96. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 147, 149.
  97. Бенкендорф А.Х. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 73-85.
  98. Волконский С.Г. Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб.: Синодальная Тип., 1901. С. 172-178.
  99. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 154.
  100. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1838. С. 4. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1824. С. 4.
  101. Вуич И.В. Малая война для Руководства в Императорской Военной Академии. СПб.: Тип. Э. Праца, 1850. С. 240.
  102. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 147. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 38.
  103. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 114-115, 118.
  104. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 311-312.
  105. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 81.
  
  
  ГЛАВА 6. Бородино.
  
  6.1. Силы сторон и основы русской диспозиции к сражению.
  
  К моменту Бородинского боя противоборствующие армии по численности и вооружению были близки между собой. Меньше всего противоречий возникает в оценке состава артиллерии: 624-640 боеготовых русских орудий против 587-597 французских пушек примерно равных возможностей и калибров [1, 2], хотя ряд исследователей, начиная с М.И. Богдановича, утверждали, что средний калибр французской артиллерии был меньше за счет преобладания 6-фунтовых и 3-4 фунтовых полковых пушек. Последний даже сделал на этом основании вывод о том, что "в артиллерии мы имели решительный перевес над неприятелем" [3].
  
  Современниками признавалось, однако, что действие 6-фунтовых орудий лишь немного уступает действию 8-фунтовых, а обращаться с ними - быстрее и легче [4]. На прямых (картечных) выстрелах французские 6-фунтовки действовали сильнее русских четвертьпудовых единорогов, коих в составе русской артиллерии было 168, - даже больше, чем у противника легких пушек (160) [5]. Следовательно, для условий полевого сражения, по большей части артиллерии имелся паритет, а русский перевес в тяжелых (батарейных) 12-фунтовых пушках (136 против 57) мог быть реализован методом создания крупных узлов обороны, оснащенных значительным количеством батарейной артиллерии, чего не было сделано при подготовке и не наблюдалось в характере Бородинского сражения.
  
  Другим фактором, увеличивающим боевые возможности наполеоновской артиллерии (от внимания исследователей этот момент обычно ускользает), было то, что при пушках полагалось иметь больше зарядов, чем в русской армии. В частности, уже разницей конструкции зарядных ящиков определялось, что у французских 6-фунтовок количество зарядов под рукой могло достигать 292 в двух штатных зарядных и лафетном ящиках, а у русских 6-фунтовых орудий в трёх штатных и лафетном - 240. Считалось, что меньшее количество возимых зарядов искупается большей маневренностью (что спорно, ибо французские зарядные фуры к тому времени тоже были модернизированы и облегчены).
  
  Действующие артиллерийские наставления и обычаи ещё больше увеличивали разницу в числе доступных на боевой позиции припасов. На практике более 90 зарядов для конных орудий и 120 зарядов для батарейных пушек русские канониры с собой не возили, а легким артиллерийским ротам полагали возможным иметь по 60 зарядов. То есть, часть штатных зарядных ящиков (один или даже два из каждых причитающихся на одно орудие трех) оставалась в резервных парках. Французские наставления, напротив, требовали "непременного следования зарядных ящиков за орудиями" [6], и это давало французской артиллерии перевес в условиях повышенного расхода боекомплекта, - то есть, в крупных сражениях.
  
  Известно, что в ходе Бородинской битвы, в два часа пополудни 26 августа, М.И. Кутузов направил Ф.В. Растопчину записку следующего содержания: "Прошу Вас, ради бога, граф Федор Васильевич, прикажите к нам немедленно из арсенала прислать на 500 орудиев комплектных зарядов, более батарейных", что может служить свидетельством об истощении боезапаса русской артиллерии [7].
  
  Благодаря характерному для русского командования запаздыванию, увеличением возимого боекомплекта орудий озаботились лишь в конце сентября 1812 года. М.И. Кутузов предписал А.П. Ермолову изучить этот вопрос и "войти в рассуждение, достаточно ли при 1-й и прикомандированной к оной 2-й армиях настоящее число зарядов для кампании, или нужно прибавить оных, и каким образом удобнее сие сделать можно" [8]. До Михаила Илларионовича этому не придали значения ни Л.Л. Беннигсен, ни М.Б. Барклай де Толли, да и он сам задним умом оказался крепок.
  
  Весьма разной была организация артиллерии противоборствующих сторон, чему также обычно не дается должной оценки, хотя данный фактор существенно влияет на боевое применение. Во избежание углубления в долгие подробности, тут следует отметить лишь то, что при большем разнообразии материальной части наполеоновская артиллерия гораздо чаще действовала крупными батареями в несколько десятков и даже сотню орудий, что для русской армии было исключением, а не правилом. Если в армии Наполеона дивизионная и корпусная артиллерия существовали реально, то дивизионная в русской - формально. На деле необходимость таких крупных объединений лишь дискутировалась, а организационные формы ушли в гонке за подвижностью к полной боевой самостоятельности артиллерийских рот. Поэтому тактической единицы крупнее бригады в русской артиллерии не было, бригады редко действовали соединенно, почти всегда дробясь на батарейные роты, а последние - даже на пары и тройки орудий. Такая организация, конечно, прекрасно работала в турецких, персидских и шведских войнах, но в гигантских сражениях центрально-европейского театра она затрудняла управление и ослабляла концентрацию многочисленной артиллерии.
  
  Более того, в развитие "идеи фикс" об увеличении подвижности, вопреки общему развитию мировой артиллерии, постепенно становящейся главным убойным средством поля боя, декларировался ложный принцип "наибольшая подвижность при необходимой лишь действительности" [9]. Вот почему считалось возможным возить при русских пушках зарядов втрое меньше, чем при французских. Навстречу, Наполеон добивался максимальной действительности своих орудий, компенсируя несколько большую громоздкость парков четким управлением и заблаговременной подготовкой.
  
  К такому положению вещей в русской артиллерии привели реформы и усилия пользовавшегося доверием царя инспектора артиллерии А.А. Аракчеева, - активного, въедливого и нетерпимого к возражениям снизу администратора, бдевшего над новинками материальной части и маневренностью пушек, но не поднявшегося в осознании боевой роли артиллерии над знакомыми ему гатчинскими и парадными масштабами. Граф Аракчеев не обладал ни боевым опытом в офицерских и генеральских чинах, ни образованием, зато огромным честолюбием и властолюбием. Частным образом характеризуя себя при вступлении в должность руководителя военного министерства в 1808 году, он заявил: "Господа! Рекомендую себя; прошу беречь меня, я грамоту мало знаю, за мое воспитание заплатил батюшка четыре рубли медью; я долго не хотел брать этого места, но государю угодно было непременно меня определить. Мне ничего не надобно, а будет у вас дело хорошо идти, вам вся награда" [10]. Действительно, толковых помощников, согласных с его мнениями и способных придать им форму для воплощения, Аракчеев берег, но среди них тоже не было глубоких знатоков артиллерийского боя, намечавших глазом грядущее применение масс артиллерии; с неуступчивыми боевыми офицерами типа А.П. Ермолова реформатор не дружил. По мнению П.Г. Дивова, Аракчеев обладал лишь мелочным знанием службы и "некоторыми умозрительными познаниями в артиллерии и фортификации" [11]. Заложенные А.А. Аракчеевым сорные семена дали обильные всходы, "икаясь" русской артиллерии и пехоте вплоть до Первой мировой войны, влияние нехватки снарядов на первые кампании которой с горечью описано генералом А.А. Брусиловым.
  
  Поэтому "артиллерийский факт", с которым ещё предстоит детально разбираться при описании хода и результатов Бородинского сражения, состоит в том, что при равноценной материальной части, меньшем количестве стволов и не превосходной выучке орудийных расчетов, французская артиллерия на Бородинском поле не только не уступила русской, но существенно превзошла её в боевой эффективности. Об этом говорят русские потери, целый ряд отзывов участников битвы и документально подтвержденные мнения позднейших исследователей. Увы, продолжаются и подтасовки "патриотических" авторов, всячески скрывающих этот факт, продолжающих тормозить приведение в порядок военной истории, рискующих ради своей склонности к окостенелым военно-историческим схемам и национальной похвальбе, оставить очередных русских офицеров и солдат без понимания важности поднимаемых организационных вопросов.
  
  Данные о численности противоборствующих войск существенно разнятся, но в среднем, по личному составу обрисовывается некоторое превосходство наполеоновской кадровой армии, насчитывавшей от 126 до 137 тысяч бойцов. Наиболее точные послевоенные цифры по французским ведомостям от 21 августа 1812 года привел А.И. Хатов: "В армии, бывшей с Наполеоном, считая вместе с откомандированными людьми, но которые могли возвратиться к полкам прежде пяти дней, считалось в строю под ружьем... 133819 человек" [12]. Русская армия могла противопоставить им от 103,8 до 115,3 тысяч (с учетом прибывших в августе рекрут) регулярных войск [13, 14].
  
  По соотношению родов войск, у Наполеона было больше конницы: 28 тысяч против 23,5 тысяч русской, и это при том, что казаков, учтенных на русской стороне, равными регулярной коннице не считали. Их можно было использовать во фланговых движениях и наскоках, но не в гуще крупного сражения. Этот факт, впоследствии оставленный без анализа, должен был в определенной мере сковывать инициативу русской стороны, в то время как Наполеон мог первым, без больших опасений, применить массу конницы на поле боя. К такому решению его должен был подталкивать усугубляющийся недостаток фуража для лошадей, из чего М.И. Богданович даже сделал вывод о том, что французская конница не имела большого перевеса в действительности [15]. Думается, что для оценки способностей кавалерии к длительным действиям это справедливо, но для однодневного сражения, где скачка ограничивается несколькими верстами, перед которым французская кавалерия имела отдых, а коней, конечно, не забыли покормить, - нет.
  
  Казаков при русской армии считают либо 7, либо 11 тысяч, в зависимости от того, плюсуются ли к числу казачьих войск, участвовавших в Бородинском деле наблюдательные отряды М.Г. Власова и А.А. Карпова. Царские историки, начиная от К.Ф. Толя, были не склонны учитывать в составе русских сил те казачьи войска, что не принимали непосредственного участия в сражении. Так появилась цифра 7 тысяч, включающая в себя Отдельный казачий корпус атамана Войска Донского и генерала от кавалерии М.И. Платова и половину "левого наблюдательного и охранительного отряда" А.А. Карпова (оказывавшего содействие корпусу Тучкова 1-го). Но всех казаков при армии было 11 тысяч, и эта последняя цифра более справедлива, учитывая, что у Наполеона тоже была необходимость отделения от главного войска наблюдательных отрядов [16].
  
  Плюсованием указанных выше максимальных подтвержденных цифр получается численность русской армии в 126,3 тысячи человек, что по-прежнему несколько уступает численности французской, - 133,8 тыс.
  
  Но в составе русской армии была ещё одна сила, - ополчение. По советской традиции, из-за её гипертрофированной "народности", отличающейся большим пиететом к вопросам сбора и действий ополчения, его педантично учитывают в составе русской армии, линейно плюсуя численность ополченцев к численности регулярных войск и казаков. В результате за войсками Кутузова, включавшими 28 тысяч ополченцев, из которых 11 тысяч прибыло из Москвы во время отступления от Царева-Займища до Бородино, возникает общее превосходство: 154,8 тысяч человек, как подсчитал, к примеру, Н.А. Троицкий [17].
  
  Однако, это уже подсчет несправедливый, потому что, если о наполеоновской армии можно поручиться, что подавляющее большинство из 133,8 тысяч лиц, бывших в ней под ружьем, либо приняло непосредственное участие в бою, либо выполняло связанные с ним боевые задачи, то для русского ополчения, - это далеко не так. Русский главнокомандующий М.И. Кутузов, вопреки раздутому и подсвеченному парами царской и советской пропаганды "нимбу" своей народности, таких задач ополчению не давал. Разберемся же с этим.
  
  Использовать ополченцев можно было разными способами. Наиболее эффективным было либо привлекать их дружины в общую линию с "подстраховкой", как это делали в корпусе П.Х. Витгенштейна, либо распределить бойцов ополчения в состав регулярных полков перед генеральным сражением. Последнее, кстати, подразумевал Александр I в своём рескрипте от 24 августа: "кои могут весьма служить в армиях, даже быв размещены при регулярных полках" [18]. Это позволило бы несколько сократить потери опытных солдат и дало возможность ополченцам причинить французской армии какой-то ущерб.
  
  Но Кутузову, всецело (больше самого царя!) приверженному старой рекрутской и дворянской армии, - в разительное противоречие с его же собственными усилиями по созданию петербургского ополчения, - такой подход к использованию ополченцев не нравился. Как он сам писал 19 августа императору: "Имеющуюся с армией Смоленскую милицию и часть Московской, в готовность пришедшую, употребить я намерен таким образом, что приобщу их к регулярным войскам, не с тем, чтобы ими оные комплектовать, но чтобы их употреблять можно там было... для отвода раненых или для сохранения ружей после убитых, для делания редутов и других полевых работ, наипаче замещать нужные места при обозах" [19]. К распределению добровольцев по регулярным полкам он приступит позже, - исполняя вышеупомянутый Александровский рескрипт, и для частичного возмещения огромных потерь в Бородинской битве, но после оставления Москвы моментально свернет этот процесс из опасений за дисциплину своей армии.
  
  Поэтому, при Бородино ополченцы использовались лишь для указанных главнокомандующим вспомогательных и по большей части не боевых целей, что подтверждается всей царской историографией [20]. Только в советское время наметился идеологически направляемый уход в сторону описания действий ополчения 1812 года как полноправной и весомой боевой силы. Учитывая это, нельзя линейно плюсовать численность ополчения к числу русских войск, сражавшихся перед Москвой.
  
  По тому же поводу, задним числом недоумевал С.Н. Глинка, повествуя: "Для сгущения своих колонн, Наполеон 1813 года под Бауценом затеснял в них и граждан, и земледельцев, и кого ни попало... Прикиньте к полкам... просто несколько тысяч мужиков ... Разве нельзя было их присоединить к опытным ротам артиллерийским?" [21]. Он считал такие организованные и усиливаемые кадровыми частями толпы "необычайными средствами", годными как для организации полевых фронтальных ударов, так и обходных движений. И.П. Липранди, прямо ссылаясь на примеры боев корпуса Витгенштейна под Полоцком, а затем на действия ополчения в составе русской армии в 1813 году, когда ее после смерти М.И. Кутузова возглавил тот же П.Х. Витгенштейн, полагал, что ополчение "в наступательном действии, работало бы, конечно, не хуже других" [22]. Но как раз этой возможности Михаил Илларионович, всецело сосредоточенный мыслями на обороне и не считающий ополчение полноценным войском, "мужикам" не предоставил.
  
  Вопреки этим передовым мыслям и приемам использования ценного человеческого материала, вернее принять, будто в Бородинской битве участвовало лишь 7000 ратников ополчения, - то есть, лишь те из них, что были приданы корпусу Н.А. Тучкова 1-го, вместе с которым они были вовлечены в бой по обстоятельствам сражения [23]. Невозможно считать его участниками большинство ополченцев, вооруженных рогатинами, необученных, не включенных в боевой ордер и размещенных за русскими линиями, точно так же как никто не учитывает на весах Бородина наполеоновский гражданский вспомогательный персонал и лиц из французского обоза. Следовательно, фактическую численность русских войск надо определять в количестве примерно 133,3 тыс. человек, и уж никак не более 136,3 тысячи, учитывая "Смоленскую милицию". Ее М.И. Кутузов тоже почитал относительно боеготовой (благодаря тому, что Барклай, вопреки сопротивлению генералов, отдал смоленским милиционерам лишние и неисправные кавалерийские ружья в Смоленске) и, тем не менее, тоже отправил за линии.
  
  Окончательно определяется, что превосходства по численности у русских войск перед наполеоновской армией не было. При этом они включали в себя порядка 15-20 тысяч плохо обученных ополченцев и всего неделю назад прибывших в армию рекрут, в то время как у Наполеона в строю были сплошь опытные солдаты. Из непосредственных участников сражения и царских историков к такому же, самым подробнейшим и тщательным образом аргументированному выводу приходит И.П. Липранди, приводя несколько десятков зарубежных и российских оценок численности и состава противоборствующих армий при Бородино [24].
  
  Всё же, как ни считай, численности врага не надо было бояться, на что указывали П.И. Багратион и сам главнокомандующий, правильно оценивающий сведения о неприятеле, полученные "по расспросам пленных" как завышенные: "Количества сего мы вовсе не имеем причины страшиться" [25]. И в действительности, в ходе Бородинской битвы, русская кадровая армия при меньшей численности и наличии в ней множества новобранцев-рекрут, оправдала мнение своих командиров, показав себя не хуже кадровой и закаленной в боях Великой наполеоновской армии.
  
  При таких относительно равных условиях, превосходной подвижности наполеоновских войск и упорного стремления Бонапарта дать генеральный бой, больше чем обычно значил выбор подходящего места столкновения. То, как решил эту задачу Кутузов, отличает его от Барклая. При новом главкоме изменилась и метода квартирмейстерской работы (прекратилось ее обсуждение в штабах 1-й и 2-й армий), и критерии оценки выгодности позиций. Это произошло потому, что хотя генерал-квартирмейстером русской армии оставался генерал-майор М.С. Вистицкий, доверием Михаила Илларионовича пользовался полковник К.Ф. Толь, не нашедший общего профессионального языка с Барклаем; он оттеснил Вистицкого и фактически исполнял эту должность, подчиняясь только главкому и лишь информируя генерала Беннигсена. Это было известно всей русской армии, включая иностранных волонтеров. "На полковнике Толе, как и раньше, лежал выбор позиций и принятие соответственных тактических мер. Таким образом, выбор позиции под Бородином и использование на ней войск также представляются в основном его делом", - утверждал Клаузевиц [26]. По русским источникам, найденная Бородинская позиция была рассмотрена и одобрена Толем и Беннигсеном, после чего этот выбор был утвержден Кутузовым.
  
  "Позиция, при которой я остановился при деревне Бородино, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством" [27], - в таких словах Михаил Илларионович 23 августа (4 сентября) сообщил царю о своём выборе места для генерального сражения. К сожалению, все четверо формальных и действительных участников принятия решения (Вистицкий, Толь, Беннигсен и Кутузов) не провели личной рекогносцировки отдаленной стороны местности, вынося свое суждение по обзору наиболее широкой - правой части позиции, и "крокам" - картографическим схемам и наброскам, привезенным корпусными квартирмейстерами 2-й армии без предварительного обсуждения в ее штабе. Вскоре это стало причиной досадных недоразумений на удаленном от Колоцкого монастыря (где в это время располагалась Главная квартира армии) левом закрылке.
  
  Впоследствии Бородинская позиция и клялась, и хвалилась. Наиболее характерным представляется лаконичный отзыв ревнителя наступления, князя П.И. Багратиона: "Всё выбираем места и всё хуже находим" [28]. Очень негативно отзывался о Бородинской позиции Л.Л. Беннигсен, называя её выбор "величайшей ошибкой, которую только можно совершить, действуя против Наполеона" [29]. Карл фон Клаузевиц полагал ее "весьма посредственной" [30]. М.Б. Барклай де Толли, наоборот, считал Бородинскую позицию в целом выгодной, указывая лишь на отсутствие природных подкреплений для левого крыла, которое он рекомендовал усилить устройством на Шевардинском холме сильного редута. Сообразно этому он предлагал укрепить и Старую Смоленскую дорогу, чтобы не допустить слишком глубокого проникновения врага в обход [31]. Аналогичное мнение в русской военной истории высказал генерал А.П. Скугаревский: "Выбор позиции русских у села Бородина был довольно удачен... Местность давала оборонявшемуся большие выгоды для упорной обороны, если бы только войска на позиции были распределены соответственно обстановке и естественные свойства местности были усилены искусственными сооружениями" [32].
  
  М.И. Богданович, развивая оговорки Барклая и основываясь на известном ходе и результатах Бородинской битвы, описывая местность, посчитал, что "центр и левое крыло Бородинской позиции не были прикрыты никакою местною преградою, и что левый фланг подвергался обходу по старой смоленской дороге. Следовательно - выносит он свой вердикт, - сия позиция вовсе не представляла важных местных удобств в оборонительном отношении, и даже могла повести (как действительно и случилось) к ослаблению левого крыла из желания воспользоваться выгодами местности на правом фланге позиции... Мы растянули армию на две лишние версты вправо от Горок, и через то в самом начале сражения лишили себя содействия целой трети войск" [33].
  
  Имеются, однако, основания полагать, что М.И. Кутузов и К.Ф. Толь исходили из другого, нежели М.Б. Барклай де Толли, М.И. Богданович и Л.Л. Беннигсен, более надежного, на их взгляд, представления об обороне. Они стремились в первую очередь обеспечить не ее жесткость в сочетании с лазейкой для перехода в контрнаступление, а глубину и вязкость вкупе с мерами по увлечению противника на тот сценарий действий, который русский полководец считал выгодным (обман). Главнокомандующий хотел "удавить" Наполеона в глубине обороны, "обволакивая" его ударный кулак своими резервами. В самом деле, было бы удивительным, если бы Михаил Илларионович, мечтавший обмануть Наполеона, не пытался сделать этого под Бородино, зато последующие оценки великого противоборства почему-то явно или не явно исходят из концепции "честного поединка", который в настоящей войне почти никогда не встречается. Идея, в своей сущности была не плохая, только по факту дурно исполненная вследствие лишней пассивности, плохого управления русской артиллерией, недоучета характера и возможностей французского противника, а также допущенной в районе Старой Смолянки квартирмейстерской ошибки, о которой забил тревогу штаб Багратиона.
  
  В этом свете достоинства и недостатки Бородинской позиции выглядят иначе. Если непредвзято рассмотреть эту позицию, корректируя современные данные по историческим сведениям о том, какова была Бородинская местность в начале XIX века, и учесть уже знакомые нам коллизии военных взглядов того времени, вырисовывается следующее. Эти достоинства и недостатки, отраженные и пережеванные в русской военно-исторической литературе, проистекают из той же самой разницы подходов к выбору места боя, с которыми оценивали расположение армии при Царевом-Займище. В отличие от той задумки Барклая, Бородинская позиция не обещала успеха в контрнаступлении и преследовании французского противника (буде таковое случилось), и была изрядно пересеченной и заросшей, как все прочие позиции, избиравшиеся до этого К.Ф. Толем. Однако препятствия для наступающих французов были сосредоточены на ней не только по фронту, но и в глубину, а в левой части фронта зияла по видимости удобная для атаки "плешь", - по сути, та же самая приманка для врага, что и относительно открытые при Царевом-Займище фланги.
  
  Только служил этот обман противника другой задаче, - не разделению войск Бонапарта и переходу русской армии в наступление, как у М.Б. Барклая де Толли, а втягиванию французов в долгий жестокий бой в глубоком мешке русской обороны на невыгодной и незнакомой им местности с целью их обескровливания. Поэтому Кутузов не согласился с предложением Барклая о создании усиленного редута у Шевардина, и в то же время противился оставлению этой высоты с целью сохранения максимальной глубины и необозримости русской обороны. Он не стал твердой ногой на шевардинской высотке, которую Барклай мыслил "ключом ко всей позиции", воротами контрнаступления, и вверг его в недоумение своим решением: "В случае нападения неприятельского сей фланг отступит и станет между упомянутою высотою и деревней Семеновскою; на сей предмет предписано было построение батарей и редутов. Я не постигал, почему сему движению надлежало исполниться при нападении неприятеля, а не заблаговременно" [34].
  
  Вот по какой причине, какую не постигал Барклай, выявляемой, если держать в уме настроения Кутузова и согласные с ними предпочтения Толя, становится понятным, почему "армия наша стала здесь не перпендикулярно наступлению противника, а следуя течению р. Колочи, под углом, подав значительно вперед левое и осадив назад правое крыло". Такое построение даже апологетами Михаила Илларионовича вроде Колюбакина толковалось как "неправильное и опасное расположение", вина за которое возлагалась на Беннигсена и Толя. Но ничего непостижимого тут нет, потому что этим приемом достигалось увеличение глубины обороны на наиболее вероятном направлении атак врага. Именно так и хотели расположить левый фланг - "поданный вперед и окруженный лесами" [35]. А вот в том, что он оказался подверженным обходу - виноваты квартирмейстерская ошибка подчиненных Толя и присущий новому главнокомандующему авторитарный и келейный стиль управления армией через доверенных лиц, не позволивший ее оперативно устранить. Теперь мы лучше понимаем, почему полковник Толь и раньше, при Барклае, стремился перекашивать боевой порядок, строя его в тесных местах. И, кстати, набивая себе руку, допускал те или иные, замечаемые то Ермоловым, то Барклаем, частные недочеты. Теперь же, хотя метода Толя победила, их стало некому вовремя замечать. Разъяснение, что же это была за ошибка, придется отложить до подробного описания Бородинской позиции и Шевардинского боя, где такое изложение будет наиболее органично.
  
  Сообразно поставленной задаче и пониманию способов ее решения, Бородинская позиция изобиловала естественными укреплениями как раз в той мере и степени, чтобы на ней можно было не только успешно защищаться, но гарантированно склонить Наполеона к атаке на определенном направлении. Её правый фланг упирался в Москву-реку, и был прикрыт впадающей в неё речкой Колочей. Та, сама по себе, не была бы существенным препятствием, особенно в жаркое лето 1812 года с его низкой меженью, если бы не её дрянные берега, сочетавшие в себе как полосу заболоченности, так и высокие, в пять саженей (до 11 метров), обрывы. Это вынудило французов даже у себя в тылу делать через Колочу мостки, что было практически невозможно под обрывами и высотами москворецкого фланга, на которых стояли русские войска [36]. За этими препятствиями заняла оборону 1-я Западная армия М.Б. Барклая де Толли.
  
  В центре, между деревнями Бородино и Горки, где обрывы были не так высоки, французам, кроме Колочи, пришлось бы перейти ещё и впадающий в неё ручей Стонец (Станица). Между этими речками находился узкий хребет, а за Стонцом - опять высоты, где русские оборудовали сильный укрепленный пункт на Курганной высоте. Левее центра в крутых берегах протекала почти высохшая тем летом речка Семеновка. В её нижнем течении правый берег был выше и командовал левым.
  
  Лишь южнее села Семеновского левый берег Семеновки поднимался, и там простиралась равнина, поросшая березовым и ольховым кустарником высотой до 1,5 аршин (три метра). Через этот кустарник, не являющийся серьезным препятствием, но все же расстраивающий порядки наступающих, принуждались пройти атакующие французы, вслед за этим оказываясь на расстоянии картечного выстрела от русских батарей на Семеновских (Багратионовых) флешах. Т.е. рассчитывалось, что выйдя из кустарника, они вынуждены будут строиться для продолжения атаки под артиллерийским огнем.
  
  Косвенное, углубляющееся в левый фланг русского фронта течение речки Семеновки с разветвлениями её притоков-оврагов, М.И. Кутузов и К.Ф. Толь использовали для того, чтобы создать здесь эшелонированную оборону. Она начиналась от прямой линии по высотам у села Шевардино (1-й рубеж). За ними находился простреливаемый кустарник (2-й рубеж). Овраги составляли 3-й рубеж. В соответствии с этой задумкой у Шевардино воздвигался редут. За кустарником - Багратионовы флеши. Близко к Семеновским оврагам также сооружались пехотные укрепления. За ними опять находилось удобное для обороны дефиле, - там стоят облесенные (Псарёвский лес) высоты, через которые проходила на восток Новая Смоленская дорога. На опушке и в этом лесу были поставлены гвардейский и артиллерийский резервы. Тут, на 4-м рубеже, в случае конфуза, можно было придержать врага (равно как в диспозиции Барклая де Толли при Царевом-Займище вражеский прорыв в глубину ограничивался протекавшей за русскими построениями болотистой речкой Сежа). "Высоты в расстоянии версты от фронта позиции и кустарник, тянувшийся от деревни Князьково к югу, давали возможность оборонявшемуся, в случае неудачи, задержаться" [37].
  
  На крайнем левом фланге, впритык к боевым порядкам 2-й Западной армии П.И. Багратиона, находился труднопроходимый, болотистый Утицкий лес, огибающий все левое крыло русской позиции. В этом лесу, позади Утицы, возвышаясь над Старой Смоленской дорогой, находился значительный, удобный для обороны курган. Кутузов повелел сделать в лесу засеки и завалы, прикрыл лес небольшими войсками. Казалось бы, оборона левофлангового леса и Старой Смоленской дороги была составлена по-военному интеллигентно: если Наполеон пожелает отделить часть своих сил на маневр, чтобы они увязли в мокром лесу, - пусть он это сделает! Лес был достаточно велик, чтобы как задержать наполеоновские войска, так и заставить их недопустимо долго маршировать в обход.
  
  Общий расчет был верным, но на деле труднопроходимость этой местности в представлениях М.И. Кутузова и его штаба была преувеличена [38]. Это заблуждение начало вскрываться с началом атак Наполеона на Шевардино и привело к необходимости перебросить на старую дорогу 3-й пехотный корпус генерала Тучкова 1-го с приданными ему 7 тысячами ратниками московского ополчения генерала И.И. Маркова и шесть казачьих донских полков генерала Карпова. Времени соорудить там укрепления, как то советовал Барклай, уже не оставалось. Первоначально же облесенное пространство у левой оконечности Багратиона занимали только егеря - четыре егерских полка. Высокий кустарник между Шевардинским редутом и Семеновскими флешами тоже был насыщен русскими егерями.
  
  Как видим, левофланговое направление самой природой было стеснено и неперспективно для прорыва и обхода французами, так же как и левый фланг в позиции при Царевом-Займище, который Барклай приоткрывал умышленно, придумав контрход. На вышеуказанные топографические факты и обстоятельства в левой части Бородинского поля указывал А.И. Хатов, полностью согласный с позиционным выбором М.И. Кутузова [39]. Клаузевиц отмечал: "Несколько пологих холмов, высотой до 20 футов, составляли вместе с многочисленными оврагами и полосами низкорослого леса такое запутанное целое, что трудно было разобрать, которая из двух сторон могла извлечь из него наибольшую выгоду" [40]. Позиция была вязкой, поистине "пробочной".
  
  Задача не допустить успешного обходного манёвра со стороны неприятеля, К.Ф. Толем и М.И. Кутузовым была практически (хотя и не безошибочно) решена, и Бонапарт "приглашался" для удара по 2-й армии Багратиона. Ревнитель своего старшинства, патриотический крикун-ксенофоб и невоспитанный писатель, попивший столько крови Барклаю, и увильнувший от него в Смоленске, получил наконец-то по заслугам, но не так, как ему мечталось. Михаил Илларионович жестоко, но справедливо втолкнул Багратиона обратно в те условия, в которых тот состоялся как полководец - Шенграбенского боя с многократным перевесом атакующего противника. Теперь вспыльчивый грузинский князь должен был пить кровь у французов, подаваясь назад только под нестерпимым давлением врага.
  
  Все изложенное заставляет склониться к мнению, что М.И. Кутузовым была избрана первоклассная, эшелонированная (хотя по иному принципу, чем выбирал места Барклай) позиция для обороны, и если ругать её, то совсем за другое. А именно за: 1) негодность и неподготовленность к контрнаступлению после удержания противника, что было прямым следствием тщательного выбора местности под узкую оборонительную задачу; 2) недоучет препятствий, которые её повышенная пересеченность и облесенность создадут не только французам, но и собственным действиям в обороне, - прежде всего для русской артиллерии. (Беспокойство по этому поводу хорошо прослеживается у А.П. Ермолова); 3) излишний оптимизм в представлении о густом и высоком кустарнике как существенном препятствии для французов, проистекавший из приверженности Кутузова тактике колонн, в то время как наполеоновские войска широко пользовались рассыпным строем и умели выходить из него в мощную атаку [41]; 4) за отсутствие позади другой хорошей позиции, на которой можно было бы удержаться близ Можайска. Лишь в последнюю очередь Бородинскую позицию можно порицать за неправильные представления о местности на левом закрылке, что является следствием плохого управления квартирмейстерской частью, а не природными недостатками топографии.
  
  В заключение заочной полемики с М.И. Богдановичем о достоинствах и недостатках Бородинской позиции, достаточно сказать, что обходной маневр французов, на который он ссылается в подтверждение своей точки зрения к успеху так и не привел. Зато пассивный, чисто оборонительный характер русских действий на Бородинской позиции с вполне проявившейся относительной слабостью русской артиллерии, а также сила и ярость французских атак на Багратионовы флеши, будто они не сдерживались никакими естественными препятствиями, - вещи давно общеизвестные. И они суть проявления профессиональной слабости другого рода: непонимания, что никакая выгодная местность не может искупить мнительного разделения сил и отказа от боевой инициативы. Именно отказ от проработки контрнаступательных возможностей при попытке построить оборону против всех мыслимых движений Наполеона, стал главной причиной возникновения ситуации, приведшей к невиданно большим потерям среди обороняющихся войск и неудовлетворительному для русской стороны исходу сражения на Бородинской позиции, вполне пригодной для того, чтобы удержать врага со значительно меньшими собственными потерями.
  
  Вопрос о пригодности Бородинской позиции для русского контрнаступления, можно ли было обойти очевидные к нему препятствия, возникшие при принятии предложенной К.Ф. Толем и одобренной М.И. Кутузовым постановке зауженной оборонительной задачи, целесообразно рассмотреть после описания известного хода Бородинской битвы. Сейчас же отметим лишь то, что если бы их вообще не было, то не было бы и в целом положительной оценки Барклая.
  
  Как видим, слабость русской позиции при Бородине заключалась отнюдь не в том, что её левый фланг между лесом и центральным курганом с батареей Раевского (первоначально известной как Шульманова батарея по имени командовавшего ею полковника Г.М. Шульмана) [42], был по видимости открыт для фронтального удара. Подобное мнение не выдерживает серьёзной проверки. Ибо, если нет места ни для обхода, ни для фронтального сближения войск, - нет и сражения. Наполеон тогда (чего, кстати, опасался Михаил Илларионович) мог не принять боя и пойти кружным путём на Можайск, чтобы отрезать русскую армию от Москвы и прижать её к Москве-реке. Это ему советовал маршал Даву [43].
  
  "Желаю, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюся, что, может быть, должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся", - так отписал Кутузов своему суверену Александру [44]. После чернового разбора Бородинской позиции, в этом суждении его легко понять. Даже при углубленном разборе не так-то просто выявить её оборонительные изъяны.
  
  Левый фланг основной позиции по предложению спохватившегося К.Ф. Толя и распоряжению Михаила Илларионовича был к утру 26 августа загнут назад, с юго-запада на юг, к оврагам и лесу, чтобы лучше применить его к местности. Это была вынужденная мера после того как подступающие наполеоновские войска завязали кровопролитное, истощающее сражение за шевардинскую позицию и двинулись в ее обход, выиграв у русской армии часть плохо прикрытого пространства на Старой Смолянке. Но благодаря большой естественной глубине обороны, Кутузов имел и использовал такую возможность. Это распоряжение компенсировало потерю и укрепило русские построения, исправив слишком косое, поначалу, расположение фронта и вынудив 2-ю армию ускориться с возведением семеновских укреплений [45]. Возникший "перелом" общей боевой линии в районе высоты Курганной не стал бы негативным моментом, если бы не другие, менее очевидные организационные и тактические просчёты.
  
  Авторитетное мнение о том, что этот перелом дал возможность французским батареям, действовавшим в районе левого фланга "поражать в тыл войска центра и правого фланга", было высказано А.П. Ермоловым [46], возглавившим контратаку на батарею Раевского. Вероятно, оно разделялось находившимся рядом с ним и погибшим в этой контратаке начальником артиллерии русской армии генерал-майором А.И. Кутайсовым. В XIX веке оно стало общепризнанным, используясь для обучения офицеров артиллерии (ведь его автор, находившийся в войсках 1-й армии М.Б. де Толли, а затем на батарее Раевского, сам наблюдал действия французских пушкарей). И всё же оно не вполне справедливо. Строго говоря, не "перелом" русской боевой линии под 30 градусов, а её дальнейшее "продавливание" наступающими французами в совокупности с недоработкой русского командования по части противодействия такому (весьма прозрачному) намерению противника, дало ему место для установки и время для эффективного действия батарей продольного (фланкирующего) огня.
  
  М.И. Кутузов вовсе не был таким неучем, чтобы совершать грубые позиционные ошибки. Изначально Наполеон не имел возможности установки фланкирующих батарей. Они оказались бы в поражаемой зоне (в те времена предельная дальность стрельбы полевой артиллерии составляла 2700-2800 м, а эффективная - не более 1100-1200 м ядрами и 500-800 м картечью) [47, 48]. К тому же, в ходе боя, русские сами могли использовать ломаную конфигурацию своей главной линии обороны для фланкирующего артиллерийского огня по атакующих Багратиона французам, если бы овладели инициативой и были к тому готовы.
  
  Поэтому в оценке условий для работы артиллерии следует склониться к мнению Клаузевица, что общая выгнутость русского фронта и охватывающее расположение французов привели к несколько большей концентрации французского огня в расчете по площадям [49]. Это не столь существенно и драматично, но при плотных строях 2-й линии и резервов, располагающихся в пределах максимальной дальности артиллерийских выстрелов, тоже не безобидно.
  
  Широкий взгляд Михаила Илларионовича на Бородинскую позицию был вполне адекватен и соответствовал его широчайшему образованию. Недостатки этой позиции были заключены не столько в ее топографических деталях, сколько в самой сути тактической концепции Кутузова-Толя, отдававшей всю инициативу противнику, но не способствовавшей массированию огня по его колоннам ни на одном из многочисленных рубежей природного оборонительного "мешка". Тем самым эта "зажатая и глубокая" тактика отдавала врагу не только мобильное, но и огневое преимущество, что не осознавалось ее авторами и подавляющим большинством их современников. В этом же направлении действовали все иные, допущенные русским командованием огрехи. С расположением основной массы русских войск и артиллерии на Бородинском поле, его инженерным оборудованием, переброской резервов в ходе сражения, - все было не так радужно, как рисует лубочно-патриотическая традиция. В этих важных сферах деятельности полководца обнаруживаются серьезные ошибки М.И. Кутузова, вызванные как его характерологическими особенностями и ограниченной (по сравнению с Наполеоном) физической функциональностью, так и недостатком современных военных знаний. В этих деталях и спрятался "бородинский" дьявол.
  
  Говоря об инженерном оборудовании Бородинской позиции, менее всего ошибок (как бы это не показалось странным) было сделано при строительстве батареи Шульмана-Раевского, Шевардинского редута и Багратионовых флешей, к которым приковано основное внимание критиков, указывающих на их слабость.
  
  Так, ещё Л.Л. Беннигсен предлагал построить на месте батареи Раевского круговое сомкнутое укрепление, вооруженное 24-36 батарейными (12-фунтовыми) орудиями, стремясь создать условия для использования русского перевеса в тяжелой артиллерии. Но М.И. Кутузов предпочел мнение К.Ф. Толя о целесообразности сооружения люнета с 18-ю пушками, который был вооружен разнородной батарейной артиллерией, включая единороги [50]. По совету того же Толя, у Шевардино был сооружен пятиугольный редут на 12 орудий. Сооружение Багратионовых флешей также оценивается как весьма плохое [51]. Фактически это были два люнета - северный и южный, на 7 и 11 орудий соответственно, и позади северного люнета - редан на 5 пушек, служащий для обстрела пространства между люнетами и крайнего левого фланга к лесу. Так их и называли французы: "les redants" [52].
  
  О неисполнении рекомендаций Л.Л. Беннигсена очень сокрушался И.П. Липранди, генерал-квартирмейстер 6-го пехотного корпуса, сооружавший по указанию К.Ф. Толя центральную батарею. Он впоследствии считал даже, что "если бы, относительно этого пункта последовали совету Беннигсена, и, вместе с тем, не ломали линии и оставили 6-й и 7-й корпуса на первоначальных местах, то битва была бы самая решительная в нашу пользу и, как предсказывал Беннигсен, могла иметь исход Полтавской... Эта высота, укрепленная так, как предлагал он, крайне затруднила бы подступ к Семеновским флешам, жестоко поражая неприятеля во фланг" [53].
  
  Однако же, относительная слабость батареи Раевского и Шевардинского редута была нужна Кутузову, чтобы вовлечь Наполеона в бой на левом фланге русских войск, где главным "поражающим" врага рубежом мыслились как раз Семеновские или Багратионовы флеши. Зачем тогда дополнительно затруднять доступ противника к ним? Следует думать, что колебаниями между необходимостью инженерного усиления русских позиций и опасностью "направить Наполеона" в другую сторону от замысла обороны, как раз и была вызвана задержка в строительстве центрального укрепления, а также отказ от его вооружения мощной и многочисленной артиллерией.
  
  Можно было, конечно, усилить Курганную высоту по тому типу, как предлагал генерал Беннигсен, но тогда Бонапарт вряд ли проигнорировал бы столь сильную центральную и фланкирующую позицию. К переносу его атакующих усилий на русский центр могли способствовать и слишком сильные шевардинские и семеновские укрепления, а русский главком этого не хотел. И тут, учитывая известный нам ход сражения, он оказался прав. Сразу врубившись в центр, ближе к путям отступления русской армии, Наполеон мог создать более опасный ход боя. Михаил Илларионович, как высший руководитель инженерных работ, недоработал вовсе не тут, а в других местах Бородинского поля.
  
  Намерение Михаила Илларионовича противодействовать даже иллюзорным французским замыслам привели к некоторым лишним работам. "Было сооружено цепное укрепление у леса, за правым крылом позиции. Эта постройка, обращенная фронтом к реке Москве, не могла принести никакой пользы" [54]. Очевидно, это было сделано под впечатлением от смоленского маневра Наполеона через Днепр, в опасении, что он сможет так же неожиданно "рокироваться" через Москву-реку на север. В то же время, как упоминалось, не были обеспечены укреплениями дефиле на Старой Смолянке; не были сооружены замаскированные спуски и мостки в нижнем течении Колочи, что привело к невозможности перебросить на западный берег речки ничего, кроме конницы, и не дало превратить рейд Платова и Уварова в полноценный контрудар; пехота первой линии не была прикрыта шанцами и брустверами, хотя это предполагалось сделать по сведениям И.П. Липранди и М.И. Богдановича [55, 56].
  
  Невзирая на желание быть атакованным Наполеоном слева и подготовку такого сценария битвы, М.И. Кутузов продолжал опасаться быть атакованным справа. Вскрывая причины излишнего внимания и настороженности Михаила Илларионовича к своему правому флангу, продолжавшемуся почти до самого конца Бородинского противостояния, следует упомянуть малоизвестные факты, давно указанные Н.П. Поликарповым, Б.М. Колюбакиным и А.В. Геруа.
  
  Так, 23 и 24 августа состоялись бои правого (северного) арьергарда 1-й русской армии под командованием генерал-майора барона Крейца в деревнях Мышкино и Глазово (северный берег Москвы-реки), причем в последнем случае неприятельский отряд был довольно сильный, и стремился отрезать Крейца от Бородино [57]. Кроме того, в своих арьергардных боях центральный русский арьергард П.П. Коновницына "был обходим неизменно с правого своего фланга" [58]. Это давало поводы думать, что главные силы Наполеона находятся на Новой Смоленской дороге и к северу от неё, и объясняет, почему Кутузов придал преувеличенное значение фортификационной обороне своего правого фланга со стороны Москвы-реки, хотя основные силы французской армии 25-го августа обнаружили себя южнее. Даже поведение противника в Шевардинском бою не давало безошибочных оснований полагать, что враг продолжит свои атаки на этом фланге, особенно получив возможность обозреть Семеновскую местность с Шевардинских высот.
  
   Вместе с тем Скугаревский указывает на шаблонность подхода русского командования к укреплению Бородинского поля. При косом расположении позиции к путям наступления противника и собственного отхода тактикой того времени рекомендовалось выставленный вперед фланг укреплять редутом, а отставленный назад и приближенный к собственным путям отступления - открытыми с горжи укреплениями, "чтобы в случае потери их облегчить резервам вновь овладеть ими". Шевардинский редут и правофланговые Масловские люнеты были построены в буквальное исполнение этих рекомендаций [59].
  
  Затем, как давно стало известно, - вследствие малого времени на разведку Бородинской позиции (вот тебе, бабушка, и политический популизм с прекращением работы квартирьеров в Гжатске), её схемы (кроки), выполненные К.Ф. Толем и его сотрудниками, оказались весьма не точны. "Келейная" организация управления армией, где штабные влияния не были включены в законные рамки, и где ответственность была возложена на одних, а доверие даровано другим, не могла не отразиться на деле, особенно при условии, что отяжелевший телом главнокомандующий был лишен возможности личным повсеместным присутствием в бою и личным вмешательством на месте предупреждать неизбежные скрещивания противоречивых распоряжений, отдаваемых разными лицами равного фактического значения от имени единого главнокомандующего" [60]. Тем же образом, Кутузов не имел возможности лично и дотошно проверить полученные им от армейских квартирьеров сведения.
  
  В результате, ошибки, допущенные при выборе и разметке Бородинской позиции К.Ф. Толем, сначала укрылись от внимания главнокомандующего, а затем были заретушированы исходящей от того же Толя и прочих лиц из ближайшего окружения Михаила Илларионовича, панегирической исторической традицией. Они же, касательно основной русской позиции, были таковы, что ее общее протяжение оказалось преуменьшенным на 1 версту (6,5 верст указанных Толем против 7,5 верст истинного расстояния), а избыточная пересеченность и угловатость "прилизана". Неудобства и невыгоды для Наполеона в нападении на правый русский фланг, поначалу вовсе не такие очевидные, были рельефно проявлены не на первоначальных схемах, а последующей ретушью, проведенной при переведении "сколков" и набросков русской позиции в красивые, "парадные" планы, начиная с 1814 года [61]. Это не могло не сыграть некоторой роли в излишнем пренебрежении полевыми укреплениями в центре и на левом фланге Бородинской позиции, в пользу возведения их в местах, где они не пригодились в ходе сражения. И это досадно, потому что времени на возведение необходимых сооружений у русской армии с вечера 22 августа, когда она пришла на позицию, было достаточно. В первую очередь досада касается Багратионовых флешей, скупо намеченных и не оконченных в силу того, что никто не подумал добавить на их строительство личного состава из 1-й армии в то время как значительная часть 2-й приняла участие в Шевардинском бою [62].
  
  Наиболее остро чувствовал общую протяженность русской позиции Л.Л. Беннигсен, не считавший Колочу и её обрывы непроходимыми, а потому активно занимавший внимание Кутузова требованиями усиленного фортификационного укрепления обоих флангов и подвергший резкой критике К.Ф. Толя: "Толь, при выборе позиции, удовольствовался прикрытием фронта несколькими маленькими, плохонькими речками, которые можно перейти в вброд в любом месте, и оставил без опоры оба крыла, полагая, что несколько худых полевых укреплений, возведенных наскоро, достаточны для их прикрытия... Обратите внимание на то, что расстояние от крайней батареи нашего правого фланга до таковой на нашем же левом фланге... составляло более шести верст, так что войска и резервы одного крыла никогда не могли вовремя поспеть на помощь другому крылу, что и случилось 26 августа". Михаил Илларионович, однако, прислушался к Леонтию Леонтьевичу лишь в создании полевых укреплений правого фланга (то есть, в наименее полезной части его предложений), где севернее Горок были построены 4 батареи на 32 орудия и 1 пехотный ложемент, а в остальном доверился себе и Карлу Федоровичу, вынудив пораженного генерала к замечанию: "Полковник Толь совершенно овладел умом князя Кутузова" [63].
  
  Получается, Кутузов думал, что "левое" и "правое" операционные направления на Бородинской позиции расходятся не так широко, как это было в действительности, и он не так далеко отвлекает свое внимание и силы от левого фланга. При этом он видел в центре и справа больше угроз, чем видим сегодня мы на наших картах и планах, а слева - наоборот, меньше. Наибольшей из этих угроз считался удар в русский центр, который в случае успеха по кратчайшей линии проводил Наполеона на Новую Смоленскую дорогу и давал ему преимущество в организации параллельного преследования разбитых русских войск [64]. Хуже того, при повороте части прорвавшихся французских сил в тыл 1-й русской армии могло произойти её отбрасывание в "мешок", в треугольник Колоча - Москва-река, чему мог содействовать вспомогательный удар Бонапарта с севера через Москву-реку, оттуда, где русских войск вообще не было, и предотвратить его было нечем. И хотя Н.А. Окунев убедительно доказывал, что такое окружение не могло произойти при прорыве наполеоновских полчищ по Старой Смоленской дороге [65], при прорыве врага через центр, по кратчайшей линии к путям отступления русской армии, это могло стать реальностью. В то же время, недооцененная угроза обхода на левом закрылке прояснилась только с Шевардинским боем, к концу дня 24 августа.
  
  Вот чего боялся Кутузов, а вовсе не того, что французы "попрут" прямо на правый русский фланг, карабкаясь на колоченские обрывы, и почему он так манил противника к себе налево, отказываясь от серьезного фортификационного оборудования левой части Бородинского поля. Именно поэтому главные русские силы, 1-я армия М.Б. Барклая де Толли были сосредоточены справа, там, где они могли оказаться в центре сражения, готовые "на короткой руке" податься в любом направлении.
  
  При этом русский главнокомандующий рассчитывал вышеописанного сценария битвы избежать. Также, в отличие от Беннигсена, Кутузов отчетливо понимал, что желанную для Леонтия Леонтьевича оборонительную позицию шириной не более 3-4 верст найти практически невозможно, а Бородинская такова, что сразу по всем направлениям Бонапарт атаковать не будет, и, начав бой, уже не сможет радикально переменить направление своего удара. Если французы нанесут главный удар по 2-й армии Багратиона, как он им предлагает, то ставший пассивным правый фланг можно будет использовать для подкрепления активного точно так же, как если бы русские силы были эшелонированы в глубину. Но вот только в оценке недостаточной скорости этого маневра прав оказался не он, а Беннигсен. Иллюзорная надежда оказаться сильным "и там и сям" привела к тому, что Михаил Илларионович отказался от решения дилеммы, которую Клаузевиц полагал очевидной: "одно из преимуществ позиции русских заключалось в том, что это (атаку французов на левый фланг) можно было предвидеть с полной уверенностью" [66].
  
  Хотя Б.М. Колюбакин, вопреки многочисленным свидетельствам и фактам, рискнул заявить, что Михаил Илларионович такого предвидеть не мог [67], это была классическая самонадеянность. Нельзя было думать, что при помощи рокадного маневра, начатого после открытия сражения, можно прикрыть те точки, куда бросится Наполеон, заблаговременно производивший концентрацию своих сил на одном решающем направлении. Она привела к фатальному неумению русского главкома использовать крупнейшее преимущество Бородинской позиции, которое он сам хорошо понимал, но не сумел правильно задействовать. Вероятно, над Михаилом Илларионовичем довлел его дунайский опыт. Там он успешно перемещал войска по удобному северному берегу реки. Турки же, на неудобном южном, этого делать не успевали.
  
  При поверхностном взгляде на военное дело, принятый Кутузовым вариант расположения войск на поле боя обеспечивал их маневр во все стороны, суля выгоды на все случаи течения битвы. Михаил Илларионович, вообще любящий создавать многочисленные резервы, пришел к нему тем более охотно и быстро, что он по-прусски любил держать войска в полной готовности в плотных колоннах и строях, на что солдаты охотно идут лишь при чувстве своего стояния на передовой. К такому решению располагали и особенности Бородинской позиции: в глубину она становилась все более узкой и пересеченной, там резервы оказывались на путях отхода войск левого фланга, что всегда нехорошо. Зато перемещение русских корпусов вдоль линии фронта обещало быть организованным и быстрым, как в силу её малой длины, так и по той причине, что они уже загодя были развёрнуты как во фронт, так и для флангового движения колоннами.
  
  Если бы военное искусство того времени состояло только в тщательном учете всех возможностей противника и выборе лучшей позиции для обороны; в её соразмерном укреплении и удобстве манёвра дивизиями с одного фланга на другой, из глубины на передовую, - для кутузовских войск, даже при ошибках Толя, дело было бы "в шляпе". Но, во-первых, одной только обороной и на оборонительных позициях войны выигрываются редко. Во-вторых, из набора оперативных возможностей противника надо уметь выбрать ту, которой он действительно воспользуется, и противодействовать именно ей, а не всем его возможностям сразу, оставляя себя без остроты реакции на действительное событие и без превосходства сил в этом единственном, решающем месте. И в-третьих, в отличие от своего русского "коллеги" с таким же, как у него самого, артиллерийским образованием, Наполеон пришёл к умению манёвра огнём, для чего иначе организовал свою артиллерию.
  
  По своим свойствам маневр огнем осуществляется быстрее, чем маневр войсками. Из этого следует окончательный и обескураживающий вывод о том, что тактическая задумка Кутузова для эффективного противодействия Бонапарту при нанесении им удара по левому флангу русской позиции (к чему он сам корсиканца приглашал), не годилась. Даже если бы не было сделано ошибки в счислении общей протяженности русской позиции, никакой "маневр ногами" не обеспечивал необходимой быстроты реакции на это событие. Задачу надо было решать иначе.
  
   Это интуитивно чувствовал Беннигсен, многократно знакомый с ревом французских пушек и напором плотных колонн наполеоновских войск. Поэтому, по мере прояснения обстановки, он отказался от части своих первоначальных замечаний, и с момента Шевардинского боя, заручившись согласием Барклая и Багратиона, стал настойчиво предлагать Михаилу Илларионовичу предварительную перегруппировку русских войск с целью усиления угрожаемого левого фланга: "Во время этого дела я отправился на наш левый фланг к князю Багратиону... Он вполне разделял мое мнение, что Наполеон с главными своими силами сделает главное нападение на наш левый фланг; он предвидел то, что последует, если наша армия будет оставаться в занимаемой ею позиции, именно, что наше левое крыло будет оттеснено с потерями. Я обещал ему представить главнокомандующему всю опасность, которая грозит части нашей армии. По моем возвращении, я отправился к кн. Кутузову и дал подробный и точный отчет всего осмотренного и замеченного мною. Я ему повторил предложение, сделанное накануне, сократить нашу боевую линию, приблизив правый фланг" [68]. Аналогичное мнение составил себе Клаузевиц [69].
  
  Но тяга Кутузова к попыткам решения комплекса задач на все превратности войны и случаи военно-политической жизни, была неистребима. Хотя опасения и настойчивость генералов несколько встревожили его, он ничего не сделал. Никаких распоряжений не последовало. Впрочем, Скугаревский замечает, что ночью, на тесной и загроможденной войсками позиции исполнять крупное фланговое перемещение было рискованно. Сопутствующая ему путаница и перемена полос обороны, к которым уже привыкли войска, могли плохо сказаться в ходе боя наутро следующего дня [70]. То есть, время было уже упущено. Чтобы сделать движение полезным и неожиданным для Наполеона, следовало проводить его уже тогда, когда оно начало обсуждаться. Ничто не может заменить деятельной воли главнокомандующего, а ее не было. Согласования и попытки переупрямить главкома не успевали за событиями. Впереди были не турки, которые позволили это сделать под Слободзеей, а французы. Остается сожалеть, что компромиссного решения, - вместо общего движения перебросить ночью налево еще один, 2-й или 4-й корпус, также не было принято.
  
  В этих отношениях М.И. Кутузов он отступил на шаг назад от Барклая. Как верно заметил генерал А.А. Свечин, он "значительно уступал в военном отношении" Барклаю, "еще менее Барклая рассчитывал на тактическую победу над Наполеоном" и организовал Бородино "не как борьбу за победу, а как великое, требуемое политикой кровопускание" [71].
  
  Упустив стратегические возможности, вытекавшие из своевременной перемены операционной линии, оказавшись по совершенно правильному суждению Бутурлина в положении, когда "в такой близости от столицы нельзя было спасти оную иначе, как победою" [72], Михаил Илларионович и на поле готовой грянуть битвы недостаточно поработал на победу. "При счастливом отпоре неприятельских сил, - гласила диспозиция Кутузова от 24 августа, - дам собственные повеления на преследование его" [73]. Ничего, однако, в план будущего сражения для развития подобного хода событий заложено не было. Более того, Наполеон с легкостью мог встать на рубеже отбитого им Шевардинского редута и Колочи в такую же эффективную оборону. Для этого избранная К.Ф. Толем местность благоприятствовала не только русским, но и французам. Возвращаясь к мытарствам К.Ф. Толя при М.Б. Барклае де Толли, за выбор "обращенной в другую сторону" позиции у Дорогобужа, мы видим, что и при Бородино он избрал точно такую "обратимую" позицию; но при М.И. Кутузове не возникло и тени порицания за это.
  
  Наполеон своим наметанным глазом отданного ему выгодного рубежа не пропустил. В самых ранних описаниях Бородинской битвы отмечается: "неприятель перед линией своей построил несколько укреплений" [74]. Шевардинский редут, располагаясь посередине боевой линии между Утицей и Горками, был хорошей точкой обозрения событий, должных развернуться на главном направлении поля боя, и Наполеон избрал его местом своего пребывания. Обстоятельство это хорошо описывается И.П. Липранди, приведшим по этому поводу целый ряд свидетельств, хотя и сумбурно подобранных, поскольку он преследовал при этом совсем другую цель, - доказать пассивность и чуть ли не деморализацию Наполеона [75]. То же сообщает и А.П. Ермолов [76]. Со стороны Бородина, где располагались войска Мюрата, высоты, с которых далеко наблюдалось поле боя, также остались за французами. "Нельзя представить более благоприятной для наблюдения позиции, чем та, где мы находимся, - повествует Ц. Ложье, - прежде всего бросается в глаза позиция русских; она образует половину амфитеатра, или полукруг, кривая которого соответствует на другой стороне месту, где находится Наполеон. Находясь на левом фланге этого полукруга я вижу перед собой в далеком расстоянии густой лес... Из этого леса все время вырываются громадные столбы огня, сопровождаемый страшными ударами... Под блеском солнца сверкает оружие и амуниция пехотинцев и кавалеристов, марширующих навстречу одни другим" [77].
  
  Как метко, и надо полагать, неожиданно для себя, заметил Б.М. Колюбакин, отданная Наполеону западная сторона "обратимой" Бородинской позиции существенно облегчила ему сосредоточение подавляющих сил против левого фланга русской армии, подав возможность обеспечить себя всего одной дивизией, которая составила на все время сражения "неподвижную ось всего маневра" французов. Ее позиция была прикрыта болотистым левым притоком Колочи, - речкой Войной. После такого признания, превосходные эпитеты, расточаемые профессором Колюбакиным в адрес М.И. Кутузова: "хитрый и тонкий", становятся похожи на унылую лесть, а его же восхваления Наполеона - "величайший военный гений!" - избыточными [78]. Ибо, какой полководец не подобрал бы такой подарок? Ну, разве что еще более хитрый и тонкий, чем Михаил Илларионович...
  
  Вот чем возмущался Барклай, пытаясь доказать главнокомандующему, что Шевардинский редут надо всемерно укрепить и не оставлять ни в каком случае, утверждая, что "последствие доказало, что надлежащее укрепление сей высоты доставило бы сражению совершенный успех" [79]. И тут он был больше прав, чем не прав. Врагу отдавались крупные высоты и пространства для маневра, а русские войска вгонялись в лесные дефиле и овраги, довольствуясь высотками с обзором не намного дальше дистанции огня. Главной и единственной русской точкой дальнего наблюдения была колокольня Бородинской церкви, удерживаемая подразделениями 1-й армии Барклая, но в самом начале сражения лишились и ее. Отдавая одну активную позицию для контрнаступления и обзора, следовало найти и подготовить другую, чтобы не захлебнуться с ним точно так же, как это случилось с наступлением противника. Но ничего подобного ни сделано, ни предложено штабом Кутузова не было. Вместо этого, нашли две пробки, одну из которых (поуже) забрали себе, а вторую (пошире) подарили Наполеону; французский штопор погнулся, а своего - и вовсе не запасли!
  
  На случай же "неудачного дела", - всё было продумано гораздо основательней: "генералом Вистицким несколько дорог открыто... по коим армии должны будут отступать" [80]. По карте таких путей видно три: новая и старая смоленские дороги плюс хорошая тропа, идущая между ними. За спиной русской армии Новая "дорога на Москву была настолько широка, что русские могли следовать по ней двумя колоннами, рядом с которыми еще оставалось место для движения их артиллерии... что чрезвычайно облегчало и обеспечивало отход армии" [81].
  
  Всегда придававший большое внимание действиям артиллерии А.П. Ермолов в своих "Записках" с момента описания прибытия к армии М.И. Кутузова перестает критиковать К.Ф. Толя, поскольку это бросило бы тень и на главнокомандующего. Тем не менее, описывая позицию при Бородине, он безлично указывает те же позиционные детали, за которые генерал-квартирмейстер подвергался порицанию М.Б. Барклая де Толли: на широкую и глубокую долину перед батареей Раевского "совершенно от нас сокрытую" (что объясняет, зачем были нужны единороги на этой батарее); "глубокую лощину, неудобную для сообщений" в ближнем тылу 2-й армии [82] и т. д. По оценке личных качеств Карла Федоровича Ермолов солидаризуется с Л.Л. Беннигсеном [83]. Эти моменты легко сравнить по тексту "Записок" Ермолова и "Писем" Беннигсена, их подтверждают в своем описании местности М.И. Богданович и А. И. Хатов [84, 85].
  
  Очевидно, на эти существенные местные изъяны для действия и транспортировки русских пушек, в штабе Кутузова не обратили внимания, увлекаясь глубиной природных препятствий для усиления обороны и завлечением на эти препятствия Наполеона. Стоило Бонапарту потеснить русский левый фланг, и условия для действия артиллерии ещё больше менялись в его пользу. И уж конечно, никакие достоинства будь какой позиции, если только она не представляет собой игольное ушко, не избавляют полководца от необходимости решать следующую после её выбора задачу - сосредоточения собственных сил на наиболее угрожаемое направление, стремление к которому покажет накануне битвы противник. Но этого-то М.И. Кутузов, цепляясь за иллюзорную возможность одновременного отражения всех угроз, и опасаясь быть обманутым Наполеоном, - делать не хотел.
  
  Русская, весьма хорошо примененная к местности диспозиция Бородинского боя от 24 августа, - не вполне артиллерийская и не наступательная, зато универсальная, - вполне могла быть изменена как в сторону усиления действий собственной артиллерии, так и упрочена перегруппировкой сил навстречу Наполеону, готовившему удар против левого русского фланга. Он начал зримо определяться в ходе французских перегруппировок 25-го числа. "С колокольни Бородина видно было, как французы все боле подавались вправо" [86]. К сожалению, из-за мнительного, застревающего, и при том властного образа мышления М.И. Кутузова, этого не произошло. Не смотря на декларацию главнокомандующего: "В сем боевом порядке намерен я привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям" [87], действовать сообразно движениям противника у него не получилось: во всех основных соображениях он предпочел остановиться на той подробной картине, какую сам себе нарисовал.
  
  Поэтому в течение последних суток перед Бородинским сражением нарастало несоответствие универсального позиционного плана Михаила Илларионовича характеру конкретных действий Наполеона. Когда почти все французские ружья и пушки уже смотрели в грудь солдат 2-й армии Багратиона, русский главком все ещё ждал развития умозрительно видимых им угроз. За это предстояло расплатиться лишними тысячами жизней его солдатам и офицерам. В конце концов, за это России пришлось расплатиться Москвой.
  
  Это несоответствие пытались либо игнорировать, либо объяснять. Б.М. Колюбакин, пытаясь дать такое объяснение, всячески выводит из-под огня критики М.И. Кутузова и демонизирует К.Ф. Толя: "Изучение документов Бородинской операции, особенно исследование вопроса выбора позиции и расположения на ней войск, приводит нас к убеждению, что руководительство Толя расположением войск не обнаруживает в нем понимания идей и оснований военного искусства, заложенного у нас Петром Великим и продолжаемого и развиваемого Румянцевым, Потемкиным и Суворовым, ни того искусства, которое зародилось на западе в конце 18-го и расцвело в 19-м столетии в руках гениального французского императора. В централизации квартирмейстерской части и обязанностей, в порядках расположения армии под Бородиным, в пассивности этого расположения, в расположении войск линиями, хотя бы и несколькими, - во всем этом Толь является рутинером и рутинером того отжившего учения о боевых порядках и о ведении боя, которое крепко привилось у нас с воцарением императора Павла, будучи слепо заимствовано от вербовочных армий Западной Европы" [88].
  
  Но, позвольте, разве Кутузов был подчинен Толю? Разве нельзя было лучше драться на избранной Толем позиции, вовремя поправив его недочеты? Или, может быть, Толь, как дракон рыкающий, стоял над главнокомандующим при отступлении от Царева-Займища и Гжатска, требуя остановиться при Бородине? Разве Карл Федорович отвечал за избыточную централизацию квартирмейстерской части, не позволившую своевременно адаптироваться к местности отдельным флангам и корпусам русской армии? Нет. Мы знаем, что такое положение штабных дел было определено приказом главнокомандующего, стремящегося присвоить себе все рычаги принятия решений, забрав их и у Барклая, и Беннигсена. Как тут же признает Б.М. Колюбакин, "полковник Толь пользовался безграничным доверием М.И. Кутузова... был силен у Кутузова, что сам был докладчиком и исполнителем, и что Кутузов не доверял и не любил Беннигсена". Неужели Михаил Илларионович вопреки собственной воле непомерно приблизил Толя к себе? Как возникли, вопреки военной субординации, такие придворные, фаворитические отношения? При Барклае не было подобного. Зачем же Б.М. Колюбакин порочил генерала Барклая, чтобы запеть такой печальный псалом о полковнике Толе? Списать большинство несуразиц на К.Ф. Толя не получается, и заявления будто "он еще был чужд тактическому искусству французской армии" [89] бьют не столько по Карлу Федоровичу, сколько по Михаилу Илларионовичу. Это он, как главнокомандующий, оказался чужд французскому тактическому искусству, не смотря на участие в разгромной для России кампании 1805 года и свои глубокомысленные письма в адрес адмирала Траверсе с обсуждением кампании 1806-1807 годов, ведомой Л.Л. Беннигсеном.
  
  
  1. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 228, 229.
  2. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
  3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 163.
  4. Деккер К. История артиллерии. СПб.: Тип. Х. Гипце, 1833. с. 107, 109.
  5. Слезин О.А. Артиллерия в Бородинском сражении: новые исследования // Война и оружие: Новые исследования и материалы. Труды Третьей международной научно-практической конференции 16-18 мая 2012 г. СПб., 2012. Ч. III. C. 227, 229.
  6. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Т. 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 29-31.
  7. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1. Док. N 183. С. 150.
  8. Там же. Док. N 458. С. 376.
  9. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Т. 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 32.
  10. Марченко В.Р. Автобиографическая записка государственного секретаря Василия Романовича Марченки. 1782-1838 // Русская Старина. Т. 85. 1896. N 3. С. 480.
  11. Дивов П.Г. Повествование о царствовании императора Александра I, для него одного писанное // Русская Старина. Т. 100. 1899. N 10. С. 87.
  12. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С. 6.
  13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 162.
  14. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 168.
  15. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 163.
  16. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 169.
  17. Там же. С. 170.
  18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 170. С. 139.
  19. Там же. Док. N 113. С. 97.
  20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 143-144.
  21. Глинка С.Н. Записки С.Н. Глинки. СПб.: Издание редакции журнала Русская Старина, Тип. Товарищества "Общественная Польза", 1895. С. 254.
  22. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие. С. XX.
  23. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 223.
  24. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 11-23.
  25. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 80. С.88.
  26. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 72.
  27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 157. С. 129.
  28. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 101. С. 109.
  29. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.73.
  30. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 75.
  31. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 17. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 24-25.
  32. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 21.
  33. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 141-142.
  34. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
  35. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 261.
  36. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 169-170.
  37. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 11.
  38. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 29-32.
  39. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С. 17-18.
  40. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 77.
  41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, комментарий 1 к док. N 113. С. 97.
  42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 142-143.
  43. Там же. С. 165-166.
  44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 157. С. 129-130.
  45. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 9.
  46. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 187. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 78.
  47. Нилус А.А. История материальной части артиллерии. Т. 2. История материальной части полевой артиллерии XIX века. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1904. С. 26.
  48. Хомченко С.Н. Археологические находки боеприпасов как источник изучения бородинского сражения. Русские позиции // Бородино в истории и культуре. Материалы Международной научной конференции, Бородино, 7-10 сентября 2009 г. / Сост. А.В. Горбунов. - Можайск, 2010.
  49. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 77.
  50. Хомченко С.Н. Археологические находки боеприпасов как источник изучения бородинского сражения. Русские позиции // Бородино в истории и культуре. Материалы Международной научной конференции, Бородино, 7-10 сентября 2009 г. / Сост. А.В. Горбунов. - Можайск, 2010.
  51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 141, 143.
  52. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 13.
  53. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие. С. XIII.
  54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 143.
  55. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 13.
  56. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 145.
  57. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 471, 475.
  58. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.21.
  59. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 7-8.
  60. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.13.
  61. Там же. С. 15.
  62. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 265.
  63. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 72-73.
  64. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 16.
  65. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 186-192.
  66. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 93.
  67. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 269.
  68. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 74.
  69. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 77.
  70. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 23-24.
  71. Свечин А.А. Стратегия. М.: Государственное военное издательство, 1926. С. 134.
  72. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. СПб.: Военная Тип., 1837. Ч. 1. С. 246.
  73. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173. С. 142-143.
  74. Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. СПб: Тип. В. Плавильщикова, 1819. С. 100.
  75. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 30-32.
  76. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 186. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 77.
  77. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 138-139.
  78. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. 1912. Т. 151. С. 267, 269.
  79. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 13-14. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
  80. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173. С. 143-144.
  81. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 91.
  82. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 130, 184. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 21, 76.
  83. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 72.
  84. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 142.
  85. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С. 19.
  86. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 223.
  87. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173. С. 141.
  88. Колюбакин Б.М. 1812 год. Избрание М.И. Кутузова главнокомандующим всеми армиями, приезд его в армию и первые дни его деятельности // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 7. С. 26-27.
  89. Там же. С. 24-26, 261.
  
  
  6.2. Шевардинский бой.
  
  23 августа 1812 года, после трехдневного ненастья, ставшего очередным испытанием решимости Наполеона продолжать русский поход, он всеми своими силами выступил вперед из Гжатска. Маршалы Ней и Мюрат роптали, корпуса великой армии, все хуже снабжаемые, принуждаемые жить грабежом, теряли много людей отставшими и больными. По изложению М.И. Богдановича, Бонапарт даже пообещал своим сподвижникам: "Ну, делать нечего! Если погода не переменится, то мы не пойдем далее!" [1].
  
  Злодейка-погода, однако, улучшилась, а злоключения еще серьезно не сказались на боеспособности французской армии. В тот же день русский арьергард генерал-лейтенанта П.П. Коновницына был атакован авангардом Мюрата при деревнях Твердики и Гриднево. После долгого и упорного боя, в ночь на 24-е число, Коновницын отступил к Колоцкому монастырю. Уже в четыре часа утра боевые действия начались снова [2].
  
  Коновницын, понимая, что имеет дело не с отдельным, идущим впереди французской армии отрядом, но с головой мощного потока, "отослал назад пехоту с тяжелой артиллерией" (во избежание её захвата) и "требовал умножения кавалерии" [3]. Эти распоряжения быстро оправдались и позволили ему уничтожить три эскадрона гусар легкой кавалерийской бригады генерала П. Мурье в бою при деревне Валуево. Однако, ввиду дальнейшего поспешного отступления Коновницына, который ясно видел "полную невозможность не только удержать, но и задержать временно противника", за этот успешный бой (за 24-е августа центральный арьергард имел в потерях 2 убитых, 17 раненых и 29 лошадей) [4] никто не был награжден.
  
  Отгадка скупости главнокомандующего, вероятно, состоит в том, что, помимо, Шевардинского, на левом берегу Колочи должен был строиться Бородинский редут, прикрывающий от внезапностей центр и правый фланг русской позиции, что из-за быстрого отступления арьергарда стало невозможным [5]. Это обстоятельство, нарушившее 1-ю линию обороны, как ее себе представлял М.И. Кутузов, должно было направить его к размышлениям о возможности отступить с Шевардинской позиции, что сообщает Барклай. Заодно оно может объяснить опоздание с началом постройки батареи Раевского, которая по первоначальным замыслам полководца не входила в 1-ю линию, где велись первоочередные работы.
  
  Вслед за этим французы "в больших колоннах пехоты, кавалерии и артиллерии" подступили к едва завершённому Шевардинскому редуту, защищавшемуся войсками из состава 2-й русской Западной армии под командованием генерал-лейтенанта А.И. Горчакова 2-го (брат и. о. военного министра в Петербурге) и явно обнаружили свое намерение "атаковать Доронинско-Шевардинскую позицию" [6]. К этому времени Горчаков успел занять редут 9-ю батарейными 12-фунтовыми орудиями, и подтянул к нему пехоту 27-й дивизии Неверовского (состоявшую из 12 батальонов с 21 орудием), "дабы в случае отступления арьергарда генерал-лейтенанта Коновницына... служить ему подкреплением" [7].
  
  Отступивший от Колоцкого монастыря Коновницын оставил Горчакову своих егерей, занявших села Фомкино и Алексинки с кустарником между ними, а конницей пошел к основным русским позициям.
  
  Всего для обороны редута было выдвинуто 14 батальонов пехоты, кавалерии же на этот бой было назначено 38 эскадронов: драгунские полки 4-го кавкорпуса генерал-майора Сиверса: Харьковский, Черниговский, Киевский, Новоросийский, два эскадрона Ахтырских гусар и вся 2-я кирасирская дивизия И.М. Дуки. Позднее в качестве подкрепления подошла 2-я гренадерская дивизия принца Карла Мекленбургского. Со стороны деревни Дорониной, Фомкино и берега реки Колочи Шевардинскую позицию защищали 5-й, 49-й и 50-й егерские полки [8, 9].
  
  Как только Наполеон увидел редут, находившийся на высотке, мешавшей обозревать находящуюся за ней местность, и затруднявший действиями своих пушек и стрельбой рассыпанных впереди него егерей наступление по большой дороге к с. Бородино, он приказал взять его. Против русской Шевардинской группировки из состава 2-й армии Багратиона, в общем числе до 18 тысяч человек и 46 пушек, были брошены вдвое большие силы при поддержке 180 орудий. Завязавшийся бой носил исключительно упорный и кровопролитный характер, причём П.И. Багратион, после утраты Шевардинского укрепления, провёл крупную контратаку силами 1-й и 2-й кирасирских дивизий. По признанию участника этого боя Фоссена, русская контратака увенчалась успехом, сковав действия французов, приводивших себя в порядок до глубокой ночи: "Вольтижеры были смяты неприятельскими кирасирами. Наш полковник скомандовал: "полк стройся в каре", но было уже поздно... кирасиры... пробились сквозь каре, построенное второпях, и изрубили саблями всех, кого могли достать... Батальоны начали отступать в большом беспорядке... В этой злополучной стычке наш полк потерял около 300 убитыми" [10]. Разбежавшихся солдат в темноте собирали криками. Таким образом, Шевардинское дело было чрезвычайно крупным, происходя на обширном пространстве левого фланга русской главной позиционной линии, что важно для понимания его роли и места в генеральном сражении.
  
  Вследствие ожесточенности Шевардинского боя, в мемуарной литературе даже возникла путаница между Шевардинским редутом и батареей Раевского. Так, Н.И. Андреев, офицер 50-го егерского полка 27-й пехотной дивизии Д.П. Неверовского определенно стал жертвой этой путаницы, описывая действия противника 24-го августа словами: "Опять подошли к Раевского батарее, что было на конце левого фланга всей армии" [11]. Квартирмейстерский офицер Н.Н. Муравьев, наблюдавший битву издалека, по-видимому, со стороны главной квартиры в Татариново, впал в ту же ошибку, или же, как тоже можно подумать из его изложения, полагал, что целью неприятеля было овладение и позициями левого русского фланга, и батареей Раевского [12]. Однако последняя была в стороне от главных действий того дня, и подвергалась не более чем демонстрациям (разведке боем); перестрелку под ней вели перешедшие Колочу французские егеря.
  
  Действия сторон в Шевардинском бою и отзывы ветеранов говорят о том, что все воспринимали Шевардинскую позицию не как передовую, а как первую и важную линию основной. Таковы же были взгляды Барклая, и начавшего солидаризироваться с ним князя Багратиона. В то же время в штабе Кутузова большого значения Шевардинскому бою поначалу не придавали, исходя из воззрений о желательности завлечения врага в глубину русской обороны и преувеличенного представления о труднопроходимости Старой Смоленской дороги. По мнению противника, русская позиция "была выдвинута на несколько сот сажен перед фронтом главных сил и предназначалась... для того, чтобы служить центром и принять нашу первую атаку" [13]. Такое же воззрение на Шевардинскую позицию попало в 18-й бюллетень Великой армии Наполеона [14].
  
  Позднее, с русской стороны, вопреки наметившейся традиции сглаживать события на левом фланге Бородинской битвы, отмечалось: "Некоторые наши военные писатели (Д.П. Бутурлин и М.И. Богданович) говорят, что бой был предназначен для обнаружения развертывания противника; но, правду сказать, и с колокольни Бородинской церкви видно было, что Наполеон устремляет всю свою силу против нашего левого фланга. Очевидно этот бой имел другое значение - удержать Шевардинский редут, чтобы остановить обход левого фланга" [15].
  
   Эту последнюю точку зрения вполне разделял Багратион, полагавший свой левый фланг в опасности обхода, о чем вполне определенно говорит тот же Барклай: "Князь Багратион также представил, что по левой стороне, в некотором расстоянии от деревни Семеновской, находилась прежняя Смоленская дорога, через которую неприятель мог обойти его левый фланг. Но князь Кутузов и Беннигсен утверждали, что сия дорога могла быть легко защищаема нестроевыми войсками" [16].
  
   Правота Багратиона подтвердилась начавшимся обходным движением Понятовского. Генерал Карпов, стоявший с казачьим отрядом на Старой Смоленской дороге, донес о появлении против него значительных сил [17], и Кутузов, по свидетельству Михайловского-Данилевского, часто пересылавшийся во время Шевардинского боя с Багратионом [18], начал осознавать оптимистично проигнорированную им и его штабом угрозу. По предложению Толя он посылает инженер-капитана Фелькнера "для приискания в лесах на Старой Смоленской дороге местности, удобной для расположения части сил армии". При этом Михаил Илларионович яко бы сказал капитану: "Когда неприятель употребит в дело последние свои резервы на левый фланг Багратиона, то я пущу ему скрытое войско во фланг и тыл". Капитан Фелькнер вскоре возвратился, доложив, что такое место имеется за Утицким курганом, в верхней части Семеновского оврага. По приказанию главнокомандующего, в ночь с 24 на 25 августа, Толь со всей поспешностью перевел туда из общего резерва 3-й пехотный корпус и семь тысяч ратников Московского ополчения [19, 20].
  
   Впоследствии эту фразу Кутузова и его собственноручное начертание на кроках Утицкого леса "поставить скрытно" [21], некоторые историки начали понимать как подготовку чуть ли не решительной засады на Наполеона, и винить в ее расстройстве генерала Беннигсена. На самом же деле, по весьма убедительному разбору А.В. Геруа речь шла скорее о том, что от первоначального замысла пассивного парирования обхода, Михаил Илларионович пришел к осознанию недостаточности этой меры, и назначил корпусу задачу активного парирования [22].
  
  Таким образом, выяснилось, что Шевардинская позиция и вся армия позади нее не обеспечены от обхода слева, что является серьезным диспозиционным просчетом, исправленным за счет уменьшения резерва на целый корпус. Такое положение вещей, наряду с тактической и обсервационной ценностью Шевардинской позиции, определило как необходимость упорно удерживать Шевардинский редут до наступления ночи и совершения движения Тучковым, так и оставление его.
  
  Исходя из описанных обстоятельств, становится понятным, почему никакого письменного приказа на оставление редута историкам обнаружить не удалось. В общем виде возможность отступления была оговорена заранее, а упорный и длительный характер возникшего боя определялся соображениями, прояснявшимися как раз в течение дня 24 августа. Все более явно прорисовывающаяся угроза заставляла Багратиона наращивать силы, вместо того, чтобы отходить. Об отдаче приказа лично Кутузовым в 11 часов вечера (вероятно после доклада ему о выдвижении Тучкова) упоминают Н.Д. Неелов и М.И. Богданович [23, 24]. А.И. Хатов же пишет, что когда этот приказ был отдан русским главнокомандующим, дабы не подвергать войска, сражающиеся на Шевардинской позиции риску обхода со стороны далеко продвинувшихся через кустарник поляков Понятовского, его исполнению до наступления полной темноты противился князь Багратион [25]. Как видим, ситуация была такова, что в ходе отношений Кутузова и Багратиона легко могло иметь место и одно, и другое по схеме: предложение главнокомандующего (на основе его первоначального плана) отступить от недостроенного и разрушенного в ходе боя редута, - отказ Багратиона, - уяснение Кутузовым повышенной опасности, - приказ Тучкову, - отход Багратиона.
  
  В таком свете Шевардинский бой следует толковать как начатый Наполеоном ввиду явной и большой важности этой позиции, что безуспешно пытался растолковать Кутузову Барклай. Затем бой поддерживался Багратионом для минимизации последствий назревающего тактического поражения. Оно заключало в себе не только отдачу врагу хорошей позиции, но и угрожающий обход русского левого крыла (нащупай его враг) из-за крупной квартирмейстерской ошибки. Последние соображения наконец-то проникли в кутузовский штаб, и вызвали экстренное перемещение 3-го пехотного корпуса. Затем все было припрятано ответственными лицами и панегирической исторической традицией.
  
   Эта ошибка произошла вследствие крайне малого времени на обозрение и картографическую съемку Бородинской позиции, весьма поздно разысканной. Первоначально М.И. Кутузов намеревался дать сражение на Колоцкой позиции, о чем 21 августа (2 сентября) отписал Ф.В. Ростопчину. Но в тот же день он передумывает, и сообщает московскому губернатору: "Армия отступит еще на двенадцать верст, где займет позицию для сражения, гораздо выгоднейшею признанною" [26]. Времени на доразведывание практически не было, поскольку квартирмейстерская часть была озабочена определением и оборудованием лагерных мест после этого перехода, а затем началось обсуждение фортификационных вопросов. Вероятно, сказалось и общее ухудшение работы квартирмейстерской службы, вызванное тем, что Михаил Илларионович изъял ее из-под контроля командующих 1-й и 2-й армиями, но не мог в той же степени контролировать сам. Такое ухудшение в виде "неисполнения осмотра мест" по ходу отступления соединенной армии отмечают Барклай и неизвестный респондент Михайловского-Данилевского [27].
  
   Собственно, на это намекал и Клаузевиц, говоря, что позиция при Бородине являлась "парадной в том смысле, в котором этот термин применяется к лошадям, которые на первый взгляд обещают больше, чем могут дать. Правый фланг примыкал к Москве-реке, не имеющей здесь бродов, фронт прикрыт речкой Колочей, протекающей по довольно глубокой долине; все это создавало первое неплохое впечатление и сразу же подкупило генерал-квартирмейстера" [28]. Для левого же фланга и закрылка выгоды, исходя из расположения Новой и Старой смоленских дорог, были невелики, удлиняя пути отхода левого фланга и ставя его под угрозу обхода. Впрочем, Клаузевиц, вероятно, не знал о хорошей тропе Семеновское-Псарево-Татариново с выходом на Новую Смоленскую дорогу (не так уж поверхностен был Толь), но и не мог предвидеть проруху русских квартирмейстеров, приведшую его суждение об опасности для левого фланга армии к реальности.
  
   Малоизвестно, что Д.П. Бутурлин в своей неопубликованной рукописи, увидевшей свет в 1894 году на страницах "Русской Старины", высказал гораздо больше критических идей, чем на страницах всеми одобренной "Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году" (вероятно, замечания не прошли цензуру). Первоначально он утверждал примерно то же, что и Клаузевиц: "По моему мнению, Бородинская позиция была дурно выбрана. Хотя на вид и очень сильная, в сущности она заключала в себе много недостатков... На своем левом фланге она была доступна обходу по Старой Смоленской дороге, и для того, чтобы отстранить это страшное удобство, вынуждены были совершенно отдалить от позиции целый значительный корпус. С другой стороны, весь правый фланг был парализован... Этот фланг, расположенный слишком выодно, чтобы быть атакованным, также не мог предпринять ничего серьезного против неприятеля". Затем Д.П. Бутурлин расписывает, что, по его мнению, ожидало правый русский фланг, если бы тот был брошен в контрнаступление через Колочу. Таким образом, он тоже заметил обратимость Бородинской позиции, с ее явными удобствами для французов при отражении русских контратак [29].
  
   К аналогичному взгляду позднее пришел М.И. Богданович, заявив, что "позиция при Бородине была нами занята ошибочно, из желания воспользоваться сильнейшей частью её, за рекой Колочею. Расположив почти треть армии между Горками и рекой Москвою, где достаточно было поставить для наблюдения за неприятелем несколько тысяч человек легких войск, мы подвергли опасности центр, и в особенности левое крыло нашей позиции" [30]. По мнению, в котором утвердился Б.М. Колюбакин, "кроки было неверно снято и ввело в заблуждение Кутузова", что отразилось как на его общем намерении дать в Бородинской позиции сражение, так и в постановке задачи, назначенной главнокомандующим для переведенного к Утице 3-го пехотного корпуса, из-за чего расположение корпуса было "лишено характера засады" [31].
  
  Непосредственной причиной просчета, по всей вероятности, была путаница в названиях сожженных деревень, из-за чего вся привязываемая к ориентирам населенных пунктов местность "сдвинулась" и лесное дефиле, через которое проходила Старая Смоленская дорога, оказалось зауженным против реальности примерно на одну версту. Для лесистого дефиле и перспектив его обороны - это дистанция огромного размера. Вероятно, этот же "главный" просчет (при сведении воедино нескольких кроков) вызвал к жизни и упоминавшуюся ранее ошибку в счислении протяженности основной части Бородинской позиции, которая тоже оказалась зауженной против истинного расстояния на 1 версту. Наиболее подробно эти моменты, с указанием на несоответствие русских и французских планов поля сражения, изложены у А.В. Геруа, указавшего, что французский план "в отношении расстояний вполне совпадающий с современною верстовою картою", но это не соблюдается для плана Толя. "На месте, обозначаемом на русских чертежах (их картами назвать нельзя) д. Утицы - лежала выжженная деревня Старо-Ельня, которая находилась, вполне согласно с указанием реляции Кутузова о д. Утице как раз на одну версту расстояния от д. Семеновской" [32]. То же самое сообщает, рассказывая о своих позиционных опасениях, Клаузевиц: "Такое построение было тем более недопустимо, что на расстоянии полумили от большой дороги проходит другая дорога на Москву через селение Ельню, ведущая непосредственно в тыл этой позиции" [33]. Это мнение непосредственного участника Бородинской битвы подкрепляет догадки Геруа, который, проводя свой анализ, на Клаузевица не ссылался, и убеждает нас в их обоюдной правоте. На русских же схемах Бородинской битвы Утица доныне показывается там же, где и на квартирмейстерских "кроках" с собственноручной отметкой М.И. Кутузова, - на месте деревни Старо-Ельня.
  
  Ирония может быть такова, что не будь путаницы, представляющей Утицко-Бородинскую местность излишне тесной и защищенной с южного фланга, не была бы избрана для сражения Бородинская позиция. Но когда дело было сделано, и армия оказалась на ней, не оставалось ничего другого, как заняться адаптациями, попутно скрывая ошибку, чтобы не понести ответственности (не будем забывать, что Кутузов был авторитарен и вспыльчив). Не искорененная до конца путаница на местности отрицательно сказалась на боевых действиях 3-го пехотного корпуса в ходе Бородинского сражения 26 августа.
  
  В донесении царю Кутузов дипломатично не упомянул об отходе 2-й армии от Шевардина, отослав тому план расположения войск на новых, Семеновских позициях и представив этот бой как победоносное отражение неприятеля на всех пунктах. Широко распространялась информация о захваченных возле редута атакой Глуховского полка французских пушках, которых было увезено с собой 5, а самодержцу Михаил Илларионович со своей обычной хитрецой доложил о 8, "из коих три, совершенно подбитые, оставлены на месте" [34]. Не было нигде упомянуто и о семи оставшихся в редуте русских 12-фунтовых батарейных пушках, прислуга и тягловые лошади которых были полностью перебиты, повреждены орудийные лафеты.
  
  В совокупности с паузой в активных действиях, взятой Наполеоном 25 августа, это питает общепринятую версию о Шевардинском бое, как о заранее спланированном арьергардном, для выигрыша времени. Однако он не был таковым, развиваясь не "до", а "в" системе первоначально определенных к битве рубежей левого фланга. Вопрос о том, где по замыслу русского командования проходил фронт армии, был прояснен генералом Скугаревским, показавшим, что на принадлежность редута к основной позиции указывают как система фортификации Бородинского поля, так и документы Кутузова [35]. Точно так же думал М.И. Драгомиров, отмечая, что с принятием этого мнения "многое, не разъясненное до сих пор в нашем расположении, совершенно осмысливается" [36]. Как же надо было затоптать ура-патриотической риторикой военно-историческую науку, чтобы через 70-80 лет после крупнейших военных событий все еще надо было осмысливать базовые моменты, да и 200 лет спустя продолжается то же самое?
  
  Проверяя Скугаревского по переписке Михаила Илларионовича, читаем: "Вчерась на моем левом фланге было дело адское" [37]. Сказано прямо: не перед левым, а на левом фланге, так что и толковать тут нечего. Впрочем, если внимательно читать первый же абзац его вышеупомянутого донесения Александру I, - получается то же самое, - Шевардинский бой велся в пределах определенной Кутузовым Бородинской позиции, а не перед ней.
  
  Ему вторит К.Ф. Толь, озаглавивший свою известную работу о Бородинском сражении буквально так: "Описание битвы при селе Бородине, 24-го и 26-го августа 1812-го года", и вводя тем самым Шевардинский бой в рамки основного сражения. Арьергардный же бой, по мысли М.И. Кутузова и К.Ф. Толя, должен был происходить при Колоцком монастыре, откуда, вопреки их ожиданиям, быстро отступил Коновницын, оголив правую, северную часть 1-й линии обороны, где находился недостроенный и не занятый войсками Бородинский редут. Опять же, Толь прямо так с первых своих слов и начинает описание битвы: "августа 24-го дня пополудни в 4 часа, российский арьергард генерал-лейтенанта Коновницына атакован был французами при Колоцком монастыре. Превосходные силы неприятеля принудили его отступить к главной позиции при селе Бородине", после чего сразу же начинается описание боя за Шевардинский редут [38].
  
  По любому тактическому раскладу и всем первоисточникам Шевардинский бой является частью Бородинского сражения, но для ревнителей беспрерывных подвигов, славы и патриотических "накачек", включать его в рамки основной битвы не выгодно. Занять позицию для генерального сражения и тут же оказаться сбитым с ее части, - небогато тут военного искусства.
  
  Тем не менее, Шевардинский бой нельзя считать бесполезным, как то полагали в штабе Барклая, придерживаясь другого понятия об организации обороны и не понимая перипетий со Старосмоленским дефиле: "Князь Кутузов, осматривая расположение войск, приказал отслонить левое крыло так, чтобы глубокая лощина пролегала перед его фронтом: конечность оного, в новом месте, приказал укрепить несколькими флешами. За сею переменою редут, оставаясь далее пушечного выстрела, сделался совершенно для нас бесполезным, и потому защищать и удерживать его не нужно было". Но, исходя из реальной ситуации, сложившейся на крайнем левом фланге русской позиции, вполне логично мнение А.И. Горчакова, который до позднего вечера "не усмотрел пользы его (редут) оставить" [39]. При помощи Шевардинского боя была исправлена грубая комплексная ошибка, состоявшая в том, что русские слишком выдвинули вперед не обеспеченный от обхода левый фланг, а Наполеон лишился хорошей возможности обеспечить себе победу [40].
  
  Шевардинский бой принес бы еще больше пользы, если бы из него были сделаны другие должные выводы. Он хорошо показал, какого соотношения сил добивается Наполеон и преподал очередной урок массированного использования французской артиллерии. По свидетельству начальника артиллерии 3-го кавалерийского корпуса армии Наполеона полковника Л. Гриуа "парапеты во многих местах были разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же, мёртвые" [41]. То же самое наблюдал и Ермолов: "Не раз были взяты у неприятеля орудия, но огонь сильнейших батарей исторгал их из рук, овладевших ими" [42]
  
  Хотя наполеоновские потери составили более 1000 человек только убитыми и несколько сотен пленными, от пяти до семи 6-фунтовых и полковых пушек, русские потеряли даже больше. Общие потери сторон оценивались как "равномерные" или в 5 и 6 тысяч человек соответственно [43]. Русские жертвы могли быть ещё выше, если бы не проявивший себя А.И. Горчаков 2-й, оправдавший хороший отзыв о себе от А.В. Суворова. Князь Багратион использовал его как своего заместителя, хотя при 2-й русской армии князь Горчаков состоял без должности. Горчаков стремился держать свои малочисленные батареи соединенно на господствующей позиции, удачно прибегал к военной хитрости в сумерках конца боя [44]. К сожалению, он получил тяжелое ранение в Бородинском бою 26 августа, долго лечился, так и не заслужив причитающегося ему полководческого признания.
  
  В ходе боя французам не удалось взять ни одного пленного. Узнав об этом, Наполеон спрашивал о причинах. "Ему ответили, что настроенные своими военачальниками и привыкшие воевать с турками, которые убивали пленников, русские предпочитали умирать, чем сдаваться. Тогда император впал в глубокое раздумье и, придя к заключению, что в сражении артиллерийский огонь будет более действительным, он поспешил с приказаниями о скорейшем доставлении отставших артиллерийских парков" [45].
  
  Итак, Бонапарт сделал выводы из кровопролитности боя и соотношения потерь, совершено не устроившего его перед главным актом битвы. В то же время, высшим русским командованием урок опять не был усвоен. Пример Шевардина должен был заставить М.И. Кутузова подтянуть свои войска к местам вероятных атак, не полагаясь на запоздалое перемещение резервов в ходе грядущего сражения, а заодно пересмотреть расположение и приёмы использования собственной артиллерии. Но перегруппировка корпусов и дивизий на угрожаемый левый фланг, рекомендуемая Кутузову всеми тремя старшими генералами русской армии, проведена так и не была. В изложении Ермолова описание упрямства главнокомандующего звучит как болезненный выкрик, снабженный восклицательным знаком: "Предложение не уважено!" [46, 47, 48, 49].
  
  Как мягко высказался о непостижимой неуступчивости Михаила Илларионовича Б.М. Колюбакин, "Кутузов мог считать, что он принял достаточные меры на случай атаки главными силами Наполеона его левого фланга" [50]. Д.П. Бутурлин рассудил, что "Лучше бы сделали, если бы последовали совету генерала Беннигсена, который предлагал упереть правый фланг о большую дорогу и овраг близ деревни Горки, а левое крыло протянуть почти до корпуса Тучкова. Таким образом оборона старой дороги была бы связана с обороною позиции. Что касается до правого фланга, то за него нечего было опасаться: неприятель никогда бы не отважился перейти Колочу потому, что он рисковал быть запертым между нашею армиею и реками Москвою и Колочею" [51].
  
  Резервная артиллерия 2-й русской армии по распоряжению Багратиона была придвинута к передовой, но главным артиллерийским резервом он своей волей распорядиться не мог. Артиллерийская плотность обороняющихся продолжала оставаться недостаточной. За сравнительно тихий от боевых действий день 25 августа так и не была надлежащим образом доразведана местность на Старой Смоленской дороге. Ее правильное начертание так и не было доведено до гневливого главкома и штаба 1-й русской армии, что привело к противоречиям в управлении войсками 26 августа.
  
  
  1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 134-135.
  2. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 14-15.
  3. Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С.17.
  4. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 473-474.
  5. Ануфриев В.П. Хронология Шевардинского боя. // Международный научный журнал Исторический Формат, 2015. N 3. С. 145-146.
  6. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 480.
  7. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С. 20.
  8. Там же. С. 26-28.
  9. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 9.
  10. Фоссен В.-А. Дневник поручика Фоссена // Русский Архив. 1903. N 11. С. 469.
  11. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 191.
  12. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Тип., 1885, N 10. С. 251-252.
  13. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 35.
  14. Ануфриев В.П. Хронология Шевардинского боя. // Международный научный журнал Исторический Формат, 2015. N 3. С. 149.
  15. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 8-9.
  16. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 17. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 25.
  17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 150.
  18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 222.
  19. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 28-29.
  20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 151-152.
  21. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 264.
  22. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-31.
  23. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 22-23.
  24. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 150.
  25. Хатов А.И. Бой при редуте Шевардинском, 24 августа 1812 года. СПб.: Военная Тип.. 1839. С. 37-38.
  26. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 142, 145. С. 118-119, 122.
  27. Замечания на официальные известия из армии 27 августа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 217.
  28. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 76.
  29. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 206.
  30. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 226.
  31. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 265.
  32. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-32.
  33. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 76.
  34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 175. С. 144-145.
  35. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 6-8.
  36. Драгомиров М.И. Разбор романа "Война и мир". Киев: Изд. книгопродавца Н.Я. Оглобина, 1895. С. 71.
  37. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 177. С. 146.
  38. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Тип. А. Плюшара, 1839. С. 2-4.
  39. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 185. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 77.
  40. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 32.
  41. Гриуа Л. Отрывок из воспоминаний // Французы в России. 1812 г. по воспоминаниям современников - иностранцев. Неман - Смоленск - Бородино - Вступление в Москву / Сб., сост. Васютинский А.М. и др. М.: "Задруга", 1912. С. 134.
  42. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 185. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С 77.
  43. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 150-151.
  44. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 478, 488.
  45. де Сегюр Ф.П. Бородинское сражение и занятие Москвы французами. М.: "Образование", 1912. С. 10.
  46. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 15.
  47. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 19. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 27.
  48. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 164.
  49. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 186. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 78.
  50. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 269.
  51. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 206-207.
  
  
  6.3. Управление артиллерией и расстановка русских войск на Бородинской позиции. Проблемы, о которых не принято говорить.
  
  Позиционные изъяны для действий, боевого питания и возможностей отступления русской артиллерии, в совокупности с необходимостью решить главную задачу нанесения максимального ущерба наступающему противнику, определили знаменитый приказ начальника русской артиллерии генерал-майора Кутайсова, данный перед сражением: "Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем гг. офицерам, что отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собою, пусть возьмут нас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор. Если за всем этим батарея и была бы взята, хотя можно почти поручиться в противном, то она вполне искупила потерю орудий" [1].
  
  Цены бы не было этому приказу, если бы русский главнокомандующий озаботился заблаговременно двинуть массу артиллерии на 2-й и 3-й рубежи обороны, и соединить батарейные роты на выгодных местах, вместо того, чтобы удерживать пушки в резерве и мельчить батареи для уменьшения потери орудий, неизбежной при атакующем образе действий противника. После выполнения задачи завлечения противника на левофланговый бой, запаздывать и скупиться с артиллерийским огнем уже не стоило, и было смерти подобно. Одно дело наступающему врагу бороться с 4-16 орудийной батареей, а другое, - с 40-60, или хотя-бы 24-36 пушечными, как предлагал Беннигсен. Крупные и вовремя введенные в бой батареи могли огнем и чугуном счистить французов с поля перед собой, уменьшив жертвы русской пехоты в борьбе с храбрым и амбициозным противником. Следовало также увеличить возимый и подручный боекомплект, но о его недостатке русское командование, в отличие от Наполеона, спохватилось уже в ходе битвы.
  
  Кутайсов исходил из необходимости причинения максимального урона врагу, что было верно, а его ошибкой была недооценка интенсивности предстоящего невиданного артиллерийского сражения. Главнокомандующий своего начальника артиллерии не поправил. Ни в риске большим числом орудий на передовой, ни нужды в укрупнении батарей (как французы воевали с самого начала наполеоновских войн), Кутузов смысла не видел. Год тому назад прорвавшегося за Дунай Ахмеда-Пашу он удавливал без большого количества артиллерии, лишь напоследок применив ее в маневре Маркова. Да и то, правильнее говорить, что это Марков, а не Кутузов великолепно русскую артиллерию под Слободзеей применил. В результате Михаил Илларионович "проморгал" необходимость развертывания русской артиллерийской группировки и не мог полноценно использовать ее, когда наполеоновские войска начали сражение и неожиданно мощно стали развивать свои атаки. Неспособность русской артиллерии Это обошлось русской армии чрезвычайно дорого.
  
  Из своей тревожности перед атакой Бонапарта и навязчивого желания сохранить резервы и материальную часть вверенной ему армии, выпускник Соединенной Артиллерийской и инженерной школы поступил с русской артиллерией словно каптенармус. Кутузов отделил, по разным источникам, от 296 до 390 орудий (от 48% до 62% пушек всей русской армии) в артиллерийский резерв, большей своей частью расположенный в Псаревском лесу впереди деревни Псаревой [2, 3], откуда они действовать не могли. Тем самым, Наполеону был отдан подавляющий артиллерийский перевес в начале сражения.
  
  Максимальные цифры назвал ретивый сталинист Л.Г. Бескровный, исчислив общее количество оказавшихся в резерве русских пушек в 474 (!) единицы. Эти цифры он поместил в качестве своего комментария на тех самых страницах кутузовской диспозиции к Бородинскому сражению, где указывалось: "При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы как можно долее" [4]. Трудно найти более впечатляющую иллюстрацию этого неадекватного, в свете опыта наполеоновских войн, "антиартиллерийского" решения М.И. Кутузова.
  
  Известно, что этому его шагу противились командующие армиями, особенно Багратион, поняв, что находится на линии главного удара (у него после вооружения флешей и отделения резерва, пушек почти не оставалось). Он требуемого от него количества орудий в резерв попросту не отдал, и правильно сделал. 25 августа князь П.И. Багратион отдал войскам 2-й русской армии свой собственный приказ о подготовке к сражению, в котором указал: "резервы иметь сильные, и сколько можно ближе к укреплениям как батарейным, так и полевым" [5]. Тем самым он в противоречие с М.И. Кутузовым как бы не вступил, но, "уточняя" общую диспозицию от 24-го числа, вернул всю резервную артиллерию 2-й армии почти к исходным местам. Отсюда и пошла дальнейшая "пляска цифр" в определении численности русского артиллерийского резерва. Обратная переброска орудий на поле кипящей битвы продолжилась 26 августа, перевес французской артиллерии стал сокращаться, но страшное дело было уже сделано.
  
  Решение М.И. Кутузова о невиданном по масштабам резервировании многочисленной русской артиллерии, оказавшее существенное негативное влияние на ход Бородинской битвы, выглядит таким невероятным, что А.П. Скугаревский высказал небезынтересную мысль о том, как Наполеон провел тут за нос русского полководца, рассчитывавшего обмануть его самого. Укрепления, возводимые Великой армией на отданном французам выгодном исходном рубеже, имели цель не только предусмотрительную, как то считал М.И. Драгомиров, но демонстративную. Одной из целей демонстрации было показать оснащение этих укреплений многими сотнями пушек (т.е. убедить русских в резервировании французской артиллерии), что и увидел Ф. Глинка с колокольни Бородинской церкви. "Они роются как кроты в земле; строят преогромные редуты, а пушек, пушек, и сказать страшно! - На одном только окопе насчитал я сто! - Но не один я был задержан любопытством на колокольне: многие генералы всходили туда же" [6]. Приведя этот отрывок воспоминаний очевидца, Скугаревский замечает: "Сколько известно, в окопах этих во время боя не было ни одной пушки" [7].
  
  Михаил Илларионович поступил ровно так, как ему показал Бонапарт - зарезервировал свою артиллерию в опасении, что тот в какой-то момент сражения введет ее в бой на новом участке, к примеру, на русском центре или правом фланге. А он бросил в огонь массу французских пушек сразу, на левом. И добился ошеломительного результата, которого Кутузов, ошибочно переместившийся в Горки (и, на всякий случай, притянувши к себе 30 русских пушек из резерва), не мог ни видеть, ни своевременно по донесениям понять. Эта же демонстрация могла сыграть свою роль в нежелании Кутузова перебросить в ночь перед сражением на свой угрожаемый левый фланг 2-й и 4-й пехотные корпуса, или хотя-бы один из них.
  
  Помимо отделения большого артиллерийского резерва, никак не была выправлена диспропорция в численности пушек, оставшихся при войсках первой линии. Наиболее сильной артиллерией продолжала располагать 1-я армия М.Б. Барклая де Толли (в ней силилось 35 артиллерийских рот и батарей, а всего, вместе с двумя приданными конными ротами - 444 орудия, из которых от 210 до 306, по разным источникам, в резерве). Артиллерийский резерв 1-й армии также назывался главным артиллерийским резервом.
  
  Во 2-й армии Багратиона, на которую пришёлся главный удар, артиллерийских рот и батарей было 19. Артиллерия 2-й армии была дополнительно ослаблена тем, что 46 орудий из её состава приняли бой на Шевардинском редуте (7 потеряно, у многих других побиты лошади и прислуга), а 27-я артиллерийская бригада отсутствовала во время сражения, находясь в Москве. Таким образом, в армии Багратиона, включая приданную конную роту донской артиллерии, имелось в два с половиной раза меньше пушек (180, из них от 122 до 168 - резерв). Пушки, оставшиеся после отделения резерва, как то убедительно и вопреки своим собственным окончательным выводам, показал советский исследователь артиллерии Бородинского сражения А.П. Ларионов, продолжали находиться при своих дивизиях и корпусах, то есть на разных участках, - распыленно [8].
  
  Царская литература о Бородинском сражении также пестрит упоминаниями малых русских батарей, иногда вынужденных даже разделять свои силы из-за тесноты пересеченной местности, а затем, - в попытках действовать против многочисленных батарей и подразделений наполеоновских войск. К примеру, на маленьком кургане у Горок было помещено всего 3 орудия "потому что на этом пункте невозможно было поместить более артиллерии", и остальные 9 орудий батарейной роты майора Дитерихса были помещены в 200 саженях впереди [9, 10]. Конечно, для русского боевого опыта было типично разбрасывать артиллерию по всей позиции небольшими группами, так, чтобы впереди лежавшую местность можно было обстреливать перекрестным огнем. Но для условий гигантского сражения против серьезнейшего противника, думать об укрупнении батарей нужно было, ибо несколько орудий не в состоянии остановить дивизионную или корпусную массу, к тому же поддерживаемую собственными и более многочисленными пушками. Русские артиллеристы действовали с выдающимся героизмом, но в общей обстановке, созданной "резервными" и "мелкобатарейными" предпочтениями М.И. Кутузова, не могли создать огневого перевеса. Им на протяжении всей битвы владел противник.
  
  Русская артиллерийская диспозиция на участке активных боёв в тот момент, когда на русскую армию бросился Наполеон, выглядела неубедительно. Высоты у Бородина заняли четыре батареи из 32-х орудий. Батарея в люнете на курганной высоте, выделенная из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского, и поэтому, в конце концов, названная в нашей исторической литературе "батареей Раевского" (дабы не упоминать Г.М. Шульмана с его неблагозвучной и "непатриотической" фамилией, хотя династия Шульманов дала России нескольких артиллерийских генералов), состояла из 18 орудий. Вблизи неё, в порядках 6-го и 7-го корпусов находилось несколько батарей поддержки, вместе насчитывавшие около 60 пушек. На Семёновских (Багратионовых) флешах, не смотря на огромную значимость этих укреплений для боя, было поставлено всего 24 орудия под командой полковника Богуславского, и только с батареями, находившимися в составе поддерживающих флеши войск, общее число русских орудий на этом участке фронта достигло 52 [11]. Очень мало артиллерии было у Тучкова 1-го, в боях на Старой Смоленской дороге располагавшего 18-ю орудиями (остальные остались в резерве, а затем были направлены на участок Багратиона).
  
  Всего - порядка 230 орудий, готовых к открытию огня по первой же французской атаке, что совпадает с данными К.Ф. Толя о численности резервных орудий (390) на момент начала сражения. Остается только удивляться тому, как А.П. Ларионов, насчитавший в резерве 354 пушки, мог полагать их немедленно введёнными в дело. Отслеживая перемещения артиллерии, он пришёл к выводу, что М.И. Кутузов сосредоточил на левом фланге (вместе с резервными) 396 орудий. Да вот только когда это произошло? Сосредоточить и своевременно ввести в бой - вещи и понятия весьма разные. Кутузов сделал только первое, отделив огромный артиллерийский резерв. Второе начало стихийно исполняться в ходе битвы, в то время как Наполеон решительно произвел и первое, и второе. К тому же, весь бой фактически происходил на левом фланге, и цифра Ларионова, помимо ее перепроверки, предполагает, что надо выяснять, где находились остальные 228 русских пушек.
  
  Имеются авторитетные свидетельства, что часть русской артиллерии при Бородино так и не вступила в бой, в то время как Бонапарт направил в него всю свою артиллерию, включая гвардейскую. А.П. Скугаревский посчитал даже, что когда битва обострилась и пошла по тяжелому сценарию, "резерв артиллерии, оставшийся в русской армии неиспользованным в ходе Бородинского сражения... просто забыли". Он насчитал в бездействии 204 русских орудия (!) [12].
  
  По любопытной информации участника миссии английских военных наблюдателей лорда Тирконнелла, почерпнутой им из разговоров в русской армии на подходе к Тарутинскому лагерю, "у них считается не менее как 620 орудий в армии... в Можайском сражении не могли употребить в дело более 220" [13]. По оценке Ж. де Местра "Французы лучше действовали своею артиллериею (не быв однако же лучшими артиллеристами, что дело совсем другое). Русская артиллерия отлично была оборудована, но французская лучше размещена. У русских при Бородине осталось сто пушек без действия, что непростительно" [14]. Конечно, эти отзывы нельзя считать сколько-нибудь точными, но, тем не менее, они являются показательными.
  
  По обобщению профессора императорской Николаевской военной академии генерал-майора Байова, "Идея артиллерийского резерва на основании опыта предшествовавших войн окончательно утвердилась у нас и на практике вылилась в уродливую форму, являвшуюся препятствием к целесообразному использованию артиллерии" [15]. Тут надо уточнить, что не у "нас", а конкретно у М.И. Кутузова, потому что в 1-м пехотном корпусе П.Х. Витгенштейна этого уродства не было, да и А.П. Тормасов Кобрин с таким "пушечным жлобством" не атаковал. Напротив, саксонцы были подвергнуты массированному артиллерийскому обстрелу, который решил участь боя еще до решительного натиска кавалерии и пехоты.
  
  Не понимали Михаила Илларионовича в вопросах резервирования орудий и его собственные подчиненные. И.Ф. Паскевич оставил следующие строки: "Я был в авангарде у Милорадовича, когда решено было оставить Москву. Мы были верстах в двенадцати от Москвы. Велено было ночью отправить артиллерию (как и при Бородино, где артиллерию сняли с позиций первой), а в 8 часов отступить. Странное приказание! Я не понимаю даже, как артиллерию отбирать и в кор-де-баталии, но как отбирать орудия от пехоты авангарда? Удивляться надо!" [16]. На счастье страны и ее армии, после Отечественной войны 1812 года службу и развитие русской артиллерии определили передовые взгляды Л.М. Иашвили (Яшвиля) и И.Ф. Паскевича, а не маститого недоучки то-ли Суворова с Румянцевым, то-ли Фридриха с Боуром.
  
  Там, где определял М.И. Кутузов, навсегда впечатленный мелочными александровскими и аракчеевскими разборками по поводу потери отдельных пушек, артиллерийские дела обстояли плохо. Ни в одном пункте боя русские поначалу не могли задействовать против наступающего врага более 50-60 своих орудий одновременно. И тут ничего не могли поправить усилия А.И. Кутайсова самолично расставить батареи, а затем перепроверить их расположение и состояние [17]. Против турок такая диспозиция, конечно, годилась, но не против Наполеона, всеми способами пытавшегося решить задачу, как выбить из горлышка бородинской "бутылки" русскую "пробку". Ранним утром 26 августа (7 сентября) он сразу же ввел в бой против Багратионовых флешей 146 своих орудий, и потом решительно, с опережением против Кутузова и Багратиона, наращивал артиллерийские силы [18].
  
  "На рассвете увидали мы вырублен лес и против нас, где был лес, явилась огромная батарея. Лишь только была заря, то зрелище открылось необыкновенное: стук орудий до того, что не слышно было до полудня ружейного выстрела, все сплошной огонь пушек... Стук от орудий был таков, что за пять верст оглушало, и сие было беспрерывно", - сообщает свои впечатления участник Бородинской битвы Н.И. Андреев [19]. Увы, понятно, чьи, большей частью, в это время стреляли пушки. Слово "стук", выбранное для описания орудийного шума, свидетельствует об этом. Звук собственных, недалеко стоящих орудий более раскатистый из-за вибраций всего орудия с лафетом, почему залпы своих батарей чаще описываются как "грохот" или "рев", в то время как от вражеских жерл слышны короткие, резкие удары, т.е. "стук".
  
  По ходу битвы французская артиллерия активно и даже несколько авантюристично продолжала выдвигаться вперед, занимая отбитые у русских Семеновские высоты как новые выгодные позиции: "На линию флешей вынеслась масса французской артиллерии, и более 400 орудий расположились вдоль левого берега оврага на всем его протяжении и открыли убийственный огонь... Невыгоды нашего общего расположения, теперь уже в форме более острого угла, способствовали действительности огня масс французской артиллерии, поражавшей во фланг наш центр настильно-рикошетным огнем. Мужественно отвечала наша артиллерия, уступая числом и выгодами расположения, и твердо стояли под губительным огнем наша пехота и кавалерия" [20].
  
  В довершение грозящих обороняющимся неприятностей, в ходе боя русские батареи часто приводились к молчанию не французским огнем, а недостатком собственного боезапаса. Красноречивую сцену боя при первом взятии французами батареи Раевского описал А.И. Михайловский-Данилевский: "Когда войска вице-короля стали подходить, с ними завязалась в кустарниках перестрелка. Оттеснив наших стрелков, французы двинулись на батарею; 18 орудий её и стоявшие по сторонам артиллерийские роты поражали их сильным огнем. Неприятель не колебался. Выстрелы по нему ежеминутно становились чаще, заряды истощались, наконец, дым закрыл неприятеля, так что нельзя было видеть ни успехов, ни расстройства его, и "вдруг головы французских колонн, без выстрела, перелезли через бруствер". Неприятель не мог употребить захваченных им 18 орудий, потому что при них не было зарядов, но, по обеим сторонам взятой ими батареи, французы стали подводить орудия" [21].
  
  У А.П. Ермолова читаем: "Долго при неравных средствах слабое укрепление наше держалось против сосредоточенного огня сильных неприятельских батарей, но при находящихся в нем восьмнадцати орудиях не было уже ни одного заряда, и угасший огонь их облегчил приближение французов" [22]. О том же написал Л.Н. Толстой: "Унтер-офицер подбежал к старшему офицеру и испуганным шепотом (как за обедом докладывает дворецкий хозяину, что нет более требуемого вина) сказал, что зарядов больше не было" [23]. Таким образом, центральной батарее не удалось выполнить приказ начальника артиллерии русской армии Кутайсова о последнем выстреле во врага в упор. Нет никаких оснований полагать, что на Багратионовых флешах и других пунктах сражения было иначе.
  
  Вот свидетельство артиллериста 2-го пехотного корпуса Н. Любенкова: "Вдруг гонец; он скакал во всю прыть; два слова из уст его - орудия на передки, это было дело одного мгновения, и грозная цепь из тридцати шести орудий и восьмидесяти пороховых ящиков, под выстрелами неприятеля, торжественно понеслась на левый фланг, где бой сделался жестоким и сомнительным". Считаем: по два зарядных ящика на пушку, - 55-60% наполеоновского боезапаса. И закономерный итог: "Отразив неприятеля мы составили совет, заряды наши были выпущены, едва оставалось по нескольку на орудие". Батарее Любенкова повезло, удалось захватить французский зарядный ящик. "Заряды пришлись по калибру легких наших орудий, и мы с радостью их разделили как драгоценную добычу, выхваченную почти из рук неприятелей, которую в это время нельзя было заменить на вес самого золота" [24].
  
  Таков же рассказ И.Т. Радожицкого об интенсивном июльском сражении 4-го пехотного корпуса под Островно: "Между тем мои артиллеристы прострелялись зарядами. Я взял от ящика лошадь и поскакал через дорогу отыскивать ротного командира, чтобы попросить у него пушку и зарядов" [25].
  
  О том самом повествует генерал П.А. Тучков 3-й в описании сражения у Валутиной Горы, причем из его слов можно видеть непонимание проблемы недостатка возимых непосредственно при орудиях зарядов со стороны А.И. Кутайсова: "Услышал я, что батарея наша, находящаяся в центре позиции, на большой дороге, совсем замолкла, почему вся линия стрелков... начала подаваться назад. Прискакав на оную батарею нашел я, что все орудия были взяты на передки и свезены с мест своих... по неимению более зарядов, ибо зарядные ящики, по приказанию начальства, еще накануне были отправлены вперед с обозом к Дорогобужу, дабы через то сократить длину отступающей армии; при орудиях же было оставлено только по одному зарядному ящику... Поскакав на то место, где находился главнокомандующий со всем его штабом, дабы объяснить ему все происходящее, нашел его оставляющего уже позицию вместе с начальником артиллерии генерал-майором графом Кутайсовым, который... уверял меня, что он приказал уже другой батарейной роте идти на смену тех орудий и занять те же самые места, где первые находились, на что я ему отвечал, что выполнить это будет уже очень трудно: ибо неприятель, пользуясь отступлением войск наших, конечно взойдет и займет оставленные нами высоты, что точно и случилось". Для восстановления утраченного положения П.А. Тучков попросил полк из гренадерской дивизии Коновницына. Ведя полк в бой, он был ранен и пленен, ведомая им колонна опрокинута [26]. Так за ошибки в управлении артиллерией платили жизнями офицеров и солдат; при Бородино все повторилось, и братья П.А. Тучкова, - генералы М.А. и А.А. Тучковы пали смертью храбрых при аналогичных обстоятельствах.
  
  П.И. Багратион тоже считал возможным отделываться от обременявшей его артиллерии: "Из Вязьмы приказал я отправить к вам артиллерию: у меня слишком ее много и в тягость мне", - писал он Ф.В. Ростопчину [27]. Накануне Бородинского сражения он начнет притягивать к себе артиллерию. Вспоминал ли в этот день князь свои антибарклаевские выкрутасы под Смоленском и Вязьмой?
  
  При этом надо принимать во внимание, что не все зарядные ящики русских артиллеристов могли быть полны боеприпасами. По одному зарядному ящику при каждой батарее обычно использовались в других целях: "Наши ротные командиры сделали по зарядному ящику для всяких необходимых вещей, которые всегда следовали в числе прочих при роте". Артиллерийские роты в походе помещали провиант "на зарядных ящиках и лафетах"; "по обыкновению лафеты были у нас нагружены чем попало" [28]. Это рождало соблазны уменьшать количество возимых в зарядных и лафетных ящиках зарядов, щадя лошадей. М.Б. Барклай де Толли, обратив внимание на такое положение дел, учредил лучший порядок - стал задерживать при армии подходящий из губернии какой-нибудь транспорт, деля его по корпусам, то есть, проблема была достаточно острой.
  
  Нужных перемен в тактике и организации материального обеспечения артиллерии не сделали до Кутузова Аракчеев, Беннигсен и Барклай, - их не произвёл и сам Кутузов, начинавший свою военную карьеру в качестве инженерного и артиллерийского офицера. Вероятно, тут сказались придворно-дипломатическая ориентация его интересов, и малый опыт в действиях против Наполеона, перекрытый сверху турецкой кампанией. Даже много псоле Бородино, в конце сентября 1812 года, утверждая записку о количестве необходимых для артиллерии боеприпасов, он указывает "приготовить следующее количество запасных чугунных снарядов. На 18 батарейных рот, полагая на каждое орудие по 120 зарядов, без картечь и брандскугелей. На 23 легкие роты на каждое орудие по 60-ти зарядов и на 9 конных рот по 90 зарядов на каждое орудие" [29].
  
  Барклай, Беннигсен, и Горчаков были хотя бы сторонниками группировать артиллерийские роты на выгодных позициях и не боялись ставить в передовые укрепления двенадцатифунтовки, что было в наполеоновских войнах вернее, нежели сомнительная идея загодя отделять половину пушек в резерв, а потом оттуда возвращать. Кутузовский артиллерийский маневр был таким же мертворожденным, как его штыковой удар. Дополнялась эта убогая система военных взглядов анахронической склонностью к узким и стесненным позициям с боязнью собственного маневра, переоценкой плотных линий вкупе с недооценкой боевой роли стрелков, которая незаметно для Михаила Илларионовича существенно возросла в наполеоновскую эпоху. Это не давало главнокомандующему правильно использовать ни артиллерию, ни ополчение, ни егерей, и добиваться наилучших результатов в артиллерийских и стрелковых боях.
  
  После того, как многое уже было рассказано о формировании М.И. Кутузовым Петербургского ополчения и, вопреки этому, странном и пассивно-недоверчивом использовании им Московского ополчения при Бородино, уместно будет привести собственные кутузовские слова из доклада Александру I об организации ополчения: "Обучение воинов должно быть самое простое и состоять в следующем. Первый приступ к обучению есть тот, чтобы вперить в воина знание своего места в шеренге и в ряду... Сие есть главное начало, связывающее всякое регулярное войско и дающее ему преимущество над необразованными толпами. Ружьем учить только заряду и способности действовать штыком. Маршировать всем фронтом, взводами и по отделениям; не искать в сем марше никакой красоты и тем только ограничиться, чтобы со временем достигнуть того, чтобы ступали в одну ногу, дабы не иметь во фронте волнования, которое приготовляет расстройку. Батальонам в больших линиях равняться между собою посредством средних рядов, по принятому в российской службе способу" [30].
  
  И это исчерпывающе о том, как Михаил Илларионович предлагал учить ополченцев. Ровно та же шагистика и глупистика, какая была в кутузовском "Примечании о пехотной службе вообще и о егерской особенно" 1786 года издания. Естественно, так "обученные" воины при Бородино не очень-то были нужны, и вместе с артиллерией оказались позади. Даже если Ф.В. Ростопчин учил "народных солдат" лучше и надеялся на существенную пользу от них, Кутузов все равно (лицемерно поддакивая московскому губернатору) знал и выполнял только свой план. Поэтому Бородинская битва начиналась в условиях, когда русский главнокомандующий "активно не использовал" ни преимущество своей артиллерии, ни возможность создать благодаря ополчению общий численный перевес.
  
  У Багратиона людей было особенно мало по сравнению с противником, а потому перевеса в ружейном огне над наступающими французскими корпусами и дивизиями у 2-й русской армии тоже не было. Земляные укрепления были малочисленные, неоконченные, и "песчаный грунт земли представлять мог лишь слабую защиту от артиллерии" [31]. Как уже упоминалось, осталось без исполнения намерение прикрыть брустверами всю пехоту, стоявшую в первой линии от ружейного огня. Это был колоссальный минус, быстро вогнавший армию Багратиона за Семёновские овраги и едва не доведший её до полного расстройства, когда командующий был смертельно ранен в ногу осколком французского ядра.
  
  Перечисленные ошибки (которых Наполеон навстречу не допустил) усугубились применением Кутузовым на Бородинском поле плотных и неглубоких боевых порядков. Отчасти это было следствием стесненности позиции и эшелонирования войск направо за Колочу, а не в глубину. Это позволило не только быстро маневрировать русскими резервами в ходе сражения, но и французским пушкам поражать все русские линии, включая те же резервы.
  
  Построение русских войск по состоянию на конец дня 24 августа 1812 года было следующее. 1-я армия М.Б. Барклая де Толли, как уже упоминалось, занимала правый фланг и центр. 2-я армия П.И. Багратиона составляла левое крыло. Точкой соединения обеих армий служил люнет батареи Раевского.
  
  На правом закрылке 1-й русской армии, у впадения Колочи в Москву-реку, находились 5 казачьих полков, предназначенных для охранения их берегов.
  
  Правое крыло 1-й армии составляли 2-й и 4-й пехотные корпуса генерал-лейтенанта К.Ф. Багговута и генерал-лейтенанта А.И. Остермана-Толстого под общим командованием генерала от инфантерии М.А. Милорадовича, расположившиеся между Москвой-рекой и деревней Горки. В составе 2-го пехотного корпуса находились 4-я и 17-я пехотные дивизии, всего 24 батальона с 2 артиллерийскими ротами, в числе 10300 человек с 24 орудиями. В 4-м пехотном корпусе были 11-я и 23-я пехотные дивизии, всего 23 батальона с 2 артиллерийскими ротами, в числе 9500 человек с 24 орудиями (здесь и дальше - данные М.И. Богдановича, которые можно признать верными с поправкой на не учтенную им численность расписанных по корпусам рекрут).
  
  За 2-м пехотным корпусом находился 1-й кавалерийский корпус генерал-адъютанта Ф.П. Уварова, образовывавший резерв правого крыла (28 эскадронов и 1 артиллерийская рота - 2500 человек с 12 пушками), и 9 казачьих донских полков атамана, генерала от кавалерии М.И. Платова. (Всего казаков при 1-й армии было 14 полков - 5500 человек, при двух донских батареях, включавших 24 пушки). За 4-м пехотным корпусом расположился 2-й кавалерийский корпус генерал-адъютанта барона Ф.К. Корфа (32 эскадрона с 1 артиллерийской ротой, всего 3500 человек с 12 орудиями).
  
  В центре 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д.С. Дохтурова в составе 7-й и 24-й пехотных дивизий (28 батальонов с 2 артиллерийскими ротами, - 9900 солдат с 24 орудиями) занимал пространство от Горок до батареи Раевского. За ним располагался 3-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта графа Палена 2-го, за его отсутствием подчиненный Ф.К. Корфу. В этом кавкорпусе было 32 эскадрона с 1 артиллерийской ротой, всего 3700 человек.
  
  Левее центра, на участке ответственности 2-й русской армии, от батареи Раевского до деревни Семеновской, располагался 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского (12-я и 26-я пехотные дивизии, всего 24 батальона и 2 артиллерийские роты в числе 10800 человек и 24 орудия). За ним занимал место 4-й кавалерийский корпус генерал-майора графа К.К. Сиверса (32 эскадрона и 1 артиллерийская рота, 3800 человек).
  
  Описание расположения левофлангового 8-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта М.М. Бороздина 1-го у многих авторов проваливается, они начинают указывать расположение отдельных его батальонов и дивизий. Это не случайно, поскольку корпус основными своими силами стоял не в одной линии с 7-м корпусом, а как бы немного позади него, образуя загиб линии для пассивного парирования обхода противника [32]. Кроме того, Бороздин был слабым корпусным начальником, его часто замещал А.И. Горчаков, именовавшийся командиром "авангардного корпуса" 2-й армии. Дивизии 8-го корпуса привыкли действовать в составе временных объединений под командой Горчакова и самостоятельно под командой своих командиров. Всего в 8-м корпусе было 24 батальона и 2 артиллерийские роты, 11200 человек.
  
  Крайний левый фланг 2-й армии защищала отошедшая от Шевардина 27-я пехотная дивизия генерал-майора Д.П. Неверовского, а 2-я гренадерская дивизия генерал-майора принца Карла Мекленбургского, вместе со сводными гренадерскими батальонами 12-й и 26-й пехотных дивизий, находились за 4-м кавкорпусом, образуя резерв левого крыла. Несколько сводно-гренадерских батальонов 7-го и 8-го корпусов вместе с двумя ротами батарейной артиллерии, занимали Багратионовы флеши.
  
  Шесть донских казачьих полков под командованием генерал-майора А.А. Карпова (1500 казаков) стояли на Старой Смоленской дороге близ Утицы. Лесистое пространство между ними и левым флангом построений 2-й армии Багратиона занималось четырьмя егерскими полками под командой генерал-майора князя И.Л. Шаховского.
  
  В главном резерве, который расположился позади центра соединенной армии, между деревней Князьковой и селом Татариновым, состояли 3-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.А. Тучкова 1-го (1-я гренадерская и 3-я пехотная дивизии, 24 батальона и 6 артиллерийских рот, всего 8000 человек с 72 орудиями); 5-й пехотный гвардейский корпус генерал-лейтенанта Н.И. Лаврова, состоявший из 6 гвардейских полков и сводных гренадерских батальонов 3-й, 4-й и 17-й гренадерских дивизий (всего 27 батальонов, 13000 человек). За ним расположился генерал-лейтенант князь Д.В. Голицын со своими резервными 1-й и 2-й кирасирскими дивизиями (в общей сложности 40 эскадронов, 4700 человек). Одна из них предназначалась для использования на правом, другая - на левом крыле.
  
  26 рот пешей и конной артиллерии с находившимися при них одной пионерной и двумя понтонными ротами, составлявших резерв 1-й армии (главный артиллерийский резерв) поместились впереди деревни Псаревой, состоя под началом генерал-майора Ф.К. Левенштерна и полковника А.Х. Эйлера. По данным М.И. Богдановича в этих подразделениях было около 300 орудий и 8400 человек личного состава.
  
  Резервная артиллерия 2-й русской армии, всего 7 артиллерийских рот, одна пионерная и одна понтонная роты, в числе 2400 человек, как упоминалось выше, была придвинута Багратионом к Семеновскому.
  
  Московскому и Смоленскому ополчению под начальством генерал-лейтенантов графа И.И. Маркова и Н.П. Лебедева (всего 10000 наиболее подготовленных и относительно хорошо вооруженных ратников), было приказано оставаться при резерве впредь до особого повеления. Главная квартира соединенной русской армии находилась в селе Татариново, где на Новую Смоленскую дорогу выходила тропа от Семеновского через Псарево. Таким образом, это село имело хорошие сообщения с обоими флангами русской позиции.
  
  Егерским полкам 1-й армии, находившимся впереди её построений, было приказано по отступлении русского арьергарда собраться за 2-й пехотный корпус, частью для занятия лесов на правом фланге, частью для составления резерва на правом крыле армии. Лейб-гвардии егерский полк продолжал занимать деревню Бородино [33, 34, 35].
  
  Вся линейная пехота была построена в две линии в батальонных густых колоннах, имея при себе свою артиллерию. Кавалерия также стояла в две линии развернутым фронтом.
  
  По разбору Клаузевица "русская армия дралась в этот день в беспримерном по тесноте и глубине построении" [36]. Перебирая все русские сражения последней четверти XVIII и первого десятилетия XIX века, это действительно так. Но при этом Клаузевиц не одобряет "то использование этого принципа, которое полковник Толь в данном случае допустил" (здесь и далее немецкий теоретик не упоминает Кутузова, деятельность которого оценивает невысоко, полагая, что основные тактические идеи были внушены русскому главнокомандующему Толем). "На Бородинской позиции полковник Толь в полной мере отдал должное принципу глубокого построения в отношении количества войск, размещенных в затылок друг другу, но совершенно не учитывал другой элемент - глубину в пространстве. Кавалерия построилась в 300-400 шагах позади пехоты, а от нее до общего резерва осталось не более 1000 шагов. В результате кавалерия и резервы жестоко страдали от неприятельского огня, не будучи чем-либо заняты. А если вспомнить, какое огромное количество артиллерии имелось в армии, и если учесть, что русская артиллерия вследствие многочисленности своих маленьких зарядных ящиков занимает больше места, чем какая-либо другая, то можно себе представить, как все было набито и наставлено друг на друге; автор до сих пор хранит в памяти яркое впечатление о загроможденности Бородинской позиции" [37].
  
  Напомним, что даже в компактной позиции при Царевом-Займище дистанция между линиями была назначена Барклаем в 200 сажен или 600 шагов, т.е. в 1,5-2 раза больше! Вот она, "Толева любовь" к стесненным и пересеченным позициям. Если увеличить расстояние между линиями пехоты, кавалерии и резервов до 1000 шагов, как то предлагал Клаузевиц, требуемые интервалы упирались бы в неудобья и леса. В итоге резервы пришлось бы разместить у Татариново за Псаревскими высотами, и в глубине за корпусом Тучкова на Старосмолянке, что Клаузевиц при решительном массировании сил навстречу смещавшемуся на юг Наполеону считал естественным, но Кутузов не мог на такое решиться. Соответственно, он не видел ни места для перевода на левый фланг корпусов из 1-й армии, ни нужды в дальнейшем уплотнении порядков своего левого фланга.
  
  В произведенном построении русских войск на позициях обращает внимание на себя его замаскированное теснотой несоответствие принципу массирования сил как раз для того самого сценария Бородинского боя, который считал желательным и готовил М.И. Кутузов. На левом фланге, куда он манил Наполеона, находились не просто малочисленные, но уставшие после тяжелого Шевардинского боя соединения. В то же время Бонапарт произвел решительное массирование своих сил, имея для него значительно более пространства и захваченные Шевардинские высоты.
  
  Видимо, Михаил Илларионович, в целях сохранения нарисованной им для себя "вилки возможностей" и неприкосновенности крупных резервов, рассчитывал на стойкость 2-й русской армии Багратиона, которая рисковала вести бой в абсолютном меньшинстве и подвергнуться истреблению. Это была типичная, чуть ли не национально-психологическая ошибка всех русских "политических генералов", известная нам по литературе и фильмам о гражданской и Отечественной войне XX века: подставлять под удар противника меньшую часть войск, рассчитывая, что они обескровят врага, а затем "мощным ударом" собственных главных сил решать исход сражения. Тактически - это совсем не панацея, потому что если только самым тщательным образом не задействована и укреплена благоприятная местность, не подготовлен ювелирно быстрый и точный маневр резервами из глубины, малых потерь не получается. Превосходство в средствах нападения позволяет врагу сильно выбить обороняющихся, а затем противник наносит удар по обнаружившей себя "сохраненной" группировке с теми же печальными результатами. Как раз это и случилось в ходе Бородинского сражения, когда наполеоновские корпуса буквально растерзали армию Багратиона, а затем Наполеон перенес удар и причинил тяжелые потери армии Барклая.
  
  Генерал М.И. Драгомиров в своем учебнике тактики 1879 года издания, по которому учились несколько поколений русских офицеров, дипломатично не упоминая имен, писал: "В умении, даже будучи слабее, сосредоточить на пункте столкновения и ко времени его больше сил, нежели в ту минуту может нам противупоставить неприятель, лежит один из больших залогов успеха; и это умение составляет принадлежность великих военных дарований. Вот что говорит об этом Фридрих II: "оборонительная война неизбежно ведет к раздроблению сил. Неопытные начальники хотят сохранить все; но кто знает дело, будет хлопотать только о сохранении главного пункта, только о том, чтобы отбивать опасные удары, терпеливо перенося неудачи незначительные. Кто гоняется за двумя зайцами, не ловит ни одного". Следовательно, главное в этом деле есть оценка относительной важности пунктов и сообразное ей распределение войск" [38]. М.И. Кутузов с такой оценкой не справился, показав себя плохим командующим даже в рамках отсталой к наполеоновскому времени прусской школы.
  
  В ходе Великой Отечественной войны 1941-1945 годов, к началу которой произошла почти полная подмена подлинного опыта прошлых войн идеологической трескотней, примеров этой кутузовской тактики и жутких потерь от нее оказалась тьма. Они раз за разом ложились и ложатся на совесть тех военных "историков" и "специалистов", которые считают, что "не боги горшки обжигают" и двести лет восхваляют то, что следовало самым суровым образом осудить. Если не подготовлен своевременный контрудар, командование плохо представляет себе пути этого активного движения и загодя отдало противнику благоприятную для парирования позицию, - ничего кроме мясорубки и убийства лучших сынов отчества не случится, как иконами и хоругвями, посылая людей в бой, не размахивай. Ракетного XXI века это тоже в определенной мере касаемо.
  
  Теперь возвратимся к перипетиям вокруг переброшенного из резерва на Старую Смоленскую дорогу 3-го пехотного корпуса, имевших место 25 августа. Первое, что следует заметить, - историческая традиция, исходящая от М.И. Кутузова, А.И. Михайловского-Данилевского и К.Ф. Толя в части описания этих действий, является ложной.
  
  В черновике подробного донесения царю о битве изложение ведется так: "25-го армия французская находилась ввиду нашей и построила перед своим фрунтом несколько укреплений, на правом же ее крыле замечены были разные движения, скрытые от нас лесами, почему и можно было предположить, что намерение Наполеона состояло в том, чтоб напасть на левое наше крыло и потом, продолжая движение по Старой Смоленской дороге, совершенно отрезать нас от Можайска" [39]. Дабы предупредить сие намерение, был отдан приказ о передвижении 3-го пехотного корпуса.
  
   В более позднем описании Бородинского сражения, составленным К.Ф. Толем и изданном в Петербурге в 1839 году, момент отдачи приказа о движении корпуса переносится ещё дальше во времени: "Под вечер, на правом крыле неприятельском, замечены были большие движения, скрытые от нас лесами" [40]. Все это - неправда, ибо корпус был переброшен на новое место вечером 24-го, а не 25-го числа. Данная версия, будучи направлена на маскировку выявленного нами ранее опаснейшего квартирмейстерского недочета, разрывает связь Шевардинского боя с перемещением корпуса, противоречит фактам и показаниям других русских участников сражения, в частности М.Б. Барклая де Толли. События вечера 24-го августа Барклай описывает так: "сие распоряжение совершилось без малейшего моего о том сведения. Полковник Толь прибыл к корпусу, и приказал за собой оному следовать... Никто не знал, под чьим начальством следовало оному находиться... Я представил сие князю и получил в ответ, что причиною сему была ошибка, которой впредь уже не случится" [41].
  
  Итак, К.Ф. Толь нашел в себе силы и походящий случай, чтобы признаться М.И. Кутузову в квартирмейстерской ошибке. Но после войны этот факт начинает всячески затушевываться сподвижниками Михаила Илларионовича, борющимися за свое "место под солнцем" против Барклая с Ермоловым, и генералов, вышедших из корпуса П.Х. Витгенштейна. Передвижение 3-го пехотного корпуса генерала Н.А. Тучкова 1-го начинает представляться так, будто это была осознанная реакция М.И. Кутузова против намерения Наполеона обрушиться со всеми своими силами на левый фланг русской позиции. Между тем, ничего такого не было. Кутузов не отреагировал на предложения своих генералов о сокращении линии обороны и перегруппировке русских войск в полосу 2-й армии Багратиона. Корпус был переведен только для противодействия возможному обходу, далеко за эту полосу. Если бы М.И. Кутузов правильно оценил полученные сведения и вскрыл замысел Наполеона, он не продолжал бы тянуться за своими опасениями направо, не перенес бы свою квартиру из Татариново в Горки, и усилил левый фланг больше, чем одним корпусом. Исправление вопиющей ошибки (не было счастья, да несчастье помогло), К.Ф. Толь и А.И. Михзайловский-Данилевский тщились выдать за полноценную военную мысль. Не развенчал обмана и М.И. Богданович, хотя написал достаточно, чтобы в нем усомниться.
  
   Рисунок событий таков, что, надо полагать, - Толь признался в своей ошибке не полностью. Когда невозможность защиты Старой Смоленской дороги одними только иррегулярными формированиями стала очевидной, он не столько повинился, сколько увлек Михаила Илларионовича идеей активного парирования действий противника на левом закрылке, подсунув ее главкому как наживку. С помощью чего и выпросил из резерва довольно значительные силы для закрытия бреши - в общей сложности 15000 человек.
  
  Если так, - становится понятен источник возникновения неадекватных рассуждений главнокомандующего о направлении скрытого войска во фланг и тыл противника, а равно мысли Клаузевица (близко общавшегося с Толем) о том, что эти войска сами "могли ударить в правый фланг и тыл неприятелю, который стал бы обходить левый фланг русских". На самом же деле Толь так действовать не собирался, за пределы устранения собственной ошибки путем активного парирования обходного маневра противника не выходил, и прозвучавшего упрека Клаузевица в прожектерстве "По мысли это мероприятие... было весьма удачно, но... ни силы, ни расстояния не находились в надлежащем отношении к целому", не заслужил [42]. Вот почему у 3-го корпуса была отобрана большая часть приданной ему артиллерии, а в сражении 26 августа Толь препятствовал подкреплению Тучкова дивизиями 2-го пехотного корпуса Багговута, разворачивая их на подмогу Багратиону. Хотя Барклай, думающий о контрударе и искавший, чем компенсировать утрату подходившей для этой цели Шевардинской позиции, направлял 2-й корпус именно к Тучкову. Не слабая интрига, надо сказать. За такое с полковником Толем вполне могли сделать то, что ему раньше обещал генерал Багратион - разжаловать в солдаты.
  
  По этому поводу непримиримый к умолчаниям и лжи А.В. Геруа, считавший К.Ф. Толя главным виновником ошибок в развертывании русских войск, заметил, что попытки сокрытия истины были "не извинительны, но объяснимы у лица, пекшегося о нерушимости своего собственного авторитета. Неизвестны побуждения двух главных историков, поддержавших эти искажения; одно можно сказать - работали они отнюдь не "во славу русского оружия" [43]. Серьезно порицающий К.Ф. Толя историк Б.М. Колюбакин также предпочел влияние квартирмейстерских ошибок на ход Бородинской битвы не исследовать, затеняя их "гением Наполеона" и уходя от описания действий на левом закрылке к центру сражения, - поближе к вражескому гению и подальше от русского головотяпства. События в районе Старой Смоленской дороги, их связь с тяжелой борьбой 2-й армии Багратиона его будто не интересуют [44]. Слишком уж близко такое исследование вело к выводу, что кроме Толя надо привлекать к ответственности еще одно, поистине сакральное лицо.
  
  В перипетиях вокруг 3-го пехотного корпуса, имеющих совершенно лишний и мало приемлемый вид интриги, хорошо просматриваются придворные и "келейные" принципы управления армией, которые исповедовал М.И. Кутузов, приносившие немало вреда в своевременном и широком осмыслении боевой ситуации, в достижении четкости и соподчиненности приказов русского командования.
  
  Попытки развенчать сакрально-патриотическую концепцию Бородинского сражения, заняться анализом допущенных промахов и ошибок начались еще с выхода романа "Война и Мир" Л.Н. Толстого, представившего читателям слепок русского общества и армии эпохи наполеоновских войн не как сверкающий пантеон священных ликов для подражания, а в реалистическом соответствии с известной ему действительностью. Так Лев Николаевич описал и Бородино. В ответ великолепными истериками "патриотического протеста" разразились А.С. Норов и П.С. Деменков, неглубокие в описании боевых действий, но бьющие на читательское негодование и патриотический надрыв [45, 46]. Напротив, выдающийся русский военный специалист М.И. Драгомиров высоко оценил "Войну и мир" с точки зрения правдивости военно-профессиональных описаний, упрекая ее автора лишь в однобокости, свойственной наблюдателю с позиции младшего офицера [47].
  
  Рассогласования еще более облегчились тем, что составляя свой план управления боем, Михаил Илларионович (в отличие от Наполеона) последовал неэффективному принципу минимизации политической ответственности. Изначально, в попытке снизить оппозиционные настроения генералитета и, одновременно, самому дистанцироваться от возможных происшествий, он сохранил за Барклаем и Багратионом командование их прежними армиями. Теперь же, на Бородинском поле, в ущерб единому плану сражения, каждому из них Михаил Илларионович предоставил инициативу руководства флангами армии без должного контроля со своей стороны. К этому же его толкали собственная малоподвижность и старость. Тучный Кутузов не мог, подобно Наполеону, передвигаться верхом, а ездил на больших дрожках, которые не везде по полю проходили. "Не в состоянии будучи во находиться время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность гг. главнокомандующих армиями и потому представляю им делать соображения действий на поражения неприятеля", указал он в диспозиции к Бородинской битве [48].
  
  Это, конечно, позволяло построить мостик к переваливанию с себя части ответственности при неудаче (или воспользоваться, как на Дунае, инициативой подчинённых генералов), но шло в разрез принципу единоначального управления, основанному на том, что приказы выполняются лучше и быстрее согласований. Во время бородинского боя натиск французов на фланги русской позиции был разным по силе. Соответственно, разными были предположения командующих, что не могло не сказаться на взаимодействии. Действительно, вскоре возникла некоторая рассогласованность действий Кутузова, Барклая, Багратиона и Беннигсена (выполняющего функции начальника штаба объединённой армии). Совсем не то было со стороны Наполеона, державшего битву в едином кулаке своей воли.
  
  Первой "ласточкой" разногласий стали распоряжения Л.Л. Бенигсена об изменении расположения того же 3-го пехотного корпуса - на закрылке левого фланга бородинской позиции, впоследствии преувеличенные и раздутые некоторыми историками до некого заметного вреда, якобы причинённого этими распоряжениями гениальному "засадному" плану М.И. Кутузова. Но этот план был толевской фикцией. Ничего не зная об этой интриге, Беннигсен решал только известную ему задачу, - наилучшего противодействия попыткам вражеского обходного манёвра. Вероятно, Леонтий Леонтьевич усмотрев какие-то недостатки, исходил из прежней идеи пассивного парирования. Так рассматривали этот момент более близкие к событиям царские историки, считая, что распоряжения Беннигсена были малоудачны, - Тучкову лучше было стоять в более закрытой позиции для активного парирования наполеоновского обхода, как то определил его корпусу К.Ф. Толь [49].
  
  Но, скорее всего, дело было в другом. А.В. Геруа называет истинными виновниками продолжающейся путаницы Толя и посланных им на рекогносцировку Утицы квартирьеров Фелькнера и Траскина, говоря о том, что готовя новое боевое задание корпусу, они по-прежнему плохо представляли себе утицкую местность (либо не решились доложить Кутузову, что она не подходит для скрытого расположения корпуса). Тучков был вынужден стать слишком далеко, "вероятно на юг или юго-восток от деревни, за находившимся здесь большим лесом". Поэтому Беннигсен его и подвинул к Багратиону, о чем уже Толь и Кутузов ничего не узнали. "По-видимому, в расчеты первых историков Бородина входило скрыть все, что так или иначе выясняло вопрос о месте расположения и задаче неудавшейся "засады" [50]. К такому мнению Геруа примыкает Скугаревский, сомневаясь в эффективности какой-либо засады на Понятовского, и говоря, что передвижение корпуса Беннигсеном "оказалось очень выгодным" [51].
  
  Сразу после начала сражения активно распоряжаться стал уже яростно атакованный французами Багратион. Он проигнорировал, что корпус Н.А. Тучкова 1-го ему не подчинен (князь вполне мог знать, что наступать 3-й корпус не будет), и забрал себе 3-ю пехотную дивизию П.П. Коновницына. Тучков, зная то же самое, ее спокойно отдал. Тем самым, вопреки коррективам М.И. Кутузова и К.Ф. Толя, вновь был ослаблен левый закрылок, но тут патриотические историки вреда решили не искать (Багратион, всё-таки). К.Ф. Толь отнесся к этим действиям с пониманием, но их не предвидел Барклай.
  
  В ходе боя аналогичные примеры рассогласований продолжились, приведя к быстрому раздергиванию русских резервов. Так, К.Ф. Толь вмешался в распоряжения М.Б. Барклая де Толли, остановив в центре двигающуюся на левый фланг 4-ю пехотную дивизию принца Е. Вюртембергского из состава 2-го пехотного корпуса генерала К.Ф. Багговута. Наиболее вопиющим стал увод с места своего расположения резервной 1-й кирасирской дивизии. Это было сделано без ведома командующего 1-й русской армией, в то время, как натиск французов на 2-ю армию уже ослабевал, а дивизия была предназначена для решительного удара в бою за Курганную высоту. "По несчастию она была уведена, не знаю кем, на край левого фланга", - с сожалением констатировал Барклай [52].
  
  Наконец, там, где всё-таки проявлялась твёрдая воля главнокомандующего М.И. Кутузова, дела тоже обстояли не гладко. Для многих современников и участников сражения было очевидно, что Наполеон быстро определился с направлением своего главного удара на левый фланг русских построений. Но для Кутузова это было не ясно, он боялся обмана и слишком долго прикрывал оба направления, - на Багратионовы флеши-Татариново и на Бородино-Новосмолянку. В результате, переносом своей штаб-квартиры из Татариново в деревню Горки, большую часть битвы находившуюся далеко от центра сражения, главнокомандующий лишил себя непосредственного влияния на его ход, так и не добавив на левый фланг достаточно сил [53, 54].
  
  Оттуда, из Горок, опасаясь поражения и мало думая о победе, он принимал преждевременные и несоответствующие мыслям и надеждам Барклая решения, через его голову отправляя в бой резервы, которые к концу сражения благодаря этой "двойной отправке" почти истощились, но орудия, в отличие от Наполеона, ухитрился-таки придержать. Задуманная экономия не получилась. Проводить заблаговременно предложенную генералами перегруппировку всё равно пришлось, но уже в ходе сражения, ценой ввода резервов в бой с ходу, маршевыми колоннами (предпочтительная, густая цель для вражеской артиллерии), и лишних потерь 2-й армии Багратиона. Рассогласований было слишком много. Благодаря такому стилю командования противник обоснованно полагал русскую армию "мало способною к быстрому маневрированию" [55].
  
  Эту печальную ситуацию М.И. Кутузов умудрился ещё более ухудшить своей схоластической "штыкоманией": "В случае наступательного во время действия движения оное производить в колоннах к атаке, в каковом случае стрельбою отнюдь не заниматься, но действовать быстро холодным ружьем" [56]. То же самое о его повелениях приводит Н.Д. Неелов: "наступательные действия производить колоннами к атаке и в этом случае запретить стрелять, а действовать холодным оружием" [57]. Что называется, повторение Брайловских расстрельных построений, страх и ужас: пройди плотным строем хотя бы 200 м, когда в тебя сначала выпустят картечные заряды сотня пушек, а потом - несколько тысяч пуль французские стрелки...
  
  Такая схоластика, выдающая полное непонимание М.И. Кутузовым суворовских начал (какие штыки, когда при оборонительном характере сражения невозможно обеспечить внезапность и враг заранее сгруппировался), а равно игнорирование возможностей и характера французского противника, достаточна для того, чтобы вынести Михаилу Илларионовичу жестокий приговор как бесталанному военному анахронисту. Он не сделал должных выводов из своего 1805 года, и все последующие 7 лет его мысль работала не над тем, чем надо.
  
  Озабоченный результатами рекогносцировок местности Наполеон рассчитывал, как и Кутузов, исправить её недостатки своим искусством. Он задумал не просто наступление, но одно из первых в истории артиллерийских наступлений. В нём действовали крупные, по нескольку десятков пушек французские батареи, смело бросаемые вперёд и расставляемые так, чтобы брать в два-три огня каждую русскую позицию, создавая в ряде случаев 4-5 кратный перевес огня. Всю битву, не смотря на равенство численности противоборствующих армий, на каждом её "горячем" участке, русским пришлось действовать меньшинством против большинства, против огромной мощи французских батарей и стрелковой силы французских дивизий и корпусов. По примечанию Б.М. Колюбакина, атаковавшие Багратионовы флеши французские дивизии были 16-ти и 20-ти батальонного состава, в то время как 27-я и 3-я русские дивизии имели в своем составе по 8 малочисленных, а 2-я гренадерская - 10 батальонов [58]. Это дает отношение плотности стрелкового огня 3:2 в пользу наступавшего противника. Положение обороны 2-й армии быстро стало угрожающим. Лишь когда с русской стороны были введены в действие людские и артиллерийские резервы, оно стабилизировалось. Но дивизии 2-й армии Багратиона уже были выбиты почти полностью, а подразделения 1-й армии Барклая на ключевых позициях подверглись сильному фланкирующему огню, что сказалось на финальном соотношении потерь.
  
  Не отказался Бонапарт и от попытки обходного манёвра, обрушив на ослабленный корпус Тучкова 1-го (о передвижении которого он, судя по его распоряжениям перед битвой, не знал) более многочисленный польский корпус Понятовского, рассчитывая, что поляки, лучше знакомые с заболоченными лесами, справятся с этой задачей. Как ни странно на первый взгляд, это надо оценить не как негативный, а наоборот, - позитивный момент течения Бородинского боя. Было бы хуже, если бы Наполеон лишь сковал силы Тучкова, а большую часть корпуса Понятовского бросил чуть ближе к центру боя, на разрыв обороны Багратиона у ближней лесной опушки.
  
  Справедливости ради, причины недочетов в подготовке и ведении битвы (как то отметил еще Скугаревский), крылись не только в личности главнокомандующего, которого выдающийся военный историк считал "человеком замечательного ума с преобладанием хитрости над шириною полета мысли и осторожности над смелою решительностью", но "и в установившихся в русской армии порядках" [59]. На них личность М.И. Кутузова накладывалась на редкость неудачно. Эти порядки ограничивали понимание боевой ситуации корпусными, дивизионными и полковыми начальниками в пользу исключительного положения и руководящей инициативы главнокомандующего. Под руководством талантливых вождей такая армия достигала замечательных побед. Но возрастание масштабов войн и сражений, убыстрение смен боевой обстановки требовали большей инициативы подчиненных генералов. В соответствии с духом времени Кутузов эту инициативу часто предоставлял, чему и был обязан как победами (Слободзея), так и уходом от катастрофических поражений (Бородино). Но при этом он не исполнял многих деятельных полномочий главнокомандующего, по личному произволу делегируя их разным лицам, и одновременно с этим чутко охраняя ключевые прерогативы собственной власти. В результате "колодило и выворачивало" всю систему армейских отношений.
  
  Получалось, как было описано Скугаревским, так: "Позиция не была избрана самим главным вождем, решившим дать сражение; для выбора ее были посланы офицеры квартирмейстерской части, соответствующие ныне офицерам генерального штаба". Главком был обязан перепроверить итоги их работы лично (как и работу Вейротера за 7 лет до того), но не проверил. "Расположение войск на избранной этими офицерами позиции не было сделано тем порядком, как это делал Наполеон и как это делается ныне, когда каждому начальнику крупной части указывается старшим начальником общая цель действий, частная задача и место. Бородинская позиция занималась русскими войсками подобно тому, как теперь войска занимают биваки: обер-квартирмейстеры корпусов, приняв от генерал-квартирмейстера место расположения данного корпуса, отмеривали шагами места полков и батальонов, и войска, по мере прибытия, прямо становились на такие отмеренные им места. Начальники, начиная с корпусных командиров и ниже, не вправе были изменить указанных им офицерами генерального штаба мест". В то же самое время "Диспозиция Кутузова если и указывает общую цель боя "привлечь на себя силы неприятельские"... но ясных задач каждому и даже мест, которые кому поручалось защищать, не было дано, а приводились общие фразы "действовать сообразно движениям неприятеля" и "делать соображения действий на поражение неприятеля". Такие точные указания, где, кому и как расположиться, что держать в резерве, в каких строях стоять и действовать и т.п., могли только стеснить самостоятельные распоряжения начальников" [60] (на которых очень рассчитывал Кутузов).
  
  В результате произошла невероятная смесь застывшей шаблонности в подготовке к битве с развитой в грянувшем бою инициативой частных начальников. Никакое другое сражение русской армии не имеет в себе столько примеров тактической инициативы подчиненных генералов, которые часто даже не ставили в известность главнокомандующего! Если это не отразилось в бою неблагоприятно, то лишь благодаря высоким качествам войск от рядового до старших начальников. А если бы Наполеону противостоял действительно талантливый и решительный главнокомандующий, понимающий основы военного искусства и готовый задействовать высочайшие качества русских войск, - французов ждал бы разгром.
  
  Возможности опрокинуть врага у русской армии имелись. Если бы Кутузов сумел увидеть их и воспользоваться ими, то, невзирая на Аустерлиц и Брайлов, он был бы покрыт лаврами величайшего полководца XIX века. Безоговорочно, без привлечения высших стратегических, спорных патриотических и дутых идеологических соображений. Один из этих вариантов озвучил Клаузевиц. О другом варианте он же, не желая никому дарить свои идеи, лишь заикнулся. Именно в этих частях Клаузевица в России цитировать не любят. К сожалению, Михаил Илларионович ограничился тем, что поставил Бонапапарту трудную боевую задачу, при этом не предвидя ходов, какими Наполеон будет ее решать. Затем он удалился в Горки наблюдать, что "наваяют" Багратион и Барклай с помощью обеспокоенного плодами своего позиционного выбора Толя, которые наконец-то получили право отойти от "насиженного" главкомом шаблона. Именно эта троица, к которой можно приписать еще и Ермолова, стали активными тактиками и руководителями Бородинского сражения.
  
  
  1. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Тип. В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 45-46.
  2. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С.157, 159.
  3. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 11, 95, 98.
  4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173 и коммент. 1. С. 142, 143.
  5. Там же, док N 180. С. 148.
  6. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год. М.: 1870. С. 23.
  7. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 14-15.
  8. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
  9. Столетие российской конной артиллерии 1794-1894. / составитель Потоцкий П. СПб.: Тип. В.С. Балашева и Ко, 1894. С. 48-49.
  10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 142.
  11. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
  12. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 22, 67.
  13. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 139. С. 164-165.
  14. Депеша графа Жозефа де-Местра Сардинскому королю о нашей отечественной войне 1812 года // Русский Архив. 1912. N 1. С. 47.
  15. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 471.
  16. Паскевич И.Ф. Из записок фельдмаршала князя Паскевича // Русский Архив. 1889. N 3. С. 412.
  17. Дивов Н.А. Из воспоминаний // Русский Архив. 1873. N 7. С. 01336.
  18. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 177.
  19. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 191-192.
  20. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 273.
  21. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 243.
  22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 191. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С 83.
  23. Толстой Л.Н. // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: "Задруга", 1913. С. 139.
  24. Любенков Н. Рассказ артиллериста о деле Бородинском. СПб.: Тип. Э. Праца и Ко, 1837. С. 27, 37-40.
  25. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 35.
  26. Тучков П.А. Мои воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1873. N 10. С. 1948-1950.
  27. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 89. С. 100.
  28. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 11, 33, 53.
  29. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, приложение к док. N 487. С. 396-397.
  30. Там же. Док. N 26. С. 28.
  31. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 8.
  32. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30.
  33. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 8-12.
  34. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 153-160.
  35. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Тип. А. Плюшара, 1839. С. 10-13.
  36. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 78.
  37. Там же. С. 80-81.
  38. Драгомиров М.И. Учебник тактики. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1879. С. 363.
  39. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 162.
  40. Толь К.Ф. Описание битвы при селе Бородине 24 и 26 августа 1812 года. СПб: Тип. А. Плюшара, 1839. С. 9-10.
  41. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 18. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 26-27.
  42. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 77.
  43. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С.16.
  44. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 272-281.
  45. Норов А.С. Война и мир 1805-1812 с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л.Н. Толстого "Война и Мир". СПб.: Тип. департамента уделов, 1868.
  46. Деменков П.С. Заметки ветерана 1812 года // Русский Архив. 1911. N 11. С. 385-466.
  47. Драгомиров М.И. Разбор романа "Война и мир". Киев: Изд. книгопродавца Н.Я. Оглобина, 1895.
  48. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173. С. 142.
  49. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 152-153.
  50. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 30-32.
  51. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 24.
  52. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 30-31.
  53. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 177.
  54. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
  55. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 44.
  56. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 173. С. 143.
  57. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 13.
  58. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 272.
  59. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 27-28.
  60. Там же. С. 25.
  
  
  6.4. Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...
  
  Весь день 25 августа (6 сентября) стороны готовились к генеральной битве. Но спокойствия не было и в помине. Шел егерский стрелковый бой, особенно сильный на левом русском фланге, в Утицком лесу, где он являлся продолжением отгремевшего накануне Шевардинского сражения. О его интенсивности говорит тот факт, что на смену уставшим егерям привлекались русские пехотные полки, также действовавшие в рассыпном строю [1]. Французы продолжали выполнять задачу оттеснения назад русских передовых частей для обеспечения развертывания своих войск на восточном берегу Колочи, русские - стремились не отдать им тропинок через Утицкий лес. В центре неприятельские егеря закрепились на небольшом плацдарме перед центральной батареей [2]. Против села Бородина, которым неприятель довольно упорно и безуспешно стремился овладеть 24-го числа, он укрепился шанцами [3]. Все эти действия в совокупности должны были усиливать колебания русского командования в определении места и направления главного французского удара.
  
  Наполеон в тот день производил разведку лично и тщательно. Даже "сделано было по нём несколько картечных выстрелов" [4]. Он убедился в сложностях атаки на правый фланг русской позиции, уверившись в мысли сконцентрировать свои силы в полосе от Бородино до Утицы. Вскоре на левом фланге французов остались лишь слабые прикрытия, предназначенные для того, чтобы вовремя поставить в известность императора, дабы тот мог двинуть навстречу маловероятной, но возможной с той стороны опасности свою гвардию. Она выполняла у Бонапарта ту же двойную роль заслона и резерва, что и 1-я русская армия Барклая у Кутузова. Только император французов определил для этой функции до 20 тысяч (пусть лучших) войск, сконцентрировав все остальные для проведения атаки, а Кутузов - почти 70 тысяч, тем самым ослабив оборону Семеновского.
  
  "Если сравнить по плану группировку сил в боевых порядках русской и французской армий, то окажется, что первая была растянута равными частями по всему фронту со слабым резервом в виде 5-го пехотного корпуса и резервной кавалерии и артиллерии. В общем, в резерве было меньше четверти всех сил (зато больше 50% артиллерии), не считая ополчения (которое тоже использовать не сумели). У французов в начале боя резерв составляли корпуса Нея, Жюно, гвардия и 3 корпуса Мюрата, т.е. без малого половина (52 тыс. из 124 тыс.) всех их сил. У русских расположение корпусов было совершенно равномерное, не смотря на разное тактическое значение участков позиции. Вследствие этого, на правом фланге, севернее д. Горки, где боя совсем не было, на участке в 1,5 версты, стояли 2 пехотных корпуса и 3 кавалерийских, 48 батальонов, 60 эскадронов, 9 казачьих полков и около 30-40 орудий; а между 8-м и 3-м пехотными корпусами, на участке которых кипел горячий бой, на таком же протяжении было расположено только 8, а потом еще 4 егерских батальона, и ни одного орудия, ни одного эскадрона. Французские войска были сгруппированы значительными массами против тех мест, где предстояло решить участь боя, а может быть, - и участь войны. Такое сравнение распоряжений Наполеона и Кутузова наглядно показывает превосходство первых над вторыми. В группировке французских войск ясно видна идея сосредоточить войска против важнейших пунктов, у русских была заметна только форма; идея их оказалась неудачною еще 24 августа" [5].
  
  Из распоряжений Наполеона к Бородинскому сражению, отданных 25 августа, видно, что он сделал ставку на разгром русской армии на поле боя приемом массирования сил против левого ее фланга. Ради силы и простоты исполнения этого плана он пренебрег советами своих маршалов Даву, Нея, и теми преимуществами, что сулило ему мощное обходное движение (по неизвестной, однако, местности). Обход по Старой Смоленской дороге был оставлен на удачу Понятовского. Очень похоже на правоту анализа Н.А. Окунева, утверждавшего, что Бонапарт опасался, как бы русская армия, "спугнутая" этим маневром, не отступила по широкой Новой Смоленской дороге к Можайску. Он придавал большое значение:
  
  - скрытности сосредоточения своих главных сил, произведенного лишь затемно; фактор, который превозносил Б.М. Колюбакин;
  - достижению подавляющего превосходства французских батарей над русскими, с которыми они будут бороться;
  - участию в преодолении русской обороны наибольшего количества своих войск, не ослабляя их удерживанием в тылу крупных резервов. Наполеоновские резервы (кроме гвардии) были предназначены для того, чтобы "второй волной" накатиться на пошатнувшуюся оборону противника. В отличие от Кутузова, Бонапарт не считал, что корпусные резервы должны быть "сберегаемы как можно долее", и делал акцент не на их неприкосновенности, а на выполнении войсками поставленных задач: "Всё... должно быть исполнено в порядке, сохраняя по возможности войска в резерве";
  - пониманию войсками образа своих действий, обстановки и задач, для чего распоряжения, касающиеся артиллерии, инженеров и правого (ударного) крыла Великой армии были доведены до сведения левого крыла [6]. Навстречу, в русской армии все готовились устоять, не ведая, каков будет сценарий боя в реальности.
  
  Сверх того, поскольку из общего приказа "нельзя было уловить цели действий для корпусов, то в дополнение к этому приказу начальник штаба армии Бертье послал дополнительные записки" командирам крупных корпусов [7].
  
  Кутузов же 25-е число провел пассивно, и "не отдал никакого приказа, каким обычно предваряют войска о сражении" [8]. Тактических разъяснений и уточнений к русской диспозиции от 24 августа не последовало. Вместо профессиональных вопросов время и внимание были отданы религиозно-патриотической обработке для повышения боевого и жертвенного духа армии. Перед войсками торжественно пронесли икону покровительницы России, - Смоленской Божьей матери. "Духовенство шло в богатых ризах, по временам останавливаясь и совершая молебствие; кадила дымились, свечи теплились, святая икона медленно шествовала; тысячи благочестивых воинов падали на колени, творя крестное знамение и молясь с усердием. Главнокомандующий, окруженный всем своим штабом (больше нечего было делать штабу) встретил икону и поклонился ей до земли" [9]. Солдаты и офицеры обрядились в парадную форму, что тоже придавало торжественность минуте и поднимало настрой войск.
  
  В третьем часу утра, после краткого отдыха, Наполеон узнал, что русские войска остались на месте и был этим очень обрадован. Собравшимся вокруг него во множестве офицерам он сказал: "Сегодня немножко холодно, но ясно: это солнце Аустерлица". В пять часов он сел на коня и поскакал на свой правый фланг, к месту главной атаки. В войсках Великой армии зачитывали его приказ "о великой битве под Москвою" [10].
  
  К семи часам утра по московскому времени 26 августа (7 сентября) 1812 года битва загромыхала, начавшись с французской атаки на село Бородино. Под покровом сильного тумана дивизия генерала А.-Ж. Дельзона из корпуса Богарне ворвалась в него "с невероятною быстротою" [11]. Имевшие численный перевес французы застали врасплох русских егерей, бежавших, не успев уничтожить мосты через речку. По одному из этих мостов 106-й полк генерала Плозонна перешёл на правый берег Колочи, создав угрозу деревне Горки, где расположился русский главнокомандующий.
  
  В восьмом часу утра Бенигсен и Барклай, по согласованию между собой, и наверняка по санкции находившегося в Горках Кутузова, тремя полками (1-й, 19-й и 40-й егерские) контратаковали прорвавшегося противника и прогнали его обратно за деревню Бородино. Французы, в свою очередь, атаковали повторно и после 9 часов утра вновь заняли Бородино. Русские отошли, уничтожив мосты через Колочу. Плозонн стал первым французским генералом, убитым в Бородинском сражении [12].
  
  Это был закономерный ход со стороны Наполеона, прекрасно проведенная демонстрация с целью уверить русских в направлении главной атаки на центр их позиции. Она оправдала себя. Ликвидировав русский плацдарм и удостоверившись в присутствии на этом направлении крупных сил противника, не сдвинутых прошлой ночью, французы перешли к обеспечению северного фланга своего главного удара, выставив на бородинских высотах батарею из 38 орудий для ведения огня по центру русских построений. При этом они ни секунды не потеряли для исполнения своего главного плана, а М.И. Кутузов, получив пищу для сомнений, должен был замешкаться с распоряжениями в пользу Багратиона.
  
  Не "купилось" на демонстрацию критически настроенное руководство 1-й русской армии: "Видно было, что не здесь ожидать надлежало важнейших предприятий", указывает А.П. Ермолов [13]. И действительно, тому были явные признаки: "Генерал Антуард открыл огонь со всех своих батарей; но превосходство позиции, занимаемой нашими батареями, заставило несколько раз молчать его артиллерию", - указывает Н.Д. Неелов [14]. К сожалению, у М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова не было в руках главных нитей сражения.
  
  В половине восьмого часа утра, всего на какие-то минуты позже начала боя за Бородино, главный удар Бонапарта обрушился на Багратионовы флеши. Они были атакованы 1-м французским корпусом маршала Даву, имевшим впереди дивизии Компана и Дессе, построенные таким образом, что в голове колонн находилась дивизионная артиллерия в количестве 44 пушек. Дивизия Фриана находилась в резерве. Русские егеря охранения были быстро отброшены, но затем огонь артиллерии флешей остановил французов.
  
   "Пехота, следуя с артиллериею по частым кустам, не могла сохранять ни сомкнутого строя, ни порядка, и должна была собираться и перестраиваться в колонны к атаке по выходе в поле. Поражаемая с фронта картечным огнем наших батарей, и с фланга егерями, рассыпанными по кустам, некоторые колонны принуждены были обратиться назад, прямо по выходе из леса; другие же, хотя и дошли до укреплений, но были отражены упорным сопротивлением гренадер, защищавших флеши" [15].
  
  Огонь 102-х французских орудий поддержки (батареи Сорбье и Фуше), первоначально поставленных против флешей за спиной атакующих дивизий, оказался неэффективным "по значительному их расстоянию от наших укреплений". Этот начальный момент боя оказался единственным, когда на русскую пользу (как и рассчитывал Кутузов) сыграл расположенный перед флешами обширный кустарник. Но французское командование, которое вместе с Наполеоном пребывало вблизи места атаки, быстро приказало подать пушки через кустарник вперед и они опять открыли сильнейшую канонаду [16].
  
  После короткого замешательства французы возобновили атаку, стремясь ворваться на русские укрепления с юга. Тут на краю Утицкого леса был ранен генерал Компан. Опять возникло замешательство, и атаку возглавил лично маршал Даву. Он получил контузию, но его солдаты ворвались в южную флешь. Багратион контратаковал несколькими батальонами 27-й пехотной дивизии Неверовского, и выбил неприятеля. В это же время были ранены французские генералы Дессе и Тест, а вскоре - и сменивший Компана генерал Ж. Рапп. Пришедшие в расстройство французы были преследуемы Ахтырским гусарским и Новороссийским драгунским полками (Багратион загодя распорядился придвинуть несколько полков кавалерии 4-го корпуса к флешам), которые захватили 12 выдвинутых вперед французских орудий. Их не успели увезти, потому что русские конные полки, в свою очередь, были атакованы кавалерийскими бригадами Мурье и Бёрмана из состава дивизии легкой кавалерии корпуса Нея, направленными к флешам впереди основных сил этого корпуса [17, 18].
  
  Наполеон, получив известия об ожесточенном сопротивлении русских и выбывших из строя французских генералах, массировал наступающие силы. Движение на помощь Даву 3-го армейского корпуса Нея и вестфальского корпуса Жюно предвещало для оборонявшихся первые серьезные осложнения в ходе Бородинской битвы.
  
  Командующий 2-й русской армией князь П.И. Багратион занял флеши остатками войск дивизии Д.П. Неверовского и 2-й сводно-гренадерской дивизии под командованием графа М.С. Воронцова (обе дивизии участвовали в Шевардинском бою и отдельными своими батальонами были в Бородинском деле с самого начала сражения за флеши). Для отражения нового натиска врага Багратион также был вынужден забрать 8 батальонов пехоты из 7-го корпуса Раевского и 3-ю дивизию Коновницына из не подчиненного ему корпуса Тучкова 1-го. Все резервы 2-й армии были пододвинуты вперед, а резервные батареи выдвинуты в первую линию, и данный момент сражения обозначает ввод в бой всей артиллерии 2-й армии (резерв 1-й армии, он же главный артиллерийский резерв, продолжал сохраняться) [19].
  
  Этих более чем исчерпывающих для власти Багратиона мер было недостаточно, что он сам хорошо понимал. В этот момент боя Багратион настойчиво просил подкреплений у Кутузова, и, минуя главнокомандующего, - прямо у Барклая [20, 21]. Михаил Илларионович поначалу отказал, а по приказу Барклая на помощь левому крылу были срочно направлены несколько кавалерийских полков под командованием генерал-майора Дорохова, и сразу же пришел в движение 2-й пехотный корпус Багговута, но в нужный момент к Багратиону корпус уже не успевал. Когда на исходе 9-го часа утра корпус Нея, под не прерывавшуюся с самого начала битвы канонаду, атаковал войска 2-й армии, превосходство наполеоновских сил оказалось слишком велико, и все три флеши пали одна за другой.
  
  Близко девяти утра, с целью вернуть утраченные позиции, с русской стороны была произведена контратака всеми оставшимися силами: истощенными батальонами 27-й пехотной и 2-й сводно-гренадерской дивизий, четырьмя батальонами 12-й дивизии, 2-й кирасирской дивизией генерала Дуки и полками 4-го кавкорпуса генерала Сиверса. Малочисленные дивизии, имевшие в своём составе менее, чем по 5000 бойцов, не поддерживаемые в должной степени артиллерией (у кавалеристов Сиверса, к примеру, было всего 5 конных орудий), не могли успешно решить эту задачу против двух французских корпусов. В жестоком бою французы снова были выбиты с флешей, снова были захвачены две французских передовых батареи, и снова увезти вражеские пушки не удалось, - контратаковавшие с жертвенной храбростью, но недостаточными силами русские войска покатились назад [22, 23].
  
  От 2-й гренадерской дивизии осталось не больше 300 человек во главе с одним полевым офицером. Её командир М.С. Воронцов первым из русских генералов был ранен и покинул поле боя [24]. Другие участвовавшие в бою русские дивизии сократились до тех же размеров. Были ранены и покинули битву Неверовский и Горчаков. По свидетельству одного из участников сражения с французской стороны, капитана Жюно, из пошедших в одну из контратак 1500 русских кирасир "вернулось из них к своим линиям едва ли более 200 человек" [25]. "Потеря с нашей стороны выше вероятия", - отметил А.П. Ермолов [26]. Около 10 - в начале 11 часа дня войска Нея овладели флешами и даже дошли до Семеновского оврага. Наполеон, получив донесение об этом, двинул в промежуток между Даву и Неем с одной стороны, и Понятовским с другой, корпус Жюно. Ему надлежало окончательно разорвать оборону русских войск между ранее атакованными направлениями на Семеновское и Утицу [27]. Заставив замолчать орудия флешей, французы продолжали подтягивать и усиливать свою артиллерию, удерживая в ней перевес.
  
  В это время к Семеновским высотам, не зная, что оставляет за собой "дыру" для корпуса Жюно и оставляет в трудном положении Тучкова 1-го, уже подходила 3-я дивизия генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. Её войска, при содействии четырех гусарских и драгунских кавалерийских полков под командованием генерал-майора Дорохова, ударили на французов Нея, и снова вытеснили их из Багратионовых флешей. Ней запросил помощи, и Наполеон, после некоторого колебания, направил к нему дивизию Фриана, вернувшую французам успех.
  
  По изложению Н.Д. Неелова, до прибытия Фриана флеши успели ещё раз перейти из рук в руки вследствие неподкрепленной резервами контратаки 3-го французского корпуса, пытавшегося самостоятельно вернуть утраченное положение [28]. М.И. Богданович переносит это событие на время после ранения князя Багратиона, но нетрудно по общему изложению убедиться в правоте писавшего 20-ю годами ближе к событиям Н.Д. Неелова, к тому же, правильнее излагающего смысл движения корпуса Жюно. Его современники Д.П. Бутурлин и А.И. Михайловский-Данилевский тоже подтверждают, что в ходе атаки Фриана, при отражении которой был ранен Багратион, флеши русскими войсками были оставлены и более не брались. "Он отвел все войска в деле находившиеся, за овраг Семеновский"" [29]. "Коновницын отвел войска к Семеновскому и занял ближние высоты [30].
  
  Так же как и Неелов, свидетельствующий, что в 11-м часу французы уже прорывались от флешей за Семеновский овраг, Михайловский-Данилевский утверждает: "Французские кирасиры и конные гренадеры... носились вокруг кареев гвардии, 3-ей дивизии и остатков от дивизий Принца Мекленбургского, графа Воронцова и Неверовского. Несколько эскадронов доскакивали даже до бывших в резерве полков Преображенского и Семеновского. Едва приближался неприятель, командующий сими полками барон Розен, с барабанным боем вел их вперед, встречая кавалерию штыками" [31]. То же говорит и А.П. Ермолов: "Около полудня 2-я армия была в таком состоянии, что некоторые части её не иначе, как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок". В своей авторской сноске к этому описанию он опять сокрушается об отсутствии своевременной перегруппировки русских войск: "Не так далеки были соображения князя Кутузова, и то доказали последствия!" [32]. Ровно так повествует Д.П. Бутурлин, сразу же после описания отхода русских войск под предводительством Коновницына переходящий к описанию кавалерийских атак Нансути и Латур-Мобура, направленных за Семеновский овраг [33].
  
  Общий отвод русского левого крыла послужил для Наполеона сигналом к введению в бой масс кавалерии, которая, к счастью, натолкнулась, как и корпус Жюно, на подошедшие русские резервы, направленные на левый фланг сначала М.Б. Барклаем де Толли, а затем и М.И. Кутузовым. Однако, от неточностей, допущенных Богдановичем и наложения на них подробного описания Михайловским-Данилевским атак вестфальцев Жюно и французской кавалерии Нансути и Латур-Мобура, производимых после взятия флешей, южнее, с намерением обойти и окончательно прорвать Семеновскую оборону, ведет начало историко-патриотическая традиция описывать целых восемь (!) атак на Багратионовы флеши.
  
  Между тем, восемь отдельных, да к тому же лобовых атак на протяжении четырёх-пяти часов - явная чепуха. На самом деле имело место три натиска наполеоновских войск на Багратионовы флеши, причём каждый последующий являлся развитием предыдущего. После падения этих укреплений и новой стабилизации русской обороны по оврагам, усилия наполеоновских войск сместились сначала к опушке леса и вершинам оврагов, а затем - на центр русских построений, - и должны описываться как следующие фазы сражения. Это военно-теоретическое обстоятельство вынесено Н.Д. Нееловым в заголовки подглавок, повествующих о ходе Бородинской битвы: "Первая, Вторая, Третья атака Даву и Нея" [34]. А.И. Михайловский-Данилевский, в свою очередь, считает не атаки на флеши, а "нападения на князя Багратиона", т.е. во всей полосе ответственности 2-й русской армии. Поэтому их у него оказывается четыре, и к ним, вне общего счета, он добавляет еще атаку французской конницы [35].
  
  Не исключено, что из-за действий "патриотического лобби", работающего на идеологические цели и погибель русского солдата, М.И. Богданович, на которого после издания его труда обрушилась масса упреков, по собственному признанию, был "поставлен в тягостное положение - уверять в том, в чем не убежден сам" [36]. На первый взгляд малозначимые, допущенные им отступления сдвигают момент наибольшей угрозы для левого русского фланга со времени ДО подхода резервов от главнокомандующего М.И. Кутузова на время ПОСЛЕ их подхода. Соответственно, они затеняют вопрос об ошибках русского плана подготовки Бородинского сражения, сводя их к недочетам выбранной позиции и выводя за скобки негодное тактическое мышление русского главкома. А потому, при массе скрупулезно собранных сведений, которые Богданович ввел в оборот, военно-теоретическое осмысление Бородинской битвы приподнялось мало, по-прежнему являя собой скорее попытку маскировки неприятных фактов при помощи славословия, нежели ответственного и полезного вскрытия недостатков.
  
  Вместо описания пресловутых восьми атак, добросовестный историк должен постоянно говорить о том, что никакие стойкость и моральный дух, не могли возместить изначального недостатка русских сил левого фланга и огрехов в управлении артиллерией, которыми было отдано наполеоновским пушкам 3-5 кратное превосходство в начале битвы, а затем возникла нехватка артиллерийских зарядов. После 11 часов дня, когда во время боя на главной Семёновской высоте, где находился штаб 2-й русской армии, был ранен Багратион, события грозили обернуться для храбрых русских войск исключительно дурно. В то время как командующий 2-й русской армией использовал все свои резервы, помощь от главнокомандующего М.И. Кутузова к нему не поспевала. Неприятель, стремясь обойти Семеновскую позицию, нащупал место для прорыва между флешами, оврагами и краем Утицкого леса, в том месте, откуда контратаковала истаявшая теперь дивизия Дуки и ушла на Семеновские высоты дивизия Коновницына [37, 38].
  
  Первыми стали прибывать резервы от М.Б. Барклая де Толли. Кутузов одобрил его распоряжения, поскольку Толь донес через Щербинина о том, что положение у Семеновского действительно серьезное. Когда Щербинин отправился к Багговуту с приказом главнокомандующего идти на левый фланг, то нашел того уже двигающимся ему навстречу близ Горок во главе 17-й пехотной дивизии [39]. Таково изложение от Геруа. Скугаревский же считает, что не только 2-й пехотный корпус и дивизионную группу генерала Дорохова и кирасир из резерва 1-й армии, но даже гвардейские полки послал Багратиону на помощь не Кутузов, а Барклай [40]. Последнее мнение, впрочем, вряд ли соответствует действительности, поскольку адъютант Барклая - В. И. Левенштерн, - оставил воспоминания о неудовольствии командующего 1-й армией двойными распоряжениями о направлении в бой резервов.
  
  "Генерал Барклай послал меня к генералу Лаврову, приказав сказать ему, чтобы он сомкнул ряды, ни под каким видом не отделял бы от своего корпуса ни одной части, дал бы войску отдохнуть, насколько это будет возможно, и был бы готов двинуться вперед по первому приказанию... Генерал Лавров сказал мне, что он не в состоянии исполнить приказание генерала Барклая, так как полковник Толь, по приказанию Кутузова, только что взял у него два гвардейских полка, которым велено поддерживать князя Багратиона на левом фланге. Я поспешил донести Барклаю об этом непредвиденном обстоятельстве. Барклай вышел из своего обычного равнодушия: его глаза гневно засверкали и он воскликнул: "Следовательно, Кутузов и генерал Беннигсен считают сражение проигранным, а между тем оно едва только начинается. В девять часов утра употребляют резервы, кои я не предполагал употребить в дело ранее, как в 5 или 6 часов вечера". Сказав это, он... поскакал к Кутузову". Затем Левештерн кратко описывает конфликтную сцену [41].
  
  17-я дивизия 2-го пехотного корпуса закрыла брешь, оставленную 3-й пехотной дивизией, отбросив Жюно к лесу. На этом ответственная роль Багговута не закончилась, он продолжал противостоять атакам направленной Наполеоном вслед за Жюно французской конницы. Это заставило Наполеона искать новое место для прорыва, - в центре русской позиции. Поэтому 4-я пехотная дивизия принца Евгения Вюртембергского, шедшая на оконечность левого фланга вслед за 17-й, была самовольно, от имени Кутузова, повернута Толем в центр, к батарее Раевского, и оттуда ее опять направил на дезорганизованный левый фланг лично Барклай [42]. Поправка Толя вышла неудачной, дивизия некоторое время находилась под огнем противника в бездействии, понеся потери.
  
  Указания на содействие, оказанное М.Б. Барклаем де Толли левому флангу П.И. Багратиона, имеются у Д.П. Бутурлина в изданиях 1823 и 1837 годов [43]. В описаниях битвы, принадлежащих К.Ф. Толю, А.И. Михайловскому-Данилевскому и Н.Д. Неелову, изданных в одном и том же 1839 году, направление первых подкреплений Багратиону и отдача распоряжения Багговуту стали приписываться Кутузову. Чтобы закрыть вопрос о том, кто из командующих сделал распоряжение, предотвратившее катастрофу, надо лишь указать на донесение Багговута Кутузову: "Когда неприятель повёл атаку на наш левый, я по приказанию главнокомандующего 1-й Западной армией пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного" [44]. О том же гласит рапорт Багговута Барклаю де Толли: "я по приказанию Вашего Превосходительства пошёл с пехотными полками 2-го корпуса на подкрепление оного" [45]. М.Б. Барклай де Толли стал спасителем русской обороны, исполнив просьбу раненного князя Багратиона: "Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него" [46]. На Кутузова после всего происшедшего с вечера 24-го по утро 26 августа, Багратион не уповал, и уповать не мог.
  
  Можно бы не верить Левенштерну, но нельзя проигнорировать слова А.П. Ермолова, как начальника штаба 1-й русской армии, указавшего о командовании: "Недостаточны были средства наши, и князь Кутузов, пребывающий постоянно на батарее у селения Горки, не видя близко мест, где явно было, сколько сомнительно и опасно положение наше, допускал надежду на благоприятный оборот. Военный министр, все обозревая сам, давал направление действиям, и ни одно обстоятельство не укрывалось от его внимания" [47].
  
  Тот факт, что вынужденный стоять на смерть Багратион быстрее получил подкрепления от Раевского, Тучкова и Барклая, нежели от собственного главнокомандующего, и что командующий 1-й армией пытался сохранить в неприкосновенности гвардейский резерв, который Кутузов начал дергать почти сразу, весьма красноречив к блеклому полководческому портрету Михаила Илларионовича. Его диспозиция едва не закончилась крахом, и вытащил из него свою армию не он, а героизм войск Багратиона и "дрянной" по прежнему запальчивому мнению грузинского князя, генерал Барклай.
  
  Пока выходил в контратаку корпус Багговута, 2-я армия, потеряв Багратиона, пришла в расстройство. "В мгновение ока пронесся слух о его смерти, - вспоминал А.П. Ермолов, - и войск невозможно удержать от замешательства... Одно общее чувство - отчаяние!" [48]. П.П. Коновницын временно заменил П.И. Багратиона, пока не пришло распоряжение М.И. Кутузова, не имеющее, однако, никакого тактического характера: принять командование Д.С. Дохтурову. Его приказ был пуст, как и приказы, раздававшиеся 130 лет спустя во время Великой Отечественной войны: "Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению" [49].
  
  По свидетельству М.Б. Барклая де Толли, в тот момент "Его (Дохтурова) пехота была совершенно расстроена и рассеяна в малых кучках, остановленных уже за главною квартирою, на большой Можайской дороге". "Все укрепления с частью батарей достались неприятелю" [50]. Дохтуров, который по своему прибытию нашёл войска "в большом смятении", изображая хладнокровие, сел посреди воющих пуль и ядер на армейский барабан, и заявил: "За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!" [51]. Но подкрепленные крупными резервами фланги у французского прорыва устояли, и это не дало возможности врагу завершить начатое. Наполеон и его маршалы за лесом, дымом и пылью поля сражения не могли видеть поражения 2-й русской армии, и это сковывало их дальнейшую инициативу.
  
  Находившийся в Горках Кутузов, получив новое тяжелое донесение от своего доверенного зятя, полковника князя Кудашева, "дал повеление корпусу графа Остермана идти туда поспешнее и соединиться с корпусом Багговута" [52]. С резервными войсками прибывала на помощь растерзанным войскам Багратиона артиллерия. Количество действующих русских пушек на участке 2-й армии наконец-то достигло 200, - то есть позволяло хоть как-то состязаться с врагом, уже начавшим перенаправление своих орудий к центру русской позиции. Достигнутое им полуохватывающее положение русского центра сулило лучшие результаты для применения мощного артиллерийского огня. В результате Дохтуров, хоть и потерял деревню Семеновскую, но, отступив за неё не далее километра, закрепился на новом рубеже.
  
  Генерал А.П. Ермолов, по его собственному свидетельству, получил приказание "отправиться немедленно во 2-ю армию, снабдить артиллерию снарядами, в которых оказался недостаток". Он взял с собой из резерва три конно-артиллерийские роты полковника Никитина [53]. По характеру распоряжения М.И. Кутузова, которое надлежало исполнить, с Ермоловым отправился и начальник русской артиллерии генерал Кутайсов.
  
  Произошло это в тот момент, когда наполеоновские войска начали смещать свои усилия к северу, и ад продолжился в центре русской позиции, на курганной высоте с батареей Раевского. Эта высота неожиданно была взята французами около 11 часов дня, причем и там при "восемнадцати орудиях не было уже ни одного заряда, и угасший огонь их облегчил приближение французов" [54], но мощную контратаку возглавил проезжавший мимо А.П. Ермолов. Он увлёк в неё 11-й, 19-й и 40-й егерские полки и 3-й батальон Уфимского полка из состава 7-го корпуса Н.Н. Раевского, а также остатки дивизии будущего фельдмаршала, светлейшего князя И.Ф. Паскевича. Батальон Томского пехотного полка повел за собой В.И. Левенштерн, впоследствии досадовавший, что его участие в славном деле предали забвению, равно как и тот факт, что пехота Томского полка первой пошла в атаку и ворвалась на занятую французами батарею. "Искажено даже название полка, коему принадлежала честь этого подвига. Ничего не требуя для себя, я вступаюсь только за честь Томского полка" [55]. Из-за малой известности и низкой цитируемости "Записок" Левенштерна, его рассказ остался неизвестным для томских исследователей. В частности, В.И. Голиков в своей статье "История Томского полка в битвах XVIII-XX вв.", ссылаясь на более поздних авторов, сообщает только, что полк участвовал в бою за батарею Раевского и в Бородинском сражении потерял 464 человека [56].
  
  Воспользовавшись пересеченной местностью, "небольшой углубленной долиной, отделяющей занятое неприятелем возвышение", русские скрытно подошли к занятой противником центральной батарее, и ударили в штыки (в отличие от Кутузова, Ермолов понимал, в какой обстановке и по какой тактике их можно применить). Открывшие огонь конно-артиллерийские роты Никитина закрепили успех. Однако новое нападение грозного врага угрожало высоте, тем более опасное, что легкие-конно-артиллерийские роты, прибывшие с Ермоловым, тоже быстро расстреляли свои заряды [57].
  
  "Всюду, где есть опасность, находился главнокомандующий военный министр. -повествует дальше А.П. Ермолов. - Внимательно наблюдая за действиями он видел положение мое, и не ожидая требования помощи, прислал немедленно батарейную роту и два полка пехоты" [58]. Это позволило начальнику штаба 1-й армии отправить утомленные батальоны и расстрелявшие заряды батареи Никитина в резерв, заменив их свежими войсками. Угроза высоте и русскому центру была временно предотвращена.
  
  Б.М. Колюбакин посчитал, что сильная французская атака на батарею Раевского, в отражение которой ввязались Ермолов и Кутайсов, была искусной демонстрацией, предназначенной Наполеоном для пресечения дальнейшего направления резервов на левый фланг русской позиции, который он готовился полностью разгромить. "Несмотря на достаточные здесь силы для обратного захвата курганного укрепления... пламенный Ермолов и еще более пламенный... Кутайсов, круто повернули вправо, к кургану... Люнет остался за нами, но ни Ермолов... ни павший герой граф Кутайсов, не достигли левого фланг; также остались в центре ведомые Ермоловым три конные роты, нетронутыми остались у Псарева массы резервной артиллерии, и приостановлена в центре 4-я дивизия принца Виртембергского" [59]. Этот взгляд на ход битвы можно было бы полагать обоснованным, если бы Наполеон и на самом деле не повернул главные усилия к северу. Надо думать, он решал задачу не частного прорыва по какой-то неизвестной ему тропе (куда же дальше за разбитым Багратионом идти, в лес на высотах?), а дальнейшего перемалывания русского противника с его опрокидыванием на Новую Смоленскую дорогу (Старой Смолянке Бонапарт уделил недостаточно внимания, за что его впоследствии сурово критиковали). По Новой дороге можно было преследовать и оттеснить дезорганизованную русскую армию дальше к северу, завершив сражение убедительной победой. Собственно говоря, именно такой план приписывает Наполеону Б.М. Колюбакин, но потом почему-то кидается в другую крайность, сообщая, что он демонстрировал в центре с целью полностью уничтожить русское левое крыло.
  
   Пока происходили вышеописанные драматические события, Понятовский, отбросив на крайнем левом фланге 3-й пехотный корпус Тучкова за Утицу, так и не прошёл эту относительно узкую и неблагоприятную местность, усеянную русскими стрелками. На Старой Смоленской дороге развивался свой, относительно обособленный, но не менее жестокий бой.
  
   Когда маршал Даву начал употреблять свои усилия, чтобы овладеть Багратионовыми флешами и деревней Семеновской, Понятовский двинулся вперед по старой Смоленской дороге, и около 7 (Неелов) или 8 часов утра (Богданович) вытеснил из деревни Утицы русских егерей. Генерал-лейтенант Тучков 1-й, около 8 - 8.30 часов утра лишившийся 3-й пехотной дивизии, отправившейся к Багратиону, был принужден оставить равнину и отступить к высотам за деревней. Тем самым поправка Беннигсена к расположению 3-го пехотного корпуса перед сражением, из-за которой скрещивалось немало "исторических копий", быстро исчезла, подчиняясь мощному ходу событий [60, 61].
  
   На Утицком кургане Тучков расположил артиллерию, но по тесноте вершины там поместились только 4 батарейных орудия, поэтому 12 орудий находились слева у подошвы кургана. Обеспечивая свою связь с Багратионом, он послал на помощь егерям Шаховского Таврический полк. Туда же, от Багратиона были высланы в подкрепление егерей 49-й и 59-й полки 27-й дивизии Неверовского (вот каково было их стояние в резерве) [62].
  
  Плотное взаимодействие Тучкова, Шаховского и Багратиона позволяет предполагать, что между русскими генералами левого фланга была достигнута какая-то договоренность, призванная компенсировать нераспорядительность М.И. Кутузова, указаниями которого перед сражением они были не удовлетворены. Впрочем, если она и была, то не всегда могла возместить прямого и твердого командования. По воспоминаниям С.И. Маевского, "две посылки к Тучкову за сикурсом остались без исполнения... третья возложена была на меня. Я... объявил решительно волю князя (Багратиона), - и 3-я пехотная дивизия с Коновницыным отправилась за мной... Но Коновницын по Желтой книге (уголовное уложение), допросил меня и с трофеем вел при дивизии, боясь обмана или измены". Вскоре Маевского опять послали с просьбой о помощи к Тучкову, но "он сам был слаб и сильно атакован Понятовским. Возвратясь ни с чем, я князя уже не застал: его ранили" [63].
  
   Московское ополчение было построено позади, за курганом. Князь Понятовский, совершенно не знавший обстановки, остановил наступление, и до 10 часов ограничивался орудийной перестрелкой. Только в 11-м часу дня, когда войска Жюно, войдя в лес, завязали упорный бой с русскими егерями, Понятовский выставил против кургана батарею из 40 своих орудий, ввел в дело обе польские дивизии и овладел высокой позицией [64, 65].
  
   Как только подошла 17-я пехотная дивизия Олсуфьева из 2-го пехотного корпуса Багговута, Тучков контратаковал, и отбил Утицкий курган, снова установив на нем 6 орудий, но в этом бою был смертельно ранен. Затем, с опозданием из-за вмешательства К.Ф. Толя, спутавшего намерения М.Б. Барклая де Толли и П.И. Багратиона, стала прибывать 4-я пехотная дивизия Евгения Вюртембергского. Уже потрепанная к этому моменту дивизия частью сил поддержала теснимых Жюно егерей Шаховского, а другой частью - Тучкова у кургана. Разумеется, впоследствии Толь решил об этом не вспоминать, и ситуация полнейшего рассогласования между штабом Кутузова и командующими 1-й и 2-й русскими армиями превратилась в осознанное "ведение" корпуса Багговута по указанию Кутузова. Так эту "мякину" и описывает Н.Д. Неелов, но каждый разумный военный человек должен понимать, что разделение корпуса по расходящимся направлениям - это ошибка, особенно, учитывая тот факт, что в центр битвы уже смещался следом 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого.
  
   Пользуясь задержкой в подкреплении русскими своих сил и содействием корпуса Жюно, Понятовский вновь атаковал и повторно занял Утицкий курган. Багговут, получивший известия, что войска 2-й русской армии отошли за Семеновский овраг и опасавшийся за свой правый фланг, не стал контратаковать, отойдя к вершине Семеновского ручья и восстановив связь с отступившими частями 2-й русской армии [66]. Понятовский решил его не преследовать, оставшись в Утице и заняв курган сильным авангардом. В этом положении противоборствующие войска застала ночь.
  
  Что же на протяжении неистовой битвы делал М.И. Кутузов? Примеров его мастерства в руководстве сражением до сих пор не обнаружено, а те, что поднимаются на щит почитателями, вызывают потребность в разборе, после чего недоумений остаётся больше, чем похвал.
  
  Посланные Кутузовым в помощь Багратиону гвардейские полки не успели к движению корпуса Жюно, и участвовали в отражении кавалерийских корпусов Нансути и Латур-Мобура. Вместе с этими полками было послано мало артиллерии, - по согласному описанию всех основных авторов - несколько батарей [67, 68, 69]. Выдающийся и многократно описанный героизм артиллерийской роты полковника Козена с 8-ю орудиями тут ничего не прибавляет. Толкования же о том, что Кутузов в ходе боя перебросил на левое крыло до 300 орудий, дезавуируются тем, что изначально до 180 пушек было задействовано там Багратионом, быстро изъявшим все свои орудия из резерва. Как уже упоминалось, 36 было направлено Барклаем для поддержки 2-го пехотного корпуса Багговута, ещё какое-то количество, не менее 24, прибыло по приказу того же Барклая с корпусом Остермана-Толстого. Итого - 240. И опять мы приходим к тому, что лично Михаил Илларионович выделил из резерва лишь несколько батарей, поступив противно тому, что следовало делать: сохранить в неприкосновенности гвардейский резерв, но своевременно подать в бой артиллерию.
  
  Имея перед началом битвы численный перевес в орудиях, на участке 2-й армии русские войска уступали противнику в количестве действующих пушек в течение всего сражения. Даже в конце оного этот численный перевес оставался за Наполеоновской артиллерией, что указал Н.Д. Неелов, считая соотношение 400 против 300, 4:3 [70]. "В артиллерии здесь все время французы имели огромное превосходство", - утверждает Б.М. Колюбакин [71]. По сути, управление артиллерией со стороны М.И. Кутузова было полностью потеряно. Как насмешка звучат воспоминания Н.А. Дивова - молодого ординарца покойного А.И. Кутайсова, - о том, как "сам главнокомандующий тщетно разыскивал средства к подкреплению" и "Кайсаров подозвал меня к себе и спросил, есть ли еще батареи, не бывшие в деле. Когда я отвечал, что сколько мне известно на самом крайнем правом фланге нашем должна находиться батарейная батарея, Кайсаров представил меня главнокомандующему, который и приказал мне немедленно ехать туда и привести батарею на левый фланг позиции. Когда я доехал, батарейной батареи уже не было на месте. Я поскакал обратно, доложил о том Кайсарову и отправился исполнять приказание Ермолова, при котором за тем и оставался во весь остальной день" [72].
  
  С опозданием и частями вводившиеся в бой против развернутой артиллерийской группировки противника русские батареи несли огромные потери. "В два часа пополудни квартирмейстер Толь приказал своему адъютанту вести нашу роту на линию. На половине пути адъютант был убит; мы примкнули к корпусу Дохтурова, стоявшему в самом центре армии. Не было возможности выстроить батарею в прямую линию, так как убитые и раненые люди и лошади лежали грудами. Едва мы успели сняться с передков, у моего единорога был убит канонир и ранило штабс-капитана Таландера, с несколькими рядовыми; сорванною головою своего фейерверкера поручик Клибер был сбит с ног (в другой раз пуля сплющила у него часы). Я навел два свои орудия в строившуюся против нас колонну и стал против правого колеса, чтобы видеть действие выстрела, но в эту минуту был опрокинут... Я взглянул возле себя и увидел двух солдат, убитых осколками гранаты... Расстройство нашей роты было чрезвычайное; мы потеряли свыше 50 человек и 20 лошадей; многие зарядные ящики оказались пробитыми, передки и лафеты переломаны" [73].
  
  Примерно в то же время (около 10-11 часов), Кутузов распорядился произвести рейд силами конницы Платова и Уварова в обход левого крыла французской армии, восторженно воспринимавшийся А.И. Михайловским-Данилевским, Б.М. Колюбакиным и советскими историками, но, вопреки хвалебнейшей оценке, принесший мало результатов. Сам Михаил Илларионович тоже посчитал, что поставленная задача конницей не выполнена, и отказался награждать за Бородино упомянутых кавалерийских генералов, доложив царю: "Говоря о 1-м кавалерийском корпусе, я имею долг присовокупить вашему императорскому величеству, что генерал-лейтенант Уваров по усердию своему к службе вашего величества сколько ни желал в сражении 26 августа при Бородине что-либо важное предпринять с порученным ему корпусом, но не мог совершить того, как бы ему желалось, потому что казаки, кои вместе с кавалерийским корпусом должны были действовать и без коих не можно было ему приступить к делу, в сей день, так сказать, не действовали" [74]. Что же произошло, и кто был виноват?
  
  Приказ на конный рейд Михаил Илларионович отдал из Горок, где неотлучно находился. Угадывается, что он до последнего опасался обходного маневра Наполеона через Колочу, и тревожился после ухода на помощь Багратиону сначала правофлангового корпуса 2-го пехотного корпуса Багговута, а затем и 4-го пехотного Остермана-Толстого, считая нужным прощупать левобережье Колочи. Для этого как раз и было приказано совершить рейд изнывавшим от безделья Ф.П. Платову и М.И. Уварову. Другой, и еще более важной целью рейда считают ослабление французского натиска на 2-ю армию Багратиона. Обе причины в своём соединении довольно веские, хотя трудно было ждать, что Наполеон при Бородино применит двойной охват центра русской позиции. Этому не благоприятствовали ни сама позиция, ни соотношение противоборствующих сил.
  
  Надо полагать, что никакой третьей причины, никакого глубокого замысла на полноценный обходной манёвр, как то принялись утверждать апологеты, у Кутузова не было. Прежде всего, не было заблаговременной подготовки подобного сценария. Если такая мысль все же появилась, когда обнаружилось, что на северном фланге Наполеона осталось мало войск, то возникает вопрос, почему рейд был предпринят столь малыми силами, - 4500 сабель, половина из которых, - казачья конница, храбрая, но с трудом подчиняющаяся требованиям единого командования и натиска? Наконец, задача разгромить французов или хотя-бы добиться значимых результатов при помощи обходного манёвра, в известной мере противоречит задаче ослабления французского удара на Семеновское. Ведь для этого желательно, чтобы как можно больше резервов противника вступили в бой. Только после этого наносится расчетливый удар, достаточный для того, чтобы полностью опрокинуть врага, либо вынудить его к обратной переброске резервов и отходу. Следовательно, для исполнения активного замысла нужны не только достаточные силы, но и тщательный расчет времени. Так действовал Наполеон под Аустерлицем, выжидая и успокаивая своих маршалов, пока союзные русско-австрийские силы основной своей массой реализовывали составленный Вейротером и одобренный Кутузовым план.
  
  По-военному, все должно быть организовано четко, а не когда приспичило, не кое-какими силами, и не в попытке достичь разных целей в одной куче. Если это был обходной манёвр, - то, помимо крайнего недостатка сил, он был предпринят преждевременно. Французы ещё не ввели в бой не только свою гвардию, но даже всю свою кавалерию. Вот почему этот манёвр, не смотря на тяжелое положение 2-й русской армии Багратиона, не инициировал Барклай, и правильно сделал: всего три-четыре часа спустя русская кавалерия понадобилась ему в рубке у Горецкого оврага. Лишь к этому времени наступил момент для контрудара (если бы к нему остались резервы и силы, а главное, будь он продуман заранее).
  
  В результате неподготовленности предпринятого кавалерийского движения, начались "собственные соображения" и проволочки [75]. По его малой силе была и слабая настойчивость (Платов и Уваров тоже ведь знали о наличии у Наполеона ещё не использованной мощной конницы). В итоге нападение, первоначально вызвавшее переполох в стане врага, было легко отбито. Возможно, что после горецкой сечи кураж у русских кавалеристов был бы другой (становилось понятно, что перед ними только малочисленные французская конница флангового прикрытия и пехота), но это, благодаря нерасчетливому повелению главнокомандующего, перешло в разряд "возможного", не осуществившись. Зато Наполеон сразу кинулся с рекогносцировкой и повелениями на свой левый фланг, после чего проводить полноценный контрудар русской стороне стало проблематично.
  
  Непродуманность действий выдвигает вперед озвученную несколькими очевидцами событий версию о том, что инициатором рейда на самом деле был не М.И. Кутузов, ухватившийся за эту идею, а М.И. Платов. "Атаман Платов утром во время сражения несколько раз посылал разъезды для открытия бродов на р. Колоче. Полагая возможным обойти левый фланг неприятеля, Платов послал состоявшего при нем полковника принца Эрнста Гессен Филиппстальского к Кутузову, вызываясь перейти со значительным числом кавалерии за р. Колочу и атаковать неприятеля" [76]. Он "был крайне изумлен, не найдя почти вовсе неприятеля там, где предполагалось все его левое крыло" [77, 78]. Платов поступил бы гораздо умнее, если бы посоветовался с Барклаем, но он еще под Смоленском испортил с ним отношения, которые с тех пор были более чем холодными. Вместо этого принц Эрнст привлек на свою сторону Толя.
  
  Дальнейшее подробно описано Клаузевицем, который исполнял должность обер-квартирмейстера при 1-м кавалерийском корпусе генерала Уварова и "находился в свите своего генерала как раз у Кутузова, когда подъехал полковник Толь". Решение о рейде принималось "среди общего энтузиазма и под радостным впечатлением благоприятного оборота, который принимало сражение" (Толь доложил об отбитии атак на левом фланге и пришло ложное сообщение о пленении на центральной батарее Мюрата, которым назвался, спасая свою жизнь, израненный генерал Бонами). Уваров получил самую общую инструкцию, в которой "недоставало категоричности, подчеркивающей значение данного маневра". Свое отношение к подобному планированию Клаузевиц излагает в следующих словах: "Не хвались днем, пока не наступит вечер. Диверсия, произведенная 2500 коней, никоим образом не могла бы изменить общее течение такого сражения, в котором принимает участие армия в составе 130000 человек; самое большее - она могла вызвать частичную и преходящую задержку в выполнении плана противника, может быть, в большей или меньшей степени поразить его. Если бы это ошеломление наступило в тот момент, когда и без того решение уже назрело и когда при всеобщем утомлении отдельных сторон каждый новый толчок сам по себе становится все более эффективным, то можно было бы надеяться достигнуть чего-нибудь этой диверсией. Но ранним утром неприятель, очевидно имея достаточно времени для противодействия значительными силами этому разрозненному наступлению, смог бы наголову разбить генерала Уварова и затем вернуться к выполнению своего основного плана" [79].
  
   Когда разрешение было дано, Уваров и Платов, переведя конницу через реку Колочу вброд у деревни Малой, около 12 часов пополудни направились в атаку. Из-за слабости наступающих сил и некатегоричной формулировки приказа на рейд, продвижение шло осторожно и медленно, хотя действовать нужно было решительно и быстро. Кавалеристы Орнано не приняли боя и начали отходить, после чего Уваров натолкнулся на 84-й пехотный французский полк. Он пустил в атаку на успевшую сомкнуться в каре вражескую пехоту Елисаветградских и лейб-гвардии гусар без артиллерийской поддержки. Об устройстве путей для переправы пушек через броды и кручи на Колоче никто своевременно не позаботился, и это нападение возымело столь же ничтожный результат, как и нападение французской кавалерии Мюрата на 27-ю дивизию Неверовского под Красным. "Три раза ходили в атаку гусары, и три раза были отбиваемы огнем" [80]. Лишь после подвода конной батареи через восстановленный мосток у д. Малой и нескольких сделанных ею выстрелов, французская пехота отошла за плотину на речке Войне.
  
  Время было упущено, на помощь к 84-му полку стали подходить пехотный полк из дивизии Дельзона, итальянская гвардия и конно-егерские полки дивизии Шастеля из корпуса Груши. За их спиной была видна масса стоявшей наполеоновской гвардии. "В виду таких сил, собиравшихся за р. Войною, Уваров не нашел возможным продолжать атаки и после непродолжительной канонады начал отходить назад" [81].
  
  Платов же, разделив своих казаков, пошел к Бородино в 2 тысячах шагов от Уварова, а часть полков двинул в дальний обход через речку Войну, к тыловым французским позициям и обозам. Успеха он не добился нигде - в Бородино казаки не могли в конном строю атаковать пехоту, засевшую в домах и укреплениях, а донские артиллерийские роты, вызванные на позицию у д. Захарьиной, не прибыли. Обходящие казачьи полки в конце концов сумели переправиться через р. Войну выше деревни Беззубовой, где не было сильных французских колонн, но встретили сплошное пространство труднопроходимого леса и кустов. Там они буквально "рассыпались в кустах" [82], производя больше шума, чем дела, и этот шум помог им безопасно отойти, когда французское недоумение закончилось. Таким образом, русский удар, не поддержанный артиллерией и пехотой, замялся, пошел по расходящимся направлениям, и ослабнув ещё больше, существенных целей не достиг.
  
   По общему описанию Ермолова, в неприятельском лагере быстро произошло "движение: стремительно собиралась пехота, выдвигалась артиллерия, со многих позиций направлены в помощь отряды... Войска наши не приобрели успеха, мало нанесли вреда, и подверглись урону. Генералу Уварову приказано возвратиться. Атаман Платов за ним последовал" [83].
  
   По суждению М.Б. Барклая де Толли, "Если бы нападение сие исполнилось с большею твердостию, не ограничиваясь одним утомлением неприятеля, то последствия онаго были бы блистательнее" [84]. Как справедливо отметил М.И. Богданович, для успеха рейда "по свойствам местности в окрестностях Бородина, было необходимо... содействие пехоты" [85], о чем при его планировании речь вообще не шла.
  
  Рейд не нанес поражения каким-либо частям наполеоновской армии и лишь частично выполнил задачу снятия сильного давления противника с русского левого фланга и центра позиции. Бой временно смягчился в промежутке между 12 и 14 часами дня. "По всей линии действие неприятеля были менее настойчивы" [86]. Наибольшим результатом рейда стало принятие Наполеоном решения не вводить в бой свою гвардию. "Сам Наполеон прискакал к левому флангу. Он приказал остановить молодую гвардию, которой уже было отдал приказание идти в огонь на Семеновские укрепления" [87]. Ведь он изначально использовал её как резерв для проблем слева, поскольку решительно перегруппировал всю французскую армию направо. Поняв, что битва затягивается, а направление угрожаемое, - непроходимость обрывов и болот нижнего течения Колочи им переоценена, и, кто знает, может, у русских всё-таки есть ещё резервы, - он уже не мог поступить иначе. Негативом рейда стал толчок Бонапарту скорее перенести свои атакующие усилия в то самое русло, какого поначалу опасался Кутузов - на русский центр.
  
  Этого категорически не желал и Барклай, имевший собственные виды на возможность перехода в наступление из центра. По свидетельству В.И. Левенштерна командующий 1-й русской армией обронил следующие слова: "Увидим как он (Беннигсен, которому было поручено координировать конный рейд) выполнит движение кавалерии на нашем крайнем правом фланге, на которое я рассчитываю, чтобы двинуться вперед со всеми моими резервами. Это должно нанести неприятелю решительный удар". Несколько далее по тексту своих записок Левенштерн резюмирует: "движение... не удалось и лишило нас возможности перейти в наступление" [88].
  
  Более того, вышло так, что русский конный рейд вполне закономерно укрепил Наполеона в целесообразности переноса атакующих усилий на центральную или курганную высоту, натиск на которую позволял приковать в этой точке все оставшиеся русские резервы, и после взятия которой у французских корпусов был короткий маршрут на свой левый фланг в случае повторения русской диверсии. "Когда Наполеон вернулся на Шевардинский холм, он уже оставил намерение пустить гвардию в бой и отдал распоряжение об атаке курганной батареи Раевского" [89]. Учитывая, что французская армия эффективнее "перемалывала" русские войска достигнутой (и растущей!) концентрацией своей артиллерии, - это встречное движение массы наполеоновских войск и последних русских резервов стало негативным моментом. Оно позволило Наполеону произвести окончательное "сматывание" 2-й линии русской обороны и последовательно обескровить обороняющиеся корпуса.
  
  Соответственно, не стоит идти на поводу не только у "героической", но и у "компромиссной" позиции, что эта "диверсия принесла больше пользы русской армии, чем нанесла вреда французской" [90]. С профессиональной военной точки зрения, - это далеко не так. Пользу мог принести только результативный удар русских войск в обход с поражением слабого французского фланга и созданием возможностей для русской контратаки с основных позиций. Но ничего подобного не случилось. Вместо этого, как и прогнозировал Клаузевиц, инициативу опять перехватил Бонапарт.
  
  Преждевременное и плохо подготовленное движение всегда сужает дальнейшие тактические возможности. Это - аксиома тактики, известная ещё до XIX века. На фоне этой картины рассуждения А.И. Михайловского-Данилевского, Б.М. Колюбакина и пр. о результативности распоряжений М.И. Кутузова никакой практической и военно-исторической ценности не имеют.
  
  Вероятно, по ходу битвы понял это и Михаил Илларионович, встретив вернувшихся из рейда генералов более чем холодно. "Я всё знаю, - Бог тебя простит!" - отрезал главнокомандующий пояснения Уварова. На самом же деле, порицать он должен был самого себя, не предусмотрев заранее вариант активного, наступательного использования своих правофланговых резервов, а при одобрении поступившего к нему предложения не сообразуясь с тактическими правилами и необходимостями. Эффект обманутого ожидания хорошо описал Клаузевиц: "Автор благодарит Бога, что в этих обстоятельствах его роль сводилась к нулю, и он даже не смог участвовать в разговорах, которые генерал Уваров вел по-русски с присылаемыми к нему офицерами" [91].
  
  К 14 часам Наполеон, убедившись, что его левое крыло было атаковано незначительными силами, начал общий штурм курганной высоты, для которого французы стянули огромное количество артиллерии (до 300 стволов), благодаря отступлению Дохтурова, взявших русскую позицию в перекрестный огонь. "Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас своею артиллериею" - вспоминал М.Б. де Толли [92]. Под прикрытием жуткой канонады Е. Богарне повёл на штурм три пехотные дивизии Брусье, Морана и Жерара. Посчитав это недостаточным, Наполеон, массируя силы, приказал атаковать высоту с левого фланга двум кавалерийским дивизиям под командованием генералов Лоржа и Коленкура, снятым с Семеновского направления.
  
  Завидев перегруппировку сил противника, Барклай де Толли укреплял и уплотнял русские боевые линии, которые, однако, "подверглись жесточайшему урону от огня огромных неприятельских батарей", в то время как резервная русская артиллерия, перебрасываемая на поле боя, продолжала действовать в своей обычной ротной организации. Количество людей, коней и орудий в ротах ещё более уменьшилось вследствие её эпизодического участия в отражении предыдущих французских прорывов [93]. То есть, пушек в русских батареях было от 4 до 8, и вести успешную контрбатарейную борьбу они не имели никакой возможности.
  
  Генерал О. Коленкур лично повел в бой дивизию Ватье. Со своими кирасирами обманным манёвром он помчался вправо от высоты, а затем повернул на неё. Французам удалось ворваться на батарею, где сам Коленкур был убит, а огонь русской пехоты быстро очистил люнет от остатков его подчиненных. Но следом батарея Раевского, на которой в это время командовал генерал-майор Лихачев, была окончательно взята саксонскими гвардейцами Тиллемана. Русские отошли не более чем за 800 метров, - за Горецкий овраг. Два кавалерийских корпуса французов (Латур-Мобура и Груши) бросились развить успех и прорвать истощённую русскую оборону. Им навстречу Барклай бросил свою кавалерию, - корпуса Ф.А. Корфа (то, что от них осталось после изъятия ряда полков).
  
  За пределами ураганного действия французских пушек, чуда не случилось. Французские кавалерийские корпуса не опрокинули противника и сами разбились. В то же время русскому успеху в отражении атак "весьма много содействовала наша артиллерия, выставленная Милорадовичем за Горецким оврагом. Батареи наши истребляли французскую конницу и пехоту. Войска вице-короля укрывались во рвах курганной батареи и по покатости холма обращенной к реке Колоче; они не могли держаться внутри батареи, которая жестоко обстреливалась нашими орудиями из-за оврага" [94]. Огромной кровью отбитая у русской армии позиция оказалась бесполезной. Орудия главного артиллерийского резерва Кутузова наконец-то оказались на нужном месте, и с превосходством сделали важное дело. По сути, это был конец французского наступления. У Наполеона не осталось резервов кроме его гвардии. А на ее ввод в бой он не решился.
  
  Можно думать, что перемена Наполеоном направления главного удара от Багратионовых флешей к центральной высоте с батареей Раевского, помимо очевидной пользы для французов, состоящей в причинении русскому противнику истощающих потерь и нарушении планов русского командования, приобрела элемент ошибки из-за известной порывистости императора. Поворот усилий был исполнен слишком линейно. Конфигурация фронта в этой части поля боя была хороша лишь для атаки на выступающую русскую позицию, но не для прорыва. Лишь зайдя как можно глубже и окончательно вогнав русских в лес за Семеновским (как бы повторяя в большем масштабе маневр Коленкура), Бонапарт мог надеяться на результативный охват их центра и его прорыв.
  
  Когда к пяти часам вечера начала затихать канонада, Кутузов выглядел удовлетворенным. Не обладая полными донесениями о потерях, а, возможно, из морально-политических соображений, он решился на разглагольствования о том, что "неприятель отражён на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли русской" [95]. Направившись объезжать войска, он отправил попавшегося ему по дороге П.Х. Граббе "поздравить начальников войск с отражением неприятеля и предварить о наступлении на него наутро" [96] и записку М.Б. Барклаю Де Толли. Поразительна мотивировка Михаилом Илларионовичем этого своего решения: "Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии" (?) [97]. Наступать с целью "спасти артиллерию", - это не есть решительно наступать. К полуночи выспренная болтовня главкома закончилась, и в адрес подчинённых ему командующих были направлены приказы отступать. М.Б. Барклай де Толли "в пылу негодования изорвал бумагу" [98]. Делать, однако, было нечего. Дохтуров, первым получивший приказ Кутузова, начал отводить 2-ю армию.
  
  Вопреки напраслине, возводимой на него рядом отечественных историков, Барклай был далёк от мыслей о поражении. Пусть тяжелы были потери, и не было верного способа наступать, надлежало использовать все результаты ужасного сражения, - не оставлять поля боя и тем закрепить моральную победу русского оружия, заставить Бонапарта либо повторно разбиться о русскую оборону, либо хотя бы временно отступить. Это последнее было возможно. Колебания Наполеона увеличились. Своим маршалам после Бородинской битвы он сказал: "Если ещё подобное сражение, где будет моя армия?" [99].
  
  По изложению Н.Д. Неелова, "Генерал Барклай де Толли приказал 6-му корпусу примкнуть правым флангом к д. Горкам; 4-му пехотному корпусу расположиться между 6-м корпусом и д. Семеновскою; полковнику Потемкину с 4-мя егерскими полками стать правее Горецкого кургана. Генерал Платов должен был охранять правый фланг армии. А генерал Милорадович с рассветом снова занять люнет (батареи Раевского) пехотой и артиллерией; на кургане в д. Горках предположено построить сомкнутое укрепление. Все распоряжения Барклая де Толли были одобрены князем Кутузовым, и, вместе с тем, командующему 2-ю армиею генералу от инфантерии Дохтурову, приказано пристроиться со своими войсками к левому флангу 4-го корпуса, чтобы соединить его со 2-м и 3-м пехотными корпусами, находившимися у вершины ручья Семеновского. За боевыми линиями пехоты должна была расположиться кавалерия; дивизии: гвардейская пехотная и две кирасирские, стать за центром боевого порядка и составить резерв армии" [100]. Здесь видно, кто возглавил подготовку к продолжению битвы.
  
  "Велико было прежде негодование армии против Барклая де Толли, но в Бородине общее мнение решительно склонилось на его сторону. Уже несколько недель не приветствовали его войска обычным восклицанием, но в Бородине от каждого полка гремело ему: ура!" [101].
  
  А.П. Ермоловым "были приняты меры к тому, чтобы... потери были не слишком чувствительны для армии. Позади линий войска были поставлены вновь прибывшие из Москвы ополченцы" [102].
  
  Но М.И. Кутузов, по своему обыкновению, снова потащил к Москве вверенную ему армию. Не состоялось в тот момент военного совета, и неизвестна основательность его мотивов, их приходится угадывать и проверять по обстановке, обозреваемой сквозь туман двухсот лет. Такая проверка показывает, что современная русская историческая наука, оправдывая отступление Кутузова от Бородина, всецело находится на почве Клаузевица (в других вопросах его же мнение замалчивая), считавшего, что ночное отступление было "единственным разумным выходом", и "не подлежит ни малейшему сомнению", что Наполеон вновь атаковал бы русскую армию на следующий день [103]. Ни одного довода сверх слов, прописанных немецким теоретиком, равно как их анализа, за истекшие два века не появилось.
  
  Между тем, в свое тактическое мнение Клаузевиц примешал изрядную долю большой стратегии, да еще таким образом, что не решил поставленную им дилемму, основав свой категорический вывод на противоположных посылках: "Обе стороны могут быть одинаково заинтересованы в том, чтобы искать боя или избегать его. Если бы Наполеон имел твердую уверенность, что ему удастся окончательно разгромить русскую армию, он, конечно, затратил бы на это еще часть своих сил, но русские очень храбры, они еще сохраняли полный порядок" и т.д. [104]. Таким образом он не доказал ни того, что Наполеон неизбежно повторит атаку, ни что достигнет в ней успеха!
  
  Равным образом, нет доказательств сообразности отступления Кутузова, ибо мнение, диаметрально меняющееся на протяжении 6 часов безо всякого, предусмотренного уставом в "колебательных" случаях военного совета, тоже нельзя признать обоснованным. Прием, которым Михаил Илларионович сорвал с позиции русскую армию (сказав Барклаю одно, Дохтурову - другое, не встретившись с обоими вместе) является неуставным и интриганским. Никто не спрашивал мнения командиров корпусов. Между тем, известно, что командир 7-го пехотного корпуса Н.Н. Раевский тоже был против оставления Бородинской позиции [105]. В.И. Левенштерн, достигнув генеральских чинов, отказался печатно обсуждать "серьезные военные вопросы", но обронил: "только отступление, совершенное нами на другой день, дало ему (неприятелю) некоторые преимущества" [106]. Действительно ли такие действия главнокомандующего Кутузова были во благо - как и во всех подобных случаях, когда проявлены метания и нарушена процедура, - надо внимательно смотреть.
  
  М.Б. Барклай де Толли не изменил со временем своего мнения об ошибочности произведенного по приказу М.И. Кутузова отступления: "Одному только высшему начальству известны причины отступления победоносных армий наших от Бородина", - писал он императору Александру I, объясняя боевые действия 1-й и 2-й западных армий в кампании 1812 года. "Не оставление Смоленска повлекло взятие Москвы, но отступление после Бородинского сражения, во время коего армии потеряли от беспорядков несравненно более, нежели в сем кровопролитном бою, где российский воин считал себя победителем", - таковы были его примечания на рапорт М.И. Кутузова, опубликованный после войны в 75-м номере газеты "Северная почта" [107].
  
  Другими участниками событий, ранее имевшими неограниченное доверие к М.И. Кутузову, отступление от Бородина по ходу лет подвергалось переосмыслению: "Под Бородином были огромные потери, но не смотря на это, фельдмаршал полагал возможным сразиться на другой день, уверенный в отчаянной защите войск. Если бы на другой день он сразился, то вероятно наша армия была бы истреблена, а от французов остался бы только численный их излишек. С этими остатками едва бы осмелился Наполеон идти в Москву... Какой бы памятник остался в России!" [108].
  
  Трудно оправдывать и тот ныне не любимый к упоминанию факт, что из-за поспешности отступления на поле боя осталось погибать множество русских тяжелораненых. "В ночь на 27 августа стали проходить войска, и наш барин стал расспрашивать о вашем папеньке Василии Яковлевиче и его братьях Александре Яковлевиче и Якове Яковлевиче, и наконец ему удалось узнать, что все три брата остались на месте сражения, не то тяжело ранеными, не то убитыми. Барин тотчас же приказал закладывать лошадей, и мы в трех четвероместных колясках, с доктором, поспешили в Бородино". Из дальнейшего рассказа дворового человека господина Аникеева выясняется, что все три брата были ранены, но только один из них, Александр, попал в лазарет и мог уйти с войском. Остальных "сказали нам, отыскивайте сами". Якова и Василия родственники нашли брошенными на поле битвы; оба благодаря их помощи выжили, а вот ходячий Александр - умер от антонова огня [109]. Повезло братьям, что их богатый, смелый и сочувственный родственник жил недалеко...
  
  
  1. Поликарпов Н.П. Боевой календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. Перечень боевых столкновений русских армий с 4 июня по 31 августа 1812 года // Труды Московского отдела императорского Русского Военно-Исторического общества / под ред. В.П. Никольского. Т. IV. Материалы по Отечественной войне. М.: Печатня А.М. Снегиревой, 1913. С. 495-499.
  2. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат. 2016. N 1. С. 289-291.
  3. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 16-17.
  4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 165.
  5. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 35-36.
  6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 166-169.
  7. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 35.
  8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 228.
  9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 171.
  10. Там же. С. 172-173.
  11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 163.
  12. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат. 2016. N 1. С. 291-293.
  13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 188. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 80.
  14. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 37.
  15. Там же. С. 38.
  16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 177-178.
  17. Там же. С. 179.
  18. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 41.
  19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. Т. 2. С. 182.
  20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 182-183.
  21. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 43.
  22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 184.
  23. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 43-44.
  24. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат. 2016. N 1. С. 294.
  25. Там же. С. 295.
  26. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 189. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 80.
  27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 184-185.
  28. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 49-50.
  29. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 279.
  30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 248-249.
  31. Там же. С. 253.
  32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 189, 190. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 81.
  33. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 279.
  34. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 63.
  35. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 231.
  36. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 175.
  37. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 51, 65-66.
  38. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 250.
  39. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. с. 50-51.
  40. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 46-47.
  41. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 104. 1900. N 12. С. 574-575.
  42. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 200-201.
  43. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного штаба ЕИВ, 1823. С. 279. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 269-270.
  44. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 178, со ссылкой на РГВИА, Ф. 103, оп. 208-а. Св. О, д. 1, ч.1, л. 156.
  45. Афанасьев В. Подлинные документы о Бородинском сражении 26 августа 1812 года. М.: Издание Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года, 1912. С. 23-26.
  46. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская Старина, Т. 104. 1900. N 12, c. 547.
  47. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
  48. Там же. С. 189.
  49. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 83. С. 93.
  50. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 20. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 28.
  51. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 179.
  52. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 189. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 81.
  53. Там же. С. 189-190.
  54. Там же. С. 191.
  55. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская Старина. Т. 104. 1900. N 12. С. 575-577.
  56. Голиков В.И. История Томского пехотного полка в битвах XVIII-XX вв. / Вестник Томского гос. Ун-та. 2012. N 4 (20).
  57. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 191-192. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 84.
  58. Там же, 192-193.
  59. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 274.
  60. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 45.
  61. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 193.
  62. Там же. С. 193-194.
  63. Маевский С.И. Мой век или история генерала Маевского // Русская Старина, 1873, N 8. С. 138.
  64. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 194.
  65. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 45-46, 53-54.
  66. Там же. С. 75-76.
  67. Там же. С. 41,
  68. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 237.
  69. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 183.
  70. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 61.
  71. Колюбакин Б.М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа // Русская Старина. Т. 151. 1912. N 8. С. 272.
  72. Дивов Н.А. Из воспоминаний // Русский Архив. 1873. N 7. С. 01338.
  73. Из журнала участника войны 1812 года Суханина // Русская Старина. Т. 149. 1912. N 2. С. 281, 282.
  74. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 249. С. 219.
  75. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 193-194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 85.
  76. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 26.
  77. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 83.
  78. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 203-204.
  79. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 84-86.
  80. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 26.
  81. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: 1912. Тип. "Родник". С. 68-69.
  82. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 207-208.
  83. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 193-194. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 86.
  84. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 23. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 32.
  85. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 208.
  86. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 193. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 85.
  87. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 26.
  88. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 104. 1900. N 12. С. 579-580.
  89. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 26.
  90. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 185.
  91. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 88.
  92. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 22. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 30.
  93. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 209-210.
  94. Иванов Н.А. 1812-й год. Русская конница в великой Бородинской битве. Одесса: Тип. Общества "Русская Речь", 1912. С. 28.
  95. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 220.
  96. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и К?), 1873. С. 83.
  97. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 184. С. 151.
  98. Глинка С.Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского Ополчения. СПб.: Тип. Императорской Российской Академии, 1836. С. 52.
  99. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 84.
  100. Там же. С. 79-80.
  101. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 272-273, 282-283.
  102. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 104. 1900. N 12. С. 581.
  103. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 90.
  104. Там же. С. 91.
  105. Епанчин Ю.Л. Исторический портрет. Николай Николаевич Раевский // Вопросы истории. - 1999. - N 3. - С. 59-79.
  106. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 104. 1900. N 12. С. 582.
  107. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 204, 205. С. 291, 293-294.
  108. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 160.
  109. Отзвук Бородинского боя. Воспоминание Д.В. Губерти // Русский Архив. 1900. N 6. С. 236-237.
  
  
  ГЛАВА 7. Москва.
  
  7.1. Итоги битвы и судьба Москвы. Дополнительный разбор.
  
   Бородинское сражение стало самой кровопролитной однодневной битвой XIX века и одним из самых кровавых сражений наполеоновских войн. Только в пятидневной "Битве народов" под Лейпцигом, состоявшейся в октябре 1813 года, потери сторон превысили бородинские. Людские жертвы в ней, однако, до сих пор определяются разноречиво. Не вдаваясь в обширные дискуссии, в качестве наиболее вероятной цифры наполеоновских потерь следует принять французские авторитетные данные, так же как для русских - архивные русские.
  
   По ведомостям архива военного министерства Франции Наполеон потерял при Бородине 6567 человек убитыми и 21519 ранеными, а всего 28086 человек. Французские исследования на предмет полноты данных поднимают эту цифру (округлённо) до 30 тысяч человек [1].
  
   Согласно опубликованных в 1872 и затем в 1954 году сводных ведомостей потерь 1-й и 2-й Западных армий, число русских потерь под Бородино составило 38,5 тысяч человек. Но их изучение выявило неполноту: они не учитывают потери казаков, ополчения, 32 эскадронов кавалерии, 6 пехотных батальонов, 11 артиллерийских рот и некоторых других частей. С.В. Шведов на этом основании пришёл к заключению, что русская армия потеряла около 53 тысяч человек, что совпадает с оценками ряда русских дореволюционных авторов.
  
   Но, в свою очередь, эта цифра превышает указанную в "Списках убитым, раненым и награжденным воинским чинам 1812-1814 гг", составленным Военно-учётным архивом Главного штаба Российской империи (хранятся в РГВИА), согласно которым выбыло из строя 45,6 тысяч человек. На эту цифру опирался Н.А. Троицкий, и она, по видимому, заслуживает большего доверия, чем экстраполяция Шведова [2].
  
  Близкое число потерь русской армии - 44 тысячи человек, выводит на основании известных ему неполных официальных данных М.И. Богданович, также останавливаясь при этом на цифре французских утрат свыше 28 тысяч человек [3].
  
  Таким образом, официально признанный и наиболее отвечающий реальности минимум потерь в Бородинской битве составляет 28,1 тысяч человек с французской стороны против 45,6 тысяч с русской. Округленное соотношение составляет 1 к 1,6. Примерно такое же соотношение подтверждается непосредственными участниками и наблюдателями поля битвы, отмечающими разницу между заявлениями командования и собственными наблюдениями: "Общее количество потерь в нашей армии определяют приблизительно в 25000 убитых и раненых, а потери у русских - вдвое; по моему мнению, отношение между нами и русскими, вероятно, равняется 2:3" [4].
  
  Все иные, мелькающие в российской литературе оценки потерь наполеоновской армии на уровне в 2-3 раза большем, основаны на самоуспокоенном тезисе, будто "неприятель и должен был потерять более нашего, как атаковавший и притом с неудачею" [5]. С высоты веков и войн мы знаем, что это часто бывает не так, завися от силы и меткости огня противоборствующих армий, а так же от тактической грамотности командования и набора приемов, при помощи которых войска располагаются на местности и укрываются от огня противника. Таким же приукрашиванием являются завышенные французские оценки русских потерь (им хотелось бы думать, что один француз отдал жизнь за двух своих противников).
  
   При огромных обоюдных людских потерях трофеи сторон оказались скромны, что свидетельствует о взаимном упорстве: русские взяли 13 пушек и 1000 пленных, среди которых одного раненного генерала Ш.-О. Бонами. (По более точным в этой части данным П.А. Чуйкевича с 24 по 26 августа 1812 года были пленены 1 генерал, 35 офицеров и 1140 нижних чинов, - всего 1176 человек) [6]. Французы захватили 15 пушек (по Богдановичу - 17) и тоже 1000 пленных, среди которых оказался один раненный русский генерал - П.Г. Лихачёв. Избегают упоминать, что "сверх того, мы оставили в недоконченных батареях и флешах около 25 орудий, большею частью подбитых" [7]. Т.е. всего русская армия потеряла порядка 40 пушек, большинство из которых французами не приходовались, а так и остались валяться на Бородинском поле. Лафет одной из них употребил для личного обогрева Евгений Богарне [8].
  
  За вычетом обоюдного героизма, в остатке оказывается неприятный факт: обороняющиеся русские войска понесли значительно больше утрат, при том на позиции, которую русское командование само выбрало как наилучшую и оборудовало. Из-за этого общее соотношение сил перед Москвой вновь изменилось в пользу Наполеона. При равенстве схватившихся армий, бойня произошла по сплошь тактическим и организационным причинам, зависящим от распорядительности русского командования, которая выявилась ниже уровня расточаемых потомками похвал.
  
  М.И. Богданович, одним из первых взявший на себя неблагодарный труд объяснять потери и неудачи, нанес сильный удар по "спасительному гению Кутузова", но не довершил дела, тут же начав выводить его из под огня критики, хотя и в двусмысленных выражениях: "Кутузов, во все продолжение боя, находясь у Горок, не мог иметь непосредственного влияния на ход дела, но все его распоряжения были весьма основательны (так не имел влияния, т.е. не командовал, или делал основательные распоряжения, - т.е. командовал?) и несмотря на невыгоды первоначального расположения русской армии, непоколебимость наших войск и самоотвержение их начальников, способствовали нам удерживаться на каждом из атакованных пунктов до прибытия подкреплений" [9].
  
  В результате внимание ряда последующих исследователей было приковано к позиционным вопросам, уведено от разбора активной тактики, а крайним сделан К.Ф. Толь. Ура-патриотическому славословию появилась ложная антитеза, которой увлеклись многие (в частности, А.В. Геруа, пошедший в тактическом разборе дальше М.И. Богдановича, но закончивший его вполне ортодоксальными выводами). Однакоже, отнюдь не позиция, выбранная Толем, была причиной больших потерь. Она была вполне концептуальной, и в большинстве случаев играла на пользу обороняющихся русских войск. Основные причины крылись в том, как найденная позиция была обыграна тактически (попытки противодействовать всем угрозам сразу и отсутствие сколько-нибудь серьезной проработки собственных атакующих действий); в недостатках управления русскими войсками, особенно артиллерией и ополчением. За такие недостатки не должен отвечать генерал-квартирмейстер, но всецело - главнокомандующий. Они уже были описаны с двух сторон: в привязке к Бородинской позиции и в ходе самого сражения. Придется коснуться этих недостатков и в третий раз, - применительно к неоправданно большим потерям и отступлению русской армии к воротам Москвы, изложив те данные и отзывы современников, которые были пропущены, чтобы не слишком загромождать описание великой битвы.
  
  I. Как уже показывалось, Бонапарт превзошел Кутузова в управлении артиллерией. Французская артиллерия была хорошо организована для массированного применения в крупные и легко соединяемые между собой батареи. Она была лучше, чем русская, обеспечена боеприпасами, вступала в дело своевременно и сосредоточенно, обстреливая густые и компактные цели, в то время как многие русские пушки, подтягиваясь с опозданием и сглаживая вражеский перевес, таких благоприятных условий для работы уже не находили. Кроме того, при наличии перед собой многочисленной французской артиллерии, для русских канониров на первый план, в ущерб задаче поражения живой силы врага, выступала контрбатарейная борьба. Её трудно вести, уступая в количестве действующих стволов противнику. Успешно использовали французские канониры и фланкирующий огонь по центру русской позиции после отхода левого русского фланга, в то время как русские не смогли организовать такой же фланкирующий огонь по вражеским корпусам, атаковавшим Багратиона. Для этой цели русская артиллерийская группировка в центре позиции должна была быть намного сильнее, а образ действий русских войск - активнее (иначе нельзя прикрыть выдвигаемые вперед орудия).
  
  К сожалению, М.И. Кутузов противопоставил Наполеону малопригодную для крупного сражения тактику резервирования артиллерии, держания батарей распыленно, в привязке к поддерживаемым ими дивизиям и корпусам, и побатарейного выдвижения из резерва. Неся чувствительные потери, русские батареи измельчались ещё больше, явив массу примеров действия группками по 3-8 орудий, часто проявлявших исключительную сноровку и героизм, но не могущих ничего решить в масштабах гигантской битвы. Не было проявлено внимания к увеличению возимого боезапаса, без которого русские пушки на стационарных позициях быстро приводились к молчанию, а резервные - принуждаемы вновь отходить в резерв для пополнения зарядов и устройства после понесенных потерь. Артиллерийская поддержка русских войск оказалась недостаточной. Как 2-я русская армия П.И. Багратиона, так и 1-я армия М.Б. Барклая де Толли понесли большие потери, в процентном отношении сопоставимые друг с другом: 20 тысяч человек покинувших строй (включая без вести пропавших, часть из которых потом вернулись в него), против 38 тысяч соответственно [10].
  
  Русская артиллерийская организация весьма способствовала этому, включая в себя десятки рот, никогда не отрабатывавших задач ведения сосредоточенного огня целой артиллерийской бригадой, в то время как ключевых пунктов для огневого воздействия на Бородинском поле были единицы. Поэтому вину за огневое поражение на Бородинском поле с М.И. Кутузовым должны разделять не только командующие артиллерией отдельных армий, но и "реформатор артиллерии" А.А. Аракчеев. Кутузов же, обладая избытком навыков придворного и недостатком современных военных знаний, был совсем не тот человек, который начал бы что-то менять вопреки одному из фаворитов царя.
  
  Учитывая устоявшиеся подходы к артиллерии, менять которые можно было только властью главнокомандующего, сетования М.И. Кутузова на то, что "тому причиною была смерть Кутайсова" лишены основания. Сделанные А.И. Михайловским-Данилевским замечания о том, что "Неизвестность сделанных Кутайсовым распоряжений, произвела то, что многие роты, расстреляв заряды, не знали откуда их пополнить, и против батарейных французских орудий действовали у нас, в иных местах, легкие" [11] не могут быть оправданиями для главнокомандующего, ибо плох тот командир, который всецело передоверяет свою артиллерию.
  
  Другие участники Бородино, например, Д.Н. Болговский, также признавали, что русская артиллерия действовала храбро и точно, но "по частям и без связи". [12]. Как и Михайловский-Данилевский, он объясняет такое положение дел смертью генерала Кутайсова, увязавшегося на передовую за Ермоловым. За этот поступок, и вообще за скачку "по всем передовым батареям" подчиненные артиллеристы "сильно осуждали" Кутайсова [13]. Лишь благодаря своей смерти генерал избежал участи стать первым (раньше К.Ф. Толя) "стрелочником" бородинской неудачи.
  
  Надо разобраться, почему начальник русской артиллерии считал возможным так по видимости безответственно поступить. А.А. Смирнов в своей работе "Александр Иванович Кутайсов" привел разработанные этим молодым, но ярким генералом "Общие правила для артиллерии в полевом сражении" [14]. В них Кутайсов проявляет себя артиллеристом старой русской школы, рассчитывавшей, прежде всего, на мобильность батарей. Наряду с рядом полезных положений, подсказанных опытом наполеоновских войн, он по традиции устанавливает малое количество возимых зарядных ящиков для пеших (1), и ещё менее (по 1 на несколько орудий) для конных батарей. Напомним, что Толевская диспозиция в самих своих основах - выборе стесненного и пересеченного места сражения - не благоприятствовала быстрой доставке оставшихся в парках зарядов. Эту специфику ни русский главнокомандующий, ни его начальник артиллерии не учли.
  
  Наряду с этим, А.И. Кутайсов полагал, что "Начальник резервной артиллерии, по повелению начальства или сам собой, видя необходимость подкрепить где-либо, распоряжает батареями со всевозможной скоростью, ибо от его деятельности легко может сражение взять иной оборот". Такие его воззрения объясняют, почему он в разгар сражения считал возможным находиться на передовой, передоверяя заботы о введении в бой орудий из артиллерийского резерва и их боепитании начальникам резервной артиллерии. Но начальники резервной артиллерии во время Бородинского сражения (прежде всего, генерал-майор К.Ф. Левенштерн) не сумели осуществить такую власть. Таким образом, для русской артиллерии возникла типическая ситуация "у семи нянек дитя без глазу"; недочеты А.И. Кутайсова и пассивность К.Ф. Левенштерна, угнетаемого склочным властолюбием никогда не практиковавшегося в серьезных артиллерийских боях М.И. Кутузова, усугубили друг друга.
  
  Бородинская артиллерийская диспозиция, бывшая частью утвержденной Кутузовым общей диспозиции к сражению, точно так же, как диспозиция штурма Браилова три года тому (которую Прозоровский доверил Кутузову, а тот передоверил Гартингу), оказалась не приспособлена ни к характеру действий французской артиллерии, ни к мощному образу атак Наполеона. Их считалось возможным встретить не столько пушками, сколько грудью солдат.
  
  По воспоминаниям одного из героев Бородина Ф.Н. Глинки, Наполеон "обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей,: он как зачинщик действовал откуда и как хотел и действовал концентрически; мы как ответчики действовали, как позволяло местоположение, и поэтому часто разобщённо, эксцентрически" [15].
  
  "Центр и левый фланг нашей армии были опоясаны непрерывною цепью неприятельских орудий, батальонным огнем и перекрестно действовавшим" - вторит ему бородинский артиллерист, будущий русский генерал от кавалерии П.Х. Граббе [16].
  
  По подсчётам Н.Г. Павленко русские пушки выпустили на поле Бородина в 1,5 раза меньше снарядов, чем французские (60000 против 90000), а по подсчётам П.Х. Граббе - втрое меньше: "Французская артиллерия издержала 60 т. Зарядов. Наша только 20 т. Первая употребляема была всегда массами, наша большею частью рассеяна на позиции. Артиллерийский резерв наш не был вводим в дело мыслью общего начальника, но или по требованию разных частных начальников или по увлечению личной храбростью ротных командиров, она бросалась туда, где огонь неприятеля был опустошительнее, где ещё не готовые, не успев ещё сняться с передков, находили против себя сотни орудий, на избранных позициях большей частью перекрестно действовавших. Нередко случалось, что, вступая, таким образом, в дело, последовательно одна рота за другою, они были расстроены и уничтожаемы при самом начале. Снабжение действовавших батарей своевременно снарядами было также неудовлетворительно" [17].
  
  По утверждению А.И. Михайловского-Данилевского, "Некоторые артиллерийские роты наши, прибывшие из резерва, простояв короткое время на одном месте, теряли прислугу и ящики; приходилось вывозить орудия из дела на двух лошадях" [18].
  
  А.П. Ларионов (один из наиболее показательных "традиционалистов" в области исследования Бородинской артиллерии) также называет цифру в 60000 выпущенных русских зарядов, умалчивая о числе французских. По его данным, во время так называемой "шестой атаки" на Багратионовы флеши, с русской стороны действовало 152 орудия, а "восьмой" - 236. К ним он присовокупляет "почти 100 орудий, обстреливавших противника от Семеновского ручья и деревни Семеновской" (так и дважды посчитать недолго). И тут же, повторяя старые данные Н.Д. Неелова, называет со ссылкой на описание сражения число действующих "почти на одном месте" французских пушек, - 400, приходя к бездоказательному выводу о том, что Наполеону не удалось добиться превосходства в артиллерийском огне.
  
  Тут же в его изложение вклинивается свидетельство штабс-капитана Базилевича о том, что в момент, когда его артиллерийская рота прибыла на позиции у флешей, она имела "против себя в два раза сильнейшую неприятельскую батарею". Метким огнём её удалось подавить. Но так ведь (см. сказанное П.Х. Граббе) случалось не всегда. К примеру, совсем другой была судьба геройской гвардейской конной батареи под командованием капитана Ралля и полковника Козена, наткнувшейся на изготовленную к бою 12-орудийную французскую батарею. Русские артиллеристы "понесли большой урон" [19]. Вообще, Ларионов довольно подробно расписывает постепенное введение в бой русских батарей, такое же тактически ошибочное, как и последовательный ввод в бой разделенных пехотных и кавалерийских резервов. Он указывает, что лишь в три часа дня в бой были отправлены последние 72 орудия [20]. Неприятель же ввёл все свои пушки в бой на три часа раньше - к 12 часам дня. После трёх часов дня он уже сворачивал активные действия. По каким целям выпускались заряды? Так некоторые историки, пытаясь доказать недоказуемое, опровергают сами себя.
  
  Как лукавая подача желаемого за действительное звучат строки из донесения Кутузова Александру I: "Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи. Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила". Там же проскальзывает явное непонимание Михаилом Илларионовичем принципов и степени массирования артиллерии Наполеоном: "невзирая на сильную потерю, понесенную французами, не переставали они стремиться к овладению вышеупомянутыми тремя флешами; артиллерия их, до 100 орудий умноженная, сосредоточенным огнем своим наносила немалый вред нашим войскам" [21]. В голове главнокомандующего просто не укладывалось, что на одном участке битвы его противник реально собирал по 200-300 и больше орудий. Не таковы были все прежние кутузовские войны, и главнокомандующий позволил наполеоновской артиллерии внести важный вклад в итоговое соотношение русских и французских потерь: 1,6 к 1.
  
  Вскоре после войны 1812 года принципы, которыми руководствовался М.И. Кутузов в управлении артиллерией, несмотря на набирающую обороты апологетику его личности, будут отброшены как неадекватные. Будущее окажется за взглядами Л.М. Яшвиля и И.И. Дибича-Забалканского. Они, вслед за Наполеоном считали, что даже легкие пушки "с решительною пользою могли бы быть употребляемы в полевых сражениях в большом числе, от 100 до 200 на одном месте, при атаках и оборонах, в каковом случае необыкновенная разрушительная сила их действия должна опрокинуть все поставленное на встречу". Фельдмаршал Дибич в конце своего боевого пути мечтал об артиллерийских полках, "снабженных 400 пушек" [22], в то время как для М.И. Кутузова и П.И. Багратиона орудия часто становились обузой. Как видим, известная нам по книгам и кинофильмам тактика массирования артиллерии, обеспечившая успех ряда наступательных операций Великой Отечественной войны в 1943-1945 гг., не является военно-историческим наследием М.И. Кутузова.
  
  II. Помимо "артиллерийского провала", М.И. Кутузов уступил Наполеону общетактически. В советское время, в ходе и после окончания Великой Отечественной войны, когда Бородино и Кутузов стали "священными коровами" пропаганды, о серьезном тактическом разборе нельзя было и помыслить. Но царские историки, тоже находясь под серьезным давлением шовинистических крикунов, начала тактического анализа себе все-таки позволяли.
  
  Основу научной традиции, не склоняющейся перед горлодерами и ревнителями "патриотической красы", заложил М.И. Богданович. Он усматривал бородинские ошибки, главными из которых называл выбор позиции и отказ от перегруппировки, такими большими, что Наполеон лишь из-за своей нерешительности упустил убедительную победу, "которая, будучи сопряжена с совершенным расстройством русской армии, произвела бы сильнейшее влияние на дух нашего народа, нежели занятие Москвы неприятельскими войсками" [23]. По мнению А.В. Геруа, "в тактическом отношении Бородинское сражение знаменуется множеством промахов, совершенных обеими сторонами" [24].
  
  Крупнейшими ошибками русских он считал: "1) недостаток разведки - а) перед боем (ничего не известно о движении корпуса Понятовского по Старо-Смоленской дороге), б) о местности на позиции (ее расположение относительно направления наступления противника и Утицкий лес); 2) постановка армии на позиции флангом к противнику (по вине Толя, для которого такая постановка была привычна, так как и у Дорогобужа он армию поставил также флангом к противнику, за что и был отчислен от должности Барклаем; 3) неправильная постановка и употребление засадного корпуса Тучкова; 4) недопользование артиллерии, значительная часть которой осталась в резерве; 5) недопользование силы укреплений. По его мнению, эти промахи "были искуплены ведением боя, разыгранным в духе крайнего упорства (занятие трех последовательных позиций)... причем армия к разгару боя заняла положение более глубокое, чем это было в начале его" [25].
  
  Из этого перечня недочетов, частью мнимых, видно, что до широкого обобщения Геруа все-таки не поднимается, чему виной его узкое понятие тактики, - более общие вопросы он относит к стратегии, в результате чего разрывается единое понимание и видение сражения. Мы же ведем и будем продолжать анализ, исходя из того естественного для начала XIX века деления, что стратегия есть дисциплина, которая изучает и описывает подготовку и ход войн и кампаний. Но то, что касается подготовки и ведения отдельного сражения, - всецело находится в поле правил и отношений тактики, поскольку любое локальное, ограниченное во времени и пространстве, сражение - суть боестолкновение. Каким бы мощным и кровавым оно ни было, оно не столь отлично от обычных боев, не обладая качествами и последствиями целой войны. Лишь интерпретация (оценка и использование) результатов сражения для корректировки планов ведения военной кампании, - уже входит в область стратегии.
  
  Исходя из такого понимания тактики, М.И. Кутузову следует послать более общий упрек: вопреки основам военного искусства и суворовской "науки побеждать", он при Бородино не определился с главной угрозой и неправильно расположил русские войска в умозрительно красивых и функциональных прусских линиях. Их он, в отличие от Фридриха, не подкрепил необходимой огневой мощью. После этого Кутузов действовал пассивно, лишь отвечая на атаки врага, вразрез с принципами тактической внезапности и массирования сил. Именно так строит свою критику один из первых русских военных историков и исследователей тактики и стратегии войны 1812 года, генерал-майор Н.А. Окунев, впервые опубликовавший свое большое исследование в 1828 году. Анализ и описания Окунева стяжали восторженную похвалу Жомини: "Из всех писателей, занимавшихся сим предметом, полковник Окунев есть бесспорно тот, который раскрыл его с большею проницательностью и наилучшим успехом... он должен быть изучаем каждым офицером, который имеет хотя малейшее желание познать основательно правила войны" [26].
  
  Окунев писал: "Русские испытали минутные неудачи на разных точках поля сражения, единственно по причине ошибочного распределения войск, в самых важных местах оного. Что пользы в том, что они вообще были почти равносильны неприятелю, когда на каждой решительной точке они были его слабее?" Наполеон, "заняв пространство не большее трех с половиной километров, мог дать боевому строю своему выгодную густоту; вторая (русская армия) напротив, растянувшись на 7 километров и ослабив тем свои линии, имела все тактические невыгоды на своей стороне" [27].
  
  Для исправления этой ошибки весь русский маневр происходил в рокадном направлении за линиями русских войск, оказавшись запоздалым. Непосредственно на поле боя никакого маневра вообще не было, по свидетельству большинства французских участников, русские контратаки шли в лобовую, на ужасный огонь (см. подборку, выполненную И.П. Липранди) [28]. В это же время наполеоновские войска даже в яростном вихре сражения стремились к обходу (Дельзон, Жюно, Понятовский, Коленкур) и маневру огнем.
  
  Для людей не военных, кажется всё равно, когда производится перегруппировка, если войска так или иначе успевают вступить в битву. Дьявол, уничтожающий солдатские жизни, и склоняющий в отрицательную сторону её исход, кроется в деталях, а именно в особенностях вступления с марша в бой не всеми резервными соединениями, а поочередно, с уже развёрнутым в правильный атакующий порядок и подтянувшим артиллерию противником. В 1941 году командованием РККА совершалась та же самая ошибка.
  
  Как ясно указал Н.А. Окунев: "Переходы (корпусов) не могли быть иначе делаемы, как в различное время и для того только, чтобы восстанавливать порядок на таких точках, где неприятель брал уже верх: следовательно, нельзя было лучше устроить, чтобы быть по частям разбиту. Лучше было бы, увидев ошибку в расположении войск в боевой порядок, поправить её тотчас... Корпуса Багговута, Остермана и Корфа приходили по одному на решительные точки и вступали в дело один после другого, и потому действия их были только поправочные и принесли пользу только отрицательную. Таким образом, французы, собравшие войско свое на меньшем пространстве, имели на всех решительных точках превосходство физических сил в свою пользу. От Семеновского до Горок русские встречали на каждой точке неприятеля, вдвое сильнейшего" [29]. То есть, эти русские корпуса сами понесли большие потери, но не обратили вспять кризис левого крыла, а затем центра русского фронта. Зато большие русские резервы вследствие такой ошибочной тактики опережающими темпами истощились.
  
  "Битву сию нельзя назвать, как Экмюльскую, Ваграмскую и пр., битвою маневров" - этот упрек Окунев посылает не только Кутузову, но и Наполеону, убедительно развенчивая опасения Кутузова за свой правый фланг как неадекватные [30]. И это правильная, профессиональная точка зрения.
  
  Следующей по значению ошибкой Кутузова (также отмеченной М.И. Богдановичем), повлёкшей определенные людские потери, были плотные и неглубокие, линейные "а-ля прусс" русские боевые порядки, во многих местах насквозь простреливаемые смело брошенной вперёд наполеоновской артиллерией, что разительно контрастировало с глубоким характером русской позиции и ожидавшихся действий противника. Проистекала она из шаблонного усвоения Михаилом Илларионовичем основ линейной тактики и его общего, осторожного желания застраховаться на все случаи жизни, перекрыть Бонапарту все лазейки проникнуть вглубь русской позиции. Между тем, лучше было выстроить русские войска линейно-эшелонировано, с акцентом сил на левый фланг, не придавая при этом чрезмерного значения плотности 1-й линии, устроив её так, чтобы к решительным местам легко могли подойти войска 2-й линии с резервами для создания там плотного фронта, вместо того, чтобы пытаться иметь его повсеместно. В какой-то степени М.И. Кутузову не дал так поступить его же отказ от предварительной перегруппировки. Как это, не везде плотная 1-я линия, и артиллерия вперёд? Такие приёмы становились опасными при отсутствии необходимых резервов в глубине.
  
  На Бородинском поле не всегда использовались даже такие простые приёмы уменьшения огневого поражения резервных полков, как посадить на землю солдат. Вроде бы, это упрёк не к главнокомандующему, но на самом деле он, вместо таскания по полю икон, мог и должен был подумать о всех плюсах и минусах своей диспозиции, подготовить подробные соображения на этот счёт и довести их до армии. Когда распоряжаться начал более грамотный Ермолов, войска не слушали его: "Ермолов послал... сказать пехоте, что она может лечь, для уменьшения действия огня. Все оставались стоя и смыкались, когда вырывало ряды" [31]. Богданович также называет "причинами огромной растраты людей с нашей стороны... во-первых, недостаточное тактическое образование русских войск, в числе которых было много рекрут, не умевших пользоваться местностью для уменьшения вреда, наносимого неприятельским ружейным огнем...". Не то было у французов, которые адекватно воспринимали команды сесть, лечь, и даже опуститься на колени [32]. В результате русская армия несла большие потери и была лишена возможности сразиться с врагом там, куда он не направил своих превосходящих сил, не могла действовать по его резервам, лишь ожидая их вступления в бой. Это вело к отсутствию превосходства в ружейном огне, обычно характерном для обороняющихся, в конце концов - к опережающему использованию собственных резервов и тактическому проигрышу.
  
  Единственным исключением из кутузовской пассивности был конный рейд Платова и Уварова через Колочу, санкционированный главнокомандующим под влиянием не принадлежащих ему идей. Литературно этот маневр можно восхвалять, как повелось со времени А.И. Михайловского-Данилевского, придавшего ему непомерное значение и утверждавшего, что он "не оценен достойным образом" [33], но на самом деле он был произведен без должной подготовки, несвоевременно и слишком малыми силами. Результатом стала окончательная утрата возможности провести крупный контрудар и вырвать у противника победу, "поставив армию Наполеона в самое критическое положение" [34].
  
  III. Контрудар не состоялся прежде всего потому, что хорошая, глубокая позиция для обороны не была дополнена тактической прозорливостью и изобретательностью в том плане, что же делать, если удастся на ней отразить противника, как перебраться через ту же труднопроходимую для французов Колочу и завалы трупов левого фланга, за которым возвышались выгодные для Наполеона Шевардинские высоты. Об этом почему-то думал малограмотный Платов, но не широко образованный Кутузов.
  
  Ход битвы показывает, что при условии предварительной перегруппировки русских войск и правильного использования сил ополчения, для контрудара через Колочу можно было выделить, помимо корпусов Платова и Уварова, один из пехотных корпусов (10 тыс. человек), 10 тыс. наиболее готового ополчения и 10 (из 15 оставшихся невостребованными) артиллерийских рот; всего более 25 тыс. человек при 120-140 орудиях. Сохранялась и возможность поддержать их, в случае успеха, еще одним кавкорпусом.
  
  Эти силы позволяли действовать по плану Барклая (в общих чертах похожему на то, что он собирался сделать при Царевом-Займище): нанести контрудар из центра, и одновременно улучшить этот план движением казаков и ополчения по тому сценарию, по какому действовали в своем рейде Платов и Уваров. Так легче было взломать оборонительный французский рубеж речки Войны, и такая масса войск неминуемо вызвала бы вовлечение в бой наполеоновской гвардии, поставив ее, как и всю наполеоновскую армию, в трудное положение, особенно если бы Бонапарт к тому времени успел отправить (как намеревался) дивизии молодой гвардии к Семеновскому.
  
  При необходимости отводить назад французские корпуса и дивизии, действующие на левом русском фланге, их потрепанное состояние и расстояние до места нового ввода в бой были таковы, что они вовремя прибыть не успевали, попадая в ту же систему "поправочных движений с отрицательной пользой", какую Наполеон навязал Кутузову. Серьёзные проблемы и потери для Бонапарта становились неизбежными.
  
   Без инженерной подготовки перевести массу русских войск на западный берег Колочи было нельзя. Для создания скрытых переходов через Колочу должны были употребляться инженерные усилия на правом фланге. Ибо без них, как правильно заметил Н.А. Окунев, успех внезапного обходного движения "был весьма труден, а потому и последствие сомнительно. Русская конница должна была перейти реку и спуститься с большой высоты в долину, что чрезмерно затрудняло её движение; но неудобство сие было ещё не последнее: ибо, оставляя подобное местоположение за собою, в случае отступления, опасность проходить его гораздо бы более увеличилась" [35]. В этом и есть отгадка "не настойчивости" Платова и Уварова, помимо их изначально слабых сил. Невыгоду крутых берегов Колочи для исполнения полученных корпусом Уварова приказания отмечает и Михайловский-Данилевский [36].
  
  Возможным ли было такое оборудование с точки зрения наличных инженерных сил русской армии в 1812 году? Безусловно, да. Если русская артиллерия по своей организации отставала от французской, то инженерное дело наоборот, опережало европейские порядки. С начала XVIII века русским были хорошо известны "потаённые" или "особые" мосты. Теория и практика военного инженерного дела интенсивно развивалась в Екатерининское время [37], а затем оказалась одной из немногих областей русского военного искусства, не погромленных, а поддержанных императором Павлом I. Развертывание инженерных войск продолжил Александр I, в 1803 году повелевший увеличить штатные инженерные подразделения с одного до двух пионерных полков. К началу войны 1812 года в русской армии имелось в полевых войсках 10 пионерных и минерных рот, несколько понтонных рот. В крепостях находилось еще 14 пионерных и минерных рот. Русская армия располагала парусиновым понтонным парком (набор элементов для устройства наплавного моста) конструкции капитана Андрея Немого, подобного которому наполеоновские войска не имели. В процессе отхода русских войск от границы инженерные войска возвели 178 мостов и отремонтировали 1920 верст дорог.
  
  Михаил Илларионович должен был представлять себе, какую роль могут сыграть в Бородинском сражении инженерные подразделения, действуя в интересах обеспечения наступательного маневра, а не только как "редутостроители". Увы, главнокомандующий таких задач со своими инженерами даже не обсуждал. Вступив в командование русской армией, М.И. Кутузов объединил все имевшиеся при ней пионерные роты в две бригады под единым командованием генерала Ивашова, придав им на постоянной основе (для тяжелых работ) пехотные роты. Эти бригады сыграли определенную роль в повышении устойчивости обороны русской армии на Бородинском поле. Но, подчиненные непосредственно главнокомандующему, пионерные подразделения оказались лишены рабочих контактов со штабами армий и корпусов, начав запаздывать с началом и исполнением работ. Полностью законченными оказались не пригодившиеся укрепления у с. Маслово, и у сел Горки и Бородино, построенные с участием инженерных войск 1-й армии. Работы на Шевардинской позиции, сооружаемой с 23 августа тремя ротами 2-й армии, к моменту атаки французами 24 августа оказались незавершенными. Как отрывка Багратионовых флешей, начатая вечером 23 августа, так и сооружение центральной батареи, к которому приступили около 17 часов 25 августа, к началу Бородинского сражения были не закончены [38].
  
  Вину за эти просчеты возлагали на кого угодно: на Беннигсена и Толя, а также на начальников инженерных войск 1-й и 2-й армий генерал-лейтенанта Трузсона и генерал-майора Ферстера. Но не в поиске виноватых суть: видно, что время и силы для проведения работ на Колоче без ущерба для возведения оборонительных сооружений под Шевардино, Семеновским и на центральном кургане, имелись. Внимание к мостам и бродам появляется у М.И. Кутузова лишь после Москвы, когда по поводу неудовлетворительной организации работ в этом направлении ему были сделаны представления Р.Т. Вильсона и П.М. Волконского. Готовя преследование Наполеона, для повышения подвижности войск он приказал тому же генералу Ивашову создать конный инженерный отряд в 600 человек. Задачами отряда стали: ведение инженерной разведки впереди наступающих войск, исправление дорог, восстановление мостов, отыскание бродов, препятствование французам разрушать мосты. Жаль, что светлые мысли пришли с чужой подачи и поздно.
  
  Резкий упрек об упущении М.И. Кутузовым благоприятных возможностей, посылает Клаузевиц: "Следовало базироваться на прочих преимуществах обороны, а именно - на знакомстве с местностью и на обладании ею, чтобы использовать внезапность, т.е. ему следовало увязать свое оборонительное построение со средствами перехода в энергичное наступление", чего сделано не было. Клаузевиц (как и Барклай) полагал, что русская кавалерия правого фланга находилась далековато для обеспечения внезапности контрудара, а потому предлагал другой вариант использования массы бездействовавших войск - в сосредоточении за корпусом Тучкова, откуда они также могли быть брошены в обход правого французского крыла. "Русские могли иметь то преимущество, что они находились по отношению к противнику в охватывающем положении" (благодаря изначальной уступке части поля боя на левом фланге), после чего немецкий теоретик оборвал свои рассуждения: "Впрочем, довольно об этом!" [39].
  
  Клаузевиц также считал, что в роли противника Наполеона "Кутузов проявил себя лично... далеко не блестяще и даже значительно ниже того уровня, какого можно было от него ожидать... Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, он лишен внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешиваться в дело и оказывать самостоятельное воздействие... если говорить о непосредственно персональной деятельности, Кутузов представлял меньшую величину, чем Барклай". За Михаилом Илларионович Клаузевиц оставляет такие достоинства как хитрость, рассудительность, широкий кругозор, и... хвастливую лживость, помогшую удержать доверие царя и народа к своей персоне и армии до того времени, как развились неблагоприятные для Наполеона моменты кампании. "Наполеон попал в скверную историю, и обстановка начала сама собою складываться в пользу русских; счастливый исход должен был получиться сам собою без больших усилий. Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии, всей России не принудили его к тому... Он знал русских и умел с ними обращаться... изливался в безмерной похвальбе; этим он льстил тщеславию войска и народа... Таким путем создалось доверие нового рода, правда, искусственно внушенное, но все же имевшее в своей основе истину, - плохое положение французской армии" [40]. Иными словами, не имелось никакой тактики, ни даже стратегии Кутузова, а только верный взгляд русского главнокомандующего на кампанию с хозяйственной, политической и психологической стороны.
  
  В своих наблюдениях за Кутузовым Клаузевиц был не одинок. Роль Михаила Илларионовича в руководстве Бородинской битвой выглядела столь инертно, что Н.Н. Раевский высказался категорично: "Нами никто не командовал!" [41].
  
  Интересно, что немецкий теоретик, обнаруживая эклектичность деталей своего изложения, в других местах низко оценивает стратегический и военно-политический кругозор Барклая. Это, в общем-то, неудивительно при близком общении Клаузевица с Уваровым и Толем, находившимся с командующим 1-й армией в "контрах".
  
  IV. Поспешный уход М.И. Кутузова с бородинской позиции также следует полагать тактической и (в силу неправильного использования результатов сражения) стратегической ошибкой, стоившей русскому государству сожжения Москвы, гигантских материальных потерь и жизни десяткам тысяч обывателей и русских раненых. Среди причин, побудивших его отступать от Бородина к Москве, сам Михаил Илларионович называл как большие потери, так и "то, что вся наполеонова гвардия была сбережена и в дело не употребилась", а русская армия ввела в бой всё, что могла "до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию" [42].
  
   Из этих доводов исходит вся наша последующая военно-историческая традиция. М.И. Богданович писал, что решение на отход с Бородинского поля было принято по результатам рассмотрения донесения К.Ф. Толя о потерях русской армии. Он же произвел собственный анализ потерь, по итогам которого утверждал, что соотношение сил после Бородинской битвы изменилось до 1 к 2 в пользу Наполеона: "После сражения при Бородине, русская армия, потеряв выбывшими из фронта около половины наличного числа регулярных войск (44 тысячи убитых и раненых и несколько тысяч не успевших собраться), считала в рядах своих не более 52 тысяч человек, а Наполеон имел более 95 тысяч человек, к которым вскоре должны были присоединиться дивизии Пино от Витебска и Делаборда из Смоленска. Следовательно - силы неприятеля были почти вдвое больше наших. Таковы были последствия Бородинской битвы..." [43]. На потери, как на главную причину приказа М.И. Кутузова об отступлении указывали Н.Д. Неелов и А.И. Михайловский-Данилевский, только последний при этом ссылался на донесение Дохтурова, а не Толя [44, 45].
  
   По мнению Н.А. Окунева "потери русской армии были таковы, что она не могла бы на другой день принять битвы, которая бы верно была ей дана; ибо французы сохранили запасное войско, не участвовавшее в сражении, и которого помощь была бы без сомнения решительна в их пользу" [46].
  
  Считая этот вопрос решенным, русские военные историки и тактики перешли к обсуждению спорных моментов неизбежного (по их мнению) отступления. При этом Н.А. Окунев и А.И. Михайловский-Данилевский разошлись в том, что как считал первый, - для лучшей защиты Москвы нужно было "переменить черту своих военных действий... взяв оборонительное положение в Борисово и прикрываясь Протвою" [47] (то есть, следовать на юг, от Можайска на Верею). Второй - описывает созревшее у М.И. Кутузова решение сдать Наполеону Москву, вкладывая в уста Михаила Илларионовича следующие слова: "Если неприятель и займет Москву, то он в ней расплывется как губка в воде, а я буду свободен действовать как захочу" [48]. Последнее мнение, однако, не подтверждается ни последующей перепиской Кутузова, ни свидетельствами русских генералов и его сподвижников.
  
  Разбирая этот спор, Клаузевиц обоснованно и без привлечения свойственных Михайловскому-Данилевскому домыслов возражал Окуневу: "отход на Калугу едва ли привел бы к осуществлению основной задачи. Оставалось до Москвы всего лишь 14 миль; Наполеон не затруднился бы отправить туда корпус в 30000 человек, что при данных обстоятельствах он мог сделать без малейшего риска; Москва все равно оказалась бы потерянной, а недальновидные русские ещё, пожалуй, обвинили бы Кутузова в том, что своим искусственным маршем он без нужды отдал Москву неприятелю" [49].
  
  А.П. Ермолов, напротив, считал, что "неприятель не смел бы занять её слабым отрядом, не решился бы отделить больших сил в присутствии нашей армии, за которой должен был следовать непременно. Конечно не обратился бы к Москве со всею армиею, оставя тыл её и сообщения подверженными опасности" [50]. Мнение начальника штаба 1-й русской армии вполне разделял с неприятельской стороны фон Лоссберг, много места посвящающий в своих мемуарах военным соображениям: "Непонятно, почему Кутузов не отступил сразу из Можайска на Калугу, тем более, что это, по всей вероятности, спасло бы Москву от пожара, т. к. тогда Наполеону пришлось бы последовать за Кутузовым, со всеми наличными силами, и он мог бы отправить на Москву только незначительный отряд; кроме того, сомнительно, не поступил бы Кутузов лучше, если бы продолжал отступление в этом направлении, не принимая боя, чего мы опасались еще рано утром 7 сентября" (26 августа по старому стилю). В то, что русская армия продолжает линейное отступление к Москве фон Лоссберг поверил только 11 сентября [51].
  
  Отгадка может состоять в том, что как тут же признает А.П. Ермолов, - движение наполеоновских войск на Калугу вслед за русскими, неотвратимо и быстро вело к новому генеральному сражению в попытке отстоять главную базу русского снабжения и сообщения с южными губерниями и 3-ей армией. Аналогичного мнения был и Н.А. Окунев, ставивший, однако, спасение Москвы выше тех неудобств, которые потерпела бы русская армия при повороте боевых действий на южные от столицы направления. Как он кратко заметил, французские критики Наполеона "весьма справедливо" обвиняют его в том, "что из Можайска не пошел он через Верею на Подольск для завладения дорогами Тульскою и Калужскою" [52]. Начиная от Бородино и Можайска, движение на Калугу сулило Бонапарту не меньше, если не больше перспектив, чем прямое нападение на Москву. Для Кутузова же, не верившего в свои военные силы и способности, так увести за собой Бонапарта, чтобы вновь быстро попасть в ситуацию стратегически неизбежного сражения, в котором будут поставлены на кон все его положение и раздуваемая слава, - было смерти подобно. Лучше было, в надежде на благоприятный случай, хотя бы еще недельку "потанцевать" перед Москвой.
  
  Иными словами, М.И. Кутузов упустил благоприятные пространство и время для перемены линии военных действий, и, оказавшись в меньшинстве против Наполеона благодаря непропорциональным Бородинским потерям, следуя обстоятельствам, которые он понимал яснее тактических, был принужден для спасения своего положения отступать прямо на Москву. Это и надо считать правдой, подкрепляемой воспоминаниями его адъютанта, князя А.Б. Голицына: "После выбора (Бородинской) позиции, рассуждаемо было в случае отступления, куда идти. Были голоса, которые тогда еще говорили, что надо идти по направлению на Калугу... но Кутузов отвечал "пусть идет на Москву" [53]. Остальные же рассуждения Клаузевица о том, что в дороге на Верею Кутузов "не нашел бы единого куска хлеба", что она вообще была неудобна и т.д., равно как и "озарение" Михайловского-Данилевского о заранее спланированной сдаче столицы, следует полагать умозрительными.
  
  Но никто, даже Н.А. Окунев, обнаруживший важные признаки стратегической необдуманности кутузовских приказов на отступление русской армии от Царева-Займища, Гжатска и Бородино, не обосновал неизбежности продолжения жестокого боя и поражения 27 августа, если бы русская армия осталась на поле битвы. Анализ возможностей Наполеона и оценка сохранившихся выгод русской обороны, никем не были даны.
  
  Единственными людьми, которые, помимо ссылки на потери, высказывались о тактических причинах отхода, были А.П. Ермолов и сам М.И. Кутузов. Первый посчитал, что "2-й корпус отброшен и левое наше крыло открыто совершенно" [54]. Второй в рапорте Александру I и письме Ф.В. Ростопчину о сражении при Бородине объяснил необходимость отступления следующим образом: "за потерею, в сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее, и войскам невместною" [55]. Проще говоря, он считал, что у него недоставало войск снова перекрыть оставшуюся в его власти Бородинскую позицию. Довод сей был созвучен критике Беннигсена и, возможно, целиком почерпнут у последнего.
  
   Действительно ли дела обстояли именно так, и надо было срочно отступать? Как справедливо заметил М.И. Богданович, "мы не могли на пути к Москве ни усилиться значительными подкреплениями, ни найти позицию, которая местными свойствами вознаградила бы двойное превосходство неприятеля в силах" [56]. Эти обстоятельства должны были бы заставить русского главнокомандующего дорожить Бородинской позицией. Неужели М.Б. Барклай де Толли и Н.Н. Раевский не имели веских контрдоводов, а для Наполеона все было так ясно и прекрасно? Поскольку русские военные историки, сраженные фактом сдачи Москвы (который пришлось бы объявить преступлением, докажи только, что к нему привела военная ошибка) в этом направлении не работали, придется поработать за них.
  
  Первое, что выясняется, - как бы не были велики русские потери, они были завышены сторонниками неизбежности отступления до 53-58 тысяч человек. В совокупности с минимальным подсчетом численности русской армии это привело к выводу о том, что в ней осталось немногим более 50 тысяч солдат, который с легкой руки М.И. Богдановича и А.И. Михайловского-Данилевского принялся кочевать по позднейшей русской военно-исторической литературе, встречаясь даже у весьма дотошного А.П. Скугаревского [57]. До указанных авторов в грех завышения русских потерь впадал и Д.П. Бутурлин, первоначально вполне адекватно исчисливший их в 15800 убитых, 30000 раненых и около 2000 пленных, но затем приблизивший общую цифру к 50000 [58]. Вроде бы, мелочь, но оснований для превращения 47800 в "почти 50000" у него не было никаких. Он же первым завысил численность наполеоновской армии до 180-190 тысяч человек и 1000 орудий. Даже А.И. Михайловский-Данилевский насчитал непрятелей меньше - 170000. В результате этих подтасовок у всех названных историков появился один и тот же вывод о полной несоразмерности оставшихся у сторон после битвы сил.
  
  На самом деле указанное М.И. Богдановичем и А.И. Михайловским-Данилевским количество старослужащих солдат оставалось в армии Кутузова по ее прибытии в Тарутинский лагерь, - после новых боев и оставления Москвы, сопровождавшегося массовым дезертирством [59]. Этот факт совершенно затенен пасторальной картинкой организованного оставления Москвы, при котором потерь в армии яко бы не было. В реальности, к вечеру 26 августа в строю оставалось 87 тысяч бойцов (77 тысяч линейных солдат и казаков, 10 тысяч боеспособного ополчения). Для удержания тесной Бородинской позиции этих войск было достаточно. Французы были потрясены своими относительно меньшими, но для них также тяжелейшими потерями, имея в строю 103 тысячи человек (отношение 1 к 1,2 - такое же, как и тогда, когда едва прибывший к армии Кутузов, преувеличенно полагая французскую армию в 165 тысяч человек, считал, что ее не надо бояться).
  
  Непропорционально большие потери понесла наполеоновская кавалерия, что также уменьшало преимущества врага: "Мимо нас потянулись остатки полков, благодаря малочисленности не могшие уже самостоятельно действовать, потерявшие свои части солдаты и офицеры различных наций. Прошел, между прочим. Полк вюртембергской легкой кавалерии герцога Генриха. В нем мы насчитали только трех офицеров и 20 солдат" [60]. "Я видел Наполеона, объезжавшего места сражений; следуя за ним, я заметил, что он был весел, тер себе руки и повторял с удовольствием: "здесь пятеро русских за одного француза!" Но мне кажется, что он и немцев почитал русскими? Лошадей побито более, нежели людей: наша тяжелая кавалерия почти вся опешела" [61]. После боя захватчики могли предоставить своим лошадям только подножный корм, что диктовало задержку в их восстановлении.
  
  Второе. Хотя никто из историков не называет причиной отступления недостаток артиллерийских зарядов, мы должны взвесить и это. Русская артиллерия была в целости, потеряно было всего около 30-40 орудий, в парках ещё оставался запас зарядов: "решился я сегодняшнюю ночь устроить всё войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение" [62] - читаем в записке Кутузова Барклаю. Нерачительное использование русской артиллерии днем 26 августа и малое количество зарядных ящиков, придаваемых действующим батареям, также говорит о том, что заряды в резерве были. В то же время чрезвычайно активная наполеоновская артиллерия расстреляла значительную часть заготовленных для нее зарядов. Имеются воспоминания фон Лоссберга, показывающие, что боекомплект наполеоновской артиллерии был доведен до потребного для нового сражения лишь через несколько дней, после того, как его всячески пополняли, ожидая новой большой битвы у стен Москвы. У Михаила Илларионовича оставались совершенно свежие батареи, в то время как Наполеон ввел в бой всю, даже гвардейскую артиллерию, которая в ходе боя потерпела серьезный ущерб в людях и конной тяге. Можно было надеяться на уменьшение мобильности и огневого перевеса французских пушек, особенно приняв контрмеры в виде прекращения чрезмерного резервирования собственных.
  
  Третье. Еще накануне сражения неблагоприятно для наполеоновских войск изменилась погода, терзая обессиленных офицеров и солдат. Вот что вспоминали французские офицеры после сражения: "Ещё одна ужасная ночь. Проведя предыдущую в грязи, истребив, несмотря на всю нашу бережливость, весь провиант до последней крохи, мы остались без продовольствия: нечего есть, нечего пить. Колоча, куда многие кидались, чтобы избегнуть резни, запружена трупами; вода окрашена кровью. Нам пришлось расположиться среди мертвецов, стонущих раненых и умирающих. Усталые и изнуренные, мы не можем помочь им. Наконец, погода... с наступлением ночи стала сырой и холодной. Большинство полков осталось без огня, его разрешили зажечь только в полночь, когда усталым людям, умирающим от голода, не оставалось другого средства от страданий, как согреться!.. Всюду угрюмое уныние" [63].
  
  "Стоны несчастных раненых было жалостно слушать, о каком-либо уходе за ними, или уборке их куда либо, нечего было и думать; не было даже сколько-нибудь воды вблизи. Те, которых 7 сентября пощадила коса смерти, питались мясом убитых лошадей с можжевеловыми ягодами; у некоторых еще оставалось немного свалявшейся муки для похлебки, о хлебе же нечего было и думать" [64].
  
  Какое-то количество провианта захватчикам дало как раз русское отступление - они рылись по мешкам погибших русских солдат и получили в свое распоряжение очередные деревни для поиска продуктов [65]. Приведенные факты уже ставят под сомнение возможность эффективного наполеоновского наступления 27-го числа. "Если Можайское сражение не обещает других выгод кроме нам объявленных, то оно не что иное, как один только траурный трофей: победа для нас пагубная!" [66].
  
  Наконец, четвертое и главное: позиция и резервы. Положение правого фланга и центра оставалось выгодное, даже невзирая на потерю курганной батареи Раевского. Вновь сформированная линия обороны "была более грозною своим положением, чем числительною своею силой" [67]. Угроза обхода по-прежнему намечалась слева, но и там были средства противодействия. Не так легко было наполеоновским войскам дебушировать из дефиле на Старой Смоленской дороге, как то кажется непосвященным. Неожиданная атака врага была невозможна: французам требовалось время на перегруппировку, которая не могла остаться незамеченной. Ни один источник не указывает на начало французской перегруппировки, подобной той, которую затеял Барклай. Бонапарт лишь приказал оставить захваченные полевые укрепления и отойти на исходные позиции. Даже те историки, которые подвергают сомнению факт отступления французов с поля боя, указывают, что на отбитых у русских позициях они ночевать не могли [68]. На Бородинское поле вышли русские конные дозоры, занимая высоты. Следовательно, многие добытые днем преимущества для наполеоновской армии были потеряны. После произведённого на противника физического и морального эффекта, позиционно армия была не в большей опасности, чем накануне.
  
   У Бонапарта оставалась свежая, не введенная в бой гвардия и некоторые отдельные части: двадцать - двадцать пять тысяч человек. Но и у Кутузова, пусть в меньшем количестве, свежие войска тоже были. Вообще не участвовали в битве 4 егерских полка, стоявшие с начала сражения на правом фланге позиции: 4-й, 30-й, 34-й и 48-й [69]. Не участвовал в ней и наблюдательный казачий отряд М.Г. Власова численностью в 2 тысячи сабель, каковой М.Б. Барклай де Толли предложил перевести к основной армии из-за Москвы-реки [70]. Сохранилась часть гвардейского резерва: Преображенский и Семеновский полки, которые, не будучи брошены в бой, "стояли под ядрами и лишились 59 человек убитыми и ранеными". Орудий "было у нас в резерве гораздо более, нежели у неприятеля. Несколько рот артиллерии нашей не участвовали в деле. Сверх того, в Можайске, в 11-ти верстах от сражения, стояло 84 орудия, готовых двинуться по первому приказанию. Лошади под ними были уже запряжены; офицеры и солдаты, смотря с Можайских высот на дым сражения, и внимая перекатам пальбы, рвались от нетерпения лететь на бой" [71]. Всего, надо полагать, имелось свежих войск не менее 10 тысяч человек. Это позволило М.Б. Барклаю де Толли составить резерв.
  
   Если, как утверждал М.И. Богданович, у французов были еще резервы на подходе, тем более надо было стоять 27-го числа, вынуждая Наполеона к новым потерям и ошибкам, а не предоставлять противнику возможность усилиться во время русского отступательного марша и прийти к Москве с еще более ухудшившимся соотношением сил.
  
  "Все утешались одержанною победою и с нетерпением ожидали следующего утра. Но в полночь получил я предписание, по коему обеим армиям следовало отступить за Можайск. Я намеревался ехать к князю, дабы упросить его к перемене сего повеления, но меня уведомили, что г. Дохтуров уже выступил. И так мне оставалось только повиноваться с сердцем, стесненным горестию. Г. Платов должен был составлять арьергард, и я предложил ему перевести войска, находящиеся за Москвой рекой, на нашу сторону, дабы составить цепь передовых постов на сей стороне реки; я оставил ему три полка егерей и один гусарский. 27-го числа, в 9 часов утра, нигде не виден был неприятель поблизости от поля сражения, но после 9 часов показались рассеянные войска, вероятно, для исполнения рекогносцировки. Причина, побудившая к сему отступлению, ещё и поныне сокрыта от меня завесой тайны" [72]. Барклаю вторили враги: "Утром мы были изумлены: русская армия исчезла" [73].
  
  Таким образом, шансы, что Наполеон не атакует вновь, а попытает широкий обходной маневр на Можайск, либо будет вынужден взять такой же тайм-аут перед возобновлением сражения, как и 25-го числа, были высоки. К этому следовало готовиться, а не создавать на опережение ситуацию, которую А.П. Ермолов охарактеризовал так: "Неприятель одержал победу, не соответствующую его ожиданиям, и утомленный отчаянным сопротивлением, находил отдохновение необходимым, и когда прошло уже несколько часов дня, начал преследовать весьма медленно арьергард наш в команде генерала Платова" [74]. Лишний день задержки Наполеона при Бородино окупился бы сторицей в ухудшении состояния противника, собирании рассеянных в сражении групп русских солдат, брошенного оружия и эвакуации многочисленных раненых.
  
  К числу важнейших моментов, с древности определявших победителя и (что ещё более важно) влиявших на моральное состояние и дальнейшие действия сторон, относилось стояние непобежденной армии на поле кровавого боя. Это правило ещё действовало в начале XIX века, Именно так поступил Наполеон под Прейсиш-Эйлау, несмотря на свои удручающие потери в том сражении. Однако сатисфакции остаться на поле невероятной по жертвам и стойкости брани, русский главком своим истерзанным бойцам не дал. Он пожертвовал отрезвляющим эффектом, произведённым на врага, рядом выгод и временем для эвакуации раненых, из-за чего многие из них были брошены и погибли не дальше Можайска.
  
  Если не чисто военную, то итоговую военно-политическую оценку решения отступить от Бородино, надо предоставить не М.И. Кутузову, а высшему политическому руководителю, т.е. царю. Его же реакция, которую не любят пересказывать, была такова: "Я не имел бы даже возможности остановить гибельное отступление, сделанное в ночь сражения и погубившее все... Даже после известия о битве 26-го я выехал бы тотчас, не напиши мне Кутузов, в том же рапорте, что он решил отступить шесть верст, чтобы дать отдых войскам. Эти роковые шесть верст, отравившие мне довольство победою, вынудили меня подождать следующего рапорта; из него я увидел ясно только одни бедствия... Я бы, значит, приехал для того только, чтобы на мне легла тяжесть позора, до которого довели другие?" [75].
  
  Реальная, способная сокрушить Бонапарта, победа великолепной русской армии над самоуверенным и небезупречным, отнюдь не гениальным врагом, при Бородино была возможна. Она была упущена 26-го числа, но кое-что из преимуществ можно было вернуть и 27-го. Конечно, прими Кутузов такое решение, чуда всё равно не случилось бы. Вряд ли Наполеон с его непомерной и застревающей амбицией отступил бы к Смоленску. Либо обе противоборствующие армии окончательно обессилели, либо Наполеон (что вероятнее) не принял бы продолжения боя в той же позиции, и пошел в обход. Но такой ход событий всё же стал бы неоспоримой победой, вместо двухвековых уверений российских пропагандистов о таковой. Тактическое банкротство и нерешительность главнокомандующего, а вовсе не потери, в которых он же был виноват, стали причиной поспешного отступления, с которым можно и нужно было подождать. Ошибка, допущенная так близко от столицы, решила ее судьбу.
  
  V. В свою очередь Наполеон, которому тоже раздаётся много восторженных авансов, совершил довольно встречных ошибок. На них пытался указывать А.В. Геруа, но подал их ещё проще, чем ошибки русского командования: "Суммируя - у Наполеона исходное положение для боя великолепно, ведение боя - плохо; у Кутузова - наоборот. Завязавший бой по своей инициативе, Кутузов, вследствие дурной разведки (работа Толя), чуть было не лишился ее (победы) в начале сражения, но к концу, можно сказать, он вырвал её у Наполеона" [76]. Странно звучит, и к истине отношения не имеет. Как может быть ведение боя у Кутузова хорошо, если собственные потери в 1,6 раза превысили таковые у противника? И как может быть исходное положение у Наполеона великолепно, если Толь не оставил французскому полководцу выбора, при этом неплохо замаскировав сей неприятный для французов факт, и Бонапарт уповал только на предельное массирование сил и артиллерии, ради чего оголил всю северную половину своего фронта?
  
  Более ясные выводы принадлежат Н.А. Окуневу, утверждавшему о Наполеоне: "Он изменил дотоле любимому правилу своему: занимая неприятеля с лица, обходить одно из крыл его. На этот раз, напротив, он схватил, как говорится в просторечии, быка за рога; напал на укрепления, кои должен был обойти, утомил свои войска приступами к ним бесполезными и часто возобновляемыми, и претерпел великую потерю без пользы" [77].
  
  Как Окунев, так Богданович и Геруа являются сторонниками точки зрения, что "Наполеон, усилив правое крыло свое, и действуя боковым движением между Утицею и Артемками, выиграл бы сражение легче и с меньшим кровопролитием". Отказ от этого плана они считают его ошибкой. Поиски других резонов для удара Бонапарта не по закрылку русской позиции, а прямо по по 2-й армии Багратиона Окунев даже объявляет "умствованием излишним" [78]. С русскими авторами был согласен фон Лоссберг, ссылаясь на солидарность своего мнения с генералом фон Оксом и простирая свое убеждение до того, что весь южный (левый) фланг русской армии мог быть при этом разгромлен, а северный - обойден и отрезан. Хотя мы помним, что такой внушительный результат вряд ли мог быть достигнут, интерес в рассуждениях фон Лоссберга вызывает его признание в том, что обходное движение по Старой дороге могло быть парализовано наступлением из русского центра, каковой план сражения составил себе Барклай, и, весьма вероятно, попытался провести его в жизнь, не довлей над ним Кутузов [79].
  
  Характер французских действий говорит о том, что ставка делалась на уничтожение русской армии на поле боя, и решалась эта задача авантюристично. Диспозиция Наполеона, выработанная им для пробития обороны и разгрома кутузовской армии (с подавляющим массированием сил на своём правом фланге), учитывая огромные боевые возможности русского противника, была уязвимой для контрудара по левой части французских построений. Фактически, там не было полноценного фланга, а только прикрытие, в помощь которому могла быть направлена императорская гвардия. Применяя такое построение, Бонапарт шёл на большой и частично осознаваемый им риск. Не случайно накануне сражения он лично рекогносцировал русские позиции. Особую его тревогу должен был вызвать как раз тот самый, ругаемый большинством русских генералов и военных историков "излом" с головой угла на батарее Раевского. Ибо такая позиция походила на активную, с тем же элементом уступки противнику части поля боя для его завлечения вперёд, какую он сам применил при Аустерлице (а там его противником был тот же Кутузов). Правого русского фланга Наполеон толком не видел, но, без сомнения, знал, что там сосредоточена наиболее сильная из двух русских Западных армий, - 1-я армия М.Б. Барклая де Толли.
  
  Весьма основателен в своих замечаниях на французский план сражения Карл фон Клаузевиц, утверждая, что поэтому Наполеон и не пошел большими силами в дальний обход через Утицу: "Конечно, такая форма наступления была рискованнее, так как Наполеону при этом пришлось бы отодвинуть массу своих войск значительно в сторону от пути отступления, и при неуспехе положение ухудшилось бы" [80]. Таким образом, Клаузевиц хорошо объясняет, почему по ходу Бородинской битвы, Бонапарт сдвигал усилия к центру поля, а не наоборот.
  
  Думается, если бы имелись другие признаки, показывающие, что русское командование готовит контрудар, Наполеон крепко подумал бы, стоит ли ему атаковать русскую армию в Бородинской позиции, не пора ли прибегнуть к очередному маневру. Но в итоге победила его самоуспокоенность, основанная на том, что корсиканец ни во что не ставил ни Барклая, ни Кутузова. Медлительный характер Барклая изводил его. Такого же кунктатора Кутузова, склонного к чисто оборонительному характеру действий с истощением противника, плюс сильно недотягивающего в тактике и личном руководстве войсками, Наполеон знал по 1805-му году и изучал по Дунайской кампании 1811-го, не показавшей у Михаила Илларионовича полководческого прогресса.
  
  По словам Бонапарта, по-своему оценивавшего русские события и политические риски, Кутузов "Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление; он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву". Наполеон говорил, что "благодарен императору Александру за эту перемену в настоящий момент, так как она пришлась как нельзя более кстати" [81]. Отступление Кутузова от Царева-Займища дополнительно уверило Наполеона в его медлительности и нерадивости". Яростный Шевардинский бой тоже доказывал, что русский главком поначалу хотел совсем иной оборонительной позиции (то есть, не видел образовывающихся у него наступательных выгод). И Бонапарт, желая закончить затянувшуюся кампанию, рискнул, пошел на авантюру, которая в схватке с более сильным полководцем стоила бы ему поражения.
  
  Другой ошибкой Наполеона стало то, как он (понимая в глубине души, что предпринял бы в ответ на собственные действия, и как рискует, стеснив Великую армию перед сильной русской обороной) "шарахнулся" после рейда Платова и Уварова, вообразив, что недооценил противника. Он поспешно перенёс свой главный удар с истерзанного левого фланга на центр русской позиции. Этим была уменьшена вероятность пробития русской обороны.
  
  Возникшую патовую ситуацию увенчала собой третья, наименьшая по сравнению с первыми двумя ошибка, - отказ ввести в бой гвардию. Первоначальный вывод Наполеона о пассивности русского командования оказался правильным, - легкое отражение рейда Платова и Уварова в купе с результатами мощной французской атаки на центр русской позиции это подтвердили. Французскому полководцу не стоило менять первоначальный план. Но Бонапарт слишком долго размышлял. Зная, где и сколько он авантюрничал, он проявил редкую для себя нерешительность. Бонапарт заявил в ответ на просьбы своих маршалов: "Успех дня достигнут, но я должен заботиться об успехе всей кампании, и для этого берегу мои резервы" [82]. Это решение французского полководца впоследствии оправдывалось многими военными авторитетами. Клаузевиц считал, что "Победа была в его руках, Москву он рассчитывал и так занять; выдвигать более крупную цель, поставив на карту последние силы, по его мнению, не вызывалось требованиями ни необходимости, ни разума" [83].
  
  Зная реальные итоги Бородина, непонятно, на чём основывается последнее мнение Клаузевица, явно противоречащее как этим итогам, так и мнению главного в данном случае авторитета, - самого Наполеона. Он ведь не случайно сказал: "Успех дня достигнут", а не успех сражения. Не было окончательной победы в его руках. Русскую армию уничтожить не удалось, а ведь именно это, но никак не абстрактная клаузевицева "победа" было целью битвы с его стороны. Русские продолжали стоять на хорошей, "апробированной" позиции, исправив один из крупнейших своих просчётов - недостаток артиллерии на передовой. Приходилось ждать следующего дня.
  
  Но, если Бонапарт ждал очередного, нужного ему шага известного "беглеца" М.И. Кутузова, то он проявил хорошее знание психологии, без ввода в бой и потерь своей гвардии, добившись лучшего результата одной личной выдержкой. С этой точки зрения отказ императора от ввода в бой своей гвардии, - совсем не ошибка. Тот же Клаузевиц эту мысль и высказал: "Со своей стороны, Наполеон мог ожидать отступления Кутузова" [84]. Бонапарт не добился объективной победы, но сделал достаточно, чтобы достигнуть субъективной: полководца над полководцем, не дав себя обмануть и подавив Кутузова морально. С учетом такого фактора, все становится на место в мыслях Клаузевица. "Старая лиса Севера" [85], как называл Кутузова Бонапарт, в очередной раз не оправдала своего раздутого боевого имиджа.
  
  О полководцах кутузовского образа и подобия емко и точно сказал А.П. Скугаревский, критикуя русский порядок производства в чинах: "Вся система назначения начальников в мирное время у нас не способствует, а затрудняет выдвижение людей с военными качествами. Качества начальника для мирного и для военного времени несколько не сходятся: в мирное время требуется от начальника покладистость с начальством, а в военное время - сопротивляемость врагу. В мирное время затирают "сопротивляющихся" и выдвигают людей более покладистых, а они и на войне оказываются покладистыми... в отношении неприятеля" [86].
  
  Уместно привести здесь и слова М.И. Драгомирова: "Всегда было и всегда остается истиной, что успех войны и боя зависит не от количества материальных потерь, которые мы нанесем противнику, а от того, в какой степени мы поселим в нем веру в невозможность нам сопротивляться. Войска крепкие, энергические, выходили иногда победоносно из самых отчаянных положений только потому, что не допускали мысли, будто их можно побить. И наоборот, войска, мало в себе уверенные, позорно были биваемы в те минуты, когда победа была уже повидимому у них в руках. В деле, требующем такого страшного нравственного напряжения как бой, победителем всегда останется тот, кто не первым придет в отчаяние" [87]. Это есть ответ военным историкам, доныне хныкающим о неизбежности отхода от Бородино вследствие потерь. В этих словах - подлинная характеристика М.И. Кутузова, позорно битого Наполеоном в тот самый момент, как русская армия устояла на поле брани и не использовавшего главнейший козырь, который вручило ему в руки яростное, чудовищное, ошеломившее врага сражение.
  
  Бородинская битва выявила в русских рядах по крайней мере одного полководца лучшего, чем главнокомандующий Кутузов, недооцененного ни царём и русским дворянским обществом, ни Наполеоном. М.Б. Барклай де Толли небезосновательно судил о делах своих: "Если в Бородинском сражении армия не была окончательно и полностью разбита - это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни" [88]. Однако этого упрямца царь более не поддерживал, а Кутузов поставил своей задачей - затереть и кулуарно "съесть".
  
  Главным исправителем ошибок главнокомандующего, князя М.И. Кутузова, стал русский солдат. Солдаты России, поставленные в невыгодные условия Бородинской мясорубки, сражались не ради царя, дворян и личной славы, а за свою Родину. Они явили массовый пример "изумляющей неустрашимости". Кутузов же, не блещущий военным талантом, но понимающий значение воинского духа и постаравшийся всемерно поднять дух своих войск перед битвой, сделал подвиг русского солдата важнейшим обоснованием своей заявки перед царём на победу: "Французская армия под предводительством самого Наполеона... не превозмогла твёрдость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнию за своё Отечество" [89].
  
  "Только благодаря беспредельной преданности и самоотвержению солдат армии, удалось оказать французам и их гениальному предводителю упорное сопротивление, причинившее им немало вреда" [90]. При столь часто ошибающемся и морально не крепком командовании, действительно было так.
  
  Склоняясь перед этой жертвенностью, пора осознать, что она в полной мере велика и полезна лишь тогда, когда ею не прикрываются руководящие промахи и ошибки. В противном случае, укоренившись, некомпетентные приёмы управления миром и войной могут поднять число жертв "во благо победы" до неприемлемых для страны и народа значений. В 1812 году за увлечение жертвенным героизмом, готовность заклевать все неординарное, "нерусское" и слепо возвести в непорочные вожди весьма неоднозначного придворного хитреца, пришлось заплатить новыми сотнями спаленных русских деревень, десятком разоренных уездных городов и Москвой.
  
  
  1. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 194.
  2. Там же. С. 198.
  3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т.2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 222-223.
  4. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 39.
  5. Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. СПб: Тип. В. Плавильщикова, 1819. С. 116.
  6. Чуйкевич П.А. Рассуждения о войне 1812 года. С таблицами: исчисления неприятельских сил вошедших в пределы Российской империи, и потери неприятельской в каждом сражении и деле, с начала кампании до 1 января 1813 года. СПб.: Сенатская Тип., 1813. С. 44.
  7. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. Предисловие. С. XV.
  8. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 45.
  9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 226.
  10. Там же. С. 220.
  11. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 246.
  12. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 181. С. 340.
  13. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 103.
  14. Столетие Военного министерства. Т. IV. Ч. I. Кн. 2. Отд. 3. Вып. 1. СПб., 1903. С. 315-318.
  15. Глинка Ф.Н. Очерки Бородинского сражения. М.: Директ-Медиа, 2014. С. 42.
  16. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе // Отечественная война. М.: Унив. тип. (Катков и К?), 1873. С. 80.
  17. Там же. С. 86-87.
  18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 260.
  19. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 215.
  20. Ларионов А.П. Использование артиллерии в Бородинском сражении // 1812 год. Сборник статей. М., 1962. С. 116-133.
  21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 165, 168.
  22. Фельдмаршал граф Ив. Ив. Дибич-Забалканский в его воспоминаниях, записанных в 1830 г. бароном Тизенгаузеном // Русская Старина. Т. 70. 1891. N 4. С. 60.
  23. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 225-226.
  24. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 62-63.
  25. Там же. С. 63.
  26. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. Выписка. С. VI-VII.
  27. Там же. С. 195-196.
  28. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 44-53.
  29. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 179, 196-197.
  30. Там же. С. 183, 186-191.
  31. Граббе П.Х. Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. Отечественная война. - М.: Унив. тип. (Катков и К?), 1873. С. 77.
  32. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 224, 225.
  33. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 257-258.
  34. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 53.
  35. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 194-195.
  36. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 255.
  37. Курганов Н.Г. Книга о науке военной. СПб, Тип. сухопутного кадетского корпуса, 1777. С. 59.
  38. Крылов В.М., Гуляев Ю.Н. Артиллерийские офицеры и военные инженеры - воспитанники Артиллерийского и Инженерного Шляхетного кадетского корпуса - 2-го кадетского корпуса в Бородинском сражении // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы III научной конференции (Бородино, 1994 г.). Бородино, 1995.
  39. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров", 2004. С. 92-93.
  40. Там же. С. 69-71.
  41. 1812 - 1814. Секретная переписка генерала П.И. Багратиона. Личные письма генерала Н.Н. Раевского. Записки генерала М.С. Воронцова. Дневники офицеров русской армии. М., 1992. С. 218.
  42. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 282. С. 243.
  43. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 221, 225.
  44. Неелов Н.Д. Опыт описания Бородинского сражения. М.: Тип. Н. Степанова, 1839. С. 80.
  45. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 283.
  46. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 197.
  47. Там же. С. 198.
  48. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 284.
  49. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 95.
  50. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 91.
  51. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 46, 53-54.
  52. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 156.
  53. Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива / Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 68.
  54. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 196. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 88.
  55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 187, 188. С. 154, 155.
  56. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 228.
  57. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: Тип. "Родник", 1912. С. 79.
  58. Ср.: Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 205; Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 288.
  59. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 439. С. 353.
  60. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 43
  61. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская Тип., 1833. С. 79.
  62. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 184. С. 150.
  63. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 148-149, 151.
  64. Фоссен В.-А. Дневник поручика Фоссена // Русский Архив. 1903. N 11. С. 472.
  65. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 46-48.
  66. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская Тип., 1833. С. 74.
  67. Липранди И.П. Пятидесятилетие Бородинской битвы, или кому и в какой степени принадлежит честь этого дня? М.: Университетская тип., 1867. С. 57.
  68. Скугаревский А.П. Бородино. Описание сражения 26 августа 1812 года. СПб.: Тип. "Родник", 1912. С. 77-78.
  69. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 218.
  70. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 24. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 33.
  71. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 281-282.
  72. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 24. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 33-34.
  73. Ложье Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 149.
  74. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 197. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
  75. Романов А.П. Самооправдание императора Александра Павловича в письме к великой княгине Екатерине Павловне // Русский Архив. 1911. N 2. С. 306.
  76. Геруа А.В. Бородино (по новым данным). СПб.: Общество ревнителей военных знаний, 1912. С. 63.
  77. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 184.
  78. Там же. С. 191, 192.
  79. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 40, 44.
  80. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров", 2004. С. 92.
  81. де Коленкур А. -О.Л. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Изд-во Кучково Поле, 2002. С. 127-128. См. также: де Коленкур А. -О.Л. Мемуары. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.
  82. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 190.
  83. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров", 2004. С. 91.
  84. Там же. С. 90.
  85. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 98.
  86. Скугаревский А.П. Армейские очерки // Скугаревский А.П. "Очерки и заметки", вып. 3. СПб., без года изд.
  87. Драгомиров М.А. Драгомиров М.И. Учебник тактики. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1879. С. 362.
  88. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 206.
  89. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 168.
  90. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 1. С. 104.
  
  
  7.2. Отступление от Бородино до Москвы.
  
  От Бородина Кутузов отступал прямиком к Москве, изо дня в день уверяя всех вокруг, начиная от царя и московского военного губернатора, и заканчивая собственной армией, в готовности дать новое сражение для "спасения Москвы" [1]. Попутно он всячески скрывал масштабы Бородинской неудачи, объявивши битву "ужаснейшим поражением врагу нашему", а затем и своей победой, - "победоносным сражением" и "выигранной баталией", после которой "должен был я оставить позицию при Бородине по причинам, о которых имел щастие донести вашему императорскому величеству" [2].
  
  Как обычно для Михаила Илларионовича, это определенное слово: "победа" не звучало в его первых донесениях императору, составленных в виде манипулирования велеречием, а равно в обращениях к армии после сражения. В приказе по армии от 28 августа он обещал только дать врагу "с божиею помощью конечный удар", для чего "войска наши идут навстречу свежим воинам". Затем, с 29 августа, успокоившись насчет возможного ропота и бунта в уводимой к Москве армии, он уверяется в этой мысли в письмах родне, давно предназначенной им к распространению положительных слухов о своей персоне. Наконец, когда надо было защищать себя от вполне обоснованных обвинений в сдаче Москвы, в его оправданиях в адрес Александра I, появляется "победоносное сражение 26-го числа" [3].
  
  Изначально, битва, однако, была описана так ловко, что когда донесение М.И. Кутузова получили в Петербурге, его восприняли как реляцию о победе. "Все жители предавались усладительной надежде и ликовали; встречавшиеся на улицах обнимали друг друга, полагая, что Отечество спасено. Государь удостоил князя Кутузова следующим рескриптом: Князь Михаил Иларионович. Знаменитый ваш подвиг в отражении сил неприятельских, дерзнувших приблизиться к древней нашей столице..." [4].
  
  Приводя такие факты, А.И. Михайловский-Данилевский в попытке доказать, что все случилось помимо кутузовского донесения, лишь потому, что люди истово хотели обмануться сами (что отчасти верно), выглядит сомнительно до постыдности. Ибо, как же царь и его награды? Можно было из политических целей заявить народу о победе, но не жаловать "победителя" огромной суммой денег 100000 рублей, чином генерал-фельдмаршала, а его супругу - статс-дамой [5].
  
  Тем не менее, с легкой руки сего апологетического историка, стал совершенствоваться тезис о том, что "император Александр не мог быть введен в заблуждение таким донесением, насчет последствий Бородинского сражения, но желая поддержать в народе самоуверенность и доверие к Кутузову, принял рапорт его как известие о победе" [6].
  
  Быстро вывести полководца на чистую воду было не так уж просто, потому что М.И. Кутузов в этом ныне очевидном обмане был не оригинален. Многочисленные ура-патриотические пустобрехи повсеместно и бурно развивали свои безответственные фантазии. В Нижнем Новгороде, в редакции от некоего Степана Зарембы, искренне воображали: "Полагают, неприятель отступит по дороге к Смоленску". С мифическим третьим курьером яко бы были получены сведения, что "взят в плен король Неаполитанский, маршал Даву убит на месте, и взято в плен 5 генералов, побито со стороны французов около 45 тысяч, с нашей стороны урону убитыми около 15 тыс." [7]. Распивали бы в честь победы водку на волжских пляжах, не было бы в том беды, но "правдивая" информация, будто бы поступившая от участников битвы, пересылалась в Петербург...
  
  В словесных баталиях вокруг "грандиозной" проблемы: победой или поражением было для русской армии Бородино, в дальнейшем было сломано немало литературных и исторических копий. Между тем, дутая победоносность была наименьшим и безвреднейшим из кутузовских обманов - обычной кражей славы и сопутствующей ей в феодальном обществе материальных благ. Внимание общественности увели от другого, более важного аспекта: кутузовского тотального вранья высшим чинам Российской империи об оперативной обстановке с 26 августа по 1 сентября 1812 года, которое в итоге стоило стране и народу новых чудовищных потерь. Этим систематическим обманом были созданы беспочвенные надежды, скомкавшие и без того поздно начатую и медленно проводимую эвакуацию Москвы, заторможена выработка необходимых военных решений и планов. По свидетельству Ф.В. Ростопчина, за период "с 15-го числа августа по 2-е сентября по наряду выставили 63000 подвод для отвоза казенных вещей и для армии" [8]. Для огромной Москвы это была капля в море, а подводы, выставленные для нужд бестолково и поспешно отступающей кутузовской армии, вообще ничем не помогли Москве.
  
  Нельзя оправдать М.И. Кутузова поразительно невоенными суждениями М.И. Богдановича, будто "решась отойти назад по московской дороге, Кутузов следовал внушению благоразумия, но опасался, чтобы дальнейшее отступление нашей армии и потеря Москвы не оказали вредного влияния на дух народа, и потому старался скрывать свои намерения до последней минуты, изъявляя готовность снова принять сражение" [9]. На войне такое "внушение благоразумия", приводящее врага к открытым воротам города или крепости в тот момент, когда гарнизон его не ждет, входит в список первейших военных преступлений. По словам А.А. Шаховского, Ф.В. Ростопчин обвинял Михаила Илларионовича в неподаче необходимой для столицы информации, на что Шаховской мог только афористически умничать про правило великого полководца, "не хотевшего, чтоб и подушка, на которой он спал, знала его намерения" [10]. Но мы вынуждены присоединиться к упрекам московского главнокомандующего и военного губернатора. Воевал бы Кутузов в Мексике, как Кортес - во здравие! Но в глубинах России, - во много миллионов убытков и тысяч потерянных жизней обошлась глухая подушка.
  
  Н.А. Окунев весьма справедливо размышлял: "Если бы оставление Москвы было не что иное, как временный побег, для личного спасения от обид раздраженного неприятеля; если бы жители её сохранили надежду найти, по возвращении в домы свои, то благосостояние, которым всегда наслаждались: то поступок сей был бы маловажною жертвой, о которой история не удостоила бы вспомнить. Но когда вздумаешь, что большая часть обитателей сей огромной столицы, бросив жилища свои, предала неприятелю, от отчаяния неумолимому, всю надежду своего благосостояния, будущность детей своих..." [11].
  
  В XIX веке понятия о ложных донесениях, вводящих руководство армии и страны в заблуждение, и их опасных последствиях, были те же самые, что и сегодня. Он сам карал властью главнокомандующего лиц, приносящих неверные сведения. Однако, никакой другой отрезок жизни и деятельности Михаила Илларионовича не обнаруживает такого количества заведомой и плохо прикрытой неправды, высказанной и написанной с его стороны, что свидетельствует об изрядном смятении обанкротившегося полководца.
  
  "В ход было пущено все, вплоть до подложных приказов Наполеона, чтобы выставить Бородино как победу или, по крайней мере, не давшее результатов сражение" [12]. "С неслыханной смелостью смотрел он на себя как на победителя, возвещал повсюду близкую гибель неприятельской армии, до самого конца делал вид, что собирается для защиты Москвы дать второе сражение, и изливался в безмерной похвальбе", распространяя "легкомыслие и базарные выкрики" [13]. Впоследствии эту кампанию оголтелой дезинформации для своих (чужим она была до лампады), объявили "пользою для дела", закрыв глаза на дальнейшие, ставшие из-за нее неизбежными ужасы и потери. Не нужна была эта дезинформация, ибо любой человек, мало-мальски знающий Россию, понимает, что ее армия и народ никогда не сложили бы оружия, зато обман и яростное цепляние Кутузова за свою должность и благополучие, воспрепятствовали тому, чтобы вовремя среагировать и правильно его применить.
  
  В письме Ф.В. Растопчину от 27 августа 1812 года, написанном сразу по принятии решения отступать, Кутузов, после хвалебной апелляции к храбрости войск и лукавой полуправды "неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли со всеми превосходными силами", наводит сомнительные и вкрадчивые причины для отступления. Он не касается самых больных мест, - громаднейших русских потерь и собственного неверия, а заодно создаёт у адресата впечатление, будто намерен отступить недалеко: "После кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться, и за потерею сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместная. Поэтому, когда дело идёт не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, и ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить шесть вёрст, что будет за Можайском" [14].
  
  Поразительно, что Кутузов сообщает Ростопчину о ранении Багратиона: "пулею в ляжку" [15], умалчивая реальные обстоятельства! Что это такое? Не информированность главкома, в какую просто нельзя поверить, или очернение одного из своих конкурентов на ходу? Видимо, главком опасался серьёзного разбора сражения и обвинения в недодаче им сил Багратиону.
  
  Любопытно, что в донесении Александру I о сражении при Бородине, Кутузов, говоря о ранении графа Воронцова, действительно получившего случайную пулю в ляжку ноги ("Я был ранен мушкетною пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши" - повествует о себе граф) [16], пишет царю "получил жестокую рану" [17]. Поскольку перед этими словами донесения речь идёт о штыковом бое, в царской и советской историографии закрепляется мнение о том, что граф Воронцов получил штыковую рану, что, разумеется, звучит более героически, да только опровергается самим "виновником торжества".
  
  Если воспользоваться по отцифрованному изданию документов Кутузова функцией "поиск", то легко убедиться, что формулировка "получил жестокую рану" является типовой уважительной формулировкой в донесениях того времени, но для командующего 2-й русской армией было сделано гаденькое исключение. Даже императору Александру I не было сообщено о подробностях ранения князя Багратиона и указано лишь "получившего... тяжкую рану и вынужденному чрез то оставить место сражения". И это опять косвенно отодвигает Петра Ивановича, поскольку перед этим по тексту Кутузов расписывает, что полковник Астраханского гренадерского полка Буксгевден не оставил поля боя "несмотря на полученные им три тяжкие раны" [18].
  
  Таким же елейно-зловредным было отношение М.И. Кутузова к М.Б. Барклаю де Толли. Об этом свидетельствует А.П. Ермолов: "Князь Кутузов видел невозможность спасти Москву; хитро приуготовлял к тому общее мнение; он высказывал, что потеря Смоленска была преддверием падения Москвы, не скрывая намерения набросить невыгодный свет на действия главнокомандующего военного министра, в котором и не любящие его уважали большую опытность, заботливость и отличную деятельность. С прибытием к армиям князя Кутузова известны мне были неприятности, делаемые им Барклаю де Толли, который негодовал на беспорядок в делах, принявших необыкновенный ход" [19].
  
  Вот наглядные примеры того, как искусные интриги, в коих поднаторел Кутузов, могли достичь цели, - почём зря очернить одного и возвысить другого. С Багратионом Михаил Илларионович перестарался, - храбрый князь умер, не оправившись от раны. С Барклаем - разобралась история, очистив его имя, воздав ему часть должного, но только часть. Мы до сих пор в долгу перед ним, находясь в плену неверных представлений. Видя такие "литературные маневры", легче понять, за что в 1809 году под Браиловым князь А.А. Прозоровский возненавидел М.И. Кутузова, и честил его опытным, бессовестным интриганом.
  
  Не связанный русскими патриотическими "приличиями", эмоционально высказался по этому поводу Ж. де Местр: "Какая низость, какая гнусность! Что бы называть вещи их настоящим именем, мало преступлений, подобных тому, чтобы открыто приписать весь ужас гибели Москвы генералу Барклаю, который не-русский, и у которого нет никого, чтобы его защитить!" [20].
  
  И уж конечно, в донесении царю Кутузов не упоминает основных и судьбоносных распоряжений М.Б. Барклая де Толли, которому сам дал право распоряжаться. Вместо этого у Кутузова везде звучит "я". Указание переместить корпус Багговута на левое русское крыло якобы отдал лично он через генерала Милорадовича "заметя, что неприятель с левого крыла переводит войски, дабы усилить центр и правое своё крыло" [21]. (Очевидная ложь, ибо Наполеон сгруппировал свою армию заранее, к тому же разоблачаемая приказаниями и донесениями русских генералов). Касаемо чужих заслуг, Михаил Илларионович держался правил, примененных им год тому, в донесении царю о Рущукском бое: "реляция Кутузова была очень коротка и скромна для нас, даже слишком скромна, так как он там говорил только о себе... Можно было представить, как мы были этим шокированы" [22].
  
  В этом важнейшем документе, - подробном донесении своему суверену, - вообще не звучит слово "отступление". Вместо четкого указания на свой диссонирующий с героическим описанием сражения приказ, Михаил Илларионович написал: "я... для соединения армии оттянул войски на высоту близ Можайска лежащую", и почти вдвое занизил свои потери. Одновременно он в полтора раза увеличил потери французского противника [23].
  
  В общем, царь получил информацию в стиле "для опубликования", мастерски использованного Михаилом Илларионовичем для прикрытия задов после Аустерлица. В "Официальных известиях из армии за 27 августа", предназначенных для распространения, осторожная, наводящая тень на плетень, кутузовская ложь приводит к совсем уж гротескным утверждениям: "Мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для преследования (противника) и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино" [24].
  
  Не ночевал Кутузов на месте сражения, солгав Ростопчину и царю. В "Диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 27 августа 1812 года к переходу за Можайск", главнокомандующим Кутузовым было ясно велено: "Артиллерия тотчас выступает, а войски - в 2 часа пополуночи" [25]. К вечеру 27-го августа русская армия уже находилась близ деревни Шелковки в 8 верстах за Можайском и в два часа пополуночи 28-го выступала дальше к Москве, как то приказал А.П. Ермолов, не знавший, что и кому М.И. Кутузов "докладывает" [26].
  
  В это самое время главнокомандующий "честно" подписывал в адрес русского императора и московского губернатора письма с заверениями, что он все ещё находится на "позиции при Бородине", собираясь отступить не далее как на "шесть вёрст, что будет за Можайском", где снова "увижу я, что могу предпринять противу неприятеля" и такие намерения его "должны успокоить Москву" (!) [27].
  
  Вскоре в качестве пунктов следования отступающей армии появляются названия деревень Малые Вязёмы, Жаворонки, Акулово, Одинцово и Мамоново, где определялось положение артиллерийского резерва и Главной квартиры [28]. Стоит взглянуть на карту, чтобы понять: от Бородино Кутузов тащил за собой врага прямо к воротам Москвы, в своих донесениях и письмах всячески отрицая и маскируя это. Недостойное и преступное поведение Кутузова, ведущее к обману московского населения и властей, подтверждает все тот же Ермолов, с облегчением отмечая, что Ростопчин "всех менее тому верил" и "Москву старался приуготовить к такому состоянию, чтобы неприятель не мог извлечь из нее ничего для себя полезного" [29]. Увы, документы, переписка и множественные воспоминания москвичей показывают: Алексей Петрович ошибался, - Федор Васильевич слишком долго был в неведении. Как поступали с советскими генералами в 1941 году за такие же недопустимые вещи, и даже за гораздо более мелкие прегрешения, - всем известно.
  
  И на таком вот упрятываемом с глаз подальше фактическом материале стоит здание советской кутузовской пропаганды, изрыгнувшей из своих недр не только елейные домыслы о своем кумире, но и ордена Кутузова, накладываемые на грудь действительно непорочных офицеров и генералов Великой Отечественной войны... Думается, если бы кто-то осмелился отстаивать историческую правду и указать на эти факты И.В. Сталину, то не случилось бы никакого ордена Кутузова. Для этой цели была бы выбрана более достойная кандидатура.
  
  Если Барклай выкладывал в своих донесениях и письмах слишком много неприкрытой правды (за что и поплатился), то кутузовскую манеру докладов и письма, иначе как блудливой и лицемерно-лживой, не назовёшь. Примеров тому - легион, но этот - особенно катастрофический. В тот же день 27 августа Кутузов, опасаясь, что его приглаженное уведомление в Москву о "победоносном отступлении за Можайск" всё равно произведёт в столице фурор, повторно и сумбурно отписывает Ростопчину: "Намерение моё, хотя баталия и совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятелю состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, уже несколько пораженных сил его" [30].
  
  Следующие три дня Михаил Илларионович продолжал "бомбардировать" Федора Васильевича письмами, требуя и прося кирок и лопаток для оборудования оборонительных позиций; топоров для делания засек; подвод для раненых; орудий, ящиков и зарядов, хоть "на обывательских лошадях, с тем, чтобы они как можно скорее к армии прибыли". Он даже направил к Ростопчину своего доверенного родственника князя Кудашева, чтобы тот изъяснил все лично. Из всего этого складывалась убедительная картина желания Кутузова дать Наполеону новое сражение за Москву, но в реальности ничего, кроме деклараций, не происходило. 30 августа он отписывает: "Я нахожусь при Вяземе, но так как здесь позиции никакой нет, то отправился генерал Беннигсен назад приискать место, где бы удобнее ещё дать баталию" [31].
  
  Этот день 30 августа Д.П. Бутурлин описывает так: "Немного оправившись от своей болезни, я присоединился к армии 30-го. В Москве все были убеждены, что под Бородиным мы выиграли сражение и что наши войска преследуют неприятеля по направлению к Гжатску; поэтому мое изумление было чрезвычайно, когда я нашел главную квартиру в селе Вязема, в 37 верстах от Москвы. 30-го, во внимание дня тезоименитства императора Александра, французы не производили неприязненных действий, и ни одного ружейного выстрела не раздалось на аванпостах" [32].
  
  Хотя первое свидание М.И. Кутузова и Ф.В. Ростопчина произошло в 25 верстах от Москвы, при деревне Малсоновой, Михаилу Илларионовичу и там удалось провести за нос московского градоначальника: "После разных обоюдных комплиментов говорено о защите Москвы и решено драться под стенами ее; резерв должен был состоять из дружины московских жителей с крестами и хоругвями. Ростопчин уехал с восхищением и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл" [33]. Воистину, легче легкого одурачить пылающего душой патриота бредом о "крестах и хоругвях"; и сегодня, в XXI веке, ничего не изменилось. Ум у патриотов по-прежнему в дефиците, они оказываются беспомощны перед ничтожнейшими интригами, часто принося своим рвением больше вреда, чем пользы. Дурную услугу Ф.В. Ростопчину оказало и то, что его информатор о событиях в действующей армии, московский квартальный надзиратель Прокофий Вороненко находился при спекулирующем на шапкозакидательстве П.И. Багратионе.
  
  Правду Москва узнаёт только из письма М.Б. Барклая де Толли Ф.В. Ростопчину от 30 августа: "По назначению главнокомандующего всех армий, обе армии отступают в укрепляемую позицию за деревнею Мамоново, почему вследствие воли его светлости все обозы отправляются по Московской дороге на расстояние трёх вёрст от Москвы" [34]. Резкий переход от празднования иллюзорной победы к суровой правде приводит к началу распространения панических слухов. Д.М. Волконский записывает: "30-го узнали мы, что наши отступили и Главная наша квартера отсюда около 30-ти верст. Неприятель взял Можайск, и, говорят, Тормасов разбит, а Чичагова полагают только у Житомира" [35].
  
  В тот же день 30 августа (11 сентября) 1812 года, следует приказ М.Б. Барклая де Толли ? 729, в дальнейшей историографии нахально именуемый приказом М.И. Кутузова. Он был отдан Барклаем с ведома главкома (в детали, однако, не погружавшегося) и зарегистрирован по книге учёта приказов и распоряжений 1-й Западной армии: "Его светлость главнокомандующий всех армий поручил мне объявить волю его, чтоб начальник инженеров 2-й армии генерал-майор Ферстер со всеми состоящими в начальстве его чиновниками, пионерными ротами и всеми инструментами, нужными для производства крепостных работ, немедленно отправился по Московской дороге позади деревни Мамоново, где, явясь тотчас к генералу от кавалерии барону Бенигсену, имеет он обще с генерал-лейтенантом Труссоном учинить надлежащие распоряжения для укрепления там позиции" [36].
  
  Как видно, Барклай и после Бородино возглавлял "соображения действий на поражения неприятеля". Действительно, дальше тянуть с оборудованием позиции для нового сражения перед Москвой, глядя как безрезультатно разъезжает в поисках нового рубежа Беннигсен, было нельзя. 28 августа наполеоновские войска пришли в движение и выбили русский арьергард Платова из Можайска. Платов отступил на 15 вёрст от города. Скрыть дальнейшее отступление было невозможно, и это наконец-то побудило главнокомандующего 29 августа отрапортовать Александру I, что армия отступает по Московской дороге, с непременной целью "закрыть Москву" [37].
  
  То же самое вновь было отписано и Ростопчину с уверениями: "Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным" [38]. В приказе главнокомандующего по армиям ? 14 от 30 августа 1812 года значится: "Генеральное сражение, которое неприятель, находясь от недостатка в продовольствии в гибельном положении, конечно предприимет дерзость нам дать, должно решить его участь" [39]. Таким образом, свои уверения в том, что он защитит Москву, Кутузов продолжал раздавать до последнего момента, хотя с военной точки зрения, никак нельзя было защитить столицу, находясь в нескольких верстах от нее. Не настолько глуп и пассивен был в предвидении победного куша Наполеон. У французского полководца просто не было выбора: или Москва, или его проевшая и обтрепавшая все виды довольствия армия откатывалась на соединение со своими подвозами к Смоленску, а то и дальше, что означало бесславный конец летней кампании. Он готовился любой ценой добраться до Москвы через неразбитую русскую армию, - разделив силы и направив корпуса в обход. В этот момент захватчика можно было и следовало "ловить за руку" контрударом, но к такому обороту действий Михаил Илларионович был неспособен. Подобные предложения с опозданием прозвучали на военном совете в Филях, но к 1 сентября они были уже неисполнимы.
  
  Кутузов был правильно информирован о положении французов. Вследствие неверно построенной Бонапартом системы снабжения (о чем в штабе М.Б. Барклая де Толли знали еще перед войной), ситуация для наполеоновской армии сложилась крайне неприятная и напряженная, а к Бородинской битве начался самый настоящий кризис. По словам В.-А. Фоссена "О раздаче жизненных припасов нечего было и думать, а началось сильное мародерство; каждому ротному командиру нужно было заботиться о пропитании своих людей... От каждой роты человек 10-12 отправлялись ежедневно в находящиеся слева и справа селения и деревушки для отыскания всякого рода припасов... Часто эти люди подвергались, в отдаленных деревнях, нападению со стороны крестьян и казаков... Таким образом погибло много людей, пока мы шли к Бородину" [40].
  
  По свидетельству Поибюска от 15 (27) августа "мы уже не имеем обыкновенной выдачи провианта: сухари съедены, вина больше нет. Всю нашу пищу составляет скот, захватываемый на пути; но и этого скота очень мало... Солдаты наши бегут из полков для снискания себе пищи... Небольшое количество съестных припасов, остававшееся в Смоленске, отправлено вслед за армиею; у нас не осталось и золотника муки! От 6 до 7 тысяч раненых, находящихся в здешних госпиталях, несколько уже дней не имеют куска хлеба... Ни один полководец не вел войны без нужных запасов. Наш командир изменил всему: по его воле началось и продолжается одно убийство... Больные роздали последние свои рубашки для перовых перевязок; теперь у них белья не осталось; самые легкие раны делаются смертельными; сверх того голод похищает от нас тысячи" [41]. По августовской жаре начались эпидемии; в передовых, ударных войсках положение было немногим лучше.
  
  Как повествует П.-Л де Боволье, злополучие началось намного раньше: "Французы прибыли в Вильну очень кстати. Уже несколько дней войска буквально голодали... Люди ослабли, лошади падали. На главной дороге к Вильне валялись до 10000 конских трупов, гнивших и заражавших воздух. Измученные тяжелыми переходами, голодные, мокрые, солдаты тотчас же наполнили все госпитали, наскоро устроенные в частных домах Вильны. Поход только что начинался еще, а армия чувствовала уже недостаток во всем, - в продовольствии, фураже, амуниции, даже в боевых припасах. Мародерство и отделение солдат от своих частей начались вслед за выходом армии из Пруссии. Эти два бедствия достигли вскоре ужасающих размеров... Когда полк съедал свое продовольствие, приходилось высылать более или менее значительные отряды, иногда на очень далекие расстояния, для фуражировки... Эти беспорядки значительно пошатнули дисциплину и уменьшили число штыков. Уменьшал это число и обоз: иногда треть полка расходовалась на охрану обоза, растянувшегося на несколько верст. От начальников отдельных частей требовался точный счет готовых к бою людей; но, при данных условиях требование это оказывалось невыполнимым" [42].
  
  Описанное Поибюском и Боволье состояние было результатом поразительного полководческого легкомыслия и бесчеловечия Наполеона. Согласно обстоятельным данным допроса майора французской службы А. Шмидта, состоявшего при главном штабе наполеоновской армии и дезертировавшего из нее в Москве, огромную армию планировалось продовольствовать "на счет обывателей". Помимо этого все продовольственные запасы армии "заключались в небольшом количестве сухарей, заготовленных в Данциге и Эльбинге", и реквизированном скоте. Тем не менее, к обозу армии было позволено присоединиться огромному числу торговцев и обывателей, будто желавших колонизировать захватываемую ею землю. Число повозочных, запасных и следовавших за войском лошадей превышало всякую меру. В результате французская армия начала ощущать недостаток в фураже и провианте еще за два перехода до Немана. "Только в некоторых корпусах, составлявших авангард, имелся хлеб; в самой же армии было одно мясо". В Литве продовольственное положение еще более ухудшилось, а в русских губерниях стало тяжелым. Наполеоновская армия, начиная "от перехода через Эльбу, ежедневно оставляла за собой множество отсталых, а еще более мародеров, которые грабили не только провиант, но все, что попадалось под руку... После перехода через Неман, когда армия всего более стала нуждаться в провианте, то не было возможности удерживать солдат; они стали отставать целыми сотнями. Когда офицеры приказывали им догонять свои команды, они отвечали: дайте нам хлеба!" В этой ненормальной организации снабжения и есть секрет поразительного численного уменьшения сил нашествия от границы к Бородино. При этом "большая часть французской армии была того мнения, что русские войска сражаются храбро, но что им недостает проворства; что у них плохие начальники; что движения их слишком медленны, а огонь пехоты недостаточно меток (что вполне справедливо)" [43].
  
  С опозданием неправильная организация снабжения была осознана, и, по свидетельству того же Поибюска, французская провиантмейстерская служба быстро создала большие складские запасы [44], но звено доставки продовольствия со складов непосредственно в войска как было, так и осталось провальным. Акценты в деятельности наполеоновской армии были не таковы, чтобы изыскивать достаточно транспорта на самые важные обозы и надежно защищать их в прифронтовой полосе от партий врага и своих же попутчиков и мародеров. Выехавшее за ворота продовольствие тут же распылялось, начиная кормить многочисленные тылы. Солдаты, видя такое, брали его по праву сильного, - т.е. часто продукты попадали не в те части, каким предназначались. Вину за недостаток необходимых согласований несет непосредственно Бонапарт, который более всего интересовался не вопросами жизнедеятельности своей армии, а сражениями и "даже не намеревался собирать военные советы для обсуждения плана войны; один Бертье был посвящен в его тайны" [45]. "Уже давно он не допускал ни малейшего противоречия своим намерениям, желаниям, даже капризам; он не советовался, не выслушивал, - он только приказывал, и в среде лиц, приближенных к французскому императору, не было ни одного, который бы решился противоречить ему" [46].
  
  Вместо того, чтобы искать способы воспользоваться таким положением противника и повысить боевую активность, русский главнокомандующий, сам пораженный подобной же чванливостью и завороженный ореолом непобедимости Бонапарта, продолжал покладистое к врагу, пассивное линейное отступление, кое-как прикрытое выспренной патриотической трепотней. "Нескромны были обещания князя Кутузова: "Скорее пасть при стенах Москвы, нежели предать её в руки врагов" [47]. Но в узкой и конкретной переписке крикуна наблюдалось иное. Так, ещё 29 августа главнокомандующий пишет П.Н. Каверину распоряжение "все имеющиеся ныне в Калуге продовольствия направлять ко Владимиру" [48]. В коротком письме В.С. Ланскому от 31 августа Кутузов ясно даёт понять свою неуверенность в исходе сражения: "Хотя я имею надежду на поверхность, но участь у оружья бывает непостоянная" [49]. Из Москвы без объяснения переносится место формирования резервных полков [50].
  
  Тактический ответ Наполеону будет найден Михаилом Илларионовичем с опозданием, - в виде всемерного усиления партизанской и поощрения крестьянской войны. Ответ этот по сути паллиативный, а способ бить врага регулярной армией в "классических" сражениях, один только позволяющий не отдавать противнику огромные территории, будет искаться М.И. Кутузовым вплоть до самой смерти в 1813 году. Переписка и приказы 1812 года обнаруживают, что Михаил Илларионович после Бородина не верил в возможность отстоять Москву, а лишь поддерживал свое положение, и, вместе с ним, дисциплину и боевой дух армии, пребывая в затруднении, буквально не зная, на что решиться. Образно говоря, - они изобличают царедворца, пошедшего во все тяжкие. Истеричная патриотическая политика, которой ради своего самосохранения был увлечен главнокомандующий, вела к тому, что важные будничные моменты существования армии уплывали из его внимания. Отступал М.И. Кутузов хуже, чем его предшественник Барклай. Росла путаница в приказах, падала дисциплина, росли материальные потери, никем не подсчитываемые.
  
  Михаил Илларионович, получив за Бородино фельдмаршальский жезл, 100 тысяч рублей и по 5 рублей из казны для выдачи каждому младшему чину (второй рапорт об отступлении не успел к моменту награждения дойти в Петербург, радость Александра была неомраченной и неподдельной), выяснил, что крупных подкреплений для обороны Москвы он не получит. Он отказывает Витгенштейну в уже назначенных тому подкреплениях, притягивая к себе все оставшиеся войска из Тверской и Калужской губерний. Одновременно главнокомандующий идёт на меру, предложенную в царском рескрипте от 24 августа: велит генералу И.И. Маркову распределить для пополнения линейных батальонов 14 тысяч бойцов Московского ополчения. Но из последовавших приказов об укомплектовании войск видно, - ружья есть только у каждого четвертого из них. Три четверти ополченцев - с пиками [51]. Т.е. масса русского оружия из-за поспешного отступления так и осталась брошенной на окровавленных полях при Бородино.
  
  По описанию М.Б. Барклая де Толли, "Сие отступление, почти под Москвою, исполнилось в величайшем расстройстве: естественное следствие нерадивости владеющих тогда начальством при совершении каких либо приуготовлений и учреждений. Войска без проводников часто останавливались на переходе по нескольку часов при разрушенных мостах, или проходе дефилей и деревень; часто те, коим следовало исправлять дорогу, заграждали оную войскам понтонами, повозками с инструментами и обозами ополчения, сцепившимися друг с другом... Г. Беннигсена, взявшего на себя правление главного штаба, который давно не существовал, невозможно было найти; должно было признаться, что в сем отступлении Бог один был нам путеводителем" [52].
  
  Можно было бы списать эту критическую оценку на неприязненные отношения между полководцами, как это сделал М.И. Богданович, если бы то же самое не говорил находившийся в сложных отношениях с Барклаем Ермолов: "В Можайске нашли мы всех раненых прошедшего дня и большие обозы 2-й армии, также множество повозок Московского ополчения, и с этого времени начались в армии разного рода, доселе не знаемые, беспорядки. Нестройно двигались армии по одной дороге, с боков теснимые обозами" [53]. Наконец, и Ф.В. Ростопчин отмечает 27 августа: "Наряд лошадей час от часу становится затруднительнее... От беспорядков, давно существующих назади армии, уверен, что подводы не возвратятся". Еще через два дня, 29 августа, из его письма А.Д. Балашову видно серьезное ухудшение ситуации: "Распоряжения в подводах совсем расстроены и страхом жителей деревенских и беспорядками в армии; позади ее казаки, раненые и их проводники грабят по деревням". Губернатор все еще надеется на новую баталию, но впервые предполагает, что она может быть проиграна: "Сердце мое обливается кровью, видя, по несчастию, теперь возможность неприятелю быть в столице" [54].
  
  Таково и множество других свидетельств современников, не привлекаемых в современную историю за неудобством: "Армия... после сражения при Бородино была в расстроенном состоянии. Дивизии и полки перемешались; большие дороги были переполнены отсталыми, телегами и повозками... Генерал Дорохов был устранен вследствие столкновений, которые он имел с Платовым. Наш командир, граф д"Олонн, оставил полк, боясь, как эмигрант, попасть в руки французов и полк принял майор Розенбаум" [55].
  
  События выходили из-под контроля. 1 сентября "в Подольском уезде к Боровску казаки наши сожгли деревню и у меня в имении одну разграбили. Сею же ночью, близ Москвы, разграблен коровий двор воспитательного дома" [55]. А в Петербурге вплоть до трагического дня 2 сентября продолжали радоваться кутузовским донесениям о Бородине и ждать каких-то мифических благоприятных последствий [56].
  
  Отнюдь не от Смоленска и приезда в русскую армию М.И. Кутузова, будто бы узревшего в ней мародеров в тысячных количествах, а при отступлении от Бородина, упоминания о мародерах начинаются в солдатских письмах: "Это чадо злобного ада, и хотя рождено ещё недавно, но растет и зреет как пшеничное тесто на опаре киснет" [57].
  
  Тяжелые сцены развернулись в Можайске: "При оставлении Можайска мы не имели в достаточном количестве повозок для спасения наших раненых, и потому многие из них были оставлены в городе. Шамбре полагает число этих несчастных до десяти тысяч. Неприятели, заняв Можайск, выбрасывали русских из домов на улицы, чтобы очистить место для своих раненых и больных... Через три дня после сражения находили увечных в амбарах и овинах, где они лежали без воды и без пищи. Положение наших раненых, оставленных в городе было ещё ужаснее" [58].
  
  Куда уж ужаснее... Вот свидетельство со стороны противника: "У дороги, по которой мы двинулись, выйдя из леса, лежала маленькая деревня, которая вчера загорелась, наполненная русскими ранеными. От больших домов остался лишь пепел. Мы видели черные, обуглившиеся скелеты и отдельные кости этих несчастных жертв вчерашнего дня, истекавших сначала кровью при Бородине, с мучительными болями, доставленных сюда, чтобы погибнуть в пламени" [59].
  
  Как признак расстройства в управлении армией и падения духа её отдельных подразделений (казаков в особенности) надо толковать и то, что 28 августа арьергард под командованием М.И. Платова "отступил слишком поспешно, и подвел Мюрата версты за 3 к нашему лагерю. Недовольный атаманом князь Кутузов назначил на его место Милорадовича" и отправил на усиление арьергарда свежие войска [60]. Это привело к тому, что 29 августа у села Крымского Милорадович был принужден упорно удерживать свои позиции, чтобы дать время отойти на безопасное расстояние основной армии. К Бородинским потерям прибавились ещё две тысячи убитых и раненых [61].
  
  Казалось бы, положение русской армии, приведение её в порядок после поспешного и непонятного для многих отступления от Бородина облегчалось тем, что "вообще, после сражения при Бородине неприятель преследовал нас довольно слабо, и, в особенности, после дела при Крымском" [62]. Он "шел уже с большой осторожностью за нашим арьергардом, и до Москвы оставался вне пушечного выстрела" [63]. Тем не менее, к Москве русская армия прибыла изрядно расстроенной: "Очень беспорядочно войска идут, что я мог приметить утром 1-го сентября, ехав от Кутузова", - сообщает Д.М. Волконский [64].
  
  Пассивность французов возбудила в полупарализованной главной квартире Кутузова резонные опасения, чтобы Мюрат не обошел русское войско с правого фланга, и не занял Москву в тылу отступающей армии. Результатом этих опасений стала отнюдь не попытка активизации действий, а новое и последнее приближение к Москве. 1 (13) сентября, русская армия, выступив от Мамоновой, расположилась на биваках в двух верстах от Драгомиловской заставы столицы. Наступившее безволие описывает Ф.Ф. Винценгероде: "28-го неприятель отрядил из Можайска 4-й корпус, под командою вице-короля и составленный из четырех дивизий пехотных и 10-ти или 12-ти кавалерийских полков в Рузу, дабы обойти и правый фланг нашей армии, если бы она хотела взять позицию... По донесению моему, которое я об оном сделал мне были присланы на подкрепление 2 орудия, 324 егеря и 330 казаков. Способы сии были недостаточны". Тем не менее, 2 сентября отряд Винценгероде продолжал вести бои с 4-м наполеоновским корпусом в 9 верстах от Москвы, продолжая прикрывать северный фланг русской армии, когда получил известие, что неприятель вступает в город [65].
  
  С собой Кутузов привел к Москве около 90000 человек, в том числе "65000 старых регулярных войск и 6000 казаков; остаток состоял из рекрутов, размещенных по разным местам и ополчения" [66, 67]. В это число, вероятно, не входит казачий отряд, отделенный в сторону Рузы на случай необходимости подкрепления Винценгероде [68]; то есть мы видим правоту нашей оценки численности русской армии после кровопролития 26 августа при Бородино. Но Наполеон успел к Москве восполнить потери, стянув к решительному моменту кампании все что можно и нельзя, ослабив для этой цели свой тыл. Способ избежать этого у Кутузова был только один: еще по дороге в Гжатск отдать самые категорические приказы Тормасову и Эртелю, предписав им наступать в тыл противника от Мозыря и Бобруйска. Ничего подобного, однако, сделано не было.
  
  Очередное разочарование постигло Барклая и Ермолова на выбранной Толем, Беннигсеном и предварительно одобренной Кутузовым Филевско-Мамоновской оборонительной позиции, оказавшейся, по общему мнению, негодной. Жалким выглядит Михаил Илларионович в попытке раздачи указаний о принятии сражения на ней. По описанию Ф.В. Ростопчина, он "нашел князя Кутузова сидящим и греющимся около костра; он был окружен генералами, офицерами Генерального штаба и адъютантами, прибывшими со всех сторон и испрашивавшими приказаний. Он отсылал тех и других то к генералу Барклаю, то к Беннигсену, а иногда и к квартирмейстер полковнику Толю... Беседа оказалась весьма любопытна в отношении низости, нерешительности и трусливости начальника наших армий, который должен был быть спасителем отечества... Он объявил мне, что решился дать на этом самом месте сражение Наполеону... Я заметил ему, что он рискует потерять ее (армию) всю целиком... Он все продолжал уверять меня, что его не заставят сойти с этой позиции, но что, если бы по какому-либо случаю, должен был отступить, то направится на Тверь. На замечание мое, что там не хватит продовольствия... у Кутузова вырвались слова: "Но ведь надо прежде всего позаботиться о севере и прикрыть его". Он имел ввиду резиденцию Императора" [69].
  
  Трудно, конечно, безоговорочно верить Ф.В. Ростопчину, писавшему эти строки спустя много лет (Генеральный штаб появился в 1827 году, а в 1812-м аналогичный орган назывался Свитой Е.И.В. по квартирмейстерской части, и в просторечии, - Главным штабом). Граф наверняка сгустил краски и воспользовался знаниями, которых 1 сентября 1812 года не имел. Но внимания заслуживает диссонирующая деталь о мыслях М.И. Кутузова отступить на Тверь для прикрытия Петербурга. Она-то (вспомним аналогичные мысли Барклая, высказанные Ермолову под Смоленском), скорее всего, является правдой, свидетельствуя о растерянности полководца, затрудняющегося определить свои дальнейшие действия. Разумеется, историки апологетического направления рассуждают, что М.И. Кутузов сохранял военную тайну и обманывал "сумасшедшего Федьку" (в эпитетах, раздаваемых противникам своего кумира, и разнообразных подозрениях в их адрес, они не стесняются). Ну, к примеру, как если бы Г.К. Жуков в 1941 году обманывал членов ГКО (напомним, что Ф.В. Ростопчин исполнял полномочия военного губернатора и главнокомандующего в Москве).
  
  Ф.Ф. Винценгероде, 1 сентября вызванный М.И. Кутузовым в Фили на совещание и сдавший на этот день командование своим отрядом полковнику А.Х. Бенкендорфу, пишет почти то же самое, что и Ф.В. Ростопчин: "Князь принял меня очень хорошо, но он показался мне нерешительным, а время было дорого. Он предложил мне командовать частью кавалерии, чрезвычайно жаловался на тех, которые ею командовали... Это было 1-го числа в полдень; тогда он еще ни на что не решился; говорено было о позиции, об атаке, об отступлении" [70].
  
  М.Б. Барклай де Толли в своем описании боевых действий сообщает: "По прибытии нашем к Москве, укрепился я по возможности всеми силами (Барклай был болен), для исследования позиции, назначенной для армии. Я удивился при виде оной... Я поспешил в главную квартиру князя, находящуюся на краю фланга, и встретил на пути г. Беннигсена. Я открыл ему все свои замечания о сей позиции, и спросил у него: решено ли было погребсти всю армию на этом месте?" [71]. В унисон ему, Ф.Ф. Винценгероде на запрос Александра I о причинах оставления Москвы ответствовал: "одна необходимость, Всемилостивейший Государь; ибо мы были вынуждены примкнуться к городу в самой мерзкой позиции" [72].
  
  Полковник Толь опять выбрал чрезвычайно пересеченную, с хорошими подходами со стороны врага и узким тылом позицию, годившуюся только для того, чтобы отступить прямо в Москву, и сражаться там, "ибо отступление через столь обширный город перед преследующим неприятелем - вещь несбыточная". Генерал Барклай также отметил, что из 8 понтонных мостов через Москву реку, могущих быть использованными для отступления армии, 4 были построены выше города, что совпадает с переданным Ф.В. Ростопчиным первоначальным намерением М.И. Кутузова отступить от Москвы на Тверь, прикрываясь Москвой-рекой. Эти мосты были устроены плохо, "при столь крутых берегах, что одна пехота могла сойти до оных". Если бы армия была настигнута врагом и разбита при этом движении, она "была бы уничтожена до последнего человека" [73].
  
  Как поясняет Ермолов, "Позиция была осмотрена полковником Толем и им найдена довольно хорошею. Трудно предположить, чтобы Князь Кутузов не видел её слишком ощутительных недостатков; но желая уверить в решительном намерении своем дать сражение, он показывал вид согласия с мнением полковника Толя, и рассуждая, количество войск, несоразмерное обширности местоположения, вознаградить избытком артиллерии" [74] (которой не умел управлять и которая не смогла бы маневрировать по оврагам и рытвинам).
  
  В присутствии окружающих его генералов М.И. Кутузов спросил А.П. Ермолова, каково ему кажется это место, и получил ответ, что "весьма заметные в нем недостатки допускают мысль о невозможности в нем удержаться". Михаилу Илларионовичу, однако, нужно было более крепкое обоснование внутренне любезного ему решения очередной раз сбежать от боя, и он прибег к одному из красивых жестов, коими владел мастерски. Так же прилюдно, как ранее при Барклае де Толли у Царева-Займища он вопрошал: "Как можно отступать с такими молодцами", он в присутствии генералов ощупал пульс Ермолова и спросил: "Здоров ли ты?" [75]. В ответ его начальник штаба (2-я русская армия к этому времени фактически прекратила свое существование, никто не был назначен на место раненого Э. Сен-При), считающий, что Кутузов "желал только показать решительное намерение защищать Москву, совершенно о том не помышляя", вспылил яростнее, чем Толь под Дорогобужем: "Подобный вопрос оправдывает сделанное с некоторою живостью возражение. Я сказал, что драться на нем он не будет, или будет разбит непременно". На это ни один из генералов свиты не сказал своего возражения, а Михаил Илларионович, окруженный стеной молчания, "снисходительно выслушав замечание мое, с изъявлением ласки приказал мне осмотреть позицию и ему донести" [76]. Вместе с генерал-майором Ермоловым были направлены полковники Толь и Кроссар.
  
  Результаты повторной рекогносцировки описывает М.Б. Барклай де Толли: "По объяснении положения армии князю, исполненном мною с помощью рисунка позиции, он ужаснулся. Полковник Толь, коего он спросил мнения, признал все мои замечания справедливыми; он говорил, что не избрал бы сей позиции, и присовокупил, что принужден объявить, что армии подвергались некоторой опасности" По этой причине "немедленно было решено собрать всех корпусных командиров" [77]. По свидетельству А.П. Ермолова, он тщательно обозрел позицию и лично "доложил ему... что позиция чрезвычайно невыгодна" [78].
  
  Вместе с тем Ермолов, и склонившийся к его точке зрения Толь, привезли из этих тщательных рекогносцировок важное предложение: "расположив армию на Воробьевых горах, перехватя Калужскую дорогу впереди заставы, можно удерживать Серпуховскую дорогу и отступить на неё, проходя малую часть Замоскворечья. Князь Кутузов, выслушавши мое объяснение, ничего не сказал, а войска продолжали устраиваться по прежнему его приказанию". Однако, корпус генерала Дохтурова (в обычном стиле М.И. Кутузова - никогда не принимать решения сразу, поначалу делая только шажки к нему) был направлен на Воробьевы горы [79].
  
  У главнокомандующего побывал граф Ростопчин, настороженный высказанными днем суждениями. Там он столкнулся с Ермоловым, заставшим конец долгого, и, по-видимому, тяжелого разговора между ними. Иначе трудно объяснить потребность Ростопчина высказаться перед новым собеседником. Ермолов так и замечает: "До того гордый вельможа не знал меня. Вежливо отвечал я: "Ваше сиятельство видите во мне исполнителя воли начальника, не допускающего свободы рассуждения". Он не скрыл от меня подозрения, что Кутузов далек от желания дать сражение". Ермолов передает слова Ростопчина о том что "в Москве останется до пятидесяти тысяч самого беднейшего народа, не имеющего другого приюта" (на заметку некоторым особо патриотичным историкам, считающим, что в столице осталось едва несколько тысяч человек), и его последнее гневное высказывание: "Если без боя оставите Москву, то вслед за собою увидите её пылающую!" [80].
  
  Граф Ростопчин уехал, так и не получив от князя Кутузова "решительного отзыва", то есть сведений о дальнейшем образе действий. Вслед за этим Михаил Илларионович вдруг сам "падает на уши" Ермолову, передавая тому содержание своего разговора с московским губернатором в таком свете, будто тот предложил ему оставить и поджечь Москву, из которой уже вывезены все богатства и архивы, а он, Кутузов, не может так поступить и отказывается. Венцом сего хитроумного словоблудия от ищущего для себя выход полководца, стал вопрос к Ермолову "как он думает о том?" Ермолов молчал, и тогда ему было приказано говорить. Генерал, "подозревая готовность (главнокомандующего) обойтись без драки, отвечал, что прилично было бы арьергарду нашему в честь древней столицы оказать некоторое сопротивление" [81]. Эту же версию своего разговора с Ростопчиным Кутузов распространял через принца Е. Вюртембергского.
  
  
  Сам Ф.В. Ростопчин так описал свое свидание с новоиспеченным генерал-фельдмаршалом: "Правда, что во время моего с ним свидания у заставы он уверял меня в намерении дать сражение, а вечером, после военного совета, держанного на скорую руку, он прислал ко мне письмо, в котором уведомлял, что... "он видит, к сожалению, себя принужденным оставить Москву". Продолжение текста, вышедшего из-под руки Ростопчина, не оставляет сомнения в том, что он осуждает Кутузова, но, в интересах дела, не перешел черту публичной вражды с ним [82], что в общем-то согласно с наблюдениями Ермолова.
  
  По описанию Шницлера "что достоверно, так это то, что Ростопчин с момента прибытия в армию, сразу и радикально излечился от своего оптимизма. Печальное состояние самих войск и неспособность вождей ошеломили его, и в то же время оскорбляли его патриотическое чувство... он дал полную волю своему негодованию... "По возвращению его в Москву, говорит Домерг, на его лице легко было заметить отпечаток какой-то особой бледности и нервное подергивание мускулов" [83]. К этим отношениям мы вернемся позднее, при описании пожара Москвы. Сейчас же надо подчеркнуть то, что, 1 (13) сентября в Филях, Федор Васильевич о сожжении Москвы ничего ещё не умышлял (как решил было из его гневных слов и последующих "разъяснений" Кутузова генерал Ермолов), и высказался об этом в ярости, в том смысле, что оставить столицу - все равно, что сжечь её. И это всем должно быть совершенно понятно, учитывая огромное количество беднейшего населения, оставшегося в городе и неминуемые от него беспорядки.
  
  Такой вывод подтверждается более ранней перепиской Ф.В. Ростопчина. 13 (25) августа он писал А.Д. Балашову: "Отступление от Смоленска и все последующие известия доказывают, что неприятель идет на Москву, и привели всех в уныние... Мнение народа есть следовать правилу "не доставайся злодею". И если Провидению угодно будет, к вечному посрамлению России, чтобы злодей ее вступил в Москву, то я почти уверен, что народ зажжет город и отнимет у Наполеона предмет его алчности и способ наградить грабежом своих разбойников". Своей же властью губернатор выражал готовность сжечь только "комиссариатское и в арсенале", сделав "все что возможно будет к спасению жителей и государства" [84].
  
  Если Федор Васильевич был "почти уверен", в предупредительном порядке рассылая свои, в общем-то разумные, мысли, то П.И. Багратион (о чем консервативная история стыдливо умалчивает) прямо и безответственно подстрекал московского губернатора: "Истинно так и надо: лучше придать огню нежели неприятелю. Ради Бога надо разозлить чернь, что грабят церкви и женский пол насильничают; это надо рассказать мужикам" [85].
  
  Главнейшая роль бедного и деклассированного населения в начавшемся на следующий день московском пожаре подтверждается и французской стороной: "Эти бродяги, опьяненные вином и преступным успехом, не пытались больше скрываться, они победоносно сновали по воспламенившимся улицам, их ловили в то время, как они, вооруженные факелами, старались распространить пожар... После пожара узнали, что в Москве осталось еще двадцать тысяч жителей, незамеченных раньше в этом громадном городе" [86].
  
  К такому же выводу в анализе причин происхождения Московского пожара приходит М.И. Богданович, приводя письма Ф.В. Ростопчина к П.И. Багратиону. Еще 12 (24) августа московский губернатор написал: "Народ здешний, по верности к царю своему и любви к родине, решился умереть у стен московских, и если бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу, не доставайся злодею, он обратит город в пепел... Обнимая вас дружески и по-русски от души, остаюсь хладнокровно, но с сокрушением от происшествий". Вот эту-то неизбежность пожара от проявлений "низкого", народного патриотизма среди вакханалии грабежей ради выживания, Кутузов приписал деятельности Ростопчина и положил в основу доводов для оправдания собственных действий ("он меня уверил"). Впоследствии вина была окончательно свалена на московского военного губернатора благодаря его эпистолярному длинноязычию: Федор Васильевич сам отписал царю после сдачи столицы: "Я в отчаянии, что он (Кутузов) скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, зажег бы его, и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать пламени" [87]. Опять видно, что он не успел ничего предпринять, но Москва все равно сгорела, и запальчиво брошенное стало почитаться правдой: "подготовил к огню и хладнокровно сжег".
  
  Вполне солидарен с И. Шницлером был русский переводчик А. Ельницкий, давший, среди прочих, следующее подстрочное примечание: "Гр. Ростопчин возвратился в Москву ещё днем, т.е. до начала военного совета. Кутузов его даже не приглашал присутствовать на этом совете. Хотя впоследствии Ф.В. Ростопчин и высказывал Кутузову благодарность, за то что тот избавил его от неприятной обязанности санкционировать оставление Москвы, но тогда устранение его несомненно сильно задело, и он дал волю своему гневу против Кутузова в своих донесениях Александру I" [88]. Мы понимаем, - на совете Ростопчин выступил бы против оставления Москвы. Учитывая, что он был не только губернатором, но и главнокомандующим в столице, его мнение могло сильно повлиять на русских генералов. М.И. Кутузов, как обычно, блестяще провел манипуляцию против лица, могущего на военном совете своим авторитетом и доводами припереть его к стенке, заставив драться с Бонапартом. Вероятно, для этого Ростопчин и был вызван заблаговременно, спровоцирован, и удалился.
  
  В таких заботах тяжелый день 1 (13) сентября 1812 года клонился к вечеру. До 6 часов ждали задержавшегося генерала Беннигсена - сторонника нового генерального сражения с Наполеоном на избранной им и полковником Толем во время болезни Барклая позиции. Тут, пишет Ермолов, "Военный министр призвал меня к себе, с отличным благоразумием, основательностью истолковал мне причины, по которым он полагает отступление необходимым, пошел к князю Кутузову, и мне приказал идти за собою... Князь Кутузов, внимательно выслушав, не мог скрыть восхищения своего, что не ему присвоена будет мысль об отступлении, и желая сколько возможно отклонить от себя упреки, приказал к 8 часам вечера созвать гг. генералов на совет". Такую оценку поведения и чаяний главнокомандующего А.П. Ермолов снабдил подстрочным примечанием, не оставляющим сомнения в том, как он порицает Кутузова и противопоставляет его "знаменитому Суворову" [89]. Теперь у Михаила Илларионовича было в руках нечто большее для самооправдания, чем криво пересказываемый разговор с Ростопчиным.
  
  Встречи, разговоры и конфликты множества лиц, обсуждавших обстановку и результаты повторной рекогносцировки расположения армии, послужили для историков основанием либо вводить их в рамки знаменитого военного совета (Шницлер и Левенштерн), либо считать отдельным "совещанием" (Михайловский-Данилевский и Богданович), по итогам которого Кутузов решился оставить Москву, и "не желая принять на себя одного ответственность в таком деле", созвал вечерний совет в Филях [90].
  
  Д.М. Волконский, которому рано утром 1 сентября "Кутузов откровенно сказал, что неприятель многочисленнее нас и что не могли держать пространную позицыю и потому отступают все войска на Поклонную гору к Филям", снова "вечеру приехал... в армию на Фили, узнал, что князь Кутузов приглашал некоторых генералов на совещание, что делать, ибо на Поклонной горе драться нельзя, а неприятель послал в обход на Москву" [91].
  
  Многословно декларируемая решимость Кутузова драться за столицу окончательно испаряется. Заколодило, как на Дунае. Фонтан иссяк, гигантская ноша ответственности при отсутствии полководческого дара справиться с ней, заткнула его. Теперь более мужественные и одаренные в военном отношении люди избавляли его от роли инициатора оставления столицы. Сейчас он был этому рад, но вскоре возненавидит их как главных свидетелей своего позора. Михаила Илларионовича не хватает даже на то, чтобы понять: как только он попытается бросить столицу без боя, московские ополченцы, поставленные им в линейные полки, "взорвут армию", дезертируя сами, и склоняя к этому кадровых солдат.
  
  
  1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 234-235.
  2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 196, 220, 270. С. 161, 181, 232-233.
  3. Там же.
  4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 289-290.
  5. Там же. С. 290-291.
  6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 230-231.
  7. Французское нашествие 1812 года в письмах современников. Из архива Н.О. Котлубицкого // Русский Архив. 1912. N 6. С. 245.
  8. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к издателю Русского Вестника С.Н. Глинке // Русский Архив. 1876. N 12. С. 431.
  9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 228.
  10. Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский Архив. 1886. N 11. С. 395-396.
  11. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 200.
  12. Свечин А.А. Стратегия. М.: Государственное военное издательство, 1926. С. 134-135.
  13. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 70-71.
  14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 188. С. 155.
  15. Там же. С. 156.
  16. Ануфриев В.П. Хронология Бородинского сражения: к вопросу о восьми атаках Семеновских флешей // Международный научный журнал Исторический Формат. 2016. N 1. С. 294.
  17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 164.
  18. Там же. С. 164-165.
  19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 197-198. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
  20. Депеша графа Жозефа де-Местра Сардинскому королю о нашей отечественной войне 1812 года // Русский Архив. 1912. N 1. С. 48.
  21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 165.
  22. Ланжерон А.Ф. Записки // Русская старина. Т. 143. 1910. N 8. С. 346.
  23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 197. С. 168.
  24. Бородино. 1812-1962. Документы, письма, воспоминания / под ред. Л.Г. Бескровного и Г.П. Мещерякова. М.: Советская Россия, 1962. Док. N 99. С. 112.
  25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 189. С. 156.
  26. Там же. Док. N 193. С. 158.
  27. Там же. Док. NN 187, 188, с. 154, 155-156.
  28. Там же. Док. N 229. С. 186-187.
  29. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 90-91.
  30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 192. С. 158-159.
  31. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 309-310.
  32. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 207.
  33. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 69.
  34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 230. С. 187.
  35. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 17.04.2018.
  36. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 231. С. 188.
  37. Там же. Док. N 210. С. 175-176.
  38. Там же. Док. N 223. С. 183-184.
  39. Там же. Док. N 221. С. 182.
  40. Фоссен В.-А. Дневник поручика Фоссена // Русский Архив. 1903. N 11. С. 468.
  41. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская Тип., 1833. С. 49-51.
  42. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 9-10.
  43. Записка о майоре французской службы Александре Шмидте, составленная для гр. Нессельроде А.Я. Булгаковым. Объяснительные ответы // Русский Архив. 1864. NN 11-12. С. 1221-1222.
  44. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская Тип., 1833. С. 66.
  45. Записка о майоре французской службы Александре Шмидте, составленная для гр. Нессельроде А.Я. Булгаковым. Объяснительные ответы // Русский Архив. 1864. NN 11-12. С. 1220.
  46. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 5.
  47. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 199. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 90.
  48. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 213. С. 178.
  49. Там же. Док. N 236. С. 191.
  50. Там же. Док. N 234. С. 190.
  51. Там же. Док. NN 202, 221, 222, 233. С. 170-171, 181-183, 189.
  52. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 24-25. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 34.
  53. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 197. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 89.
  54. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 107, 108. С. 114, 115.
  55. Из записок старого офицера (К. Мартенса) // Русская Старина. Т. 109. 1902. N 2. С. 411-412.
  56. Письма графа Ф.В. Ростопчина к фельдмаршалу князю М.И. Кутузову Смоленскому в 1812 году // Русский Архив. 1875. N 12. С. 460.
  57. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 116. С. 121.
  58. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Тип. Н. Греча, 1833. Письма 3-4. С. 17-19, 20-23.
  59. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 239.
  60. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 47.
  61. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 306.
  62. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 241.
  63. Там же. С. 242.
  64. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 307.
  65. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 17.04.2018.
  66. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 137-138.
  67. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных имуществ, 1840. С. 97-98.
  68. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 298.
  69. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 235. С. 190.
  70. Фельдмаршал Кутузов. Документы, дневники, воспоминания. М.: Археографический центр, 1995. С. 382.
  71. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 138.
  72. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 25-26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 34-36.
  73. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 136.
  74. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 25-26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 35.
  75. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 200. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 92.
  76. Там же.
  77. Там же. С. 200-201.
  78. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
  79. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 201. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 93-94.
  80. Там же.
  81. Там же. С. 201-202.
  82. Там же.
  83. Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы. М.: Университетская Тип., 1823. С. 35-36.
  84. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: "Луч", 1912. С. 119-120.
  85. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 88, 107. С. 94, 114.
  86. Там же. Док. N 89. С. 98.
  87. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 64, 68.
  88. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 312-314.
  89. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: "Луч", 1912. С. 120.
  90. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 202-203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 94-95.
  91. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 248.
  92. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 17.04.2018.
  
  
  7.3. Совет в Филях.
  
  Вечером 1 (13) сентября 1812 года избу крестьянина Михаила Фролова в подмосковной деревне Фили, где поместился Кутузов, заполнили высшие чины русской армии. На совете присутствовали М.И. Кутузов, М.Б. Барклай де Толли, Л.Л. Беннигсен, Д.С. Дохтуров, Ф.П. Уваров, А.И. Остерман-Толстой, П.П. Коновницын, Н.Н. Раевский, А.П. Ермолов, а также генерал-квартирмейстер полковник К.Ф. Толь. К ним М.И. Богданович присоединяет ещё полковника П.С. Кайсарова, поскольку тот был довереннейшим лицом Михаила Илларионовича, дежурным генералом и начальником его канцелярии.
  
  Л.Л. Беннигсен указывает также на присутствие М.И. Платова, который мог прибыть из арьергарда вместе с Н.Н. Раевским. Впрочем, мнение Платова все попросту игнорировали, поскольку было известно, что он не обучен офицерской грамоте, не тактик и не стратег. Этого генерала не жаловали ни М.Б. Барклай де Толли, ни М.И. Кутузов. "Атаман Платов был уже не раз замечен нерадиво исполняющим свои обязанности" [1]. Протокол военного совета изготовлен не был, соответственно, не осталось следов присутствия Платова в избе Фролова.
  
  Обращает на себя внимание отсутствие не только М.А. Милорадовича, но и действовавших вместе с ним в арьергарде кавалерийских корпусных генералов Ф.К. Корфа, Д.В. Голицына, а также командиров 2-го, 5-го и 8-го пехотных корпусов К.Ф. Багговута, Н.И. Лаврова и Н.М. Бороздина. Отсутствие последнего тем более странно, что, по словам С.И. Маевского, ему было в то время поручено исполнять обязанности командующего 2-й армией. Не было ни начальника артиллерии русской армии К.Ф. Левенштерна, ни генерала-интенданта В.С. Ланского. Не оставил своего следа на совете непосредственный начальник полковника Толя, - генерал М.С. Вистицкий. Негативные факты интересные, начисто игнорируемые царской и современной российской историографией. В совокупности с большим опозданием Н.Н. Раевского, учитывая, что ни в предыдущий, ни в этот день боевых событий в арьергарде не было (Наполеон без боя расположился в тридцати верстах у Перхушкова) [2], такое положение дел выглядит генеральской обструкцией. Тем самым статус военного совета в Филях понижается с совещания корпусных генералов до совета избранных и неравнодушных, что почли своим долгом явиться.
  
  Сия примечательная картина свидетельствует либо о продолжающихся манипуляциях Кутузова, перед этим удачно спровадившего из Филей оскорбленного Ф.В. Ростопчина, а теперь и ещё нескольких "оппозиционеров", либо о серьёзной утрате им своего авторитета, а скорее всего - и о том, и о другом вместе. Михайловский-Данилевский так и пишет: "Милорадович не был приглашен" по той причине, что он яко бы не мог отлучиться из бездействующего арьергарда [3]. В то же время генеральская оппозиция, не менее обширная, чем та, что ранее противостояла Барклаю, не имела своего вождя (Беннигсен, которого в советское время было принято попрекать в интригах против главнокомандующего, ещё не был оскорблен Михаилом Илларионовичем и происками не занимался) и была раздроблена, что обрекало её на поражение.
  
  Судя по всему, актуальная проблематика проговаривалась на совете дважды - в присутствии Барклая и корпусных командиров, которые (за исключением Н.Н. Раевского) прибыли в 4 часа пополудни, а затем - с участием опоздавших Л.Л. Беннигсена и Н.Н. Раевского после 6 часов вечера [4]. По Ермолову и Беннигсену даже после 8 часов [5, 6]. Это естественным образом объясняет имеющийся в литературе разнобой в определении порядка выступлений генералов.
  
  В описании А.П. Ермолова первым подробно высказался М.Б. Барклай де Толли. В описании Барклая, - Л.Л. Беннигсен, что понятно, так как более-менее легитимный вид военный совет приобрел только с прибытием последнего: из числа 19 корпусных и приравненных к ним генералов, 9 присутствовали, 10 - отсутствовали, но Вистицкого замещал Толь. Стало быть, можно считать 10 против 9 с главнокомандующим во главе.
  
  По утверждению Н.А. Троицкого, разбиравшего мифы о Филевском совете, генерал Беннигсен, горячий сторонник сражения, открывая полномочную часть совещания по своему старшинству лет, войскового чина и должности начальника Главного штаба армии, надеясь припереть Кутузова к стенке его же победными реляциями, патетически и демагогически вопросил: "Может ли общество поверить, что мы выиграли, как это обнародовано, сражение Бородинское, если оно не будет иметь других последствий, кроме потери Москвы, и не будем ли мы вынуждены сознаться, что его проиграли?" [7]. При этом Троицкий сослался на публикацию "Записок графа Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. в журнале Русская Старина за 1909 г. N 9. С. 501. Однако, как в этой, так и в другой, киевской публикации тех же писем или записок, изложение материала другое. Слова (не точно такие, но подобные) были произнесены Беннигсеном не в начале совета, а в прениях после выступления Барклая, когда Леонтий Леонтьевич обрисовывал военные, политические и моральные последствия предполагаемой сдачи столицы.
  
  Видимо, указанное передергивание является чьей-то частной переработкой (в духе приписывания интриг Беннигсену) тех описаний, что вполне согласно друг с другом, дали М.Б. Барклай де Толли, А.И. Михайловский-Данилевский и М.И. Богданович, осветив начальный вопрос в такой редакции: "Выгоднее ли (предпочтительнее ли) сразиться под стенами Москвы, или оставить её неприятелю" [8, 9, 10]. Жертвой этой "антибеннигсеновской" инсинуации невольно оказался и стремившийся к объективности Н.А. Троицкий.
  
  Беннигсен написал о своем прибытии в избу Кутузова только: "Каково же было мое изумление, когда в совете я узнал, что идет речь о том, чтобы отступить через Москву и предоставить эту столицу французам!.. Так как на совете говорил один Барклай, то мне пришлось опровергать только его доводы" [11].
  
  Все же надо полагать, что личный конфликт на совете произошел, только завязал его своим языком не Леонтий Леонтьевич, а Михаил Илларионович. Как свидетельствует Барклай, Кутузов в ответ "сильно опорочил" Беннигсена (то есть, грубо и оскорбительно прервал его), после чего "описал все неудобства позиции" для битвы за Москву, уже известные ему от Барклая, и предложил обсудить главный вопрос в такой формулировке: "Прилично ли ожидать нападения на неудобной позиции или оставить Москву неприятелю?" [12].
  
  Затем вновь выступил М.Б. Барклай де Толли, выражая своё мнение о трудностях отстоять Москву на избранной Бенигсеном позиции. (Вот и цель кутузовского хамства, - дать снова высказаться тому, чье мнение он считал для себя полезным; Барклай выступал дважды, а Беннигсену мешали это сделать и один раз). Под влиянием тяжелых бородинских потерь и опасных колебаний Михаила Илларионовича, которые грозили принести под стенами столицы ещё больше беды, нежели во время отгремевшего сражения, он перешел обоснованию своей прежней, летней стратегии. "Если бы после сражения могли мы удержать место, но такой же потерпели урон, как при Бородине, то не будем в состоянии защищать столько обширного города... Сохранив Москву, - сказал Барклай, - Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война может продолжаться с удобством... успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска" [13].
  
  Эти слова Барклая спустя 130 лет были вложены советской пропагандой, как некое откровение, в уста повторившего их Кутузова, - того самого человека, "таланты" которого были причиной огромных потерь при Бородино и неверия Барклая в то, что под Москвой дело обойдется без нового тяжелейшего испытания для армии. Исторические факты ясно и твёрдо свидетельствуют, что если даже оставаться на консервативной исторической платформе, то всюду и везде в 1812 году Кутузов должен упоминаться и чествоваться неразрывно с Барклаем, а не единолично. Увы, с высоты лет мы знаем, что этого не случилось. Ради ура-патриотических фобий и "лубочных" исторических картинок, продавцы опиума для народа затопчут и сотрут любого.
  
  По изложению М.Б. Барклая де Толли, Л.Л. Беннигсен ничего против этого не возразил, но все же предложил атаковать противника. "Он намеревался оставить корпус на правом фланге, для отвода всей остальной армии за рвы на левый фланг, и атаковать правое крыло неприятеля". На это Барклай заметил, что "надлежало о сем ранее помыслить и сообразно оному расставить армию... но теперь уже было поздно". Он также сказал, что по великой убыли в генералах и старших штаб и обер-офицерах "армия могла по храбрости, сродной нашим войскам, сражаться в позиции и отразить неприятеля, но не была в состоянии исполнять движения на виду оного". Кутузов одобрил мнение Барклая и тут же поставил в неприятный Беннигсену пример Фридландское сражение [14].
  
  Сам Л.Л. Беннигсен указывает о собственных возражениях следующее: "Я прежде всего спросил, обсудил ли он тщательно все последствия оставления нами Москвы... приняты ли в соображение сопряженные с этим огромные потери, которые неизбежно понесет казна и множество частных лиц, а также и то влияние, какое сдача Москвы окажет на мнение толпы, общества и всего населения империи? Очевидно, сдача Москвы будет иметь также большое влияние на средства дальнейшего ведения войны. Я спросил также, приняты ли во внимание все затруднения и опасности, которые представятся нам при отступлении всей нашей артиллерии по тесным улицам Москвы и в столь короткое время, причем неприятель будет у нас на шее. Я указал, наконец, на позор покинуть столицу, не сделав ничего для ее защиты, которую ей обещали. Я спросил, будет ли после этого общество иметь возможность верить, что мы выиграли сражение 26 августа (7 сентября) и Бородинскую битву, как это объявили печатно; не повлечет ли это сражение еще и других последствий, кроме оставления Москвы, и не будем ли мы принуждены сами признать, что проиграли сражение? Какое впечатление произведет эта неудача на настроение иностранных дворов и на иностранцев вообще? Я так же спросил, какое имеется основание полагать, что наша армия будет лучше организована и устроена после очищения нами Москвы; какой предел будет нашему отступлению? Я добавил, что не постигаю, почему принимается за непреложное, что в новом сражении с французами мы будем непременно разбиты и потеряем всю нашу артиллерию..." [15].
  
  Основываясь на полученных донесениях о том, что Наполеон отделил от своей армии отряды, чтобы обойти русскую армию как с правого (через Рузу), так и с левого фланга, он предложил в течение ночи "двинуться навстречу неприятелю, ослабленному выделением означенных отрядов" и неожиданно опрокинуть его. При этом сделанные неприятелем "движения для обхода наших флангов не только останутся без последствий, но посланные для этого отряды принуждены будут в возможной скорости отступить, чтобы не оказаться отрезанными". В случае неудачи предложенного им наступательного движения, Беннигсен предложил отступить по Старой и Новой Калужской дороге на юг, категорически возражая против дальнейшего движения на Владимир [16]. Таким образом, получается, что Барклай, привязанный мыслью к оборонительной позиции, не понял (или сделал вид, что не понял) наступательного замысла Беннигсена, возражая против любого ночного, опасного путаницей и дезорганизацией, маневрирования.
  
  Малоизвестно, что сторонником варианта действий, предложенного Л.Л. Беннигсеном, был и не присутствовавший на Филевском совете Ф.В. Ростопчин, ка это следует из его последнего московского письма жене, отправленного за полчаса до полуночи на 2 сентября: "Сегодня утром я был у проклятого Кутузова. Он спросил у меня моего мнения. Я отвечал ему, что, находясь с своей армией в семи верстах от Москвы, он должен дать сражение, а в случае неудачи занять Калужскую дорогу, чтобы закрыть неприятелю путь на юг и чтобы получать припасы и подкрепления" [17].
  
  В этой связи выяснялись на совете и разногласия между М.Б. Барклаем де Толли и А.П. Ермоловым касательно общего образа действий и направления отступления русской армии за Москву. Командующий 1-й русской армией, считая, что с невозможностью сохранить Москву, ранее обсуждавшийся стратегический маневр потерял свой смысл, полагал необходимым отступать на Владимир для сохранения связи с Петербургом. Материальные выгоды для армии при отступлении на юг он считал преувеличенными. Кутузов приказал Ермолову, как младшему в генеральском чине, первому объяснить свое мнение, и тот заявил, что, помимо материального обеспечения, отступление на Владимир "чрезвычайно затрудняло сообщения с армиями генерала Тормасова и адмирала Чичагова".
  
  Ермолов (как и Беннигсен) предложил не отступать, а атаковать неприятеля. Он сказал: "девятьсот верст беспрерывного отступления не располагают его к ожиданию подобного, со стороны нашей, предприятия. Внезапность сия, при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения, причинит между ними большое замешательство, которым его светлости, как искусному полководцу, предлежит воспользоваться, и что это может произвести большой оборот в наших делах" [18].
  
  М.И. Кутузов адекватно оценивал собственные полководческие таланты, а потому встретил мнение Ермолова с неудовольствием. "Слишком поспешно изъявил он свое негодование", ответив, что начальник главного штаба говорит так лишь потому, что не на нем лежит ответственность. Зато Ермолова и Беннигсена поддержали Коновницын и Дохтуров [19]. По уверению самого Беннигсена, к этому лагерю также примыкали кавалерийские генералы Уваров и Платов [20]. Прибывший последним Раевский высказался двояко: "Ежели наша позиция не позволяет нам ввести в действие наши силы, а, между тем, уже решено дать сражение, то выгоднее идти навстречу неприятелю, нежели ожидать его. Действуя таким образом, можно было бы расстроить его наступательные предположения, но как наши войска недовольно способны к маневрированию, то должно ограничиться замедлением неприятеля под Москвою. Отступление через обширный город после проигранного сражения может расстроить армию; Москва не может спасти Россию, и потому, следует, имея преимущественно в виду сохранение армии, оставить столицу без боя. Впрочем, - я рассуждаю как солдат, предоставляя князю Михаилу Илларионовичу решить, какое влияние в политическом отношении может иметь занятие неприятелем Москвы" [21].
  
  Хотя подобное предложение опытных генералов для современных поколений, воспитанных на не помышлении о критике действий М.И. Кутузова как непогрешимого патриотического идола, выглядит странно, на самом деле как раз этого опасался Наполеон. Исходя из мысли, что "Кутузов хочет воспрепятствовать нам занятие Москвы и употребить все средства выгнать нас из нее", французский полководец 31 августа остановил свою армию, "возымев опасение, не двинулся ли князь Кутузов против правого его крыла, или не пошел ли на его сообщения?" В результате он вообще "потерял из вида русских" [22]. Следовательно, активность русских войск перед Москвой привела бы к выигрышу времени и возможности 2 сентября не сдавать Москву. Зная это обстоятельство, мы постигаем глубокий смысл реплики Ермолова о поспешности негативной реакции Кутузова на его предложение.
  
  Н.А. Троицкий не без сарказма пишет, что, поскольку один из противников сдачи Москвы (Беннигсен) был бароном, о совете в Филях в "Истории СССР с древнейших времён до наших дней" стали писать: "Особенно воинственно были настроены служившие в русской армии немецкие бароны... Они не считались с национальными интересами России, не жалели крови русских солдат" [23]. Мы дополнили, о чём думали и говорили "исконно русские" генералы. Неужели они ещё меньше немецких баронов считались с интересами России? Воистину, политические сказки в логичных и порядочных основаниях не нуждаются.
  
  Согласно имеющимся источникам, четверо из девяти достоверно присутствовавших генералов - участников совещания (Беннигсен, Дохтуров, Коновницын, Ермолов), категорически высказались за дачу Наполеону подмосковного сражения. Ещё двоих - Уварова и Раевского - приписывают и туда, и сюда. Платов, также категорически требовавший боя, вообще исчез. Причем, согласно выписке из журнала военных действий о военном совете в Филях 1 сентября 1812 года, Ермолова и Коновницына в намерении "итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят", поддержал и Остерман-Толстой, которому обычно приписывается безоговорочное согласие с отступлением [24].
  
  Эту картину колебания мнений был вынужден подытожить М.И. Кутузов "своим желанием отступить от Москвы и властью исполнить это", после чего оскорбленный Л.Л. Беннигсен демонстративно покинул избу. "Заметив, что предположение покинуть Москву без выстрела было утверждено ранее, еще до военного совета, что даже не составляется протокола о различных мнениях, высказанных генералами в этом совете, и что даже не сочли нужным пригласить на этот совет генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина, которого в тот же самый день утром заверяли, что столица будет защищаема до последней крайности, - усмотрев все это, я решился покинуть совет. Возвратясь к себе, я прежде всего записал на бумаге заключения этого совета, разорившего быть может совершенно напрасно множество семейств" [25].
  
  Таким образом, Михаилу Илларионовичу не удалось вполне прикрыться Барклаем, большинства мнений за отступление и сдачу Москвы составить не вышло. Поэтому не появился и протокол совета, как не отвечающий целям Кутузова распылить ответственность. Можно уверенно утверждать, что если бы Михаил Илларионович не интриговал, и собрал совет своевременно, - вердикт собрания был бы другим, и ещё оставалось время на его исполнение.
  
  Отчасти М.И. Кутузову помог оправдываться перед царем пользовавшийся доверием монарха Ф.Ф. Винценгероде, написавший 13 сентября Александру I: "Слава Богу, что меня не почтили приглашением к совету. Я уже во весь день не видал князя, но узнал, что собран был военный совет и что решено было отступить. Но здесь я должен откровенно сказать, что сего же был бы мнения, если бы меня спросили, судя по положению главной квартиры и дурной позиции, в каковую упрятали армию и которая не была даже удобна для составления из нее наступательной колонны, если бы положено было покуситься на атаку" [26].
  
  Надо полагать, к драматическому моменту колебаний в самом конце совета относится особое мнение, высказанное решившимся привлечь к себе внимание, младшим по чину К.Ф. Толем, изложившим свой план замедления противника под Москвой. Оно, не возымев действия на взбудораженных генералов, было занесено в журнал военных действий (вероятно, Вистицким, который кратко переписал в журнал протокольные заметки, все-таки с опозданием выполненные Кайсаровым, - надо же было что-то противопоставить возможным обвинениям со стороны Беннигсена). Оказавшись выброшенным из российской заидеологизированной истории, это мнение заслуживает того, чтобы рассмотреть его особо.
  
  В журнале военных действий значится, что Толь предложил "немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьёвой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилова и Воронкова; из сей же позиции, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику главные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению" [27].
  
  Как видно, данное предложение Толя стало прямым следствием его совместной с Ермоловым дневной рекогносцировки русских позиций, будучи самостоятельно доработанным после дневного доклада главнокомандующему о негодности Филевской позиции и мерах по укреплению оборонительного расположения армии.
  
  Таким образом, К.Ф. Толь развил идею Л.Л. Беннигсена, в то время как М.И. Кутузов и М.Б. Барклай де Толли ещё с 29 августа обнаруживали намерение уходить к Владимиру. По-видимому, позднейшим принятием во внимание соображений Беннигсена и Толя со стороны Барклая, Ермолова, а затем и Кутузова, получается знаменитый "Тарутинский манёвр". Только у Карла Федоровича он выходил быстрым, а у Михаила Илларионовича, не умевшего быстро оценивать новые идеи, оказался исполненным медленно и поэтапно. Из русских военных историков предложение Толя похвально оценивал Бутурлин: "то неоспоримо, что всего выгоднее было соображаться с мнением полковника Толя" [28]. Приводимый тем же Бутурлиным контрдовод в виде наличия угрозы маневру со стороны "окрыливавшего левый фланг россиян" корпуса Понятовского на совете не обсуждался, и вряд ли такую угрозу можно было считать реальной. Скорее, под угрозой оказывался сам Понятовский.
  
  Ещё важнее была другая часть соображений Толя, предложившего не отходить далеко от Москвы, а попытать счастья перемещением армии в такое положение, что её правый фланг оказывался на крупной командной возвышенности и прикрывался с севера Москвой-рекой и городом Москвой, а по возвышенному фронту - рекой Раменка. В этой диспозиции, пока Наполеон был занят столицей, вполне можно было дождаться со стороны Владимира полков Д.И. Лобановского-Ростовского. Можно было весь город не сдавать, оставив за собой Замоскворечье и даже учинив бои за Кремль (которые и без вмешательства армии, все равно произошли, но были короткими, потому что крепость защищали только вооруженные горожане) [29]. Возможным было и отбиться от Бонапарта, если бы он ввязался в крупное сражение (часть его армии неизбежно растворялась в Москве - кому охота сражаться, когда можно грабить, а русские солдаты в это же время были полны гнева).
  
  Отбросить русскую армию от столицы в этой диспозиции Наполеону было затруднительно. Она же сохраняла возможность обескровливать врага и свободу манёвра в нескольких направлениях. Бонапарт не располагал силами, достаточными, чтобы блокировать Москву (и русскую армию на её окраине), подобно тому, как в том же 1812 году его войскам не удалась блокада Риги. Много позже, в 1854-1855 гг. соединённая англо-франко-турецко-пьемонтская армия долго не могла полностью блокировать прижатый к морю и меньший по размерам Севастополь. Попытка решения такой сверхзадачи могла привести наполеоновскую армию к анархии и коллапсу намного раньше, чем это произошло при безвольном оставлении города.
  
  Предложение Толя было таким необычным для русского военного сознания начала XIX века, и, на первый взгляд, ничего не решающим в деле отстаивания Москвы, что его попросту не рассмотрели. Но это был последний шанс не быть отбитыми от столицы и разгромить Наполеона в подмосковном сражении. При его реализации неизбежный уже московский пожар становился не напрасным вдвойне, а смертность русского населения от голода и бесчинств оккупантов не растягивалась на дополнительные пять недель; нашествие не смогло бы расползтись по всей Московской губернии.
  
  В заключение военного совета, как и указано в журнале военных действий, главнокомандующий М.И. Кутузов объявил своё решение оставить Москву, повторив основные доводы М.Б. Барклая де Толли. Перипетии совета в Филях опровергают царскую и советскую пропагандистскую сказку о неизбежности сдачи Москвы, и о том, что, по запущенному в оборот Михайловским-Данилевским панегирическому штампу, "на такое тяжелое решение мог пойти только Кутузов".
  
  Этот первый кутузовский панегирист не отрицал, что событие произвело на современников впечатление "поразительного малодушия", и лишь потом стали почитать его "не малодушием, не опрометчивостью, но неизбежною мерою, потому что так оно было признано Кутузовым, который пользовался неограниченным верованием в его ум и прозорливость" [30]. Когда была осознана полезность концепции "великого спасителя Кутузова" для цезаристского и диктаторского государства, пропаганда ещё дальше перешла границы правды и лжи. Оговорки исчезли, равно как пропала из преподаваемой народным массам истории целая вереница фактов и событий, могущих подтолкнуть людей к размышлениям. Целые поколения россиян оказались вынуждены думать о неизбежности и даже полезности сдачи огромных пространств и разгрома древней столицы.
  
  На самом деле, если бы Кутузов не довёл армию от Царева-Займища до плачевного положения под Москвой, совершив длинный ряд тактических и стратегических ошибок, "поправляя" их не своим растущим умением, но придворной ложью в адрес императора, московских и других русских военных и гражданских властей, война с Наполеоном шла бы иначе. А некая благоговейная и неприкасаемая исключительность ставшего "венцом" этих ошибок решения оставить город призвана маскировать его негативные и разрушительные последствия.
  
  Тогда, в сентябре 1812 года, тяжелое, трагическое решение с подчинением ему русских генералов проистекло из того, что уложить под стенами Москвы ещё столько же солдат, сколько их легло при Бородино, после чего (как того легко было ждать от Кутузова) вновь потянуться отступать, было нельзя. Это не спасало ни армию, ни столицу. Веры в главкома у генералов не было, да и у нижних чинов восторг ослаб, но он был назначенный царём главнокомандующий, свежеиспечённый фельдмаршал. Бунт и перевыборы были невозможны. Это было не войско Разина, а императорская армия.
  
  Свое "полное трагизма" и "судьбоносное" последнее слово русский "народный полководец" Кутузов произнес по-французски. Первоначально звучало оно: "Я вижу, что мне придется поплатиться за все, но жертвую собою для блага Отечества. Приказываю отступать". Позднее, в журнал военных действий главной действующей армии была внесена более политичная, "привязанная" к реалиям последующих сентябрьских дней формулировка, повторяющая слова Барклая: "С потерею Москвы ещё не потеряна Россия; поставляю первою обязанностью сберечь армию, сблизиться с подкреплениями и самым уступлением Москвы приготовить неприятелю неизбежную гибель, и потому намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге" [31, 32].
  
  После совета М.И. Кутузов написал Ф.В. Ростопчину письмо следующего содержания: "Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить" [33]. Русские резервы, не успевшие прибыть к Москве, приказывалось соединить у Владимира. Причём из содержания письма главкома Д.И. Лобанову-Ростовскому усматривается, что его резервные полки были уже на подходе: "прошу Вас следовать на Владимирскую дорогу, отступая к Владимиру, и там соединиться" [34]. Поэтому не есть правда, что Кутузов вообще остался без подкреплений. Он восполнил часть убыли своей армии за счёт московского ополчения, калужских и тверских полков, а Лобанова-Ростовского не дождался, хотя, прими предложение Толя, - дождаться мог.
  
  По словам Д.М. Волконского, "я о сем решении оставить Москву узнал у Бенигсена, где находился принц Виртемберской и Олденбурской. Все они были поражены сею поспешностию оставить Москву, не предупредя никого. Даже в арсенале ружей более 40 т. раздавали народу, от коева без сумнения французы отберут... не дав под Москвою ни единого сражения, что обещали жителям" [35].
  
  Толкотня в избе продолжалась до глубокой ночи: "Его императорское высочество герцог Вюртембергский отправился после совета к князю Кутузову, чтобы высказать ему соображения относительно сдачи Москвы и о средствах защищать эту столицу. Я (Беннигсен) был тоже приглашен присутствовать на этом совещании (уже третьем или четвертом в этот тяжелый день). Я отправился на совещание, но оно ни к чему не привело" [36]. На это последнее совещание, оказавшееся в тени канонизированного совета в Филях, обычно не обращают внимания, в то время как на него должен быть направлен самый пристальный взгляд историков.
  
  Действительно ли главнокомандующий, вопреки собственным указаниям о направлении резервов, отданным в тот же день 1 сентября, предложил идти на Рязанскую дорогу, как то он сообщает Ф.В. Ростопчину [37], подтверждает М.Б. Барклай де Толли [38], и отмечает в своем дневнике дружественно близкий к Михаилу Илларионовичу Д.М. Волконский? Если так, то произошло это не по итогам известного нам хрестоматийного совета в Филях, а в последний момент, по результатам стихийно последовавшего ночного совещания, на котором М.И. Кутузов вновь подвергся отчаянной атаке несогласных генералов. На нем Л.Л. Беннигсен не добился одобрения своих предложений о контрнаступлении, но и М.И. Кутузов сделал уступку соображениям критиков линейного отступления. Журнал военных действий, вероятно, заполнялся позднее, небеспристрастным А.И. Михайловским-Данилевским, которому было поручено его ведение [39], не содержит деталей, и потому не может до конца разъяснить этот вопрос.
  
  Л.Л. Беннигсен, чье мнение стало принятым игнорировать ещё до того, как его письма о 1812 годе получили известность, рассказывая о происходившем на Филевском военном совете, трижды упоминает, что речь на нем шла об отступлении на Владимир. Предложение направиться на Рязань он приписывает себе, говоря об этом безлично: "это предложение было, к счастью принято" [40]. Вроде бы, по умолчанию следует, что принято оно было Кутузовым тут же. Но последняя ремарка Беннигсена, относящаяся к 9 сентября 1812 года вновь заставляет сомневаться в этом: "Сообразите только, что бы с нами сталось, и какой опасный оборот мог бы принять весь ход войны, если бы мы двинулись на дорогу во Владимир, о чем была прежде речь в военном совете" [41].
  
  Ф.Ф. Винценгероде сообщает: "Князь, решась отступить на рассвете, приказал мне тогда возвратиться к моему корпусу, взять опять команду над ним и прикрывать отступление его армии, право фланга и арьергарда его по Можайской дороге, потом же самому мне отступить через город и прикрывать Владимирскую дорогу. Но все сии повеления были токмо словесные: к сему прибавлено было еще, что город занят будет во всю ночь (со 2 на 3 сентября) арьергардом под командою генерала Милорадовича" [42].
  
  А.П. Ермолов определенно указывает, что "предложенное военным министром" решение об отступлении на Владимир было окончательно отменено только 4 сентября у Боровского перевоза. "Решено выйти на Тульскую дорогу. Мысль сия принадлежит генералу барону Беннигсену, и он настаивал, чтобы скорее перейти на Калужскую дорогу". В своем собственном подстрочном авторском комментарии Алексей Петрович уточняет: "Многие присвоили себе это соображение, но оно принадлежит собственно генералу Беннигсену, что мне известно со всеми, сопровождавшими мелочными, обстоятельствами. Князь Кутузов желал отнести это любимцу своему Толю" [43].
  
  Наконец, сам М.И. Кутузов 20 сентября 1812 года сообщает П.Х. Витгенштейну: "После оставления Москвы армия взяла первоначальное направление свое по Владимирской и Рязанской дорогам, дабы сим движением прикрыть оставивших город жителей. Отошед 25 верст, перешла она фланговыми маршами на Старую Калужскую дорогу..." [44].
  
  Удивительно, как эта версия от самого Михаила Илларионовича отличается от гениализованной, не правда ли? В этом письме применена формулировка, вообще не звучавшая на хрестоматийном военном совете. Она весьма странная: ещё А.Н. Попов заметил, что Владимирская и Рязанская дороги расходятся почти под прямым углом одна от другой, но безоговорочно доверяя документам Кутузова, и не доверяя Ермолову, который, как он выразился, "писал и переписывал всю жизнь", сделал из этого банальные "очковтирательские" выводы [45].
  
  Итак, налицо существенный разнобой в информации о важнейшем военном решении. Сегодня, располагая массой документов, собранных временем, и огромным массивом оцифрованных свидетельств современников, которые можно видеть на экране компьютера друг подле друга, мы не имеем основания слепо доверять документам М.И. Кутузова, многократно видя в них существенное отклонение от правды. Записки Ермолова, напротив, подтверждаются совпадениями с документами, сообщениями прочих мемуаристов и реальным ходом событий. Их рисунок таков, что М.И. Кутузовым поздно вечером 1 сентября было принято отнюдь не осознанное, далеко идущее решение о стратегическом маневре, а всего лишь сделана уступка генералам для более безопасного прохождения отступающей армии через Москву.
  
  Как мы видели, - одним из последних устных распоряжений М.И. Кутузова было указание крупному отряду (его еще называли отдельным корпусом) Ф.Ф. Винценгероде идти через столицу на Владимир. В том же направлении должен был пройти авангард М.А. Милорадовича. Потоки войск не должны были сталкиваться и закупоривать улицы. Из разбиравшихся выше предложений на Филевском совете, сделанных К.Ф. Толем, также видно, что одним из кратчайших путей для армии через Москву был проход через Калужскую заставу, откуда удобней выходить на Коломну и Рязань, нежели на Владимир. Эти очевидные резоны вынудили главнокомандующего согласиться с выходом армии из Москвы через обе заставы, после чего он планировал собрать ее на Владимирском направлении, но события пошли иначе. Отсюда и пошла вышеупомянутая двойственная формулировка, от самого Михаила Илларионовича исходящая.
  
  Таким образом, круговое движение русской армии с владимирского на калужское направление, начавшееся перед рассветом 2 сентября, поначалу было результатом осознания существенных трудностей прохождения армии через большой, панически бегущий город, о чем консервативные историки до нас не позаботились донести. Другой частью оно было данью назревшей необходимости, взятой во внимание русскими генералами. Они использовали кутузовскую уступку, чтобы перевести максимум войск к югу от Москвы. Иначе толковать невозможно, ибо за Москвой не армия повернула к Владимиру, а М.И. Кутузов с частью отвлеченных им на владимирское направление войск, - к армии.
  
  Этот оказавшийся впоследствии судьбоносным поворот фактически начался под командованием М.Б. Барклая де Толли, в отсутствие вскоре покинувшего свой штаб М.И. Кутузова, который "сообразил сие движение впоследствии". Это было в характере Кутузова, - вместо требующегося радикального решения потоптаться на месте, и сделать лишь шажок или поворот к нему. Вместо коллективного решения (к тому же не запротоколированного) попытаться тихой сапой пропихнуть свое собственное - тоже было в его характере. Вообще ничего не думать, но беззастенчиво приписать себе чужое, - тем более! Самому не исполнять опасный переход через столицу, а поручить его другому - конечно, тоже! О движении на Калугу М.И. Кутузов ни Филях, ни по прохождении Москвы, явно ничего ещё не полагал, что подтверждается его последующими приказаниями и перепиской, которую у советских панегирических историков не получилось отладить своими примечаниями.
  
  М.Б. Барклай де Толли немедленно продублировал и конкретизировал письмо М.И. Кутузова московскому губернатору: "Из отношений светлейшего князя уже должно быть известно вашему сиятельству, что армии выступают сего числа ночью двумя колоннами, из коих одна пойдет через Калужскую заставу и выйдет на Рязанскую дорогу, по коей будет следовать, а другая колонна пойдет через Смоленскую заставу и выйдет на Владимирскую, отколь должна повернуть на Рязанскую дорогу, которою будет продолжать свой марш" [46]. Далее по тексту Барклай просит Ф.В. Ростопчина способствовать поддержанию порядка в городе во время марша войск и повторяет приказ главнокомандующего о предоставлении проводников по окрестностям Москвы на Рязань. По тексту распоряжения видно, что, в отличие от главнокомандующего, он ясно сознает необратимость маневра.
  
  Ближе всех к истине были Клаузевиц, отрицавший внезапное возникновение этого замысла в голове одного человека [47], и М.И. Богданович, утверждавший, что "отступление во фланговую позицию... было предложено Толем, и потому нет причины сомневаться в том, что он предложил это движение и впоследствии" [48]. К тому же, Толь был не один. Таково было общее мнение Л.Л. Беннигсена, а к последнему примыкал А.П. Ермолов.
  
  При этом, в тени усеченных, хвалебных россказней о военном совете в Филях и назойливо тыкаемой людям в глаза музейной избы, остался другой важнейший военно-практический вопрос, поднятый было на нем Беннигсеном: русская армия лишалась, а Наполеон приобретал в виде Москвы важнейшую материальную базу для продолжения своей русской кампании.
  
  М.И. Кутузов вполне понимал эту проблему, сразу же после всех совещаний пригласив к себе генерал-интенданта В.С. Ланского [49]. То, что они говорили необходимых переменах в снабжении русской армии, вполне понятно. Можно догадаться также, почему генерал-интендант не был приглашен Кутузовым непосредственно на военный совет: А.И. Михайловский-Данилевский и М.И. Богданович в один голос приводят его мнение о трудностях перевозки накопленного на калужских и серпуховских складах продовольствия в направлении на восток за Москву [50, 51]. Мнение Ланского поддержало бы сторонников сражения. Оно же говорило в пользу отступления армии на Серпухов или Калугу, а никак не на Владимир или Рязань. Но это лишь одна часть трудного вопроса. Была и другая: как уменьшить новое грандиозное преимущество, достающееся Наполеону?
  
  Снять его можно было только уничтожением огромного города. Как уже говорилось, никто этого заранее делать не собирался. Но с целью склонить мнение генералов на свою сторону, М.И. Кутузовым перед военным советом распространялись слухи о том, что Москва полностью эвакуирована и большой ценности не представляет. Михаил Илларионович прекрасно знал о лживости этих баек, поскольку сам "убаюкивал" московского военного губернатора, даже 1 сентября заявляя: "И в улицах буду драться" [52]. Из последнего разговора с Ростопчиным главнокомандующий окончательно усвоил себе, что брошенный город неминуемо охватят беспорядки и пожары в силу большого числа остающегося в нем бедного (или как тогда говорили, "подлого") люда. Поэтому он начал усиленно тиражировать версию о том, что Москва может быть губернатором сожжена, и обдумывать, как втайне подтолкнуть такой ход вещей.
  
  Тот же Шницлер утверждает, что свидетелем разговора Кутузова и Ростопчина, помимо Ермолова, был также принц Е. Вюртембергский, "сильно пораженный его словами... Позднее же, на бивуаке... принц поражал всех своими восклицаниями, которые вырывались у него непроизвольно и поражали присутствующих своей загадочностью: "Это невероятно! Это будет колоссальный акт и в то же время героическое средство против этого страшного кризиса!" [53].
  
  То, что слышали в критической обстановке минимум двое (неизвестно, кого ещё Михаил Илларионович убеждал) - становится секретом полишинеля. В то, что кто-то лучше главнокомандующего подготовился к сдаче столицы - всем хотелось верить. Вероятно, поэтому русские генералы (за исключением Л.Л. Беннигсена) не поднимали на вечернем военном совете неприятных вопросов по этой истинно стратегической части. После разговора с В.С. Ланским, получившим распоряжение о сожжении армейских лагерей, магазинов и складов, М.И. Кутузов "известил графа Ростопчина, что оставляет Москву, о чем до тех пор таил от него" [54]. Главнокомандующий не принял никаких мер, чтобы согласовать свои последние приказы с судорожными действиями московского военного губернатора, надеясь на то, что тот очевидно "считает пожар плененной столицы выгодным для России" [55]. Поджоги военного имущества должны были стать примером для подражания в готовой разразиться общественной истерии. Получив первые доклады о скорби и ярости, охватившей русскую армию, о начавшихся пожарах подмосковных деревень, "полководец" сам отбыл от греха подальше, в древнюю столицу, где он не нашел облегчения и смешался окончательно.
  
  О сильных душевных переживаниях М.И. Кутузова по поводу сдачи Москвы, которыми напичкана консервативная и холуйская историография "Несколько раз за эту ночь слышали, что он плачет" [56], при всех изложенных обстоятельствах можно высказаться только цинично. Распоряжение Кутузова о выводе из Москвы русских раненых, вместо того, чтобы отдать его с потребным упреждением, что могло спасти тысячи человек, было дано в 9 часов вечера 1 сентября. По свидетельству Я.В. Виллие "Они принуждены были оставить оную внезапно и идти по разным дорогам" [57]. Не была организованно эвакуирована Москва, и не мог ему ничего об этом говорить Ростопчин. "До этого времени нельзя было ни истреблять, ни вывозить из города средства, которые могли послужить в пользу нашей армии, и потому Ростопчин приказывал отправлять только наиболее ценное казенное имущество и важнейшие дела из архивов; все же прочее оставалось в городе" [58]. Главнокомандующий перевалил на плечи М.Б. Барклая де Толли всю заботу о дисциплине армии, которую следовало провести через раздирающие душу сцены на улицах преданного им города. Он-то прекрасно понимал, что денек Барклаю предстоит непопулярный, а потому от ответственности и связанных с нею рисков уклонился.
  
  Великолепный подарок для Наполеона сановным лжецом, запутавшимся в своих обещаниях, думающим прежде всего о "кормушке" у руки императора, был вполне приготовлен. Страшная беда для сотен тысяч людей, обманутых его героико-патриотическим лепетанием, считавших свои дома в безопасности, пришла. Теперь все зависело от того, выдержит ли русская армия невероятный моральный удар, и как распорядится оставшимися ему несколькими часами Ф.В. Ростопчин.
  
  До какой степени Кутузов боялся Наполеона и боя с ним, показывает переданный С.И. Маевским разговор, состоявшийся много позже, в ноябре 1812 года под Красным, к которому подходила бегущая из России, изможденная французская армия. "К Красному мы пришли днем раньше французов, и остановились было на большой дороге. Но Кутузов разсчел, что эта ширма может служить и западнею для Наполеона, и бесславием для Кутузова, ежели первый успеет прорвать ширму и уйти в глазах "спасителя отечества", ибо нельзя остановить целую армию. Он ... отошел в сторону версты три и, оставляя дорогу в виду у себя, чертил в уме, как нанести ему удар сильнее обыкновенного... Но пламенный кн. Кудашев, зять его и советник, горя желанием одним уларом решить судьбу Наполеона и России, установился на самой дороге, или, как говорится, лоб в лоб Наполеону! ... Кудашев поручил мне просить светлейшего придать ему войска, что он ручается честью разбить все наголову, и не выпустить ни души. Едва я сказал фельдмаршалу, как он закричал на меня: "Скачи ты к этому (тут Маевский многоточием пропустил грубое слово) скажи ему, чтобы он сию же минуту оставил свое предприятие и очистил дорогу. Он ребенок и думает, что это идет дело с обыкновенным человеком; а не знает того, что его ожидает. Мы имеем дело с Наполеоном! А таких воинов как он, нельзя остановить без ужасной потери. Для нас довольно и очень довольно выгнать его из России и уничтожить посреди бегства" [59].
  
  Надо ли дальше объяснять, почему в начале сентября в Филях Кутузов не мог решиться ни на что, кроме полного отступления, и в этом ему не могла помешать даже угроза уничтожения древней русской столицы?
  
  
  1. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 179, 183. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 70, 71, 75.
  2. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 273.
  3. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 323.
  4. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
  5. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 95.
  6. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.79.
  7. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 210-211.
  8. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 26. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
  9. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 323.
  10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 248.
  11. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 79-80. См. также: Беннигсен Л.Л. Записки гр. Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. // Русская старина. Т. 139. 1909. N 9. С. 501.
  12. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 26-27. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 36.
  13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 203. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 95.
  14. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 27. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 37.
  15. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 80-81. См. также: Беннигсен Л.Л. Записки гр. Л.Л. Беннигсена о кампании 1812 г. // Русская старина. Т. 139. 1909. N 9. С. 501-502.
  16. Там же. С. 81-82.
  17. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский Архив. 1901. N 8. С. 461-462.
  18. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 204-205. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 96.
  19. Там же. С. 204-205.
  20. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 82.
  21. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 251.
  22. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 312-313.
  23. История ССР с древнейших времен до наших дней. В 12-ти т. М.: "Наука", 1966-1980 гг. Т.4. С. 131.
  24. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 250. С. 220.
  25. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 82.
  26. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 138.
  27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 250. С. 220-221.
  28. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип., 1837. С. 299. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 1. СПб.: Военная Тип. Главного Штаба Е.И.В., 1823. С. 308-309.
  29. Там же. С. 303.
  30. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 328.
  31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 251-252.
  32. Русский биографический словарь / под ред. А.А. Половцева. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов. Т. 9. 1903. С. 678.
  33. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 252. С. 221-222.
  34. Там же. Док. NN 253, 254. С. 222.
  35. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 17.04.2018.
  36. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 83.
  37. Ростопчин Ф.В. Сочинения Ростопчина (графа Федора Васильевича). СПб.: Тип. А. Дмитриева, 1853. С. 302.
  38. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 28. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 38.
  39. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Т. 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 99.
  40. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 80, 81-82.
  41. Там же. С. 88.
  42. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 138-139.
  43. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 207-208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99-100.
  44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 425. С. 327.
  45. Попов А.Н. Отечественная война 1812 года. Т. 3. Изгнание Наполеона из России // Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры. М.: "Минувшее", 2010. С. 6-7.
  46. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 113. С. 118-119.
  47. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 103.
  48. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 252.
  49. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 210.
  50. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 331.
  51. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 252-253.
  52. Там же. С. 313.
  53. Шницлер И.Г. Ростопчин и Кутузов. Россия в 1812 году. СПб.: "Луч", 1912. С. 120.
  54. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная Тип., 1839. Ч. 2. С. 331.
  55. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 314.
  56. Там же. С. 332.
  57. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 127. С. 134-135.
  58. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 269.
  59. Маевский С.И. Мой век или история генерала Маевского // Русская Старина. Т. 8. 1873. N 8. С. 161-162.
  
  
  7.4. Оставление Москвы. Россия над бездной.
  
  Первые слухи о решенной сдаче Москвы Наполеону разнеслись тем же вечером 1 сентября. "Неописанно было любопытство узнать об его решении. Наконец, во мраке вечера, отворились двери избы, занятой фельдмаршалом. Один за другим начали выходить оттуда генералы, и мало-помалу, сперва шепотом, разгласилось намерение Кутузова оставить Москву. Из памяти очевидцев никогда не изгладится скорбь, овладевшая сердцами. Стыдно было глядеть друг на друга. С Москвой сопряжены были понятия о славе, достоинстве, даже самобытности Отечества. Отдача её врагам казалась сознанием в бессилии защитить Россию" [1].
  
  За своими генералами и офицерами пытливо наблюдали русские солдаты, ещё накануне встревоженные странными приготовлениями к бою: "солдаты наряжены (теперь уж видно, что для близиру) делать батареи; бывало, все большие и малые командиры осматривают, размеряют, хлопочут, а тут и взглянуть никто не хочет! Ну ведь все уже генералы примелькались... теперь гляжу: у кого было круглое лицо, вытянулось на аршин; у кого длинное, сжалось в комок... А эти люди, как известно, не трусливые, отчего же их так перековеркало? Все товарищи тоже приметили и также призадумались; тяжкое, неведомое горе разлилось повсюду" [2].
  
  К двум часам ночи войска получили приказ начать отступление (по Л.Л. Беннигсену артиллерия начала движение сразу же после совета, с 11 часов вечера) [3]. Естественно, от солдат об этом узнало окрестное население. Практически молниеносно стали развиваться устрашающие события. "Кругом столицы разливалось зарево пылающих сел и деревень" [4].
  
  В армии, "желавшей победить или умереть у её стен", питавшейся мечтою "отдать жизнь за сердце отечества, жажда сразиться с неприятелем, возмущение вторгшимися в мою страну варварами... надежда вскоре изгнать их", произошли всеобщее негодование и ропот. "Многие офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу в Испанию" [5]. По воспоминаниям начальника канцелярии Кутузова - С.И. Маевского, - "Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл приказ сей изменническим" [6].
  
  Бороздину вторил Дохтуров: "Какой ужас! ... Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу; Беннигсен был того же мнения, он делал что мог, чтобы уверить, что единственным средством не уступать столицы было бы встретить неприятеля и сразиться с ним. Но это отважное мнение не могло подействовать на этих малодушных людей: мы отступили через город. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя... Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и, в таком случае ничто не может удержать меня на службе: после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить - я возмущен всем, что творится!" [7]. Ту же картину переживаний, отчаяния и возмущения показывают все без исключения русские офицерские мемуары и дневники.
  
  Солдатская масса гудела, в ней росли разные слухи об измене и обмане: "Приказ-то ведь был, что войска идут в обход на Звенигородку, чтоб чихнуть неприятелю в затылок; солдаты крепко пошушукивали. Как вышли на Рязанскую дорогу! Обман-де ребята, нас морочат... В иных полках и больно было меж собой заговорили" (т.е. до призывов к неповиновению приказам) [8]. Многие командиры, в свою очередь, считали, что пока солдаты говорят вполголоса "офицер не обязан этого слышать" [9]. Так и до бунта было недалеко. Все досадовали на главнокомандующего Кутузова. Первый раз солдаты "видя его, не кричали "Ура!" [10].
  
  "С рассветом мы были уже в Москве. Жители ее, не зная еще вполне своего бедствия, встречали нас как избавителей; но, узнавши, хлынули за нами целою Москвою! Это уже был не ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой" [11].
  
  "Итак, 2-го город без полиции, наполнен мародерами, кои все начали грабить, разбили все кабаки и лавки, перепились пьяные, народ в отчаянии защищает себя, и повсюду начались грабительства от своих. В таком ужасном волнении 2-го числа поутру поехал я узнать, подлинно ли армии отступили. Подъехал к Арбату, нашел, что войски уже все прошли, а драгунская команда унимает разграбление погребов и лавок", - сообщает Д.М. Волконский. - Я взял у начальника 2-х унтер-офицеров и 6-ть драгун, с ними поехал домой на Самотеку. Едучи, нашел везде грабежи, кои старался прекращать, и успел выгнать многих мародеров, потом велел уложиться своим повозкам и 2 ½ часа пополудни, при стрельбе и стечении буйственного народа и отсталых солдат едва мог с прикрытием драгун выехать и проехать. Везде уже стреляли по улицам и грабили всех. Люди наши также перепились. В таком ужасном положении едва успел я выехать из городу за заставу. Тут уже кучами столпился народ и повозок тьма заставили всю дорогу, ибо все жители кто мог уезжал" [12].
  
  В короткие часы произошло такое общественное раздражение и даже омерзение, такая паника, что недооценивший силу общественного и солдатского мнения, а равно стихию запущенных им событий, "полководец" был вынужден покинуть свою армию. Рано утром у Дорогомиловской заставы столицы, увидев полнейший беспорядок на загроможденных беженцами улицах (тут он имел возможность лично оценить "правдивость" своих разъяснений Ермолову о разговоре с Ростопчиным), М.И. Кутузов попросил ординарца, князя Б.И. Голицына проводить его через Москву "так, чтоб, сколько можно, ни с кем не встретились" [13]. Он уехал одиноко, без свиты, выпустив из рук руководство войсками.
  
  На Яузском мосту Кутузов все-таки столкнулся с московским военным губернатором, который, с нагайкой в руке, старался очистить переход через мост для артиллерии. Увидев Михаила Илларионовича, он обратился к нему со словами, в которых, вероятно, было чрезвычайно мало приятного. Богданович пишет только: "Свидание фельдмаршала с Ростопчиным было очень сухо; Кутузов, не отвечая ему ни слова, несколько раз прерывал его речь приказаниями очищать мост" [14]. Неласково встретила Михаила Илларионовича Москва, в которой ещё так недавно его назначение главнокомандующим произвело всеобщий восторг.
  
  Кое-как миновав город, деморализованный главком сел на скамейку при дороге, откуда яко бы (по консервативной исторической традиции) продолжал получать донесения от Милорадовича и отдавать приказания, попутно выслушивая упреки "Куда он нас завел?" [15, 16]. Ничего умнее, как это часто бывает, не придумали.
  
  "Путешествуя и созерцая" где-то возле вверенной ему армии, Михаил Илларионович не принял ровно никаких мер к облегчению исполнения принятого им решения, хотя нужные для этого инженерные средства и подразделения были сосредоточены под его личным командованием. Понтонные мосты, спешно наводившиеся днем ранее через Москву-реку от Филевско-Мамоновской позиции, так и остались в самых непотребных местах, и даже были сняты перед отступающими войсками. "Легко вообразить, как замедлялось на каждом шагу движение войск, переходивших через реку Москву по единственному деревянному мосту, да и тот подломился и не мог быть вскоре исправлен, что заставило часть кавалерии и московское ополчение переправиться вброд через реку" [17]. Ударь в этот момент Наполеон, или хотя-бы Мюрат со своим авангардом, была бы погибель всей армии.
  
  Л.Л. Беннигсен так описал это отступление: "Мы могли бы понести большие при этом потери, если бы не явилась нам на помощь находчивость генерала Милорадовича, командовавшего нашим арьергардом. Теснимый французами он был принужден скоро вступить в город Москву, улицы которой были все еще совершенно запружены артиллерией, пехотой, экипажами, обозами, всякого рода отсталыми, пьяными, лежавшими у кабаков... В таком критическом и затруднительном положении генерал Милорадович прибегнул к средству, отвратившему в значительной мере ту потерю, которой мы были подвержены. Он послал парламентера с предложением королю Неаполитанскому с предложением заключить только на несколько часов перемирие, чтобы иметь время очистить город и сдать его французам, добавив при этом, что если король не согласится, он дорого заплатит за обладание Москвою... Французы, желавшие сохранить этот большой город... согласились на это предложение без затруднения. Военные действия прекратились на несколько часов, что дало время очистить город. Но так как некоторые отряды французской кавалерии уже вступили в Москву, то и случилось, что французские кавалеристы и наши казаки действовали заодно и торопили наших отсталых и наши обозы, находившиеся в разных улицах, скорее очистить город. Вечером французы захватили, однако, несколько наших солдат, экипажей и, в особенности, немало телег, нагруженных вещами. Можно себе представить, что бы сталось с армиею, и какие мы бы понесли потери, при нашем отступлении, если бы генерал Милорадович своей находчивостью не отвратил бы всего этого" [18].
  
  По описанию генерала П.М. Капцевича, в переговоры с противником А.М. Милорадович вступил в безвыходном положении: "неприятель отрезывает наш арьергард от города... стеснение казенных и партикулярных обозов в улицах делает невозможным провести через город войска арьергарда из двух корпусов кавалерии, 10 казачьих полков и 12 орудий конной артиллерии состоящие... Положение арьергарда самое невыгоднейшее: ретироваться под сильною пушечною пальбою и быть отрезану и разбиту от превосходного числа войск, командуемых королем неаполитанским" [19].
  
  Точно такое же изложение И.Ф. Паскевича: "Подъезжая к Дорогомиловскому мосту, увидел я, что обозы и орудия перемешались и стоят неподвижно в два-три ряда на мосту, а пехота пробирается по одиночке через мост, оставляя все. Что ты видишь на этом мосту, то на всех улицах... Милорадович в ту же минуту нашелся... послал к Мюрату Акинфова... Сему распоряжению обязаны мы, что половину артиллерии, большую часть обозов успели спастись, - что бы не было без нашей остановки" [20]. Здесь, в описании будущего русского фельдмаршала, мы впервые видим указание на то, что при далеко не свободном отступлении русской армии через Москву ею была потеряна какая-то часть своей артиллерии. Видно так же и то, что взахлеб описываемая ортодоксальными историками "хитрая инициатива" М.И. Кутузова вступить в переговоры с противником, чтобы облегчить прохождение Москвы, не существовала в действительности. Было лишь стандартное для войн того времени письмо потерпевшего поражение главнокомандующего о человеколюбивом отношении к жителям столицы и брошенным в ней раненым. Честь спасшей русский арьергард военной хитрости полностью принадлежит генералу М.А. Милорадовичу, дополнительно обыгравшему это письмо.
  
  Можно было бы усомниться, как это заодно друг с другом после объявления перемирия действовали французские кавалеристы и русские казаки, если бы не другие тому свидетельства: "Москва представляла любопытное зрелище: французы и русские толпились вместе в этом обширном городе... В девять часов вечера из Москвы выступил наш последний отряд. Мюрат вступил в нее в пять часов" [21].
  
  "Трупы русских солдат все чаще и чаще попадались на нашем пути. Однако наши солдаты, каким-то сверхъестественным чутьем почувствовали, что эти трупы в действительности пали под тяжестью водки... Чем более мы приближались к восточной части города, тем чаще и чаще нам попадались отставшие русские; были моменты, когда рядом с нами двигались и целые шеренги русских, мы их не трогали, они, разумеется, тоже не выражали желания сражаться с нами" [22].
  
  С горечью пишет Ф.Ф. Винценгероде, перед которым М.И. Кутузов не сдержал своего обещания обеспечить отход его отряда удержанием Москвы до вечера 2-го сентября: "Положение мое было затруднительно. Быв в деле с 4-м корпусом, удаленный на несколько верст от города, который, как меня уверяли, было предположено удержать ночью и в который дали вступить неприятелю... Надо было быть в сей день особенному для меня счастию, чтоб с отрядом моим отделаться от неприятеля с честию... Признаюсь, что мне несколько прискорбно делать описание сие Вашему Императорскому Величеству. Я сим исполняю волю вашу; в противном же случае были бы тут с моей стороны сплетни" [23].
  
  Сколько в Москве было захвачено французами русских обозов (о чем упомянул Л.Л. Беннигсен), читаем в письме Ф.В. Ростопчина от 3 сентября: "Из главного обоза армии было захвачено около 5000 повозок" [24]. Вот они, неполно перечисленные подлинные обстоятельства, в которые М.И. Кутузов своей "хитростью", постоянной неискренностью и обманами вверг при сдаче Москвы вверенную ему армию. То-то не хотят о них упоминать восхваляющие эту "военную тайну" и "военную мудрость" консервативные и патриотические историки!
  
  Русская армия так растянулась и дезорганизовалась, что это побудило командование 3 (15) сентября, не отходя от Москвы, сделать дневку. "Солдаты изнурены, падают от усталости и говорят: "В конце концов мы придем в Сибирь"... Адъютанты Кутузова кричат, что стыдно носить мундир, после того как Москва была так подло брошена. Солдаты грабят на глазах у генералов" [25]. Арьергард остановился в Новопреображенском. На счастье, французы, занятые Москвой, не преследовали. "3-го числа поутру и почти весь день было довольно покойно, дорога же вся была заставлена едущими из Москвы. Авангардом командовал Милорадович и оставался не далее 5-ти верст от Москвы. Проходя город, его уже могли отрезать со всеми войсками, ибо неприятель взошел за Москвой-рекою по Калужской дороге и в Пресненскую заставу. Милорадович имел переговоры с Себастианием, они условились позволить всем выезжать от застав до 7 часов утра 3-го числа, и в тот час поставили цепь верстах в 3-х от города и захватили всех, кои тут случились. 4-го армия пошла далее отступать" [26].
  
  Утром 4 сентября, капитан Д.Н. Болговский, посланный к Кутузову от Милорадовича, наконец-то застал фельдмаршала "у перевоза через Москву-реку по рязанской дороге" в придорожной избе, бездеятельным и подавленным [27]. Горе-полководец размышлял, куда его завела собственная изворотливость, и как теперь оправдываться перед царём, ещё в июле 1812 года в своем воззвании провозгласившим, что Москва, "древняя столица предков наших", всегда была "главою прочих городов российских" [28]. Для себя - Михаил Илларионович скрылся вовремя. В любой момент его власть могла подвергнуться испытанию, мог произойти какой-нибудь эксцесс, после которого нечего было бы и думать восстановить престиж и положение.
  
   При первых признаках пожара Москвы негодованию солдат не было предела, дисциплина продолжала рушиться. "Скорбные мысли приводили нас в неописанную горесть, и, стесняя грудь, исторгали слезы. Несчастные жители своим отчаянием увеличивали общую горесть... Мужественные воины содрогались, взирая на такие явления в погибающей столице своего отечества... Мы прошли за Кремль, внутрь города, и всюду видели горе, плач, отчаяние. Офицеры стали сходиться вместе для беседы о предстоящем, которое для всех было чрезвычайно непонятно; тут и рядовые... ускользали в ближайшие лавочки, домы и погреба, открытые, как будто для угощения проходящих... К вечеру отошли мы от Москвы до с. Панки и увидели в городе пожар... Тогда всем мы невольно содрогнулись от удивления и ужаса... "Вот тебе и златоглавая Москва! Красуйся, матушка, русская столица, говорили солдаты с большой досадою" [29].
  
  "Мы все с сожалением смотрели, как пожар усиливался... Взятие Москвы привело нас в какое-то недоумение; солдаты как будто испуганы; иногда вырываются у них слова: "лучше уж бы всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву" [30]. "Сердились на фельдмаршала за то, что оставил Москву без сражения" [31].
  
  Мифы о своевременном уходе населения из Москвы полностью опровергаются солдатскими письмами и свидетельствами городских жителей: "Московские жители теперь только догадавшиеся, что войска защищать их не будут, увидя беду неминучую, - кто во что горазд и кто в чем попало, пустились, родные, куда глаза глядят. Насмотрелись, брат, мы на разные чудеса; видели такой сумбур, что и во сне не пригрезится. Здесь бары попали на простую телегу, запряженную в одну лошадь; ей невмоготу, а господа и погоняют, и пособляют! Там полупьяные лакеи, ввалясь в карету, на лихом шестерике несутся, что пыль столбом! Там, и родными, и чужими оставленная, бедная барыня, выходя из Москвы с кучею детей, в суматохе как-то потеряла маленького сына, кричит, рвет на себе волосы, но кто увидит или услышит бедную? А там, деревенский мужик (дворник), уложа чинехонько в мешочек малолетнюю осиротевшую свою барышню, забытую и нежными нянюшками и жирными мамушками, спасая кровь покойных господ, до гробовой доски остается им верным..." [32].
  
  Из записок Г.Н. Кольчугина: "Причины, воспрепятствовавшие нашему выезду из Москвы, суть следующие: Первое, уверения начальства через издаваемые печатные афиши, что неприятелю в Москве не бывать, силы его от разных поражений ослабели, наши превосходят, подтверждая сие уверение и самыми сединами князя Кутузова-Смоленского. Второе, паспорта на выезд из Москвы, кроме женам и детям, давать было запрещено..." [33].
  
  Какой мог быть, до рокового дня 2 (14) сентября 1812 года, сколько-нибудь большой выезд людей? Конечно, после сдачи Смоленска наиболее дальновидные и имеющие к тому средства горожане начали уезжать сами, о чем Ф.В. Ростопчин 18 августа с пренебрежением писал: "Женщины, купцы и ученая тварь едут из Москвы и в ней становится просторней". Примерно 22 августа отправились в эвакуацию первые значимые учреждения: Оружейная палата и архив министерства иностранных дел. И дальше эвакуация продолжалась с большой прохладцей, в легковесном расчете на то, что враг будут отбит от города в подмосковном сражении, о котором оракулы типа П.И. Багратиона громогласно вещали, что оголодавшие французы непременно будут разбиты и побегут. А с 27 августа, когда начали разноситься вести о дальнейшем отступлении русских войск и отток населения усилился, стало не хватать лошадей и подвод. По воспоминаниям Н.Ф. Нарышкиной, рожденной графини Ростопчиной, лишь "вечером 30 августа отец объявил нам, что мы должны выехать на другой день рано утром... никто ещё не верил, чтобы город мог быть сдан неприятелю без долгой и упорной борьбы". Ввиду этого отъезд семьи губернатора был отложен на 1 сентября [34].
  
  Князь Н.Б. Голицын 31 августа "успокаивал тех, кто хотел оставить столицу, уверяя их в невозможности сдачи Москвы неприятелю без упорного сопротивления", будучи уверенным в истине своих заблуждений [35]. Как было людям не верить ему, если его родной брат состоял адъютантом при М.И. Кутузове? В тот же день "При выдаваемых "Московских Ведомостях" была печатная прокламация (афишка), в коей граф Ростопчин уверял честью своею и клялся сединами главнокомандующего армиями, светлейшего князя Кутузова, что французские войска не будут в Москве" [36]. В доме графа Разумовского "казалось, и не думали о вступлении в Москву неприятеля. Это сделали реляции главнокомандующего городом, графа Ростопчина, которыми он уверил население в полной безопасности... Люди графа Разумовского очень удивились, услышав от нас, что французы скоро будут здесь, и что я только что проскользнул мимо них" [37]. Архиепископ Августин получил уведомление о сдаче столицы в 11 часов ночи 1 сентября, после чего стали спасаться святые иконы Владимирская, Иверская и Смоленская [38]. Об остальных гражданах нечего и говорить. Они были застигнуты бедой неожиданно. По множеству безыскусных и страшных рассказов очевидцев, собранных составителями изданных в царское время сборников, стон и рыдания стояли в народе [39].
  
  По дневниковым записям Д.М. Волконского "Даже Ростопчин не успел вывести многое и обозу своего не имеет, ниже рубашки своей. Многие армейские лишились обозов своих. С самой ретирады нашей начался пожар в Москве, и пылающие колонны огненные даже видны от нас. Ужасное сие позорище ежечасно перед нашими глазами, а паче страшно видеть ночью... Горестнее всего слышать, что свои мародеры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей - у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем. Армия крайне беспорядочна во всех частях, и не токмо ослаблено повиновение во всех, но даже и дух храбрости приметно ослаб с потерею Москвы" [40].
  
  А вот французское свидетельство: "Говорят, когда жителей изгоняли из города, то дети запрягали себя в кресла, в которые садились их старики-деды... За недостатком лошадей, разобранных в этом громадном бегстве, больных, параличных тащили на досках. Беременные женщины разрешались на улицах и погибали вместе с новорожденными... Жители Москвы не были подготовлены к бегству; их торжественно уверяли, что французская армия разбита при Бородине; в церквах служили молебны по случаю этого поражения; народ уверяли, что генерал Кутузов, награжденный за победу чином фельдмаршала, спас Москву, согласно данному им обещанию, и все на этом успокоилось. Только 14-го сентября... народ догадался, что его обманывали" [41].
  
  Позволительно спросить, на каком материале А.Г. Тартаковский и прочие утверждали, будто из 275,5 тысяч (а по оценкам современников - 300 тысяч) жителей Москвы после ухода русской армии в городе осталось чуть больше 6 тысяч? [42]. По всем данным, - это полная чушь, и опираться надо на цифру в 50 тысяч беднейшего населения, названную Ростопчиным Кутузову и Ермолову. Ее же называет А.Д. Бестужев-Рюмин, который лучше многих знал, что говорил, ибо был привлечен французами к деятельности оккупационного Московского Градского правления [43], но уже М.И. Богданович произвольно начал занижать это число до 40 тысяч. К этой цифре надо приплюсовывать лиц, не сумевших выехать по возрасту и болезням, а также прочих жителей, не доставших себе транспорта и не рискнувших идти пешком. После начала паники лошадей нельзя было купить ни за какие деньги. Как выйти старикам? Как бросить все имущество? Чтобы умереть через две-три недели при дороге?
  
  Оценочно, по состоянию на 2 сентября 1812 года в Москве находились намного более 200 тысяч человек (275 тыс. минус 30-50 тыс. убывших, плюс 20-40 тыс. прибывших с запада раненых и беженцев). Из них до 150 тысяч составили массовый исход этого дня. Только концу московского пожара число горожан опустилось до пресловутых 50 тысяч (люди продолжали уходить), а затем, вследствие голода и французских репрессий - и того менее. Иначе, как тогда после ухода противника "в городе было найдено около 12 тысяч трупов. Значительная часть их - это жертвы расправы наполеоновских войск над жителями древней русской столицы"? [44]. Тут надо подчеркнуть, что пресловутые 12 тысяч - это трупы, лежавшие на поверхности или захороненные весьма неглубоко. Были и похороненные по всем правилам в скверах и дворах, которых никто из земли не извлекал, а памятники, зачастую, в московских дворах еще десятилетиями после войны стояли. И вот свидетельство тому: "Отпели вашего дяденьку и похоронили в саду, при нашем доме, а сад был большой, тенистый; тут ему после и памятник поставили" [45]. Сколько же всего было жертв, включая и захороненных, и полностью сгоревших, а также погибших в обширных московских окрестностях, где трупы никто не считал, - Бог весть.
  
  Персональной виной М.И. Кутузова, пусть и делимой с введенным им в заблуждение Ф.В. Ростопчиным, чудовищным и позорным делом было оставление в Москве множества, по разным данным, от 10 до 22,5 тысяч русских раненых, большинство из которых погибло в пожаре. Так, Ф.В. Ростопчин 29 августа писал А.Д. Балашову: "Теперь уже здесь более 11000 раненных, а еще столько же ожидать должно" [46] (раненые продолжали поступать из армии и оставленного Можайска). Поздним вечером 1 сентября он пишет: "Бросают 22000 раненых, а еще питают надежду после этого сражаться и царствовать!" [47]. Из этих несчастных, по данным М.И. Богдановича, при освобождении Москвы были обнаружены живыми 22 офицера и несколько более 1300 нижних чинов, размещенных в Странноприимном доме графа Шереметева и главном госпитале. Как повествует А.П. Ермолов, "Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля. В городе Гжатске князь Кутузов дал необдуманное повеление свозить отовсюду больных и раненых в Москву, которых она до того не видала, и более двадцати тысяч их туда отправлено. С негодованием смотрели на это войска" [48].
  
  Проходивший через Москву в составе русского арьергарда Клаузевиц оставил воспоминание: "Самое тягостное зрелище представляло множество раненых, которые длинными рядами лежали вдоль домов и надеялись, что их увезут. Все эти несчастные были обречены на смерть" [49].
  
  Виновник их гибели, М.И. Кутузов, все свои поспешные отступления предпринимавший без учета заботы о раненых и больных, всего лишь отправил через генерала М.А. Милорадовича в адрес начальника Главного штаба Наполеона - маршала Л.Л. Бертье записку о том, что "раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск". (Ту самую, которую использовал для своей военной хитрости М.А. Милорадович). Ее, как уже упоминалось, доставил и вручил Мюрату (для передачи Бертье) штаб-ротмистр Ф.В. Акинфов [50]. Учитывая безразличие к судьбе огромного города и даже элементы подготовки к его сожжению, воспринятому французами как акт варварства, это было верхом истинно барского пренебрежения и цинизма.
  
  Действительно, французы спасли лишь раненых офицеров, а за лютой смертью прочих лишь издалека наблюдали. С этими брошенными ранеными погиб и некоторый (порядка 30 процентов от их общего числа), резерв опытных бойцов для русских войск. Если добавить к числу обреченных в Москве солдат ещё от 10 до 17 тысяч раненых, оставленных по дороге от Бородино, сгоревших в пожаре Можайска и наскоро выброшенных на улицу французами из оставшихся домов, - от эпического образа народного полководца, "спасителя армии и Отечества", не остаётся ни понятия, ни слова на слове. Не удивительно, что за счет выздоровевших солдат большая армия М.И. Кутузова пополнялась меньше, чем корпус П.Х. Витгенштейна.
  
  Говоря о других (кроме человеческих жизней) ценностях и преимуществах, безвольно отданных Кутузовым Наполеону, и которые всячески преуменьшаются консервативной историографией, с моральной стороны, вступившая в столицу армия завоевателей чрезвычайно приободрилась. Все, от солдат до маршалов, ждали, что уж теперь-то от русских последуют переговоры о почётном и выгодном мире. Сам Наполеон, въехавши к 14 часам 2 (14) сентября на Поклонную гору, не мог сдержать торжествующего возгласа: "Вот, наконец, этот знаменитый город!" Входя в русскую столицу, наполеоновские солдаты восторженно "хлопая в ладоши, повторяли с восторгом: Москва! Москва!- как моряки кричат "Земля! Земля!" в конце долгого и трудного плавания... Лица осветились радостью. Солдаты преобразились" [51, 52]. Не допусти Бонапарт грубой ошибки; не почивай он на лаврах, а настигни в дни энтузиазма своих войск русскую армию, буквально агонизирующую близ Москвы, он нанес бы ей несомненное и сокрушительное поражение. Судьба М.И. Кутузова и память о нем сложились бы иначе.
  
  "Понятно то чувство горделивой радости, которой были преисполнены, когда мы одни из первых вступали в этот интересный город. Эта радость заставила нас позабыть даже прошлое. Мы чувствовали себя победителями" [53]. Начинавшийся ропот против Наполеона был временно позабыт, а известная обструкция с оставлением Москвы большинством жителей и отсутствием делегации от поверженной столицы с ключами от города, не так уж сильно, как то принято в российских исследованиях расписывать, умеряла французский энтузиазм. Тем более, кое-какая делегация все-таки была:
  
  "Когда император прибыл в предместье Москвы, то Мюрат, который с авангардом уже вступил в город, послал ему донесение, что его ожидает депутация жителей Москвы, умоляющих его о пощаде города и предлагающих его ввести. Впоследствии и в самом деле явилась депутация из низшего класса населения и нескольких иностранцев, которые с трудом спаслись от ярости московских граждан, объявивших их изменниками. Однако, появление этой депутации послужило причиною появления слухов в армии, что император вступил в Москву при ликовании населения" [54].
  
  Захватчикам достались огромные трофеи. Ф.В. Ростопчин, хотя и развил самую бурную деятельность, за оставшиеся в его распоряжении несколько часов мог спасти не много. Такого количества своих старинных боевых реликвий, как в Москве 2 сентября 1812 года, - 608 знамен и более 1000 штандартов, булав и других знаков военной власти (по другим подсчетам - свыше 1300 отечественных и трофейных знамен и штандартов без прочих знаков военной власти), - русские никогда, ни раньше, ни позже, врагу не оставляли. Это был неслыханный позор, подходя к освещению которого, ура-патриотические "источники" сразу теряют прямой словесный дебит, пуская струи фраз в других, произвольных направлениях. "Удивлялись тогда, удивляются и теперь и будут всегда удивляться, что эти памятники отечественной славы... были оставлены неприятелю", - писал И.П. Липранди. - "Ростопчин может основательно повторить сказанное им в письме, что "если бы Кутузов за два дня предупредил его о намерении оставить столицу, то он распорядился бы, и тогда, конечно, в этом случае, не оставил бы их неприятелю". Такие же средства к спасению реликвий были и во власти Кутузова, даже поутру 2 сентября, но он тоже ничего не сделал [55, 56].
  
  Вот как в результате дезинформации от главнокомандующего и спровоцированной им самоуспокоенности московских властей вывозились государственные сокровища: "Начальник дворцовой экспедиции Валуев, страшась за судьбу государственных сокровищ, вверенных его заботам, неоднократно обращался к Ростопчину за указаниями, предлагая начать перевозку сокровищ в безопасное место, но Ростопчин давал успокоительные ответы. Вполне доверяя осведомленности Ростопчина, Валуев не делал никаких приготовлений к переезду и даже продолжал работы в строящихся зданиях Синодальной типографии и здании для хранения государственных сокровищ, которому суждено было, через несколько дней, подвергнуться разрушению. Через некоторое время Валуев сам понял, что дальше медлить нельзя... Многое принуждены были оставлять. Не было ни средств, ни времени для укладки..." [57].
  
  Помимо утраченных военных реликвий и сокровищ, в столице было брошено все вооружение, находившееся в арсенале: 156 пушек со 141 зарядным ящиком к ним; 277,5 тысяч различных снарядных комплектов; 75 тысяч ружей, 7 тысяч карабинов, мушкетов и штуцеров; 40 тысяч сабель, 15 тысяч тесаков и палашей, и многое, многое другое. Ф.В. Ростопчин успел только открыть его для раздачи оружия всем желающим (большую часть его отобрали у москвичей захватчики), и потопить 35000 пудов пороха и свинца. Эти сведения оказались припрятаны в самом конце одного из томов советского собрания документов М.И. Кутузова, с бесстыдным комментарием, намекающим на то, что во всем было виновато "беззаботливое артиллерийское начальство" [58]. С Ф.В. Ростопчина вина была снята, поскольку он представил следственной комиссии письма М.И. Кутузова, который уверял его в своем твердом намерении дать генеральное сражение под Москвой. Эвакуация арсенала из Москвы могла произойти только по приказу главнокомандующего армиями, которого не последовало [59].
  
  Французы с удовольствием воспользовались московским вооружением, изъяв из арсенала около 100 штук годных орудий и десятки тысяч ружей. "По словам полковника Денцеля, в городе, в нескольких удаленных от центра магазинах, нашли несколько сот тысяч фунтов пороха, а также селитру, серу и готовые артиллерийские снаряды; все это очень пригодилось для нашей армии, в которой имелись боевые припасы только на одно сражение" [60].
  
  Всего, по артиллерийской и интендантской частям, было утрачено казенного имущества на сумму 4 млн. 847 тыс. 717 руб. 56 коп, позднее, в 1817 году, списанную "как произошедшую по тогдашним непредвиденным военным обстоятельствам" [61]. Богатство, утерянное частными московскими лицами, вообще не поддается исчислению. "Французы... захватили большую добычу в домах этого города, служивших целые столетия складом великолепия и роскоши всей России" [62]. Только один московский губернатор обеднел на полмиллиона рублей.
  
  Печально то, что Михаил Илларионович мог своевременно предупредить Федора Васильевича, не порождая при этом паники. При большой маневренности наполеоновских войск, находясь на местности, характеризующейся возрастающей к столице густотой дорог, главнокомандующий с момента отступления с Бородинской позиции должен был понимать: не допустить врага в черту Москвы будет сложно, как не маневрируй и какие бы не давай новые сражения. Это вполне сознавал простой офицер русской армии Карл фон Клаузевиц, рассуждая о возможности отделения Наполеоном к Москве отдельного корпуса. О том же, судя по ряду приказов и писем, беспокоился сам Кутузов, да только заботами о собственной родне и страхом обхода вверенной ему армии кончилось все его беспокойство. Там, где не было его личной ответственности, - все могли трижды помереть и десятикратно разориться, - Михаилу Илларионовичу это все равно было. Не будь прорехи на человеческих качествах, шире понимай главнокомандующий военный и гражданский долг полководца, он, вместо своего обычного придворного лицемерия нашел бы способ указать Ростопчину на угрозу диверсии и обхода, требуя скорее начать эвакуационные мероприятия, становившиеся необходимыми даже не при сдаче, а при ближней обороне столицы. Такая постановка щепетильного вопроса совсем не мешала ему продолжать свои декларации разбить Наполеона под Москвой.
  
  Вместо этого Михаил Илларионович предпочел в военном смысле бездарный, а в гражданском - подлый вариант. Как обычно, он прикрыл его наглейшей и цветистой ложью в адрес императора Александра: "В таком крайне сумнительном положении, по совещании с первенствующими нашими генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен я был решиться попустить неприятеля взойти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и почти все имущества как казенные, так и частные, вывезены и ни один дворянин в ней не остался", - написал Кутузов в своем рапорте о причинах оставления Москвы [63].
  
  Ошарашенный царь, готовя этот документ для опубликования, понимая, каким гулом отзовется сообщение во всех классах русского общества и по всей России, зачеркнул слово "дворянин", приписав вместо него "почти житель". Проговорку о том, что часть своей армии "полководец" при отступлении через Москву погубил: "с войсками, которых успел я спасти, делаю я движение", самодержец тоже зачеркнул, написав поверху "с армиею" [64]. Так и пошла гулять по стране сказка о яко бы полной эвакуации Москвы и гениальном стратегическом решении Кутузова, будто бы без потерь проведшим русскую армию через проклинающую его столицу. Судьба напоследок даровала Михаилу Илларионовичу еще одно счастье: он почил в 1813 году, когда разбирательство о чудовищных московских потерях и их причинах только начиналось, и затянулось до 1817-го.
  
  Теперь о продовольственных и вещевых запасах. Как уже говорилось, подходя к Москве, наполеоновская армия была уже на пределе обеспечения продовольствием, фуражом и прочими бытовыми запасами из-за растянутости коммуникаций вкупе с неправильной схемой ее питания и очень оптимистическим расчетом потребностей для русской кампании. Такие сведения, начавшие приходить ещё перед Бородинской битвой, всё чаще поступали к главнокомандующему, и не только к нему. В позорный день Филевского совета, П.Х. Витгенштейн докладывал о противнике: "он до сих пор, укрепясь и окопавшись в Полоцке, умирая совершенно с голоду, не смеет ничего против нас предпринять" [65]. То же самое произошло бы под Москвой, воспользуйся М.И. Кутузов не единожды выпадавшими ему шансами задержать Наполеона. Но сдача Москвы, не эвакуированной из-за лицемерных уверений главкома в её твердой защите, восполнила все французские недостачи. Французские мемуаристы живописуют оставленные в Москве запасы товаров и продовольствия: "сахарные заводы, особые склады съестных припасов, калужскую муку, водку и вино со всей страны, суконные, полотняные и меховые магазины" [66, 67, 68].
  
  Примерно неделю у французских солдат всего было "по горло" и добыча бездарно портилась и проматывалась; "мы жили таким образом пять дней в веселии и изобилии"; "мы не умрем от голода, как можно было одно время этого бояться; мы, можно сказать, плаваем в изобилии" [69]. Захватчики впервые в жизни ели "обыкновенные в России, редкие во Франции и неизвестные в Италии" ананасы из пригородных московских оранжерей, умозаключая: "Едва ли Россия разорением своей столицы выкупила себе другие выгоды" [70]. "Мы внезапно очутились среди невиданной роскоши. Солдаты пьют самые дорогие вина и много шампанского... Одна из рот сделала попытку сварить картофель в шампанском... Особенно хорошо я удовлетворен разными колониальными товарами, а также несколькими сортами рыбы; т.к. у нас имеется также и мясо, хлеб и вино, то нам ничего не остается желать большего... В городе открыли монетный двор и в нем большое количество серебра в слитках... Целые роты французских солдат с этими слитками проходят через ворота и продают слитки значительно ниже их стоимости... За сложенные нами 8 червонцев привезли нам приблизительно на 2000 талеров серебра в слитках" [71]. По уверениям графа П.-Л. де Боволье, эти слитки были цинковые и композитные. Они имели форму серебра в слитках, причем штемпель был очень похож на клеймо, которое ставится в Париже продавцами золотых и серебряных слитков. Что-то в этих утверждениях неверно, поскольку в современной литературе принято, будто первый в России цинк был получен на Алагирском заводе в 1905 году. Медных же денег была в Москве брошена масса без счета [72].
  
  То же самое свидетельствуют с русской стороны: "Когда оставляли Москву, то никто и ничего не думал жечь, исключая казенных запасов... Во всяком доме были мука, крупа, сено, овес и проч... Было довольно всякого продовольствия, а потребителей-жителей осталось очень мало; лошадей и совсем не было. Что же касается до предметов роскоши, например, сахару, чаю, кофе, вина и проч., то всего было даже слишком изобильно. Если бы французы приняли меры, чтобы никто не ходил по дворам, а отряженными командами забирали продовольствие и выдавали его порядком, то можно полагать, что они не только не нуждались бы в продолжение всего прожитого ими в Москве времени, но, кажется, стало бы им и на зиму" [73]. "Хлеба, сукон и всего нужного для армии довольно осталось" [74].
  
  Много богатств, ценностей и продовольствия погибли в начавшемся в тот же день, 2-го сентября, и бушевавшем до 8-го числа пожаре Москвы, но не все (сильный огонь начал разгораться с 4 сентября, он не затронул предместья и подвалы). Французская армия сохраняла дисциплину и после пожара активно вывозила имущество и продовольствие на собственные, вновь создаваемые склады, одевалась к холодам. "Я очень рад, что команды, высланные в город, нашли несколько подвалов с обыкновенным сукном для брюк и шинелей, а также и кожу для подметок. Я устроил мастерские для шитья этих вещей. 850 чел., из которых теперь состоит наш полк с его артиллериею, будет одет заново с этих припасов, такая же удача выпадает и на долю двух легких батальонов, состоящих при полку. Мы нашли здесь и хороший холст для белья" [75]. Не будь этих запасов, Наполеон не продержался бы в Москве следующие пять недель, и вообще не смог бы отступить из России.
  
  Восходящее к А.И. Михайловскому-Данилевскому мнение, будто Наполеону в столице не досталось продовольствия, о голоде в его армии в сентябре - начале октября, было давно и убедительно разгромлено И.П. Липранди. Тот, помимо приведенной им массы веских доводов, заметил, что суждения о недостатке продовольствия, основанные на обнаружении кошек в котлах, не имеют под собой никакой почвы, кроме национальных гастрономических пристрастий [76]. Зато "Московский университет, основанный в 1755 году императрицею Елисаветою, сгорел с содержавшимися в нем библиотекою, физическим кабинетом и анатомическим музеем" [77], его профессора отчаянно бедствовали. Для русских образования и науки это был поистине александрийский пожар.
  
  Уже только при черновом и неполном описании французских трофеев и русских потерь, становится очевидным, что сражение за Москву, или хоть-какие-то арьергардные и обманные движения, чтобы задержать Наполеона, надо было давать. Нельзя было темнить перед Ф.В. Ростопчиным, необходимо было искупить задержку с эвакуацией. Сколько бы армия не потеряла в битве за столицу, поспешно и неожиданно оставляя её, Россия теряла намного больше. Сверх того, не обошлось без крупной убыли из-за пьянства и дезертирства в дезорганизованных войсках. Однако "спаситель" ничего искупать не собирался. Наоборот, он ничтожно, бездушно и цинично воспользовался единственной оставшейся ему возможностью исправить (пусть ценой множества жизней соотечественников, потери российских сокровищ и культурных богатств) свою военную некомпетентность и создать Наполеону проигрышные условия, каких он не умел поставить ему на поле боя.
  
  Споры о причинах пожара Москвы не утихают двести лет, хотя на основании суммы первоисточников этот вопрос решается вполне определенно, хоть и не так однозначно, как привыкли, - возлагать его целиком на злой умысел одной из сторон. Как совершенно правильно сказал М.И. Богданович, "История не должна приписывать бедствие постигшее нашу древнюю столицу ни злобе Наполеона, ни самоотвержению москвитян. К чему нам оскорблять истину хвастливым изложением небывалого подвига?" [78]. На самом деле было все проще и... трудно подобрать слово, - пошлее.
  
  Повторимся, до 1 (13) сентября 1812 года столицу к сожжению никто не готовил, и готовить не мог, ибо не предполагалось её сдачи врагу. Не имели такого умысла Наполеон и французы, не бывшие врагами самим себе, и не собиравшиеся уменьшать значимость достающегося им военно-политического и материального приза. Маршал Мортье (тот самый, корпус которого "уничтожил" Кутузов под Кремсом), назначенный губернатором Москвы, в течение 36 часов после входа наполеоновской армии в столицу боролся с огнем, привлекая для этого "все полки, фузилеров и даже молодую гвардию" [79].
  
  Решение совета в Филях изменило ситуацию. Уход военных и гражданских властей, оставление в Москве 50000 бедняков, при всякой потере управления этой массой, с неизбежностью готовили столице мрачную участь. По свидетельствам французских оккупантов, в городе они чаще всего сталкивались с разного рода самодеятельными мстителями и поджигателями - группками ополченцев, отставших от своей армии русских солдат, и просто горожан, как действовавших по патриотическим мотивам и часто вдребезги пьяных, так и "в надежде на возможность грабежа", наблюдая "мужчин с зверскими лицами, покрытых лохмотьями и разъяренных женщин, блуждавших среди пламени и дополнявших собой ужасную картину ада" [80, 81, 82].
  
  По-немецки педантичный, несомненно интеллектуальный вестфальский штаб-офицер фон Лоссберг, описал сплетни о происхождении московских пожаров и подытожил их лучше всех, не пользуясь броскими фразами, почти научным языком: "Известно только, что на улицах было найдено несколько убитых русских из низшего слоя населения, которые имели в руках зажженные смоляные факелы. Однако, из этого нельзя вводить преждевременных заключений, ибо, после оставления города лучшей частью населения и властями, он оказался в руках черни, бродяг, которые здесь сосредоточены, ка и во всяком большом городе. Этот городской пролетариат, конечно, не стеснялся ни убийствами, ни поджогами, для удовлетворения своих страстей к грабежам и обогащению. Последнее обстоятельство, в связи с тем, что в армии, так быстро наступающей вперед, нельзя было установить систему регулярного продовольствования, благодаря чему в больших размерах развилась система тренерства и мародерства, а также благодаря архитектуре русских домов с их хлебопекарными печами, которыми пользовались весьма небрежно, мне представляется достаточным для того, чтобы объяснить происхождение отдельных пожаров и страшное распространение, затем, огня, вследствие недостаточности противопожарных средств" [83].
  
  Таким образом, все, что требовалось от Федора Васильевича, Михаила Илларионовича и их доверенных подчиненных, - это, формально сохраняя руки чистыми, "подрегулировать" складывающуюся обстановку в ту или иную сторону. В реальности имели место оба движения. Генерал М.А. Милорадович добросердечно просил французов не трогать Москвы; та же просьба подразумевалась в записке от М.И. Кутузова, переданной французскому командованию, столь же бессовестной, как его донесения Александру I [84].
  
  Но по ряду признаков, Ф.В. Ростопчин и М.И. Кутузов, думая об исходе всей кампании, каждый в отдельности, тайно решили иначе. Первый, в досаде от того, какие богатства и преимущества достанутся Наполеону, распорядился вывезти из города "пожарные команды... единственно только с трубами" [85], и отдал нескольким доверенным полицейским чинам тайное распоряжение "стараться истреблять все огнем" (скорее всего, имея в виду не жилой город, а казенные склады и магазины с запасами). Он же распорядился провести конвоирование криминальных колодников в числе 529 человек из Бутырского тюремного замка в Рязань не заблаговременно (как надо было сделать), а с утра хаотического для столицы дня 2-го сентября, так что они, скорее всего, по дороге разбежались. Этим было увеличено число стихийных поджигателей, и порождены последующие слухи об умышленном выпуске преступников [86]. Второй - успел перед отъездом распорядиться о сожжении армейских складов и магазинов с продовольствием, фуражом, боеприпасами, и усугубил распоряжение губернатора о вывозе из города пожарных труб своим собственным приказом не оставлять противопожарный инвентарь. Такие "косвенные" меры должны были усилить надвигающийся коллапс. С обилием ссылок на первоисточники эти полуподпольные действия описаны Н.А. Троицким [87].
  
  Никто не создавал команды факельщиков, не закладывал горючие смеси по домам (хотя имелись факты подкладывания в печи артиллерийских гранат) и т.п. Тот же фон Лоссберг определенно утверждал, что ему неизвестны случаи, чтобы кто-то из задержанных преступников-поджигателей сознался в полученном ими от губернатора приказе [88]. Но, в сложившейся обстановке, особого усердия со стороны М.И. Кутузова и Ф.В. Ростопчина не требовалось. Не факт, что даже если бы в городе остались пожарные с трубами, его можно было спасти от пожара, потому что неожиданно "поднялся неистовый ветер" [89, 90]. По рассказу Коленкура "Ветер, повернувший немного на запад, помогал огню распространяться с ужасающей силой и далеко разбрасывал огромные головни, которые, падая, как огненный дождь, в расстоянии более ста туазов от горящих домов, зажигали другие дома и не позволяли самым отважным людям оставаться поблизости. Воздух был так накален, горящие сосновые головни летели в таком количестве, что балки, поддерживавшие железную крышу арсенала, загорелись. Кровля кремлевских кухонь была спасена только потому, что там поставили на крыше людей с метлами и ведрами с водой, чтобы сбрасывать головни и смачивать кровлю. Лишь при помощи неслыханных усилий удалось потушить пожар в арсенале. Там был император, а в его присутствии гвардия была способна на все... Воздух был раскален. Люди дышали огнем, и даже на обладателях самых здоровых легких это сказывалось потом в течение некоторого времени. Мост к югу от Кремля был до такой степени нагрет раскаленной атмосферой и падавшими на него головнями, что загорался каждое мгновение, хотя гвардия и в частности саперы считали для себя вопросом чести спасение этого моста. Я оставался там с генералами гвардейских частей и адъютантами императора; нам пришлось оставаться под огненным градом, чтобы поддержать энергию людей, боровшихся с огнем. Более минуты нельзя было оставаться на одном месте; меховые шапки гренадеров тлели на их головах" [91].
  
  Произошло это погодное явление в то время, когда во французской армии начала рушиться дисциплина, и французские солдаты не гвардейских частей сами (по неосторожности) стали становиться виновниками новых пожаров [92]. Так охваченная беспорядком и безвластием Москва, в конце концов, оказалась обречена на полное уничтожение огнем, - единственную стихию, которой можно было компенсировать глупую и нерасчетливую сдачу богатств и запасов не эвакуированного города Наполеону, чтобы не позволить ему зазимовать в России. Н.Ф. Дубровиным было опубликовано пространное донесение Св. Правительствующему Синоду директорского товарища Московской Синодальной типографии титулярного советника Павла Левашева [93]. Оно является подробным, связным и убедительным источником по обстановке в Москве в дни ее оставления русскими властями и наполеоновской оккупации с 31 августа по 27 сентября, - когда Павел покинул столицу под угрозой смерти от голода. В этом донесении можно найти подтверждения всему сказанному выше. Много интересного можно почерпнуть из записок и донесения министру юстиции от члена Вотчинного Департамента А.Д. Бестужева-Рюмина [94].
  
  Думается, никто вполне не предвидел последствия, а стремились только избежать упрека в непринятии мер против оставления Наполеону военных запасов. А когда пожар разгорелся до невероятия, Михаил Илларионович должен был очень хвалить себя за своевременно выдуманную им версию, не только оправдывающую горе-полководца перед царем, но делающую сознательным инициатором пожара графа Ростопчина. Характерно, что впоследствии Ростопчин утверждал, что пожар Москвы "никогда ни приуготовлен, ни устроен", после чего писал: "Я велел выпроводить из города две тысячи сто человек пожарной команды и девяносто шесть труб... Был также корпус офицеров, определенный на службу при пожарных трубах, и я не рассудил за благо оставить его для услуг Наполеона, выведши уже из города все гражданские и военные чины" [95]. В своем письме от 9 сентября московский губернатор отметил: "Я хорошо знал, что пожар неизбежен. 30000 французских разбойников да несколько тысяч русских мародеров пустились в грабеж домов" [96], и это окончательно разъясняет смысл его обращения к М.И. Кутузову, подслушанного А.П. Ермоловым 1 сентября в Филях.
  
  Клаузевиц также писал, что московский губернатор "приблизительно через неделю после начала пожара отмахивался руками и ногами от начинавшей тогда только зарождаться мысли, будто он поджег Москву. Те беспорядки, которые видел автор на улицах Москвы при прохождении арьергарда, и то обстоятельство, что столбы дыма впервые стали подниматься над окраинами города, где еще хозяйничали казаки, привели его к убеждению, что пожар Москвы являлся следствием этих беспорядков" [97].
  
  Тем не менее, Ростопчина, навлекшего на себя дополнительные подозрения собственноручным сожжением своего прекрасного имения Вороново при дальнейшем отступлении армии за Москвой, многократно (и частью справедливо, т.к. здесь было не просто бездействие, а несколько больше того) объявляли виновным за московский пожар. В том числе, стал сомневаться и Клаузевиц. Но ведь за московским губернатором спрятался Кутузов, обманывавший Ростопчина, действовавший точно так же, и фактически подстрекавший к предвиденному ими обоими пожару. Главнокомандующий должен нести ещё большую ответственность, так как с момента прибытия его армии к Москве, он стал в столице главнее Ростопчина. "Когда нога Кутузова ступила на землю московскую, тогда не воля Ростопчина, а воля Кутузова была в Москве. Не граф Федор Васильевич, а опытный наш полководец клялся сединами своими, что неприятель только по трупу его войдет в древнюю столицу... Как градоначальник, не подчиненный ещё вождю войска, граф все сделал для Москвы" [98].
  
  Увы, страшная паллиативная мера, причинив огромные убытки для России, не так уж сильно, как принято считать, сказалась на наполеоновской армии. Низкая эффективность вообще характерна для непрофессиональных, спонтанных и паллиативных мер. Судить об этом надо прежде всего с позиции оккупантов, которые должны были от неё пострадать, они же говорят следующее: "Девять десятых города горела. Но, несмотря на то, что русские сожгли много запасов, армия отыскала ещё много нетронутых и продовольствовала себя ими в избытке" [99].
  
  "Многие, не участвовавшие в этой кампании, говорят, что пожар Москвы был погибелью армии; что касается меня и многих других, то я думаю, наоборот, что русские могли бы и не поджигать города, а просто увезти с собой или побросать в Москву реку все продовольствие, опустошить край на десять лье в окружности - что было не трудно, так как часть края пустынна - и тогда нам, по прошествии двух недель, поневоле пришлось бы убраться. После пожара все ещё осталось достаточно жилищ, чтобы поместить всю армию, и даже если допустить, что все жилища сгорели - и тогда остались бы подвалы" [100].
  
  Равным чином, Клаузевиц, говоря, что "пожар Москвы был очень невыгоден для французов", основным фактором перелома в ходе военных действий называет не его, а то, что Наполеон по соотношению сил и пространств "не находился в условиях, допускающих расположение на зимних квартирах" [101]. Таким образом, ни московского пожара, ни военной деятельности Кутузова нет среди главных факторов победы России в Отечественной войне 1812 года. Эти стратегические причины были другие, и действовали без позорной и неожиданной сдачи огромного столичного города, к предотвращению которой надо было проявить толику военного таланта и гражданского мужества.
  
  Так за что же заплатили своими жизнями множество русских людей, брошенных на произвол судьбы в Москве? Стараясь ли выжить, исполняя ли, как они его понимали, патриотический долг, лежа на обочинах в крови от открытых еще бородинских ран, или просто упившись в разграбленных лавках и погребах, они погибли. Французская армия быстро начала расправы над неблагонадежным элементом и поджигателями. Приказ о расстрелах и повешениях был отдан 4 (16) сентября. В Москве появились "площади повешенных" [102].
  
  О бедствиях тысяч и тысяч бездомных, оставшихся скитаться подле брошенной столицы, мы вообще ничего не ведаем, узнавая об их существовании не от наших "народных" историков, но от французских мемуаристов. "Мужественные, энергичные, обросшие бородой лица сохраняли отпечаток глубокого, мрачного и сосредоточенного горя. У женщин в лицах видна была большая покорность судьбе, но и здесь нетрудно было угадать, какие тревоги пришлось им пережить... Мне горько было за участь стольких несчастных семейств, женщин, стариков, детей", - повествует о своей встрече с толпой бродяг близ Воскресенска Ц. Ложье [103]. Сонмище разрушенных и потерянных жизней, которые у нас принято рассматривать только в виде серенького, не заслуживающего внимания фундамента имперской и личной славы!
  
  23 сентября 1812 года, во время встречи с посланцем Наполеона, графом Ж.А. Ло де Лористоном, "безупречный" патриот Кутузов заявил о московском пожаре: "Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к Родине и готовые ради неё на самопожертвование, они гибли в горящем городе" [104]. К тому времени, поняв, что царская гроза над ним рассеялась, уцелевший фельдмаршал опять превратился в хорошо знакомого всем пафосного говоруна, неспособного, однако убрать захватчиков с русской земли силой своего оружия. Зато под ним медленно собирался гнев снизу. Начало прозревать ослепленное ура-патриотическим дурманом дворянство. В те дни с Владимирской дороги А.И. Тургеневу было отправлено следующее письмо: "Несчастная Москва в награду своей ревности, щедрости и привязанности к отечеству горит, пламя видно за 130 верст. Горе тому, кто отдал ее, велик его ответ перед Богом, пред отечеством и потомками. Сто тысяч солдат можно набрать, но того, что потеряно в Москве, того помещикам никакая сила земная возвратить не может, не говорю о пятне, о бесчестии, которое на нас падает и которое одним только совершенным разбитием, истреблением врагов загладиться может. Не оправдал Кутузов всеобщих ожиданий" [105]. Удача для главнокомандующего, что Наполеон, неправильно рассчитав силы своей кампании, без больших с его стороны военных усилий скоро покатился назад; еще одного крупного проигрыша, еще одной жертвы, дворянство, недавно безмерно поднимавшее Михаила Илларионовича на щит, могло не простить и отказаться от него.
  
  Главной деятельностью Михаила Илларионовича на победу была не военная, а политическая: правильно видя общую обстановку, и рассчитывая на скорый конец времени собственного военного позора и бессилия; он цеплялся за свое положение, искал "стрелочников", подъедал конкурентов, но всегда "подчеркивал, что резко возражает против каких либо мирных переговоров". (Речь шла о "больших" переговорах, а частные, с целью обмана противника он себе позволял). Этим главнокомандующий способствовал тому, что "в Петербурге совершенно правильно оценивали оборот, который принимала война". Здесь Кутузов был более дальновиден, чем измученный недоверием и неудачами Барклай, всего за две недели до начала французского отступления будто бы сказавший Клаузевицу, что "из всей этой истории никогда ничего путного не выйдет" [106]. Однако Михаил Илларионович был не один мудрый такой. К примеру, Ф.Ф. Винценгероде тоже писал государю: "Я с достоверностью повторяю Вашему Величеству, что неприятельская армия весьма далека от того, чтобы быть ей в хорошем положении. Наполеон обещал им мир в Москве. Если они еще будут обмануты, то сие произведет весьма дурное над ними влияние" [107].
  
  Если вдуматься, - то, что содеял с Москвой Кутузов, очень похоже на катастрофу, которую за сто лет до него принес гетманской Украине Мазепа - "ловко" приведя на её территорию сразу две враждующих армии, и подставив под осаду Карла XII Полтаву, а под разгром карательных войск Петра I гетманскую столицу город Батурин. В обоих случаях фатальный исход наступил вследствие неуемных интриг и разнузданной лжи, которые нередко решают проблемы удержания власти и благосостояния, но никогда не помогают народу и отечеству. Точно так же, как в случае с Кутузовым и Россией, на Украине давно действует шайка культурных мошенников, пытающихся лепить из Мазепы национального идола в ущерб разумным и справедливым ориентирам, за которыми не могут прятаться проходимцы. В обоих случаях последствия одни - неправильные представления о характере войн и сути патриотизма, лишнее доверие к сомнительным фигурам и отсутствие спроса с них.
  
  Посреди вихря бед Москвы, вместо свежеиспеченного генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова, отходом и спасением армии распоряжался М.Б. Барклай де Толли, не обременённый царедворческими страхами и привычный к ропоту войск. Его никто не видел отвлеченно размышляющим на неизвестных скамейках, дрожках и лавочках; есть масса свидетельств тому, где он был и что делал, в окружении своих офицеров, споро передававших приказы. "Солдаты шли уныло в рядах, генералы и офицеры по своим местам. Во время перехода войск по набережной, между кремлевскою стеною и рекою, у каменного моста, для наблюдения за порядком марша, стоял главнокомандующий 1-й армией" [108].
  
  Барклай инспектировал проход войск через город и был готов пресечь возможные беспорядки. Как вспоминал С.И. Маевский, "Через Москву шли мы под конвоем кавалерии, которая, сгустивши цепь свою, сторожила целость наших рядов и первого, вышедшего из них, должна была изрубить в куски, несмотря на чин и лицо" [109]. Эта железная дисциплина была введена им еще накануне, 1 сентября, во время кутузовских политических метаний, соблюдаясь "столь строго, что по улицам Москвы не бродило ни одного солдата, не смотря на то, что мы находились всего в двух верстах от города" [110].
  
  На следующий день "Генерал Барклай лично следил за всем... разъезжая по улицам и постам, смотря как мимо него проходили батальоны, артиллерия, парки и экипажи... Мне велено было находиться в прекрасном доме Пашкова. Каждому из нас был дан отряд казаков для того, чтобы выгонять солдат из кабаков и погребов, и не допускать их в дома. Казаки задерживали всех тех, кто нес бутылки с водками и наливками, и разбивали бутылки пиками. Благодаря этим мерам Барклаю удалось спасти войска от неминуемой гибели" [111].
  
  "Его деятельность и терпение в сей день были чрезвычайны. Восемнадцать часов сряду оставался он на коне, разослав своих адъютантов с казачьими командами по всем улицам, где проходили войска, для ускорения их марша и для сбора отсталых. Геройская неустрашимость, выказанная Барклаем перед лицом всей армии в Бородинской битве, и благоразумные меры, им принятые при отступлении наших войск через Москву, стяжали ему преданность русского воинства и уважение всей России" [112].
  
  За Москвой, как только предосторожности ослабели, из оставившей столицу армии продолжилось дезертирство, и строгие меры пришлось принять вторично. "Побеги солдат... весьма увеличились после сдачи Москвы... В один день переловили их четыре тысячи" [113]. Большую часть отставших, попрятавшихся в Москве, выловили французы: "Весь вечер и всю ночь наши патрули только и делали, что приводили нам русских солдат, которых находили в разных частях города - пожар заставлял их вылазить из своих сокровенных убежищ. Между ними было два офицера" [114]. По свидетельству фон Лоссберга, ему было поручено конвоировать в Можайск 2000 военнопленных, а всего вестфальскому корпусу их было поручено увести 4000. "Во время пятидневного марша от Москвы до этого города я увидел человеческую нужду в самом отвратительном виде. Слава Всевышнему, что эти дни миновали!" [115]. И это был только один из нескольких таких конвоев!
  
  Как видно, человеческие утраты русской армии от подмосковного паралича Кутузова и его "мудрого" отступления считались многими тысячами, как в крупной проигранной битве. Эта реальность плохо согласуется с заявленным намерением сохранить армию. Не будь Барклая и других преданных Отечеству и своему делу генералов и офицеров, армия полностью рассеялась бы после самочинного бегства за Москву ее главнокомандующего.
  
  Когда 7-го сентября возник новый тяжелый кризис доверия войск, перед готовой взбунтоваться армией опять появился не надутый героикой слухов Михаил Илларионович, а презираемый бонзами царского двора славный Барклай: "Не понимая флангового марша, и не видя перед собой неприятелей, все думали, что конечно идут переговоры о мире; даже носились слухи, будто бы российское правительство уступает Наполеону все пройденные им губернии до Днепра, с городом Смоленском, и сверх того дает вспомогательный корпус войск для истребления в Индии английских владений. По этим ли слухам, или потому, что дымящаяся в пепле Москва все ещё находилась перед глазами нашими, только общее негодование в войске и патриотический ропот в рядах воинов увеличились до того, что заставили обратить на себя внимание главного начальства. Для успокоения сынов России, огорченных потерею столицы, тот на кого более обращалось это негодование, как на производителя бесконечной ретирады и причину несметных потерь, решился явиться сам перед войсками, со спокойным челом, уверенный в правоте своей... Так главнокомандующий 1-ю армиею Барклай де Толли ездил по линиям войск и, останавливаясь перед каждым полком, говорил краткую, но сильную и ободрительную речь... Генерал один, без знаков отличия в скромном мундире, явился перед воинами и остановясь близко к ним говорил... После этого все ободрились" [116].
  
  Вот факты, о каких глухо молчит официальная, перековерканная история. Так Барклай в который раз сохранил армию для России. А где, на какой скамеечке в это время хоронился Кутузов? Понятное дело, он не испытывал желания появляться перед утратившими веру в него людьми. По свидетельству английского военного наблюдателя лорда Тирконнелла, относящемуся к 11 сентября, "Я застал всю армию недовольною тем, что оставили Москву, не дав нового сражения, и в крайнем негодовании на главнокомандующего за излишнюю осторожность его, что он не только не сражался за Москву, но и не воспользовался теми выгодами, кои под Бородино или Можайском были одержаны" [117]. Ф.В. Ростопчин, сразу растерявший свою симпатию к М.И. Кутузову, писал: "Настроение нашей армии так плохо, что я боюсь мятежа. Кутузов не показывается, он спит и ест один, возит с собой девочку, одетую козаком и предоставляет свои дела двум бездельникам. Солдаты называют его то "предателем", то "темнейшим... Интриги между генералами в полном разгаре" [118]. Глядя на все вышеизложенное, невозможно полностью списать эти слова на банальную неприязнь, как от них отмахиваются современные апологеты.
  
  Далее, сохраняя свою беспочвенную неприязнь к М.Б. Барклаю де Толли, Ф.В. Ростопчин продолжает: "Бенигсен хочет заместить Кутузова, хотя сам слишком стар для этого. Барклай посоветовал оставить Москву, чтобы забыли о том, как он бросил Смоленск. Он говорит, что надо сохранить армию. Но для чего она существует? И эта самая армия вконец распадается" [119]. Однако события подтвердили правоту мужественного Барклая, за свою честность расставшегося и с постом военного министра, и с должностью главнокомандующего имперской армией, и с безупречной военной репутацией: с Михаилом Илларионовичем во главе нечего было и думать о новом генеральном сражении с Наполеоном. "Одноглазый сатир" оконфузился хуже старика-фельдмаршала М.Ф. Каменского (тот хотя бы не создал катастрофу и не втоптал в нее сотни тысяч людей). Император Александр I, сместив Барклая и согласившись на его замену Кутузовым, грубо ошибся. Как диво, звучат упреки Александра в адрес Барклая о задержке с эвакуацией военного госпиталя в Вильне [120], разве что он понятия не имел, сколько раненых было брошено и погибло при Кутузове, при котором система помощи раненым воинам в русской армии вовсе развалилась. Равно ошибалось русское дворянское общество, возлагая все свои надежды на "русского полководца, екатерининского орла". Впрочем, с общества взятки гладки. Оно всегда было и будет не более умно, чем средний, наиболее массовый его представитель.
  
  Прозрение пришло потом: "Часто мне приходили в голову мысли о действиях Барклая де Толли; много я передумал об этом предмете, и считаю не лишним изложить собственное мое теперешнее мнение, мнение старика... я подвиг униженного Барклая де Толли ставлю выше подвига под Ватерлоо, прославленного Веллингтона". Перебирая затем имена русских генералов, вспоминая добрым словом Дохтурова, Милорадовича, Витгенштейна, Костенецкого, ни одного слова о Кутузове, кроме того, что он "едва мог удержаться под Бородином" ветеран Митаревский не произносит. В других фрагментах своих мемуаров он сухо называет фельдмаршала "мудрым". О причинах подлых слухов против Барклая Митаревский говорит: "Все толки происходили, по моему мнению, от сильно развитого патриотизма" [121]. И мы ведь знаем, кто на ура-патриотизме истово спекулировал, но ни армию от французской картечи, ни Москву от пожара и оккупации, спасать оказался не годен.
  
  То, что русская армия, выйдя из Москвы, была в сильно дезорганизованном состоянии, подтверждается массой других источников. "Барклай де Толли говорит, что наше отступление не отличалось устройством; и действительно, уступка Москвы без боя изумила армию и как будто бы расторгла связь обычной дисциплины наших войск" [122]. "Редко останавливались обыватели в дороге, а все почти спешили к армии, ища в ней спасения... Привал не был похож на прежние, где очень редко можно было увидеть какого-нибудь мужика. Тут были всех сортов экипажи и люди, особенно по сторонам дороги; мужики стояли не по линиям корпусов, а бродили везде, выпрашивая сенца для лошадей, а часто и сухарей для себя, потому что, второпях, многие не успели захватить и самого необходимого" [123]. Не соверши Наполеон в гипнозе от Москвы крупную ошибку, ударь он немедленно силой французских войск в обход столицы, эта масса русских солдат и беженцев была бы опрокинута с ужаснейшими потерями.
  
  Отдельный, неизученный вопрос составляют потери артиллерии, крупнейшие после проигранного русской армией сражения под Фридландом, которым М.И. Кутузов, при случае, всякий раз тыкал в нос Л.Л. Беннигсену.
  
  Потеря древней русской столицы "произвела на общество ошеломляющее впечатление. Общественное мнение не было подготовлено. Глухой ропот разнесся по всему государству. По словам графини Эдлинг "с минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять или оправдывать... Резко говорили о том, что престол занят государем, "прилепленным к одному только барабанному бою и солдатской амуниции"... Даже в Сибири... ожидали изменений в правлении" [124].
  
  Внутреннее и экономическое положение России, без того подорванные наполеоновскими войнами и участием в континентальной блокаде Англии, стали угрожающими. Из Москвы наполеоновские войска направились разорять центр страны. Десятитысячный неприятельский корпус продвигался по Петербургской дороге. Другой, - силой в несколько тысяч человек, - к Дмитрову. Третий пошел вперед по Владимирской дороге. Четвертый, резервный, продолжал находиться между Рузой и Можайском [125]. Им противостояли всего лишь отряды губернского ополчения, и только на Петербургском направлении - регулярные части Ф.Ф. Винценгероде. Врагом была занята вся Московская губерния, за исключением Коломенского уезда [126], в ней были сожжены более 400 сел и деревень [127]. Впрочем, к 10 сентября французские разъезды дошли до окрестностей Коломны, и местные власти сбежали из города, бросив там раненых и больных [128]. Враг приблизился к городу Покрову на полпути между Москвой и Владимиром [129].
  
  Началась эвакуация Владимира и Петербурга. "Правительство озабочивалось заблаговременно отправлением из сей столицы всего того, что в случае нашествия неприятеля могло сделаться его добычею... Приводился Кронштадт в такое положение, чтобы его можно было защищать зимою... Император Александр, призвав к себе английского посла, лорда Кэткарта, предложил ему отослать в Англию все наши военные суда... что и было исполнено... Беспрестанно возникали вести об опасности, будто бы угрожавшей Петербургу" [130]. "Все послы, кроме английского, оставили Россию" [131]. Увеличились случаи коллаборационизма, бунтарские крестьянские настроения. Жертвами крестьянских отрядов, групп и шаек часто становились не только французские мародеры и фуражиры, но русские помещики и казаки, тоже частенько мародерствовавшие. Наполеон получил вожделенную возможность для склонения царя к миру, и не его вина, но одна из немногих заслуг упрямого Александра I, что она не реализовалась.
  
  Все было гораздо хуже, чем представляется советской и современной историографией (подумаешь, сдали точку на карте, пусть даже и большой город). Бонапарт отнюдь не так пассивно, как это принято считать, сидел в Москве. Никто ничего наперед не знал, раскачивания страны и потрясенного духа её народа в сентябре-октябре 1812 года были опасны для самого её существования.
  
  Конечно, мы никогда не узнаем, какие решения на Бородинском поле, по дороге к Москве и в Филях принял бы тот же М.Б. Барклай де Толли, будь он главнокомандующим, откажись, наконец, Кутузов, подобно М.Ф. Каменскому, во благо интересов родной России от своего высокого поста, занимать который был некомпетентен. Не узнаем и о том, что случилось бы, будь Барклай способен поступить "с горбатым по горбатому", - ударить Кутузова его же оружием интриги, склонив к военному совету, а после высказаться за подмосковный бой, или больше - открыто возглавить своим авторитетом презирающих главкома генералов. Если бы удалось выжить из армии обанкротившегося и мятущегося Михаила Илларионовича, это возымело бы серьезнейшие, совсем не обязательно плохие последствия. В дальнейшем подобный момент не повторился, и выжитыми оказались Барклай и Беннигсен.
  
  Как иронично заметил И.П. Липранди на писания А.И. Михайловского-Данилевского, "Нет никакого сомнения, вникая в книгу, что Кутузов принял бы мнение Барклая, если бы последний, вместо того, чтобы предложить оставить Москву без боя, подал голос в пользу битвы. Так автор изображает Кутузова" [132]. Сам М.Б. Барклай де Толли подытожил трагические события кратко: "Потеря Москвы совершилась случайно и причинена обстоятельствами, коих исправление уже вышло из моей власти" [133].
  
  
  1. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 329.
  2. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Тип. Н. Греча, 1833. Письмо 6. С. 33-35.
  3. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.83.
  4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 270.
  5. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 61-62, 184.
  6. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
  7. Дохтуров Д.С. Письма Д.С. Дохтурова к его супруге во время войн 1805-1813 годов // Русский Архив. 1874. N 1. С. 1098-1099.
  8. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Тип. Н. Греча, 1833. Письмо 8. С. 50-51.
  9. Дурова Н.А. Записки кавалерист-девицы Дуровой. СПб.: Тип. т-ва "Свет", 1912. С. 53.
  10. Неизвестный автор. Воспоминания об оставлении Москвы // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 Западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского Военного Округа. 1903. С. 192.
  11. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
  12. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 09.04.2018.
  13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 274.
  14. Там же. С. 274-275.
  15. Там же. С. 275.
  16. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 358-359.
  17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 273-274.
  18. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 83-84.
  19. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 120. С. 125.
  20. Паскевич И.Ф. Из записок фельдмаршала князя Паскевича // Русский Архив. 1889. N 3. С. 413.
  21. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: "Задруга", 1912. С. 156.
  22. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 51-52.
  23. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 128. С. 139.
  24. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский архив. 1901. N 8. С. 464.
  25. Там же.
  26. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 09.04.2018.
  27. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 215.
  28. Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г.: Сборник документов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. Док. N 30. С. 46.
  29. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 74-75.
  30. Дурова Н.А. Записки кавалерист-девицы Дуровой. СПб.: Тип. т-ва "Свет", 1912. С. 52-53.
  31. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 90.
  32. Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым. СПб.: Тип. Н. Греча, 1833. Письмо 8. С. 49-50.
  33. Кольчугин Г.Н. Записки Григория Никитича Кольчугина о 1812 годе. М.: Тип. Лебедева, 1879. С. 6.
  34. Нарышкина Н.Ф. Пребывание в г. Ярославле семьи графа Ф.В. Ростопчина осенью 1812 г., по описанию Н.Ф. Нарышкиной, рожденной графини Ростопчиной // Труды Ярославской губернской учетной архивной комиссии. Книга III. Вып. 3. Ярославль.: Тип. Н.Х. Николаевой, 1912. С.7.
  35. Голицын Н.Б. Очерки военных сцен. 1812-1814. Записки князя Николая Борисовича Голицына // Русский Архив. 1884. N 4. С. 343.
  36. Бестужев-Рюмин А.Д. Записки // Русский архив. 1896. N 7. С. 367.
  37. Из журнала участника войны 1812 года Суханина // Русская Старина. Т. 149. 1912. N 3. С. 482.
  38. Струков Д.П. Воспоминание о дне 1-го сентября 1812 года на Филях под Москвою. М.: 1887. С. 13.
  39. Толычева Т. Рассказы очевидцев о 12-м годе. М., Университетская Тип., 1872. С. 52-53.
  40. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 09.04.2018.
  41. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 42.
  42. Тартаковский А.Г. Население Москвы в период французской оккупации 1812 г. // Исторические записки. 1973. Т. 92. С. 366, 368.
  43. Бестужев-Рюмин А.Д. Записки // Русский Архив. 1896. N 7. С. 376.
  44. Бородино. 1812. М.: Мысль, 1989. С. 257.
  45. Отзвук Бородинского боя. Воспоминание Д.В. Губерти // Русский Архив. 1900. N 6. С. 238.
  46. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 108. С. 115.
  47. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский архив. 1901. N 8. С. 462.
  48. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 206. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 98.
  49. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 101.
  50. Авенариус В.П. Среди врагов. Дневник юноши, очевидца войны 1812 года. СПб., Тип. М. Меркушева, 1912. С. 59-61.
  51. Там же. С. 62.
  52. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 160-161.
  53. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 50.
  54. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 56.
  55. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 102-103.
  56. Афанасьев А.К. Гибель Московского арсенала в 1812 году // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. Материалы Международной научной конференции (Москва, 8-11 октября 2012 г.). М., 2013. С. 273.
  57. Цветков С.Н. Вывоз из Москвы Государственных сокровищ в 1812 году. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1912. С. 3-4.
  58. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение 19. С. 715-716.
  59. Афанасьев А.К. Гибель Московского арсенала в 1812 году // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. Материалы Международной научной конференции (Москва, 8-11 октября 2012 г.). М., 2013. С. 268-269.
  60. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 57.
  61. Там же, Приложение 20. С. 717-718.
  62. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 84.
  63. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 270. С. 233.
  64. Там же, Примечания 5 и 6 к док. N 270. С. 233.
  65. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 114. С. 119-120.
  66. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25, 27-28.
  67. де Коленкур А. - О.Л. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Изд-во Кучково Поле, 2002. С. 153. См также: де Коленкур А. - О.Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.
  68. Пасторе А. Записки о 1812 г. // Русский Архив. 1900. N 12. С. 531.
  69. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 184-185, 188-189.
  70. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 43.
  71. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 47-48, 50, 52-53.
  72. Записки современников о 1812 годе. Граф Боволье // Русская Старина. Т. 77. 1893. N 1. С. 18.
  73. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 88-89.
  74. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 120. С. 124-125.
  75. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 48.
  76. Липранди И.П. Некоторые замечания, почерпнутые преимущественно из иностранных источников о действительных причинах гибели наполеоновых полчищ в 1812 году. СПб.: тип. Императорской академии Наук, 1855. С. 13-19.
  77. Де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 41.
  78. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 317.
  79. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25.
  80. Там же. С. 7-9, 12-13, 28-30.
  81. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 168.
  82. де Сегюр Ф.П. Пожар Москвы. М.: "Историческое знание", Вып. 2. 1912. С. 9.
  83. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 51-52.
  84. Авенариус В.П. Среди врагов. Дневник юноши, очевидца войны 1812 года. СПб., Тип. М. Меркушева, 1912. С. 61.
  85. Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Ч. 1. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1897. С. 96.
  86. Там же. Ч. 2. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1898. С. 195.
  87. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 219-220.
  88. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 56-57.
  89. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 21, 38.
  90. Шмидт Г. Виновники пожара Москвы в 1812 г. Рига,: 1912. С. 81.
  91. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.
  92. Шмидт Г. Виновники пожара Москвы в 1812 г. Рига,: 1912. С. 74-75.
  93. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 202. С. 279-287.
  94. Бестужев-Рюмин А.Д. Записки // Русский Архив. 1896. N 7. С. 342-385.
  95. Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы. М.: Университетская тип., 1823. С. 12, 19.
  96. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский архив. 1901. N 8. С. 468.
  97. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 106.
  98. Глинка С.Н. Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхода 1812 до половины 1815 года. СПб.: Тип. Императорской Российской академии, 1837. С. 39.
  99. Де ла Флиз. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 38.
  100. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 7.
  101. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 108-109.
  102. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 25-26.
  103. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 192-194.
  104. Листовки Отечественной войны 1812 года. Сб. документов. М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1962. С. 47.
  105. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 148. С. 178.
  106. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 109-110.
  107. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 118. С. 124.
  108. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 74.
  109. Маевский С.И. Мой век, или История генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8. С. 143.
  110. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: "Задруга", 1912. С. 155.
  111. Там же.
  112. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 275-276.
  113. Михайловский-Данилевский А.И. Записки // Исторический вестник. 1890. N 10. С. 153-154.
  114. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 17.
  115. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 58.
  116. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 77-78.
  117. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 154. С. 196-197.
  118. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский архив. 1901. N 8. С. 468.
  119. Там же.
  120. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 12. С. 474.
  121. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 105-108.
  122. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 274.
  123. Митаревский Н.Е. Нашествие неприятеля на Россию. Рассказы об Отечественной войне 1812 года. М.: Тип. Ф. Иогансона, 1878. С. 87.
  124. Довнар-Запольский М.В. Война 1812 года и современное ей русское общество. Казань.: Тип. И.Н. Харитонова, 1912. С. 9.
  125. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 531. С. 431.
  126. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С.89.
  127. Довнар-Запольский М.В. Война 1812 года и современное ей русское общество. Казань.: Тип. И.Н. Харитонова, 1912. С. 6.
  128. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 325, 326, 389. С. 270, 306.
  129. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 09.04.2018.
  130. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 298-299.
  131. Марченко В.Р. Автобиографическая записка государственного секретаря Василия Романовича Марченки. 1782-1838 // Русская Старина. Т. 85. 1896. N 3. С. 500.
  132. Липранди И.П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 г. Собрание статей. СПб.: Тип. Э. Арнгольда. 1867. С. 102.
  133. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 32. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 42.
  
  
  ГЛАВА 8. Неожиданный личный триумф Кутузова, присвоение им общей стратегической идеи Беннигсена, плана Толя и устранение конкурентов.
  
  8.1. Тарутинский манёвр.
  
  Документы за 2-3 сентября 1812 года показывают, что М.И. Кутузов не принимал участия в обеспечении чрезвычайно опасного для русской армии отвода войск за Москву, и при её штабе не находился. Армия, без преувеличения, действовала и сохранялась по-своему, а её главнокомандующий "переживал" за её сохранение где-то далече.
  
  После стычки с Ф.В. Ростопчиным на Яузском мосту Михаил Илларионович будто исчезает, и единственная информация о его занятиях и местонахождении в последующие двое суток опирается на скупые строки князя А.Б. Голицына, состоявшего при нем в ординарцах. Они мало что описывают и быстро переходят на три дня вперед - к Подольску. Именно в них появляется "знаменитое" сидение Кутузова на скамейке у большой Рязанской дороги, живописанное А.И. Михайловским-Данилевским.
  
  Из определенных вещей А.Б. Голицын говорит о главнокомандующем следующее: "во все время его проезда до моста никто его не видел и он ни от кого не получал ни единого донесения" [1]. После сухой и нелицеприятной встречи с Ростопчиным Кутузов до самой Коломенской (?) заставы проезжал через "движение народа, смешанного с войском", где в беспорядках "ломали кабаки и лавки". Он воочию мог наблюдать полное падение дисциплины и начало дезертирства, но ничего для наведения порядка не сделал, что в изложении Голицына замаскировано фразой "но все тут же приведено в порядок (?) и город очищался понемногу" [2]. Видимо, нервы у Михаила Илларионовича не выдержали, - он решил, что видит крах вверенной ему армии, в смятении бежав под тяжким грузом вины куда глаза глядят. Его сидение на пресловутой скамье с получением сведений от Милорадовича и отдачей русской армии приказов, кроме слов ординарца, подтверждается лишь ссылкой на полковника Я.А. Потемкина, будто бы прибывшего к М.И. Кутузову с донесением "о выговоренных условиях" перемирия с Мюратом [3].
  
  Имеются также записки Н.Б. Голицына, - младшего брата А.Б. Голицына, который, по его утверждениям, присоединился к кавалькаде главнокомандующего недалеко от Смоленской заставы, и проследовал с ней через Москву. По этим запискам, встреча между М.И. Кутузовым и Ф.В. Ростопчиным была не на Яузском мосту, а у Коломенской заставы, хотя по тексту видно, что автор сам не знает точно: "Застава! Но какая? Говорят, Коломенская". О пресловутой скамейке он не говорит вообще ничего. В остальном Н.Б. Голицын подтверждает уединение Михаила Илларионовича: "непрерываемые тишина и молчание царствовали в продолжение нашего таинственного шествия, которого цель и направление не были никому известны" [4]. Опять речь идет о форменном бегстве, ибо не пристало так уходить главнокомандующему.
  
  Чтобы узнать, куда именно направил свои стопы Михаил Илларионович, вернемся к сохранившимся военным документам, анализ которых был начат при освещении событий, произошедших после завершения официальной части Филевского совета. Судя по ним, сбрасывание Кутузовым с себя бремени командования и его уход от основной армии на Владимирскую дорогу с потерей связи между командующим и его штабом, является самой настоящей правдой.
  
  В "диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 2 сентября 1812 г. Для перехода к деревне Панки" (ныне в составе г. Люберцы), составлявшейся уже перед рассветом 2-го числа и подписанной А.П. Ермоловым, четко определено: "армии выступают в три часа пополуночи по рязанской дороге" [5]. Т.е. главнокомандующий М.И. Кутузов, двигаясь к Коломенской (Рязанской) заставе, должен был следовать в гуще главных корпусов своей армии. Однако, это было не так, - в этом случае не получилось бы никакого инкогнито. Вспомним, что до этого момента, по большинству известных данных, Михаил Илларионович стремился отступить по Владимирской (Нижегородской) дороге, куда 1 сентября переадресовал уже подходящие к Москве полки А.А. Клейнмихеля и Д.И. Лобанова-Ростовского [6]. Приказание "двинуться со своим отрядом на дорогу, ведущую из Москвы во Владимир", отданное им рано утром 2 сентября отряду Ф.Ф. Винценгероде, к тому времени усиленному егерским, Изюмским гусарским и Лейб-гвардии казачьим полками, подтверждают не только командир отряда, чьи письма цитировались выше, но и его заместитель А.Х. Бенкендорф [7].
  
  Согласно журналу военных действий за 2 сентября, армия, воспользовавшись согласием, вырванным у полководца непосредственно перед составлением диспозиции, "взяла направление по рязанской дороге", тогда как главнокомандующий М.И. Кутузов, не участвуя в хитростях Милорадовича против врага, "отделил отряд из кавалерии и некоторой части пехоты по Нижегородской дороге" [8]. Напрашивается предположение, что рядом с этим отрядом, а не с армией, он сам и отступал. Кстати, Семеновский гвардейский полк, которым впоследствии командовал вышеупомянутый Я.А. Потемкин, из Москвы вышел не Коломенской, а Владимирской заставой. Соответственно, скамейка-лавочка, где будто бы примостился главнокомандующий, историческими материалами полка "устанавливается" на Владимирскую дорогу, а не Рязанскую, куда "тянут" Кутузова А.Б. Голицын с А.И. Михайловским-Данилевским, и куда выходила большая часть русских войск [9].
  
  По результатам исследований московского историка XIX века А.Н. Попова, главнокомандующий действительно выбрался из Москвы не через Коломенскую, а через Рогожскую (Владимирскую) заставу, и приснопамятная лавочка для фельдмаршальских посиделок находилась у старообрядческого Рогожского кладбища. Хотя А.Н. Попов не уточняет, где именно, - надо полагать, что она была с северной стороны, т.е. у Владимирского (Нижегородского) тракта [10].
  
  В эти дни никто из генералов и офицеров не упоминает Михаила Илларионовича. "Я никакого точного повеления не получил от главнокомандующего, - пишет царю Ф.Ф. Винценгероде, и уже к концу своего доклада в Петербург от 4 сентября уточняет: "Сейчас я получил приложенное здесь письмо от главнокомандующего" [11], что позволяет понять: с утра 2-го по вечер 4-го сентября известий от М.И. Кутузова у Фердинанда Федоровича не было. Совершенно иссякает поток текущих распоряжений Кутузова по административной и материальной частям, где он всегда был силён. "Хитрый лис севера" в это время занимался не требующими присутствия в гуще войск делами: как-то предписал эвакуировать Серпухов "Окою, сколько можно далее, хотя и до самой Волги", а резервным полкам - следовать на Владимир, "куда и армия с Рязанской дороги поворачивает" [12], будучи уверенным, что именно туда пойдёт русская армия. Да только армия туда не пошла. По всему видно, что М.И. Кутузов не очень серьезно воспринял свою финальную уступку, вырванную у него генералами в ночь с 1 на 2 сентября: для облегчения опасного марша через город переходить Москву не одной, а двумя дорогами, - на Владимир и на Рязань. В результате он оказался вслед за своей застрявшей мыслью на владимирском направлении, а его штаб под руководством М.Б. Барклая де Толли и А.П. Ермолова с основной частью войск - на рязанском.
  
  Прикрывая очередную несуразицу, царские и советские апологетические историки снова напустили на эту странную картину поведения Кутузова туман "военной тайны": "совершенно очевидно, что все эти распоряжения он делал с целью дезориентации противника". Во Владимире Кутузов яко бы "решил сосредоточить свои резервы" [13]. Это как? Чтобы армия и ее резервы оказались по разные стороны от занятой противником Москвы?
  
  Глупых комментариев для затемнения истины оказалось мало, и вновь наблюдаются признаки настоящего (конечно же, из лучших патриотических побуждений!) исторического подлога. Перепроверка исходящих бумаг главкома по "Подробному журналу исходящих бумаг Собственной канцелярии Главнокомандующего Соединенными Армиями Генерал-фельдмаршала Князя Кутузова-Смоленского" 1912 года издания, показывает, что приказаний М.И. Кутузова о следовании войск на Владимирскую дорогу было ещё больше, чем вошло в советское издание его документов и материалов. Так, отдельным предписанием N 88 туда был направлен 9-й пехотный полк из Завидова. Предписанием N 92 туда же направлялись конвойные партии французских пленных. Предписание N 95 в адрес М.А. Милорадовича звучит не так, как документ N 265 в издании 1954 года (знаки препинания!) Становятся ясно видимым стремление Кутузова иметь непрерывную коммуникацию с Владимирской дорогой из того положения, в котором 3 сентября оказалась на дневке разобщенная и усталая русская армия. Он так понимает дальнейшее движение войск, что арьергард Милорадовича должен оказаться на левом фланге этой дороги, а правый (северный) фланг быть прикрыт отрядом Ф.Ф. Винценгероде. Т.е. в его видении, вся русская армия должна была повернуть к Владимиру [14].
  
  По всей вероятности, впечатление от своего общения с М.И. Кутузовым излагает в письме от 3 сентября Ф.В. Ростопчин: "Кутузов - старая упрямая баба. Завтра он намерен расположиться на Владимирской дороге, не зная зачем. Уже не знают, откуда добывать муки. В Калуге есть большие запасы, но они достанутся неприятелю" [15]. Совпадение выведанных Федором Васильевичем намерений полководца и кутузовских документов - налицо. Тут уже не важно, через какую заставу Михаил Илларионович выбрался из Москвы, а важно, в какую сторону продолжал идти и пытался тащить войска.
  
  Из воспоминаний Н.И. Андреева видно то же самое: к Владимиру 1 сентября были отправлены обозы полков 27-й пехотной дивизии Неверовского, и поворот армии на Рязань, а затем на Подольск был для находившихся на Владимирской дороге офицеров полной неожиданностью. "Я был послан по дороге Владимирской отыскать обоз наш и 49-го полка, взять фуры и, нагрузив их в магазине в Москве, доставить в полки. Верст за 20 от Москвы нашел я обоз и на рассвете был в Москве. Там ожидало меня новое зрелище. Магазин был заперт, караула нет, армии я не нашел; куда пошла, мне неизвестно" [16].
  
  Как это понимать? Неужели М.И. Кутузов для вящей "дезориентации противника" хотел отделить свою армию не только от резервов, но и от обозов? Ясно, что никакой речи не может идти о том, будто план маневра созрел в голове главнокомандующего еще в Филях. Вместо этого умилительного допущения апологетических историков мы видим многочисленные указания на то, что армия направилась по Рязанской дороге в его отсутствие, а согласие очутившегося в хвосте событий полководца на производство начатого маневра не могло произойти ранее 4 сентября. Со всех сторон Михаилу Илларионовичу повторяют и повторяют доводы о гибельности продолжения отступления на Владимир, которые все никак не входят в его упрямую, дважды простреленную голову. Он приносит своей продолжающейся по инерции деятельностью немалый вред, разобщая войска и отправляя по Нижегородской дороге всех, кто попадался ему на глаза и ждал от него приказаний.
  
  При этом напирающих на военную тайну и забывающих о свидетельствах ответственных современников историков не заботит, что вскоре Михаил Илларионович уже просит Лобанова-Ростовского отправленные ко Владимиру полки "направить поспешнее на Коломну и Серпухов" [17], и тут же многократно отписывает, кому не надо, о "своём" плане перевода армии на Калужскую дорогу. Так, все подробно было отписано им в адрес Ф.Ф. Винценгероде, заботой которого было прикрытие Клина, Твери и Ярославля [18]. Наоборот, в сем письме советские историки поднимают эти слова Кутузова курсивом, вынуждая к замечанию: позвольте, господа и товарищи, надо остановиться на чём-то одном, - или на военной тайне, или на ярком примере отсутствия таковой (с наличием какой-то другой причины). Между тем, из текста указанного письма, датированного 3 сентября 1812 года, следует ещё одно, историками не примеченное: в момент его написания при полководце не было ни карты, ни обычных штабных помощников. В нём содержится грубая географическая ошибка: город Подольск находится на Тульской, а не Калужской дороге, как означено [19]. К тому же язык этого распоряжения - не типичный для Михаила Илларионовича язык. Легко представить, как его набрасывал кто-то из офицеров, как только стало возможным подписать лист у главнокомандующего. Так соответствует ли действительности его датировка?
  
  Интересно, что те же "подслеповатые" историки по своей педантичности заметили, что одно из кутузовских предписаний, - генерал-майору Н.А. Ушакову о переходе из Серпухова на Владимирскую дорогу от 2 сентября 1812 года, - записано в журнале исходящих бумаг дважды, и второй раз - 3 сентября [20]. Это говорит о том, о том, что почта М.И. Кутузова регистрировалась и отправлялась скопом, не раньше прибытия отступающей армии в с. Панки. Но как мы знаем от Д.Н. Болговского, главнокомандующий был им разыскан и, стало быть, вернулся к войскам не 3-го в Панках, а 4-го сентября у Боровского перевоза через Москву-реку, где войска задержались на много часов по причине скопления у перевоза большого количества беженцев и обозов с ранеными. (Кстати, чего бы это генералу Милорадовичу капитана Болговского на поиски Кутузова посылать, если с ним ранее была связь "на лавочке" через полковника Потемкина?)
  
  В том числе упомянутое предписание Михаила Илларионовича от 3 сентября в адрес Ф.Ф. Винценгероде, являющееся в руках ортодоксов главным доказательством принадлежности уму М.И. Кутузова Тарутинского маневра в обход Москвы на юго-запад, шло адресату как-то медленно. Расстояние от Жилино в Люберцах (откуда оно значится отправленным) до Тарасовки за Мытищами, где его поздним вечером 4-го сентября к своей радости получил Фердинанд Федорович, составляет менее 40 км. Справедливее предположить, что оно было отправлено курьером после полудня 4-го сентября, от Боровского перевоза.
  
  В тот же день 4 сентября, в крытой коляске (от глаз подальше), главкома увидел артиллерийский офицер И.Т. Радожицкий. Кутузов обратил внимание на обратное движение его батареи, не нашедшей себе надежного моста через речку, и это первое личное свидетельство того, что Михаил Илларионович вновь, все еще слегка смущенный, появился начал интересоваться делами вверенной ему армии [21].
  
  Наконец, сравнение мемуаров И.Т. Радожицкого и "Записок" А.П. Ермолова позволяет точно установить момент, когда М.И. Кутузов возобновил полноценный контакт со своим штабом. Продолжая свой рассказ о событиях 4 сентября, Радожицкий повествует: "Только что расположились мы на биваках, как вдруг раздался ужасный взрыв порохового погреба в городе: этот удар потряс все окрестности, и эхо страшным грохотом передало его во все концы горизонта" [22]. Ермолов же пишет: "Итак, армия прошла наконец Москву. Недалеко за городом нашел я князя Кутузова и доложил о переданном мною повелении его генералу Милорадовичу. Вскоре затем были слышны в Москве два взрыва и обнаружился большой пожар" [23].
  
  Поскольку речь идет все о том же приказе Милорадовичу, отданном Кутузовым поздно вечером 1 сентября, после окончания Филевского совета, с донесением об исполнении которого Михаила Илларионовича разыскивал и вышеупомянутый Болговский [24], а 2-го и 3-го числа мощных взрывов в городе не было, - вывод очевиден. Вслед за командиром арьергарда, начальник штаба 1-й Западной армии отыскал командующего всеми армиями после его отсутствия, - ближе к середине дня 4 сентября. Теперь хотя-бы Ермолов и Милорадович знали, где Кутузов, куда обращаться с докладами и за приказаниями.
  
  Возможно, ещё один человек, - майор В.И. Левенштерн под утро 3 сентября проходил мимо М.И. Кутузова, но тот был в этот момент... спящим: "Когда стемнело, мы продолжали наш зловещий марш и нагнали Кутузова в Панках, на Рязанской дороге, где все уже были погружены в глубокий сон. Барклай и Милорадович бодрствовали. Кутузов мог положиться на них" [25]. Колонна Левенштерна пошла дальше своей дорогой, а Михаил Илларионович, проснувшись, - какой-то своей, где и проблуждал ещё сутки. Но по дневникам И.П. Липранди, где упоминаются и Болговский, и Потемкин, и коляска (генерала Д.С. Дохтурова), корректируется, что известие о ночевке блудного главкома было получено уже за Панками, в деревне Боровской, в час пополуночи 4 сентября, так что В.И. Левенштерн, скорее всего, ошибся. Как можно толковать письма Ф.В. Ростопчина, 3-го сентября М.И. Кутузов, находился севернее Панок, ближе к Владимирскому тракту, откуда и явился к Боровскому перевозу.
  
  Отрывок из дневника И.П. Липранди, опубликованный А.Г. Тартаковским, многое ставит на свои места. Выясняется, что связь потерявшегося полководца с армией была восстановлена через штаб 6-го пехотного корпуса Д.С. Дохтурова, офицеры которого узнали, что он рядом ночует. Оттуда и явился к нему Д.Н. Болговский, и там же был Потемкин (оба вызвались ехать "вперед в Рязань для закупок необходимых припасов") [26]. Они-то, выехав 4 сентября в свой вояж, либо будучи посланы Д.С. Дохтуровым, натолкнулись на упавшего духом главнокомандующего и сообщили ему новости, после чего командир корпуса усадил Михаила Илларионовича в свою коляску и послал уведомление о месте его пребывания в штаб армии.
  
  Итак, в ночь с 3 на 4 сентября "заблудившийся" в стороне Владимирского тракта фельдмаршал наконец-то перешел на Рязанскую дорогу, по какой причине пути его и штаба 6-го корпуса генерала Дохтурова пересеклись в деревне Боровской. В свой собственный штаб он попал еще позднее. Поэтому вернее будет предположить, что в датировке исходящих распоряжений использовались вчерашние числа, а для заполнения журнала исходящих бумаг, когда полководец снова встретился со своей канцелярией, - ещё не закрытые, не подытоженные новой датой страницы (примитивная фальсификация, оправдывающая отсутствие "полководца"). Так и возникли "доказательства" раннего возникновения стратегического замысла М.И. Кутузова, в те дни, когда эта идея в его голове ещё не обитала. Сам же Михаил Илларионович "ожил" лишь после сочинения им рапорта императору Александру I о причинах оставления Москвы.
  
  Легко можно убедиться, что в "Подробном журнале исходящих бумаг Собственной канцелярии Главнокомандующего Соединенными Армиями Генерал-фельдмаршала Князя Кутузова-Смоленского в 1812 году" за 3-е сентября значатся только его распоряжения о направлении различных отрядов ко Владимиру, и вообще нет никакого письма в адрес Ф.Ф. Винценгероде. Это можно понять: появившись 4-го сентября, оно ушло моментально, потому что о переменах движения главной армии требовалось уведомить прикрывающие Петербург, Тверь и Ярославль войска. Зато 4-го числа в журнале записано не требующее срочности распоряжение начальнику рязанского ополчения генерал-майору Измайлову с указанием движения "предпринимаемого армиею на Тульскую дорогу" [27].
  
  По всем данным, утверждение знаменитого маневра в его общей, но все еще несовершенной форме, случилось не 3-го, а 4-го сентября, и рапорт царю от 4 сентября является первым документом возвратившегося к командованию М.И. Кутузова; документом чрезвычайно показательным и интересным. С одной стороны, в нем содержатся писания по-кутузовски бессодержательные и бессовестные. Кутузов очередной раз преувеличивает расстройство и ослабление армии после Бородина, уверяя самодержца, что не мог он никак "отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы" [28]. Надо же, он, оказывается, столицу от пожара уберечь хотел! Затем Михаил Илларионович, как уже цитировалось выше, лжёт царю об успешной эвакуации города: "из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества как казённые, так и частные вывезены и ни один дворянин в ней не остался".
  
  Далее полководец вновь заверяет: "Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы, собрав мои войски, твердою ногою могу ожидать неприятеля". И тут же пишет пакость на Барклая, который как раз-то и собрал "его войски": "Впрочем Ваше императорское величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и тем расстроенным совершенно состоянием войск в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему величеству обстоятельнее положение наших дел" [29]. Можно не сомневаться, что посланный с этим рапортом в Петербург доверенный полковник был тщательно мотивирован и проинструктирован. Ложь, которую он подтвердил царю, отчасти искупалась тем, что Кутузов, как дальновидный дипломат и политик, просил его всячески отговаривать Александра от заключения мира с Наполеоном [30].
  
  В этом же рапорте, - подобно тому, как в аналогичном рапорте самодержцу от 23 августа о выборе позиции для боя при Бородине, кратко излагались позиционные идеи К.Ф. Толя, - впервые освещается новая для Кутузова идея движения армии на Тульскую дорогу: "Делаю я движение на Тульской дороге. Сие приведет меня в состояние защищать город Тулу... и Брянск... начиная с дорог Тульской и Калужской, партиями моими буду пересекать всю линию неприятельскую, растянутую от Смоленска до Москвы... надеюсь принудить его оставить Москву и переменить всю операционную линию" [31].
  
  Мысль о фланговом маневре тут выглядит более сырой и робкой, чем в письме, которое он будто бы ещё 3-го числа отправил для Ф.Ф. Винценгероде (сам маневр короче и дополняется малоэффективным предположением о действиях партизан в направлении Смоленска издалека, с Тульской дороги). Увенчивает эти предположения Кутузова откровенная стратегическая глупость: для чего после захвата Москвы Наполеоном было менять операционную линию? Чтобы разорить войной ещё пару губерний русского государства? Это понимал в Филях Барклай, а потому не предлагал "беженцу" Кутузову никакого маневра. В сложившихся условиях фланговый маневр должен был служить другой цели: не дать Наполеону изменить операционную линию и пойти на юг, удавить его голодом в уже разоренных губерниях и погнать обратно по тому же пути. Но этого Михаил Илларионович пока не понимает.
  
  А.Ф. Мишо де Боретур, в своих пояснениях, данных государю 8 сентября, тоже не акцентировал внимание на этих планах главнокомандующего. Он также ничего не написал о них А.И. Михайловскому-Данилевскому в своем известном письме от 30 июля 1819 года [32]. Но эта формулировка совпадает с речением А.П. Ермолова, упомянутым при разборе результатов филевского совета. Затем, именно в этот день 4 сентября Ермоловым указано на принятие решения произвести маневр, сделанное по настоянию Л.Л. Беннигсена [33].
  
  Как видно, мысль ещё не была ни обдумана прописавшим её Кутузовым, ни оценена по достоинству его посланцем Мишо. Но лучше уж такой план, чем никакого. С ним у Михаила Илларионовича была надежда оправдаться, поэтому он на него и согласился. Главное, - армия (не его стараниями) прошла критическую точку и не развалилась! Момент, когда генералы вырвали согласие у главнокомандующего, и был моментом рождения маневра. Произошло то же самое, что после банкротства отступательной стратегии М.И. Кутузова под Рущуком и Слободзеей.
  
  Точно так же, как и в 1811 году на Дунае, М.И. Кутузов находит в себе силы подавить охватившие его меланхолию и растерянность. Он возобновляет свое слежение за порядком в армии, вслед за Барклаем принимая ещё более жесткие, даже жесточайшие, включая повешение и забивание насмерть шпицрутенами, меры по наведению военной дисциплины. Первые же его приказы по армии, записанные датами 3-4 сентября, гласят: "Генерал-лейтенанту Гессе дается власть всякого мародера, которого бы нашел в сопротивлении, расстрелять на месте". "Отбывших без позволения... по возвращении к команде наистрожайше наказывать" [34].
  
  Это есть типичная психологическая картина, - наподобие повторных расправ над стрельцами срочно вернувшимся из-за границы Петром I. А выбалтывание военных планов адресатам, коих это не должно было касаться, преследует цель поднять своё полководческое реноме, закатившееся куда-то под плинтус. Зачем "военная тайна" была сообщена Винценгероде, объясняется его связями при дворе и последним предложением из письма Кутузова: "Я возлагаю на ваше превосходительство делать необходимые донесения государю императору, чтобы разуверить его в тех ложных сообщениях, которые могли дойти до Петербурга" [35]. Ему было очень важно, чтобы ничто не перечило насквозь лживому рапорту о причинах оставления Москвы, отправленному царю 4 сентября.
  
  Но кто же снабдил Михаила Илларионовича военно-стратегическими идеями и тем помог ему сочинить спасительные отписки? Прав ли в своем скупом сообщении А.П. Ермолов? Об этих обстоятельствах убедительно рассказывает Л.Л. Беннигсен: "3 (15) сентября, после перехода нашего через Москву, генерал Ермолов, с большим вниманием следивший на военном совете за моими возражениями против сдачи Москвы и за сделанными мною предложениями, прибыл ко мне и убеждал отправиться к князю Кутузову и настаивать на том, чтобы наша армия перешла, как я предлагал уже, на Калужскую дорогу. Я ответил ему, что я и теперь стою за необходимость этого движения и готов немедленно идти к князю Кутузову и убеждать его исполнить оное. Вместе с тем, я просил Ермолова поддерживать мои настояния перед князем Кутузовым. Сенатор Ланской, исполнявший обязанности генерала интенданта всех действующих армий и опасавшийся лишиться всех продовольственных запасов, направленных им на Калужскую дорогу, обратился ко мне с такой же просьбой... Князь Кутузов тогда, наконец, решился на это движение, избавившее нас от затруднительного и критического положения, в котором мы находились после сражения при Бородине и после сдачи Москвы" [36]. Как раз после достижения между собой этой договоренности, генералы начали своего главкома искать; для продолжения линейного отступления на Рязань он был им не нужен. Возможно, даже существовали надежды, что Михаил Илларионович психологически развалится, как М.Ф. Каменский, и удастся от него избавиться; но отчетливое осознание пользы, утрачиваемой отечеством, оказалось сильнее недоброжелательства и личных обид.
  
  Мемуары Л.Л. Беннигсена о 1812 годе, написанные в форме писем к его другу, генералу А.Б. Фоку, впервые были обнаружены и опубликованы П. Майковым в начале XX века при содействии А.Н. Куропаткина. Они не были известны М.И. Богдановичу, предполагавшему, что ключевую роль в убеждении М.И. Кутузова на знаменитый маневр сыграл К.Ф. Толь. Ошибка не такая уж и большая, ибо полковник Толь, исполняющий обязанности генерала-квартирмейстера, без сомнения, присоединился к этой группе генералов. Изложенные обстоятельства хорошо подтверждаются документами из сборника материалов и документов М.И. Кутузова. Подтверждаются они и введенными в оборот А.Г. Тартаковским обрывками дневниковых записей Д.М. Волконского и И.П. Липранди:
  
  В описании И.П. Липранди "В 4 часа (4 сентября) обер-квартирмейстеры были потребованы. Когда мы собрались, то... каждый начал писать с диктовки диспозицию: диктовал полковник Хоментовский, но едва он продиктовал: "в 11 часов вечера сего дня армия выступает левым флангом...", - вошел полковник Толь, спросил диспозицию, посмотрел... взял из рук капитана Брозина перо и, сделав какую-то поправку, отдал диспозицию полковнику Хоментовскому, который и продолжал; "на Бронницу, отправив за три часа квартиргеров для принятия позиции, которым и собраться при резервной артиллерии. Тяжести" - с этим словом вошел генерал Коновницын, приказал остановить дальнейшую диктовку. За ним вошел Толь и взял из рук Хоментовского диспозицию, приказал ему отобрать от нас те, которые мы уже начали писать, а нам, не разъезжаясь, велел ожидать... Через час нас вновь позвали, и Хоментовский начал: "В час ночи пополуночи 5 сентября 6-й и 5-й корпуса выступают левым флангом вверх по правому берегу Пахры через Жеребятово в Домодово. Колонна эта состоит под начальством генерала от инфантерии Дохтурова", далее говорилось о других корпусах, долженствовавших следовать по тому же направлению... В продолжении диктовки этой длинной диспозиции Толь несколько раз, а Коновницын один раз входили в сарай, где мы писали, и беспрерывно что-то исправляли в диспозиции. Коновницын казался спокойным, но Толь бесновался и дерзко относился к Хоментовскому, сказав даже: "да Вы и читаете-то плохо". По окончании диспозиции, когда Толь скрепил каждому из нас, мы отправились к своим местам. Прелести Рязани, где мы думали себя переодеть, исчезли... Когда я принес к корпусному командиру диспозицию, он и никто из бывших не ожидал перемены пути. Бологовской тотчас подал карту, и мы увидели, что это направление на Подольск" [37].
  
  Мы видим картину происходящего в квартирмейстерском сарае, пока в безвестном доме деревни Боровской, достойном почитания куда больше, чем филевская изба, генералы Беннигсен, Ермолов, Дохтуров, Ланской, Коновницын (присоединившийся к этой группе, потому что был ярым противником отступления от Москвы) и генерал-квартирмейстер Толь ведут с М.И. Кутузовым настоятельно необходимое согласование. Это решение стало внезапным для большинства корпусных командиров; но отнюдь не потому, что оно, как это представляет себе ортодоксальная историческая традиция, загодя возникло в скрытном уме главнокомандующего (в этом случае не стоило терять командование, а диспозицию должно было написать заранее, не устраивая нервозное действо и меняя ее на ходу). Поэтому не заслуживает доверия свидетельство А. И. Михайловского-Данилевского, который на основании своей прикосновенности к секретной переписке Кутузова важно заявил: "На движение... на Калужскую дорогу согласились 3-го сентября поутру, и я был одним из первых, который о сем узнал" [38]. Оно не подтверждается документально. В нем верно лишь то, что 3 сентября М.И. Кутузов удостоверился в марше армии на Рязань и решился перейти с Владимирской дороги (где оказался в изоляции) на Рязанскую, будучи готовым ради восстановления своего авторитета над войсками, расстаться с поползновениями продолжить отступление на Владимир. Там-то, после его ночевки у Боровского перевоза развернулись вышеописанные события, направившие армию далее на Подольск.
  
  Инициативу Л.Л. Беннигсена подтверждает и Д.М. Волконский в своей дневниковой записи от 4 сентября, где после описания горестей этого дня значится: "Не менее Бенигсен делает планы стратегических движений". Только на следующий день 5 сентября, в полном соответствии с выявленной нами хронологией событий, Волконский приводит "Намерение главнокомандующего отрезать часть неприятеля и все его сношения с Польшею и соединиться с Чичаговым и Тормасовым" (он отписался императору и начинает проявлять свой военный интеллект). В отношении Михаила Илларионовича чувствуется разочарование за слабость и лукавство (Дмитрий Михайлович просится на службу, но определенного ответа не получает), и 6 сентября он пишет, что "решился объясниться с князем Кутузовым, пришел к нему и объявил, что я намерен ехать к дяде в Тульскую деревню Ясную Поляну" [39]. Кутузов обещает Волконскому корпус, но, конечно же, не дает, изображая, что это не в его власти. Ему не нужен отставной генерал-лейтенант со связями в Петербурге. Вдруг Волконский встанет на сторону его соперников? И полезный для русской армии человек уезжает прочь.
  
  Разумеется, полная перемена мнения неспособного к крутым и ответственным поворотам Кутузова произошла не 4 сентября, когда генералы решительно приступили к нему со своими просьбами и советами, а он был вынужден уступить, и не 5-го, когда он сам начал говорить о новом перспективном движении, а позже. В этом не оставляет сомнения фраза Л.Л. Беннигсена, которой он заканчивает описание обстоятельств принятия важнейшего решения: "здесь, в Пахре, прибыл к нам адъютант государя императора полковник Чернышев" [40].
  
  Происходит следующее. Михаил Илларионович, решив главнейшую для себя задачу - сочинения оправданий царю, и восстановив в своих руках бразды командования армией, в свойственной его мышлению манере пытается "накласть" на настырных генералов, и принять решение "на все превратности войны". Русская армия с Владимирского направления уже необратимо ушла и пошла на Рязанское, однако мнение о необходимости перевести ее на Калужское направление всё ещё кажется главкому слишком радикальным. Поэтому, решившись идти на Тульскую дорогу, он пытается притормозить события, рассчитывая на следующий день 5 сентября дать армии отдых: "Завтрашнего числа имеет армия роздых в ныне занимаемой ею позиции, по правому берегу реки Москвы, при Боровском перевозе". Но, видимо, Кутузова поторапливают, и, проявив в Москве малодушие, он вынужден ускоряться, идя на очередные уступки. К вечеру того же дня 4 сентября появляется диспозиция А.П. Ермолова 1-й и 2-й западным армиям на 5 сентября 1812 года к переходу на Тульскую дорогу. М.И. Кутузов подписывает предписание командующему арьергардом генералу М.А. Милорадовичу о прикрытии флангового марша армии, а на следующий день - приказ о проведении обманных маневров на Рязанской дороге [41].
  
  Затем Кутузов, по своему кунктаторскому характеру, хочет остановиться у Подольска, и даёт своим квартирмейстерам указание о рекогносцировке там позиции, одновременно предписывая Ермолову выделить казаков для их прикрытия [42]. "Здесь без всякой надобности князь Кутузов пробыл двое суток, не переходя на калужскую дорогу, не от того, чтобы уверен он был, что неприятель не может предупредить его (внимание: опять искажение в тексте издания 1991 года!) За одну сию ошибку неприятель сделал две грубейшие. Удержанный в Москве грабежом и пьянством, он имел в виду одну отступающую нашу армию и ни о чем не заботился. По медленности движения нашего из Москвы, он правым берегом Москвы-реки мог предупредить нас на переправе, или по крайней мере отбросить нас на Рязань, преграждая все прочие пути" [43].
  
  Задержка на Тульской дороге дала пристально наблюдавшему за действиями русского командования Клаузевицу повод думать, что "эта дорога и была первоначальной целью флангового марша, и лишь после того, как старый главнокомандующий увидел, что дела идут так хорошо, он дал себя убедить предпринять третий марш до Старой Калужской дороги, так как на Тульской мы задержались на целый день" [44]. Действительно, эта мысль Клаузевица хорошо подтверждается документами.
  
  Только 6-го числа, выказывая своё раздражение тем, что своевременное сосредоточение армии у Подольска срывается, проведя в шесть часов пополудни совещание с командирами частей 2-го и 4-го корпусов, Кутузов высказывает своё определенное решение о продолжении скрытного флангового марша армии на Калужскую дорогу. Об этом своём намерении он в тот же вечер рапортует царю с донесением об успехе "фальшивого движения" к Подольску и вновь заверяя: "Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать дать мне сражение, которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю" [45]. Как обычно, обещаний он не выполнил и сражения не дал, и русская армия оказалась избавлена от новых, неизбежных при таком безобразном главкоме чудовищных потерь.
  
  Легко угадать, что усеченное корпусное совещание (с присутствием отнюдь не командующих и начальников штабов, ранее высказывавших похожие предположения, но командиров и офицеров отдельных корпусов) было созвано для того, чтобы Михаил Илларионович мог объявить на нем наконец-то вполне усвоенные им Толевские, Беннигсеновские и Ермоловские стратегические планы, присвоив их авторство себе. Вслед за этим будто разрывается канцелярская бомба - помимо донесения Александру I из канцелярии Кутузова вылетает целый бумажный поток.
  
  В восемь часов пополудни 6 сентября, арьергарду Милорадовича отправляется приказание об отступлении к Подольску, и безо всякой секретности, чуть ли не торжествующе излагается, что "армия имеет в предмете выиграть ещё Калугскую дорогу и потом действовать на коммуникации неприятеля, то есть на Можайскую дорогу". Там же указывается расположение отделенных войск Раевского [46]. Автор текста приказания - полковник Толь, безумно радостный от того, что наконец-то полностью победила его точка зрения, спешащий закрепить окончательный военный поворот. Но мы понимаем, "скрытный" Кутузов его избыточный текст одобрил (знайте меня, гениального).
  
  Перемещалось это письмо дорогами, по которым рыскали французские авангарды и фуражиры. Именно на них, при объезде Москвы был взят французами в плен министр финансов России Д.А. Гурьев. Другие письма, из которых совершенно понятно становится, куда движется русская армия, в тот же день отправляются П.Н. Каверину, Д.И. Лобанову-Ростовскому, П.В. Чичагову [47]. Никаких мер засекретить хотя-бы расположение Главной квартиры в них не принимается. Неудивительно, что осведомленнейший А.П. Ермолов, в отличие от последующих консервативных и верноподданных, царских и советских певцов славы, мало знающих подлинные законы войны, в то время действовал "не переставая признавать главную квартиру врагом всякой тайны" [48]. Наполеоновские маршалы и генералы, однако, действительно оказались не на высоте и потеряли русскую армию, неправильно интерпретировав появление русских отрядов у Подольска. Лишь 13 сентября они вновь отыскали русских в Красной Пахре, что привело к очередному "храброму отходу" Михаила Илларионовича к Тарутино.
  
  Окончательно "гениализованная" версия об авторстве Кутузова в обманном фланговом движении, получившем название Тарутинского маневра, излагается в журнале военных действий, в записях с 4 по 8 сентября (т.е. оформилась к 8 сентября), приводимых в шеститомнике документов Кутузова по копии из ЦГВИА [49]. Как заполнялся в те суровые времена журнал военных действий, справедливо считавшийся не только военным, но и политическим документом (император обязал каждые 10 дней направлять его копию в Петербург), можно судить по эпизоду, документально зафиксированному в записях за 5 декабря 1812 года: "Проходя мимо фельдмаршала князя Смоленского, трижды "ура" возвестило радость каждого воина". Но указ Александра I о присвоении М.И. Кутузову этого титула появился в Санкт-Петербурге 6 декабря, и должен был еще дойти к армии [50].
  
  Толкущиеся вокруг гениальности своего идола советская и современная российская историография поразительно слепы к явному факту, что началось все с повторной рекогносцировки А.П. Ермоловым и К.Ф. Толем Филевской позиции, проведенной перед военным советом 1 сентября 1812 года. Все основные элементы стратегической идеи, - фланговый марш с неожиданным для зачарованного Москвой Наполеона прикрытием Калужского направления, с перпендикулярной постановкой армии к коммуникациям противника, первыми предложили генерал Л.Л. Беннигсен и полковник К.Ф. Толь. Они сделали это не в приватных разговорах "между прочим", а на полномочном военном совете в Филях, соединяя рекомендуемый ими маневр с возможностью дачи московского сражения.
  
  Эта идея, вполне соответствующая основным принципам стратегии того времени, начинала рождаться ещё раньше, до Бородинского сражения, как альтернативный способ защитить столицу, ограничив продвижение врага к ней перехватом французских коммуникаций. Начальный импульс мысли принадлежал рассудительному М.Б. Барклаю де Толли, который, однако, долго не определялся с направлением маневра, полагая в большой опасности Петербург, а затем был лишен возможности принять решение. О том же думал Л.Л. Беннигсен. Об этом беспокоились А.П. Ермолов, К.Ф. Толь, В.С. Ланской и говорил Клаузевиц: "При прохождении через Москву автор с волнением ждал разрешения вопроса, по какой дороге мы направимся... Для него было приятной неожиданностью, когда он увидал, что, по крайней мере, отступали не в прямом направлении на Владимир, а свернули вправо на Рязань... Нередко на эту тему беседовали между собою и молодые офицеры Генерального штаба. Таким образом, если этот вопрос и не был разработан до полной ясности, то, по крайней мере, был обсужден во всех подробностях" [51].
  
  Гениализованная роль М.И. Кутузова в принятии оказавшегося судьбоносным решения, является панегирическими выдумками А.И. Михайловского-Данилевского; хотя никто не может отнять у Михаила Илларионовича той заслуги, что он нашел силы преодолеть свой индивидуалистический характер, согласившись с правильным стратегическим подходом. К.Ф. Толь благосклонно молчал. Яркий ореол Кутузова создал для него немало выгод, он сделал одну из лучших служебных карьер по итогам Отечественной войны, в 1826 году став генералом от инфантерии, затем - графом и крупным имперским чиновником - управляющим путями сообщения и публичными зданиями. Помалкивал и А.П. Ермолов, лишь к концу жизни оставив свои несравненно более правдивые записки. М.Б. Барклай де Толли и Л.Л. Беннигсен умерли соответственно в 1818 и 1826 годах.
  
  Кто только впоследствии не приписывал себе идею оказавшегося блестящим по результатам маневра, в том числе, не имевшие к нему отношения М.С. Вистицкий, Ж.Б. Кроссар и А.Ф. Мишо де Боретур. Теперь "ларчик открылся", и мы ясно понимаем весь круг претендентов и основания их причастности. Так, фактически начал маневр М.Б. Барклай де Толли, твердо проведя армию через Москву на Рязанскую дорогу, не оглядываясь на покинувшего армию главнокомандующего. Ж.Б. Кроссар участвовал в рекогносцировке 1 сентября вместе с А.П. Ермоловым и К.Ф. Толем; генерал-майор М.С. Вистицкий был непосредственным начальником Толя и вместе с А.И. Михайловским-Данилевским вел журнал военных действий во время Отечественной войны, куда, в том числе, были записаны мнения, высказанные в Филях. О том, что А.Ф. Мишо де Боретур был доверенным лицом Кутузова, указывалось выше. Оскорбленный в Филях Л.Л. Беннигсен изначально был правильного мнения, поэтому к нему пришел А.П. Ермолов, исчерпав средства убеждения Барклая на более радикальный разворот войск. За начальником штаба 1-й армии наверняка стоял К.Ф. Толь, толкавший его к Леонтию Леонтьевичу, потому что после Дорогобужа был в плохих отношениях с М.Б. Барклаем де Толли. Был в таком повороте и прямой интерес начальника интендантского управления армии В.С. Ланского, который иначе просто не мог обеспечить всем необходимым русские войска.
  
  Мы понимаем также, почему русские генералы, ведущую роль среди которых сыграла пара Ермолов-Беннигсен, достигнув согласия о дальнейшем направлении армии, солидарно "набросились" на изловленного и выданного им Дохтуровым Михаила Илларионовича, которому одному принадлежало право отдать через голову Барклая такой приказ. Самому же Кутузову понадобилось шесть дней, чтобы осознать продуктивность идеи, и ещё втрое более, чтобы воплотить ее в жизнь, - с генералитетом, который только таких распоряжений и добивался. В дальнейшей истории Тарутинского манёвра, мы имеем подтверждение тому, какова была натура Михаила Илларионовича. Кутузову мало было того, что как главнокомандующему, ему принадлежала главнейшая роль в одобрении или непринятии тех или иных решений, весь процесс их появления и разработки он норовил присвоить себе. Не будь такой завистливости и гипертрофированной конкуренции за внимание царя - не было бы затемнено его полководческое величие.
  
  Трижды справедлив Карл фон Клаузевиц, указавший: "замысел перехода на Калужскую дорогу, по поводу которого впоследствии так шумели и который в теории военного искусства получил оценку высочайшего достижения, не возник внезапно в голове полководца или кого-либо из его советников наподобие того, как Минерва родилась из головы Юпитера. Вообще мы всегда были убеждены, что идеи на войне большей частью так просты и доступны, что нахождение этих идей отнюдь не составляет заслуги полководца. Умение выбрать из представленных пяти или шести идей именно ту, которая даст наилучший результат, может основываться только на проницательности, быстро охватывающей и оценивающей множество смутно воспринимаемых отношений и при помощи одной интуиции мгновенно принимающей решение, - вот это свойство скорее может считаться основной добродетелью полководца, но это нечто совершенно отличное от изобретательского дарования. Но главное - это трудность выполнения. На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно. Орудие войны походит на машину с огромным трением... Опасность и напряжение, вот те стихии, в которых на войне действует разум. Об этих стихиях ничего не знают кабинетные работники. Отсюда получается, что... даже для того, чтобы оказаться не ниже уровня посредственности, требуется недюжинная сила. После этого признания мы полагаем, что нимало не преуменьшим заслуг командования русской армией утверждением, что мысль продолжать отступление не назад, а в сторону, сама по себе ещё не представляет большой заслуги, и она была переоценена писателями" [52].
  
  Итак, наконец-то, "со времени только уступления Москвы во власть неприятеля, открывается система стратегических действий" русской армии [53]. Вопрос об участии в этих действиях М.Б. Барклая де Толли решается положительно, вопреки начавшему кочевать по "патриотической" литературе эмоциональному и необоснованному мнению из первоначальных записок Д.П. Бутурлина, будто бы он "никогда ничего другого не знал, как идти прямо назад... чтобы не быть отрезанным от Камчатки" [54]. Это не Барклай, но сам главнокомандующий М.И. Кутузов был в хвосте событий, но после трагического промедления все же рассудил к лучшему, и при неожиданном для Ермолова бездействии Наполеона, оказался способен возглавить движение. Уже на следующий день после совещания с генералами и офицерами корпусов, 7-го сентября, Кутузов развивает бурную деятельность, предписывая остановить эвакуацию Тульского оружейного завода, упорядочивая свой штаб, а заодно лишая реальной власти своего главного теперь соперника Бенигсена, фактически отдав его полномочия дежурному генералу П.П. Коновницыну, делает массу других распоряжений [55].
  
  Около 8 сентября документально обнаруживается его возросший интерес к партизанскому движению. Михаил Илларионович велит генерал-майору И.С. Дорохову разведать Можайскую дорогу и учинить на французов нападение у Перхушково, "стараясь наиболее истреблять парки неприятельские" [56]. Ливень главкомовских приказов не идёт ни в какое сравнение с унылым, по капельке, затишьем 2-3 сентября. Наконец, как последний штрих, следует уведомление Владимирскому гражданскому губернатору А.Н. Супоневу: "Покорно прошу курьеров, едущих из С.-Петербурга к его сиятельству князю Кутузову, направлять на Старую Калужскую дорогу, где получат известие о том, где армия будет находиться" [57].
  
  Такое течение событий естественным образом разрешает недоумения В.С. Норова и многих других, размышлявших: "Военная слава Кутузова в 1812 году основана на превосходном его движении с Рязанской на старую Калужскую дорогу... но, кажется, что, для достижения сей цели, ему следовало бы идти кратчайшим путем, и не теряя времени, прямо на Калужскую дорогу, послав через Москву один арьергард для маскирования сего движения; но мы видели, что вся наша армия, оставя позицию при Филях, вступила в Москву, целый день тянулась через обширную сию столицу, покинув в ней множество раненых, отсталых и мародеров, вышла в Коломенскую заставу, следовала по Рязанской дороге до Боровского перевоза и потом уже, повернув через Подольск, вышла к Красной Пахре на Калужскую дорогу. К счастию, Наполеон несколько дней не знал о направлении нашей армии" [58].
  
  9 сентября армия прибыла в Красную Пахру - в деревню на реке того же названия, в 35 верстах от Москвы на Старой Калужской дороге, где было предположено остановиться [59]. Это решение диктовалось усталостью и начавшимися перебоями в снабжении армии, потерявшей свою крупнейшую тыловую базу, и Кутузов в этот день предписывает В.С. Ланскому доставить сто тысяч подков для перековки лошадей, и начать проведение реквизиций продовольствия у крестьян, выделив ему для этой цели команды фуражиров [60].
  
  10 сентября до Михаила Илларионовича докатилась "пилюля" от императора, - прибыл посланный из Петербурга флигель-адъютант Александра I, полковник А.И. Чернышев с царским планом продолжения войны, не вполне соответствовавшим единоличным амбициям Михаила Илларионовича. Кутузов, который уже отдалил от себя А.П. Тормасова и П.В. Чичагова, довел до каления Барклая, спровадил Д.М. Волконского и принялся за уничтожение Л.Л. Беннигсена, был вынужден дать задний ход. Безуспешно попытавшись прикрыться тем же Беннигсеном, который не дал ему возможности юлить, согласившись с царскими предложениями [61], главнокомандующий тоже согласился с доводами Чернышева употреблять 3-ю и Дунайскую армии соединенными против дальних коммуникаций Наполеона и его возможной попытки создать крупную группировку войск в районе Минск-Борисов-Смоленск для обеспечения своих путей подвоза. Соединенные армии вручались адмиралу П.В. Чичагову. Генерал А.П. Тормасов был вызван в главную армию, чтобы заместить утрату П.И. Багратиона. Это был выдающийся для своего времени военный план, должный увенчаться Березинской стратегической операцией, который консервативные и ура-патриотические историки пытаются либо проигнорировать, либо опорочить, если уж не удается приписать его М.И. Кутузову.
  
  Напомним, что по свидетельству Д.М. Волконского, Михаил Илларионович 5 сентября собирался притянуть к себе 3-ю Западную и Дунайскую армии для возмещения огромных потерь и перерезания коммуникаций Наполеона значительно ближе к Москве. На следующий день 6 сентября он частично передумывает, и вызывает к себе уже одну Дунайскую армию П.В. Чичагова. Конечно, в намерения М.И. Кутузова не входило вручать заметную власть в руки адмирала, - его конкурента и недоброжелателя со времен Бухареста. Поэтому следует видеть изрядную неискренность новоиспеченного фельдмаршала в его рапорте царю от 10 сентября о принятии к исполнению полученного плана военных действий, в котором он усматривает лишь "малое различие" со своими собственными распоряжениями [62].
  
  В тот момент уступчивого фельдмаршала больше интересовало отсутствие императорских выводов по его собственной светлейшей личности за позорную и неподготовленную сдачу Москвы. Полковник Чернышев поскакал дальше в Дунайскую армию, а Кутузов, должно быть, крестился, что ему удалось убедить царского флигель-адъютанта в том, что "хотя взятие Москвы произвело везде и во всех большое впечатление, однако же оно взятыми предварительно мерами о вывозе почти всего из города не столь улучшило бедственное положение неприятеля, чтоб он бы мог здесь держаться долго и отнять у нас надежду его уничтожить, ежели не сделают ещё здесь важных ошибок до соединения сил наших в его тылу" [63]. На таких шкурно обусловленных выводах русская сторона могла сделать тяжелейшую стратегическую ошибку и проиграть войну, если бы Наполеон своей бесхозяйственностью не способствовал утрате огромных московских трофеев.
  
  Адъютант Барклая, будущий генерал Левенштерн в связи с прибытием в армию Чернышева вспоминает, что командующий 1-й армией был глубоко возмущен: "Нет, вскричал он, - недостойно так обманывать своего монарха! Видели вы Чернышева?" (Барклай прочел официальную реляцию о Бородинской битве, привезенную флигель-адъютантом). Но Чернышев был плотно взят в оборот лицами из ближайшего окружения Кутузова, запершись с Н.Д. Кудашевым, и встретиться с ним ни Барклаю, ни Левенштерну не удалось [64].
  
  Эти кутузовские интриги стали прологом к их безобразной вспышке в Тарутинском лагере. И была причина! 10 сентября Кабинет Министров Российской империи принял постановление "О необходимости дать указание М.И. Кутузову представить протокол военного совета в Филях", в котором говорилось: "Комитет гг. министров... имел рассуждение, что донесения генерал-фельдмаршала князя Голенищева-Кутузова как от 29 прошедшего августа, так и последнее, Комитету сообщенное, из коих первым предваряет он об отступлении армии из позиции под Бородиным, а вторым извещает о неожиданном допущении неприятеля в Москву без всякого сопротивления, не представляют той определительности и полного изображения причин, кои в делах столь величайшей важности необходимы" [65]. Генерал-фельдмаршалу (он только 9-го числа объявил по армиям о присвоении ему высшего чина) грозило серьёзное разбирательство по поводу начавшего вскрываться обмана высших властей империи.
  
  Пока происходили эти незаметные и важные события, а флигель-адъютант - глаз царя, наскоро инспектировал русскую армию и намерения её главкома, Михаил Илларионович и большая часть вверенной ему армии продолжали находиться в Красной Пахре. Это оттуда он 11 сентября, опасаясь Чернышева, повторно послал Александру I пространное донесение об успехе своего обходного манёвра, который, в соответствии со своим упирающимся мышлением, считал оконченным [66].
  
  Вскоре после А.И. Чернышева в Красную Пахру прибыла английская военная миссия в составе генерала Р.Т. Вильсона и лорда Тирконнелла в сопровождении генерал-адъютанта П.М. Волконского. Сэр Роберт Томас Вильсон, известный как последовательный критик М.И. Кутузова, судя по его донесению императору Александру от 13 (25) сентября, поначалу был настроен к главнокомандующему вполне уважительно и миролюбиво. Бородино он считал русской победой (хотя бы потому, что там удалось устоять против атак Наполеона), отказ от повторного оборонительного сражения перед Москвой, - оправданным, а провизию в Москве - истребленной. Вильсон отмечает только, что "Принятая заранее решимость могла бы уменьшить несколько значительных потерь при уступлении Москвы", считая, что это "случилось там от недостатка в распоряжениях и от колеблемости в совете" [67]. Он быстро улавливает крупные несогласия и соперничество между главными генералами русской армии и пишет Александру I: "Я употреблю все возможные старания для содействия к примирению и на всякий случай к удалению явной вражды". Его глаз начинает замечать недостатки командования и плохое состояние армии: "Я с сокрушением должен представить В.В., что то же нерадение, которое от Смоленска подвергало вашу армию опасности, и до сих пор продолжается. Я признаюсь, что когда смотрю на сие бранное ополчение, построенное в ордер баталию, то в победе не сомневаюсь, но когда вижу оное на походе, то трепещу за его безопасность" [68].
  
  Первое представление, сделанное Р.Т. Вильсоном и поддержанное П.М. Волконским, было об улучшении состояния мостов и дорог для облегчения отступления армии; "чтобы никакой поход не предпринимался без особого отряда, составленного из одного офицера с 20 пионерами, расставленными на каждом мосту по дороге". В то же время, в интересах укрепления единоначалия, английский генерал не ходатайствовал за М.Б. Барклая де Толли, но, сознавая важность организации партизанских налетов на противника, просил царя о возвращении команды и доверия к генералу М.И. Платову, скомпрометированному неудачными и грабительскими действиями своих казаков при оставлении Москвы. Он с симпатией отзывается о русской армии и русских, обещает Александру I "и впредь доносить обо всем, что мне покажется полезным для службы В.В." [69]. Все это не укладывается в ныне предлагаемый читателям, убогий образ Р.Т. Вильсона, как человека, которому не жалко было русской крови, соблюдавшего только британские интересы, а заодно озадачивает: почему по дорожной и мостовой части своевременно о не распорядился русский фельдмаршал, имевший прекрасное инженерное образование? Сочувствие и симпатию в адрес России и русских выказывал в своих письмах и донесениях лорд Тирконнелл.
  
  В контексте изложения можно отметить, что благодаря игнорируемому историками свидетельству Р.Т. Вильсона, мы имеем очередное подтверждение: Л.Л. Беннигсену "обязаны мы движением на Калужскую дорогу после падения Москвы, движение, которым спасена империя" [70].
  
  С 12-го (24) сентября в направлении Пахры стали появляться отряды французской армии. По Калужской дороге на Десну двигался корпус Бессьера, от Подольска приближался Мюрат. Беннигсен предлагал главнокомандующему "стойко ожидать" нападения [71]. Барклай "единственно помышлял о непременном уничтожении неприятеля", считая, что нужно укрепиться в Красной Пахре с двумя третями армии, а остальную часть отрядить "для пресечения неприятелю всякого сообщения со Смоленском и Витебском". Отступать далее от Москвы, пусть и по Калужской дороге, Барклай, по его собственным словам, не предполагал [72]. Кутузов колебался. Только недавно, 4-го и 6-го числа он обещал царю "принудить неприятеля оставить Москву" и дать ему сражение, "которого на выгодном местоположении равных успехов, как при Бородине, я ожидаю" [73]. Очередное уклонение от боя в Петербурге могли вообще никак не понять, а он все ещё не столько вредил противнику на Можайской дороге, сколько цеплялся корпусом Раевского за Подольскую (Тульскую), пытаясь понять, какой стороной пойдет на него Наполеон.
  
  Опасаясь обхода противника со стороны Подольска, Михаил Илларионович отдаёт распоряжения М.А. Милорадовичу, Н.Н. Раевскому, Остерману-Толстому и Паскевичу атаковать противника до его сосредоточения. Основное распоряжение от 12 сентября в адрес Милорадовича подписывает Л.Л. Беннигсен. Но из приказания Кутузова об отправке на помощь Милорадовичу 4-го пехотного и 2-го кавалерийского корпусов хорошо видно, что за спиной Леонтия Леонтьевича прячется сам главнокомандующий (если бой будет проигран, - то вина "инициатора" Беннигсена, а он мудро придвигал подкрепления). Затем, тревожась, Кутузов своим личным предписанием наказывает Милорадовичу избегать боя с крупными силами противника. Беннигсен, вероятно вспылив, вообще отменяет атаку, чтобы не обнаруживать бессмысленно главные силы русской армии [74].
  
  Возникшая "непонятка" (что мог подумать Милорадович, получив такой комплект приказов?) кое-как разъясняется К.Ф. Толем: "так как вам не велено атаковать, а полагают, что вы можете быть атакованным, то и приказано 4-му корпусу и 2-му кавалерийскому быть готовым на ваше подкрепление, буде вы будете атакованы" (!) При этом Толю пришлось писать дважды, потому что в своём первом сообщении он снова сослался на Л.Л. Бенигсена, Милорадович же потребовал разъяснения от главкома, которое и было дано уже в полночь с 12 на 13 сентября лишенным отдыха Толем [75].
  
  На следующий день всё повторилось, уже без участия Бенигсена. Игра в "наступалки-отменялки" была сыграна с участием Коновницына. Примерно то же самое произошло 15-16 сентября. "Три раза приказания были отданы и три раза отменены" [76]. По итогу этого "бродячего цирка" новое сражение заглохло, не начавшись. Прав оказался М.Б. Барклай де Толли, утверждавший, что серьезных сил противника на правом фланге армии нет, и требовавший, вместо толкотни, организации правильной разведки боем к Москве и посылки сильных отрядов на Можайск. То, что происходило вместо этого, выглядело со стороны главнокомандующего Кутузова и его штаба непрофессионально, да и просто постыдно. Это был явно не суворовский стиль руководства войсками, безобразная новелла типа: "каждый генерал, офицер и солдат должен беситься, не зная свой маневр". Попытка отразить очередное, и на этот раз мифическое наступление Наполеона выглядела так неуклюже, что Барклай не удержался от язвительного замечания в своих воспоминаниях: "неприятель был столь неучтив, что не умел ценить наше к нему уважение: он нас не атаковал" [77].
  
  Весьма интересно описание Д.П. Бутурлина, ставшего очевидцем совещания командующих армиями в Красной Пахре, повествующее, как М.И. Кутузов лицемерно согласился с резким мнением эмоционально давящего на присутствующих Л.Л. Беннигсена дать сражение, после чего последовала отмена данных к бою распоряжений и путаница в приказах. Свойственный Михаилу Илларионовичу стиль уходов от прямого конфликта, красивых и вкрадчивых заверений, плетущихся интриг и тайных обратных движений, сам того не желая, Бутурлин изложил великолепно. Так главнокомандующий эффективно добивался своих целей, но... продолжая вносить нестройность и смущение в армию [78].
  
  По итогам описанной замятни Михаилу Илларионовичу переживаний от возможности ещё одной встречи с Бонапартом хватило. Оставаться на Пахре было признано опасным. Ещё 14 (26) сентября последовало предварительное распоряжение Кутузова о переходе армии на новые позиции (конечно, не вперёд, а назад, и потому подписанное П.П. Коновницыным) [79]. Мотивировалось оно тем, что "в 15-ти верстах от деревни Мочинской, где Чириковская дорога соединяется с большою", найдена лучшая позиция [80]. Сентябрьские обещания Михаила Илларионовича Александру I быстрее освободить Москву, оказались таким же враньем, как и ранее раздаваемые им уверения Ф.В. Ростопчину не допустить врага в столицу.
  
  После описания подобных перипетий становятся более понятными негативные отзывы русских генералов о М.И. Кутузове, вроде слов Ермолова о его низком малодушии, неодолимом интриганстве и любви к "рабственным похвалам льстецов" [81] (эта характеристика разделялась Дохтуровым); Милорадовича о том, что Михаил Илларионович "был человек подлого нрава" [82]; Раевского, считавшего генерал-фельдмаршала "невеликой птицей" в ряду прочих, "бездарнейшим из вождей" и говорившего, что это не он, а "провидение спасало отечество", а о кампании 1812 года "напечатали небылиц" [83], Левенштерна, полагавшего князя Смоленского умным человеком, но ломающим комедию интриганом и лжецом [84]. Вскоре к ним присоединится Р.Т. Вильсон, по мере пребывания при русской армии, обнаруживающий в методе командования Михаила Илларионовича все больше недостатков.
  
  15 (27) сентября начался переход. Уже в его ходе, после 16 сентября, было упразднено деление русских войск на 1-ю и 2-ю Западные армии. Тем самым М.Б. Барклай де Толли окончательно остался не у дел, и в самом скором времени принял решение покинуть армию, для которой так много сделал.
  
  17 (29) сентября "вдруг донес Толю подполковник Гартинг, что под Тарутиным есть позиция, на которой можно будет дать сражение и твердо ожидать неприятеля. Простое известие сие заставило Кутузова велеть продолжать ретироваться" [85]. М.И. Кутузов для виду провел совещание с Беннигсеном и Ермоловым "касательно отступления нашей армии до Тарутина". Беннигсен наоборот, предложил движение вперед, чтобы не отдавать противнику территорию и тем - источники для фуражировки. Его предложение не было принято [86].
  
  Отступление совершалось при такой плохой организации, что будь за русскими войсками "летний", собранный и не подверженный парализовавшим его успехам и раздумьям Наполеон, оно могло кончиться плохо. "Близ селения Мочи арьергард был сильно тесним неприятелем; трудная позади переправа у селения Воронова была причиною большого в войсках беспорядка, и правому флангу угрожала опасность быть отрезанным. До того странно было распределение войск арьергарда, что генерал-лейтенант Раевский, полагая иметь впереди себя всю кавалерию, не знал, что с целым корпусом пехоты и батарейною артиллериею проводил ночь, составляя собою передовые посты. Кавалерия, не завися от него, не почла нужным закрыть корпус собою, и если никаких от того не произошло последствий, то единственно потому, что арьергард должен был назавтра отойти назад" [87].
  
  Французы активизировались слишком поздно, и 21 сентября (3 октября) главные русские силы (благодаря блестяще выигранному М.А. Милорадовичем арьергардному бою с Мюратом при Спас-Купле), благополучно прибыли в Тарутино.
  
  Таким был на деле знаменитый Тарутинский маневр, продолжавшийся добрых двадцать дней, и поэтому не могущий быть отражением одной, как искра озарения пришедшей в голову русского главнокомандующего идеи. Вышеизложенное не отменяет его высокую оценку военной наукой и признанными в ней авторитетами, - Наполеоном, Жомини, Клаузевицем. То, что его удалось совершить армии, оставившей свою столицу, преодолевающей жесточайший моральный удар и начавшуюся дезорганизацию, является достижением превосходного порядка. Только надо помнить о двух вещах: что Наполеон был уже не тот, - иначе он не позволил бы противнику много дней бродить ввиду московского пожара и пепелища; и что роль Кутузова в маневре вовсе не так феерична, как то нам пытаются "продать".
  
  Как резюмировал в своем "Изображении военных действий Первой армии в 1812 году" М.Б. Барклай де Толли, "Сие движение есть важнейшее, приличнейшее к обстоятельствам из всех, совершенных со времени прибытия князя... Впрочем, несомненно, что сему городу (Москве) следовало сделаться могилой Наполеона, если б не выпустили его из Московской губернии" [88].
  
  
  1. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-учетного архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 70.
  2. Там же. С. 70-71.
  3. Там же. С. 71.
  4. Голицын Н.Б. Очерки военных сцен. 1812-1814. Записки князя Николая Борисовича Голицына // Русский Архив. 1884. N 4. С. 344.
  5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 258. С. 224.
  6. Там же. Док. NN 253, 254. С. 222.
  7. Бенкендорф А.Х. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 99, 101-102.
  8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 259. С. 225-226.
  9. Отечественная война 1812 года. Исторические материалы лейб-гвардии Семеновского полка. Полтава: Тип. Преемников Дохмана. 1912. С. 55.
  10. Попов А.Н. Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры // Русская Старина. Т. 90. 1897. N 6. С. 515.
  11. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 118. С. 123.
  12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 260, 261. С. 226, 227.
  13. Там же, коммент. N 1 к док. N 261. С. 227.
  14. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Т. 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 17.
  15. Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к супруге и дочери и заметки о 1812 годе // Русский архив. 1901. N 8. С. 464.
  16. Андреев Н.И. Воспоминания Николая Ивановича Андреева // Русский Архив. 1879. N 10. С. 194.
  17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 266. С. 230.
  18. Там же. Док. N 268. С. 231-232.
  19. Там же. С. 231.
  20. Там же, коммент. N 2 к док. N 262. С. 227.
  21. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 75.
  22. Там же. С. 76.
  23. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 207. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99.
  24. Там же. С. 205.
  25. Левенштерн В.И. От Бородина через Москву // Россия и Наполеон. Отечественная война в мемуарах, документах и художественных произведениях. М.: "Задруга", 1912. С. 156.
  26. Липранди И.П. Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Липранди И.П. Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/04.html , 09.04.2018.
  27. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Т. 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 18.
  28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 270. С. 233.
  29. Там же. С. 234.
  30. Военский К.А. Две беседы полковника Мишо с императором Александром I в 1812 году // Военский К.А. Священной памяти двенадцатый год. СПб.: Книгоиздательство "Сельского вестника", 1912. С. 173.
  31. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 270. С. 233-234.
  32. Военский К.А. Две беседы полковника Мишо с императором Александром I в 1812 году // Военский К.А. Священной памяти двенадцатый год. / СПб.: Книгоиздательство "Сельского вестника", 1912. С. 171-175.
  33. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 207-208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 99-100.
  34. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 263, 271. С. 228, 235.
  35. Там же. Док. N 268. С. 231-232.
  36. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 86.
  37. Липранди И.П. Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Липранди И.П. Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/04.html , 09.04.2018.
  38. Там же (цит. по: вступ. слово А.Г. Тартаковского).
  39. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 09.04.2018.
  40. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 87.
  41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 274, 275, 278. С. 236-238, 240.
  42. Там же. Док. N 273. С. 236.
  43. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 208. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 100.
  44. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 105.
  45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 281, 282. С. 242-243.
  46. Там же. Док. N 290. С. 248.
  47. Там же. Док. NN 283, 284, 286, 288, 289, с. 244-247.
  48. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 212. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 104.
  49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 276. С. 238-240.
  50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 555, 556. С. 545, 547.
  51. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 102-103.
  52. Там же. С. 103-104.
  53. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. с. 201.
  54. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 208.
  55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 291-295. С. 248-251.
  56. Там же. Док. N 301. С. 254.
  57. Там же. Док. N 302. С. 255.
  58. Норов В.С. Записки о походах 1812 и 1813 годов. От Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч.1. СПб.: Тип. Конрада Вингебера, 1834. С. 8-9.
  59. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 88.
  60. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 310, 35, 316. С. 254, 261.
  61. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 87.
  62. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 283, 284, 323. С. 244-245, 268-269.
  63. Там же. Док. N 322. С. 267.
  64. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 1. С. 109.
  65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 333. С. 274-275.
  66. Там же. Док. N 336. С. 277-278.
  67. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 129. С. 142.
  68. Там же. Док. N 130. С. 146-147.
  69. Там же.
  70. Там же. Док. N 182. С. 247.
  71. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 92.
  72. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 28. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 38-39.
  73. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 270, 282. С. 234, 243.
  74. Там же. Док. NN 359-362. С. 291-293.
  75. Там же. Док. N 364 и примеч. N 3 к док N 364. С. 293-294.
  76. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 30-31. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 41.
  77. Там же, изд. 1. С. 31, изд. 2. С. 42.
  78. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 213-216.
  79. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. NN 391, 393. С. 307, 308-309.
  80. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 30. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 40.
  81. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 260, 261. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 153-155.
  82. Из воспоминаний А.И. Михайловского-Данилевского // Русская Старина. 1897 N 6. С. 467.
  83. Батюшков К.Н. Сочинения. СПб.: 1887. С. 37.
  84. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 1. С. 108-109.
  85. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-учетного архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 72.
  86. Беннигсен Л.Л. Письма о войне 1812 г. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 93.
  87. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 209. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 101.
  88. Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий Первой армии в 1812 году. Донесение государю императору главнокомандующего Первою армиею, военного министра Барклая де Толли. М.: Университетская Тип., 1859. С. 28, 32. См. также: Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1812 года / рукопись Н.А. Гастфрейнда. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1912. С. 38, 42.
  
  
  8.2 М.И. Кутузов и русская армия к моменту прихода в Тарутинский лагерь. Положение в лагере. Интриги.
  
  К Тарутину М.И. Кутузов, если ориентироваться на цифры его рапортов царю от 22-23 сентября, привёл 77,9 тысяч регулярных войск (в том числе 2,4 тысячи офицеров и 7,7 тысяч рекрут) при 622 пушках и 28 казачьих полков (что составляло ещё около 14 тысяч человек). Из них "старых рядовых 52 тысячи", при надежде, что "в непродолжительном времени до 2 тысяч прибыть могут выздоровевших и мародеров, в разных губерниях пойманных". Ополченцев при ней осталось 15,5 тысяч, расписанных по регулярным полкам. К этим войскам в лагере присоединились 8 тысяч новых регулярных войск - 6 полков, сформированных генералом В.А. Русановым в Воронеже, Рязани и Тамбове [1].
  
  Тут видно, какова была нужда в опытных, обученных бойцах, на которых, из-за неумения использовать ополченцев и слабого применения в Бородинской битве казаков, пришлась львиная доля русских потерь. По позднее опубликованным данным Толя, при Бородине реально участвовало 95 тысяч русского линейного войска (83%), 7 тысяч казаков (64%) и 10 тысяч ополченцев (менее 36% от их общего числа). Если же учесть, что всего к армии за время от подготовки к Бородину до сдачи Москвы прибыло более 35 тысяч ополченцев, то процент их боевого применения падает до 28%.
  
  Видны также масштабы дезертирства при сдаче Москвы: в сравнении с цифрами Бутурлина убыло 12,7 тыс. старых солдат (65 тыс. - 52,3 тыс.) и какое-то неясное количество ополченцев, о численности которых под Москвой он не сообщил, отмахнувшись от них как от некоторого остатка. Считая по исследованным исторической наукой бородинским данным и корригируя общие потери в битве в соответствии со степенью участия в ней различных видов русского войска, обнаруживается недостача порядка тех же 12 тыс. регулярных солдат и 12 тыс. ополчения (28 тыс. ополченцев, бывших при Бородине - 15,5 тыс. расписанных по полкам = 12,5 тыс.). От Бородино до Москвы ополченцы продолжали прибывать; с учетом произведенной их росписи по полкам и 7 тыс. вновь прибывших, получается выход к цифрам Бутурлина: примерно 90 тыс. человек составила под стенами столицы русская регулярная армия вместе с казаками; и порядка 19 тыс. человек осталось в собственно ополчении. Эти "не расписанные", наиболее худо вооруженные ополченцы тоже исчезли.
  
  Таким образом, общая потеря русских войск при сдаче Москвы определяется в 31-32 тыс. убывших бойцов. Из них не более 4-5 тыс. человек можно признать как боевые потери в арьергардных боях, произошедших перед Москвой, и от нее до Тарутино. А если Кутузов включил в состав линейных солдат (подсчитанных по состоянию на 23.09.1812 г.) более 4 тысяч прибывших к армии 21.09.1812 г. "из формирования князя Лобанова из Рязани" [2], все выглядит ещё печальнее: свыше 16 тыс. убыли самых боеспособных войск и тех же 19 тыс. ополчения...
  
  Внушительные потери подтверждаются другими информированными источниками с обеих сторон. Клаузевиц оценивает численность русской армии по прохождению ею Москвы в 70 тысяч человек (минус двадцать тысяч по сравнению с "домосковной" оценкой Бутурлина) [3]. Как и последний, он мало внимания уделяет ополчению, недооценивая его численность при Бородине, и не оценивая убыль. Ф.П. де Сегюр пишет следующее: "Пять тысяч ополченцев, забытых на кремлевской площади... рассеялись по первому требованию. Дальше мы настигли провиантский обоз, конвой которого тотчас бросил оружие. Несколько тысяч русских, среди которых были и отставшие дезертиры, добровольно сдались нашему авангарду, который предоставил следующему за ним корпусу подобрать их... Та же участь постигла и неприятельских солдат в числе приблизительно десяти тысяч. Они бродили среди нас на свободе, причем некоторые из них были даже вооружены. Наши солдаты без неприязни относились к этим побежденным; им даже не приходило в голову брать их в плен... Они давали им греться у своих костров и даже позволяли принимать участие в грабеже. Когда... начальники превратили мародерство в регулярную фуражировку, было замечено большое количество отставших русских. Был отдан приказ захватить их..." [4].
  
  Можно, конечно, попытаться утверждать, что часть армии была отделена на Владимирскую дорогу и разделена на партизанские отряды, но этот довод легко парируется. К Владимиру Кутузовым были загодя направлены в основном формирующиеся и резервные полки, никак не учтенные Бутурлиным и, тем более, при Бородине. Затем сам Михаил Илларионович распорядился вернуть с Владимирского тракта резервы и боеспособные войска, оказавшиеся там после потери Москвы. Состав и время образования партизанских отрядов хорошо известны. Эти отряды никак не покрывают убыли русских войск, а ведь за период с 26.08.1812 по 22.09.1812 были и весьма значительные пополнения.
  
  Да что там говорить, если сам главнокомандующий соединенными армиями, Михаил Илларионович Кутузов, 2-3 сентября 1812 года оказался в роли такого же дезертира-мародера, отлучившегося из армии военнослужащего, каких сам денно и нощно преследовал? Ещё одно такое отступление, ещё один удар по воинскому духу - и русская армия могла растаять прежде закономерного конца наполеоновских полчищ.
  
  Фактически, за оставление столицы армия расплатилась человеческой убылью, равной потерям в крупном сражении - более 30 тысяч человек. Из них 6-8 тысяч были переловлены французами и по большей части погибли в голодном плену, остальные - разбежались. О косвенных потерях в лице брошенных в Москве многих тысяч раненых бойцов, и гораздо более серьезных, чем было принято полагать, утратах матчасти и боезапаса русской артиллерии, о доставшихся французам 100 тысячах ружей и более 1600 военных знамен, штандартов и реликвий, уже говорилось выше. Такова была плата за то, что русская армия управлялась своим командующим не как народное, а типично феодальное войско, с придворным шабашом при персоне главкома вместо нормального штаба. В 1807 году в битве под Фридландом, приведшей к подписанию Тильзитского мира, Беннигсен потерял меньше.
  
  Если такие крупные факты удавалось не замечать "народным" советским историкам, то петербургское военное ведомство и самодержец их не проигнорировали: "Князь Михайло Ларионович! По приезде генерал-адъютанта князя Волконского из доставленного вами строевого рапорта усматриваю: что наличное состояние армии... невероятным образом уменьшилось... Таковое чрезвычайное в людях уменьшение, без сомнения, произошло частию от действий военных; но не могу также не признать значительною тому причиною несоблюдение в армии строгого воинского порядка...", - написал Кутузову 8 октября Александр I. Заметил император и возникшую у полководца недостачу русских пушек, "ибо сравнивая нынешнее число оных с прежних их количеством и присовокупив к оному поступившие орудия из запасных бригад Смоленской, Брянской и Глуховской, оказывается, к крайнему сожалению, в числе оных важный недостаток" [5].
  
  Прикидывая вслед за царем и вычитая из результата скрытые Кутузовым бородинские потери (около 25 шт.), получается, что Москву не смогли пересечь еще примерно 50 русских орудий. Причины могли быть разные: поломка лафетов; продажа за шальные деньги лошадей, после чего не справлялись с транспортировкой; пьянство и дезертирство расчетов; да и вообще любые задержки в условиях, когда французский авангард уже вступил в город. Кутузова обязали подавать в Петербург более подробные сведения об армии. Он в ответ "вертелся" как мог. В частности, из цитируемого царского рескрипта видится, что главком, вместо требуемого для разбирательств протокола военного совета в Филях (который ему так и не удалось сфальсифицировать) послал в столицу журнал военных действий, записи которого вызывают подозрение в приписках.
  
  Вышеприведенные цифры, царской историографией не любимые, а советской откровенно умалчиваемые, соединённые с московскими гражданскими жертвами, ставят точку в вопросе о целесообразности отказа Кутузова защищать лицемерно обнадёженную им Москву. Отступление не привело к сохранности армии по сравнению с альтернативой сражения; и дело тут не в том, что Михаил Илларионович оставил столицу (это вполне могло произойти и по результатам битвы), а в том, как он это сделал: не дав ни армии, ни Москве минимизировать свои потери. Это была больше чем ошибка, - во всех без исключения мировых государствах и армиях такие систематические и некомпетентные действия, сопряженные с обманом населения и властей, считались, считаются и будут считаться преступлением, а малодушие и любые корыстные мотивы (в том числе фельдмаршальский жезл и 100000 рублей за фиктивную победу) - отягчающими обстоятельствами.
  
  М.И. Кутузов проиграл полководческое состязание и войну нервов с Наполеоном. Бегать от боя начал один человек, а от его слабости погибли десятки тысяч, и лишились средств и крова - неисчислимо. Такова забытая сторона "московского" вопроса, характеризующая содеянное не как стратегическую мудрость, но как акт малодушного саботажа. Разумеется, в таком никто сознаваться не собирался, ни в ходе войны, ни потом. Р.Т. Вильсон, продолжая собирать информацию, 16 (28) сентября написал: "Князь Кутузов, по мнению всех в армии, стал слишком дряхл, но он нимало не склонен оставить команду" [6], однако и в этом англичанин панацеи не видел, отдавая предпочтение Л.Л. Беннигсену перед М.Б. Барклаем де Толли и видя их неспособность работать вместе.
  
  Резкое охлаждение к М.И. Кутузову наступило со стороны Ф.В. Ростопчина, и отсутствие контакта между ними окончательно парализовало губернские провинциальные власти. Главнокомандующий отдавал распоряжения через голову губернатора, а тот упрекал его, что узнает о приказах по армии касательно Московской губернии "посторонним образом, хотя более полумесяца нахожусь при главной квартире, где наравне с армиею лишен чести видеть лицо вашей светлости. Но пребывание мое при оной я имею не по собственной воле, а по возложенным на меня Е.И.В. поручениям". При отступлении армии в Тарутинскую позицию Ф.В. Ростопчин посчитал свои функции исчерпанными: "Ваша светлость рассудя за благо оставить и Московскую губернию, так как оставили Москву, должность моя главнокомандующего с выступлением войск кончилась, и не желая ни быть без дела, ни смотреть на разорение и Калужской губернии, ни слышать целый день, что вы занимаетесь сном, отъезжаю в Ярославль и в Петербург. Желаю, как верноподанный и истинный сын отечества, чтобы вы занялись более Россиею, войсками вам вверенными и неприятелем; я же с моей стороны благодарю вас за то, что не имею нужды никому сдавать ни столицы, ни губернии, и что я не был удостоен доверенности вашей" [7].
  
  В соответствии с оборонительными позиционными и тактическими приоритетами главнокомандующего, тарутинская позиция, как и бородинская, была изрядно пересеченной, заросшей кустарником, лесом, стесненной и глубокой. Её центр защищала являвшаяся значительным препятствием река Нара, а левый фланг - впадающая в неё речка Истья. На правом фланге были мокрые овраги, устьями выходящие к Наре у деревни Троицкой, а вершинами - в облесенные высоты. В тыл уходило лесистое дефиле, по которому шла дорога, по которой армия могла отступить. У этой дороги были сосредоточены резервы, в том числе - крупный артиллерийский резерв. Так же, как и при Бородине, левый фланг, расположенный за мелкой Истьей, выглядел привлекательным для вражеского удара. Гораздо более бородинской, эту позицию решили укрепить земляными оборонительными сооружениями, внутри которых располагались батареи.
  
  По понятным причинам, Л.Л. Бенигсен сразу же попытался разбранить тарутинскую позицию, утверждая, что при ее выборе "точно так же, как и при Бородине... руководствовались теми же самыми ложными началами" [8]. Но М.И. Кутузов, поначалу споря, а затем, "не имея, что возразить на представление Беннигсена", резко оборвал его по-французски: "Вам нравилась ваша позиция под Фридландом, а я вполне доволен этой и мы на ней останемся, потому что я тут командую и отвечаю за все" [9].
  
  Дежурный пример был, мягко говоря, не особо удачный, потому что поражению под Фридландом способствовала теснота русских построений с их прижатием к естественным препятствиям, плюс удачное применение артиллерии Наполеоном (те же факторы, что недавно привели к большим русским потерям под Бородино). Зато он способствовал оскорблению Беннигсена, коего Михаилу Илларионовичу надо было теперь выдворить из своей армии. Он уже понял, что царь стерпел сдачу Москвы, а Наполеон находится в стратегическом проигрыше, и во избежание угроз со стороны Кабинета Министров и прочих критиков, принял решение давить любые несогласия. По утверждению А.Б. Голицына, очередное кутузовское хамство оказалось для Беннигсена последней каплей: "размолвка на Тарутинской позиции с Беннигсеном была причиной той непримиримой вражды между ними, которая не прекращалась до конца дней Кутузова" [10].
  
  Закрепившись под Тарутино, Кутузов объявил: "Теперь ни шагу назад!" [11]. Расположение армии этому речению главкома (уже в который раз!) не соответствовало. Если бы Наполеон приступил со своими войсками к Тарутино, контратаковать захватчиков не было ни единой возможности. Для этого надо было загодя покинуть лагерь и развернуться для боя, чтобы преодолеть невыгоды местности и войска хотя-бы не мешали друг другу. У Бонапарта же, как указывал Беннигсен, были бы прекрасные операционные линии на Москву и Малоярославец, командные позиции по высотам напротив угрожаемого русского фланга, возможности простреливать тесный русский лагерь артиллерией, маневрировать с целью охвата русского пути отступления через Леташевку [12].
  
  Невыгодность расположения постоянного лагеря армии подтверждает А.П. Ермолов: "22-го числа в армии при селении Тарутино производились земляные работы для укрепления позиции. Неприятель с жестокостию возобновил атаки против нашего авангарда; генерал Милорадович отражал их мужественно. Невозможно было уступить одного шагу, ибо позади на большое пространство к стороне лагеря продолжающая покатость оканчивалась речкою, и неприятель, овладевши возвышениями, мог видеть всякое движение в нашем лагере, а по речке расположа передовые посты, препятствовать водопою... Ощутительны были невыгоды позиции; лагерь весьма тесный, внутри него передвижение войск затруднительно, по множеству земляных изб; к левому крылу прилежащие возвышения в пользу неприятеля; отделяющий их ручей, в крутых берегах, кавалерии нашей, в случае действия на той стороне, не представлял удобного отступления. Если бы неприятель атаковал позицию, и был бы отбит повсюду, то, отступая под огнем батарей, расположенных им на возвышенном берегу речки, господствующем всею долиною, и не более как в трехстах саженях встречая нас картечью, мог остановить успехи наши. Мы, со стороны своей, впереди позиции, не имели места противоставить наши батареи... Довольно было неприятелю показать силы на Калужской дороге, которую мы слабо наблюдали, и мы оставили Тарутино" [13].
  
  Любопытно, как охарактеризовали Тарутинскую позицию члены английской военной миссии. Так, Р.Т. Вильсон в согласии с А.П. Ермоловым отметил: "Местоположение, на котором расположена российская армия, представляет большие выгоды в случае атаки неприятельской с фронта, но надобно думать, что он будет стараться маневрировать на левый наш фланг и в тыл, по дороге идущей в Боровск". Лорд Тирконнелл был более пессимистичен: "Позиция, в которой мы теперь находимся, самая ужасная" [14].
  
  "Крайне несовершенной" назвал Тарутинскую позицию вышколенный в петербургском Главном штабе новоприбывший в действующую армию Н.Д. Дурново (сын одного из фаворитов Павла I Д.Н. Дурново) [15]. По очень сильно смягченному в цензурированной истории мнению Д.П. Бутурлина, "Лагерь, занятый русскою армиею под Тарутиным, хотя по виду и очень сильный, в сущности заключал в себе большие недостатки. Фронт, прикрытый Нарою, был неприступен. Правый фланг был также силен... Левый фланг составлял слабую сторону". По дальнейшим описаниям военного историка и очевидца видно, что в полной мере были повторены все бородинские ошибки: доступность позиции для обхода слева и отдача противнику выгодных рубежей и высот, находящихся на местности, подходящей для маневра. В то же время русские войска были скученны и не смогли бы эффективно наступать из центра и с правого фланга своей позиции через те препятствия, за какими спрятались. Под влиянием цензуры это описание уже к 1823 году превратилось в "некоторые недостатки" [16]. Однако, историческая смазливость не должна вводить в заблуждение профессионалов. Так же, как Багратион и Горчаков были вынуждены 24 августа своим упорным сопротивлением у Шевардино компенсировать недостатки избранной Кутузовым бородинской позиции, так и Милорадович был принужден 22 сентября в течение 10 часов сражаться в долине Чернишни, у Винькова, не давая французам возможности воспользоваться такими же явными недостатками необорудованной Тарутинской позиции. На счастье, в этот раз перед отступившей русской армией не было всей армии Наполеона и его самого.
  
  Этому весьма крупному бою (в нем участвовало не меньше войск, чем в позднейшем, прославленном Тарутинском сражении, а потери достигли 1000 человек с обеих сторон), его участники дали лестную оценку "первой решительной победы" русских в эту войну [17] и "поистине великолепного дела" [18]. "В продолжение войны обстоятельства, возлагая на нас горькую необходимость отступления, облегчали неприятелю достижение его намерений. Здесь в первый раз бесполезны были его усилия!" - радовался редко расставляющий восклицания Ермолов [19]. Тем не менее, в царской и советской историографии Виньковский бой остался в тени Тарутина. Это неудивительно, ибо спешили всячески сократить и "погорячее" поднести хваленый маневр, а рассказывая о нем, пришлось бы разрушить миф, согласно которому превосходно задуманный и отлично проведенный фланговый маневр русской армии завершился ее остановкой на безупречном месте. Одним из первых подробно рассказал русской аудитории о бое при Виньково В.А. Бессонов.
  
  Позднее, в Плоцке, в присутствии А.Б. Голицына, К.Ф. Толя и Паулуччи, М.И. Кутузов обосновал выбор Тарутинской позиции чисто субъективно и стратегически, пренебрегая тактическими соображениями. Он выбрал ее потому, что ему "нельзя было и думать миновать Калугу... Мне необходимо было оставаться на месте, чтобы укомплектовать армию и не беспокоить особенно Наполеона. Эта позиция во всяком случае была не хуже всякой другой", и он был "почти уверен", что в интересах Наполеона "было маневрировать, а не давать сражение" [20].
  
  К аналогичному выводу о намерениях Кутузова приходит и Ермолов: "На некоторое время, без всякого условия, прервались действия, и не сделано ни одного выстрела. Гг. генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлением вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует перемирие... Неприятель пребывание наше у Тарутина сносил терпеливее, нежели у Малоярославца или паче, у Боровска. Он... дал нам время для отдохновения..." [21].
  
  Таким образом, тарутинская позиция была выбрана по критерию максимально допустимого отступления и достаточного расстояния от противника с учетом оценки его текущего боевого состояния и потребности существенно не тревожить Наполеона, но без внимания к возможности серьезного в ней сражения. Хорошо то, что хорошо заканчивается, однако, вслед за Леонтием Леонтьевичем приходится заметить, что тактическая слепота у Михаила Илларионовича никуда не исчезла. Из-за этого его стратегия в очередной раз развалилась бы, ударь на Тарутино Наполеон. К счастью, наступил другой этап войны, и французы во главе с Бонапартом оставили опасное положение главной русской армии без последствий. Выдвинутый к Тарутино корпус Мюрата, проученный под Спас-Куплей и Виньково, был слишком слаб, чтобы атаковать, ограничиваясь наблюдательными действиями.
  
  Все это время над Кутузовым продолжал висеть дамоклов меч ответственности за сдачу Москвы, и он его медленно, но верно от своей шеи отодвигал, попутно эмоционально оживляясь и начиная просчитывать свою зимнюю кампанию [22, 23]. К сожалению, император Александр I, при опыте в 1812 году несравненно большем, чем при Аустерлице в 1805-м, продолжал попадаться на несложные кутузовские фокусы. И смех, и грех (а для армии со страной - ужас), как тот водил царя за нос. Самодержец, которому не помогли его приставания к русским генералам с требованиями писать в Петербург за спиной командующих, прозреет только по результатам миссий Р.Т. Вильсона и П.М. Волконского.
  
  Михаил Илларионович знал что писать, когда писать и кому писать. Его лукавый рапорт о Бородинском сражении был получен царём 30 августа, в день своих именин. Кто его знает, при дипломатическом складе острого в манипуляциях людьми кутузовского ума такое обстоятельство могло учитываться М.И. Кутузовым при избрании места и времени для сражения. Финальные речения рапорта были восприняты как реляция о победе, и даже некоторая скромность светлейшего князя. В Петербурге и по всей России произошло ликование. Самодержец отстоял благодарственный молебен с коленопреклонением в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Сей внушительный "звон" стал для Михаила Илларионовича главным основанием твердо и постоянно называть Бородино не полной упущений мясорубкой, а своей победой. Иначе, что тогда праздновали, зачем царь на коленях стоял?
  
  Обманутый Александр вновь начал радостно делиться с Кутузовым своими мыслями и планами. Послав к Михаилу Илларионовичу известного своей честностью и строгостью А.П. Тормасова, царь унизил последнего до крайности, написав, что считает его менее способным, нежели Чичагова, и попросил Кутузова вверить Тормасову "резерв или другую часть, по вашему лучшему усмотрению" [24]. Конечно же, Михаил Илларионович сделал всё, чтобы не допустить к главной армии генерала Тормасова (о котором сам хвалебно отзывался при Бабадаге и Мачине). Он предписал ему "пребывать в Волынии и Подолии для охранения того края" с корпусом Сакена, "имея в предмете защиту тыла" сухопутного адмирала Чичагова, выдвигающегося к Могилёву [25].
  
  После вспышки эйфории самодержец растерянно "проглотил пилюлю" - умело запоздалый рапорт Кутузова об оставлении Бородинского поля, - и бездействовал, пока 7-го сентября не получил, как обухом по голове, известие о том, что "победоносный" Кутузов сдал "побеждённому" Наполеону Москву. Выводов Александр опять не сделал. У слепца просто не было запасных полководцев. Он их не вырастил, не подтянул наверх, и даже сам отталкивал от себя и пачкал (как Барклая, Тормасова, Ермолова), в то же время не будучи в силах отделаться от липких особ вроде Аракчеева.
  
  В течение месяца после сдачи Москвы, пока в русской столице сидел Наполеон, царские рескрипты в адрес М.И. Кутузова походили не на изъявление монаршей воли, а на нытье ипохондрика. Так, 17 сентября Александр отписывает своему полководцу: "Не получая от Вас с самого 4-го числа сего месяца никакого сведения о происшествиях во вверенных вам армиях, не могу скрыть от вас как собственного моего по сему беспокойства, так и уныния, производимого сею неизвестностью в С.-Петербургской столице". Фактически самодержец, вместо приказаний просто выпрашивает у Кутузова "предположения на приготовляемые действия противу неприятеля" [26].
  
  Эту царственную слабость, растерянность и неспособность "взорваться" гневом хорошо уловил Кутузов, поставив на них в надежде удержаться на вершине военной власти. Посылаемые императором сведения о том, что против главной русской армии не может быть сосредоточено крупных французских войск и его призывы к Михаилу Илларионовичу: "Вспомните, что вы ещё должны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы", на того впечатления не производили, тем более что Александр тут же пускался в рассуждения о своей "готовности награждать" [27].
  
  Если что и спасло Россию, то отнюдь не выросший ум Александра, в крупнейших вопросах опасливо пресмыкающегося перед верхами русского дворянства, а его прогрессирующее упрямство. Царь категорически отказался вести переговоры и заключать мир с Наполеоном, к чему толкали паникеры при петербургском дворе. А родовые гнезда московских дворян не спасло ничто. Они сполна расплатились за свой слепой, фобический ура-патриотизм. Народу же пришлось совсем худо. Там где его хозяева чаще теряли имущество, он пух и мёр с голоду и холоду, бросаясь на хорошо вооруженных захватчиков с вилами и топорами.
  
   В Тарутинском укрепленном лагере, где Кутузов чувствовал себя в безопасности от французского и русского императоров, он устроил свой собственный военизированный "царский двор" с приближенными к телу "придворными" и отдаленными от него, предназначенными выполнять волю хозяина, боевыми генералами. Как упоминал Р.Т. Вильсон, "фельдмаршал... звал меня обедать, но я побоялся роскошного стола и поехал к принцу Ольденбургскому, который живет не так пышно" [28]. В этот период умело захваченного им посреди бурных потоков "мутной воды" всевластия, наиболее обнажились антинародные качества Михаила Илларионовича и его отсталые взгляды на руководство воюющей армией. Такая смесь властности и холуйства, злоупотреблений и невежества, роскоши посреди солдатской нищеты, какая расцвела в Тарутино, была естественна разве для султанского двора в Стамбуле, где он когда-то был послом.
  
  Борьба полководца не с французами, но с мародерством и дезертирством (их он понимал расширительно, включая любую отлучку военнослужащих из расположения части) пошла по-нарастающей. Она ожесточалась и свирепствовала по мере исправления последствий от сдачи столицы. Свое понятие о мародерстве Михаил Илларионович обнаружил в письме М.А. Милорадовичу от 7 сентября: "Вы знаете надобность армии в подводах, без которых усталые солдаты легко делаются мародерами" [29]. С таким пониманием этого воинского преступления можно было большую часть русской армии расстрелять и забить шпицрутенами.
  
  Фактически - эта кутузовская "Mein Kampf" была не столько полезным делом, сколько под маркой такового, - его личной борьбой за приведение к покорности бывшей свидетелями малодушия своих вождей русской армии. Михаил Илларионович 6 сентября вновь пишет об этой своей заботе царю, не забывая передернуть таким образом, что мародерство как массовое явление будто бы не после Бородино возникло, и не при оставлении Москвы увеличилось, а он его ещё по приезде к армии в августе застал [30]. Кутузов предупреждает об угрозе со стороны покинувших его армию под Москвой солдат всех окрестных губернаторов, заверяя их в принятии мер со своей стороны и благодаря за "распоряжения нащет поимки мародеров" [31, 32]. Тому был его прямой личный и классовый интерес: московская губерния стараниями полководца была разорена, древняя столица потеряна, престиж русских военных и гражданских властей подорван. Военные поражения грозили аукнуться крестьянскими восстаниями и городскими бунтами. Большая часть этой переписки главкома была заботливо не допущена советскими историками в состав сборника документов и материалов М.И. Кутузова.
  
  В отличие от требовательного, но заботливого к солдатам Багратиона, и от Барклая де Толли, тоже способного на крутые меры, но считавшего основой порядка осознанную, а не палочную дисциплину, Кутузов систематически прибегал к побоям и казням. Никогда он не чувствовал побуждений, и не брал на себя смелость говорить царю, что солдат надо считать "людьми, наделенными чувствами и патриотизмом, если он не угас в результате плохого обращения и палочных ударов", как то делал Барклай [33]. Эпизодические кутузовские доброта и слезливость носили исключительно меркантильный и напускной характер. По жестокости М.И. Кутузов стоит впереди от попрекаемого в ней Н.М. Каменского 2-го, у которого она была подчинена боевым задачам, а Михаил Илларионович истязал солдат безо всякого желания вести их в бой. У Каменского были реальные победы с уничтожением противостоящих ему войск врага, у Кутузова - лишь реляции о них.
  
  Так, 25 сентября Кутузов приказал всех нижних чинов, уличённых в мародерстве (т.е. в отлучке от своего подразделения), "наказывать на месте самыми жестокими телесными наказаниями" [34]. Согласно его приказу по армиям от 9 октября за N 45, прапорщик Тищенко был приговорен к расстрелу, 25 человек было трижды прогнано шпицрутенами через строй кого 500, а кого 1000 солдат [35].
  
  По тексту приказа, на первый взгляд, он выглядит справедливым, - за грабежи и даже убийства мирных жителей. Подробности, однако, вызывают ряд недоумений. Во-первых, в "шайку Тищенко" входили утер-офицеры и солдаты "прежней беспорочной службы... оказавшие в сражениях отличия", и оказавшие яростное сопротивление - в перестрелке погибло 3 и ранено 2 солдата из числа команды, посланной на их усмирение. Во-вторых, награбленного было обнаружено всего 220 руб. ассигнациями, 40 руб. 50 коп. серебром и один золотой червонец - то есть, аж по 14 руб. на одного члена шайки (после выдачи "бородинских денег" всего-то получается по 9 руб. на человека). В-третьих, членов шайки было 19, а наказанных по ее делу - 25, включая тех солдат, что "не старались удержать своих товарищей от сопротивления". Также были арестованы и приговорены к шестимесячному тюремному заключению два еврея и еще три еврея оправданы (к вопросу о том, кому могли принадлежать изъятые у "разбойников" деньги) [36]. По итогу возникает впечатление не о справедливой каре, а о расправе над солдатским бунтом с "потрошением" мелких еврейских спекулянтов и торговцев.
  
  Разумеется, в шеститомном советском издании документов и материалов М.И. Кутузова для этого документа места не нашлось. О том, что это была обычная практика Михаила Илларионовича, свидетельствуют С.Н. Глинка [37] и И.С. Тургенев (рассказ "Повесить его!") [38].
  
  Сохранилось более позднее, от 29 марта 1813 года предписание Кутузова генералу Римскому-Корсакову "наказывать смертью без всякого послабления" виновников "неблагонамеренных для нас слухов", с припиской, что он сам уже гродненских жителей Бартоломея Агеля и Яна Доминского "приказал обоих их, в страх другим, повесить". Слухи, вероятно, множились на почве увлечения главнокомандующего конфискациями в Литовских губерниях и Польше. В постскриптуме Михаил Илларионович приписал: "народ, которым вы управляете, мало удобен чувствовать кротость правительства и быть за то благодарным, а требует в нынешних обстоятельствах крутых с собою поступков, которые бы перевесить могли те внушения, которыми они ласкаются, может быть, из Варшавского княжества, а может быть и от самих французов. Притом полагаю я, что должно значительно отыскивать укрывающих французов в домах дворянских и за то наказывать, как за измену, без пощады" [39]. Как говорится, его же собственной рукой прописано то, что и требовалось доказать, - за измену дворянские поместья подводились к конфискации, являвшейся источником обогащения первых лиц русской военной администрации.
  
  О "политическом" отношении Михаила Илларионовича к мародерству вместо настоящей борьбы с ним, свидетельствует такой факт. Как только он почувствовал, что перегнул палку, армия негодует в ответ на расправы, а царь более чем серьезно встревожен его донесениями по этой части, - тут же, в приказе по армии от 10 октября было объявлено, что "зло сие почти вовсе прекратилось" и вместо мародерства возникло понятие о "своевольных отлучках" [40]. Об этом и было отписано самодержцу. Не правда ли, хорош фокус: 9 октября все плохо, идут избиения и расстрелы мародеров, а на следующий день - проблемы уже нет.
  
  Другой стороной "укрепленного бездействия" стали разверзшиеся неприглядные интриги в генералитете и офицерстве, инспирированные той же потребностью в укреплении единоличной власти главнокомандующего и служившие обогащению окружившей его камарильи, увенчавшиеся изгнанием из армии М.Б. Барклая де Толли, а затем и Л.Л. Бенигсена. Кроме них, армию покинули Ф.В. Ростопчин (следовавший с ней от Москвы), Карл фон Клаузевиц, многие другие генералы и офицеры. Участились перемещения по службе. Такие процессы дали основание Н.Ф. Гарничу и А.И. Ульянову говорить о целенаправленной "чистке" русской армии [41, 42], каковую первый из них оценивал положительно, а второй - отрицательно. Действительно, такая деятельность Михаила Илларионовича и сплотившихся вокруг него "своих людей" никак не укрепляла боеспособность войск.
  
   Кутузовым оказались пригреты такие весьма неоднозначные люди, как полковник П.С. Кайсаров (по письму Ф.В. Ростопчина царю "уже четыре дня бумаги подписывает вместо князя, подделываясь под его почерк") [43], его зять, полковник, князь Н.Д. Кудашев, и даже капитанского ранга квартирьер И.Н. Скобелев. О последнем Д.В. Давыдов писал: Иван Никитич Скобелев, из солдат выслужившийся в генералы, отличался необычайным мужеством и хладнокровием, замечательным природным умом, изумительною сметливостью и непомерным корыстолюбием. Этот хитрый человек, известный также по своему хвастовству и по уменью превосходно излагать на бумаге свои мысли, составил себе огромное состояние самыми беззаконными способами [44]. Впоследствии И.Н. Скобелев, называвший М.И. Кутузова своим благодетелем, прославился как на поле боя, так и доносами на А.Д. Балашова, А.Н. Голицына, А.А. Закревского и А.С. Пушкина, рекомедуя гонителям поэта "содрать с него несколько клочков шкуры" [45]. Примерно таков же, разве аристократичен, был упомянутый князь Кудашев: офицер с достоинствами, по свидетельству Ермолова даже проигрывавший в военном отношении от близости к М.И. Кутузову (тот приписывал себе многие его идеи), но вознаграждавший себя в другом.
  
  Да и как было не обогащаться, когда сам главнокомандующий подавал к тому пример куда больший, чем злосчастный прапорщик Тищенко со своими 270 рублями на 19 унтер-офицеров и солдат с 5 евреями в придачу. Давно известный своим мотовством Кутузов, исчерпав отпущенные ему казенные деньги, полез в чужие карманы, - забрал экстраординарные суммы, сбереженные Барклаем (10 тыс. руб. ассигнациями и 500 червонцев золотом) и Ланским (5 тыс. руб. ассигнациями), поручив их тому же И.Н. Скобелеву и штабс-капитану Колениусу [46].
  
  Приходно-расходную книгу экстраординарных сумм, в которую должны были быть занесены деньги, поступившие 9 сентября в распоряжение Скобелева, в тот же день потребовал для проверки П.П. Коновницын, двумя днями ранее вступивший в должность дежурного генерала армии. Молниеносно оказалось, что из 15500 рублей ассигнациями и 500 червонных осталось 8790 рублей ассигнациями и 400 червонных. Таким образом, расход неполного дня составил 6710 рублей ассигнациями и 100 червонных [47]. На экстраординарные суммы и аппетиты были экстраординарными.
  
  В дальнейшем изъятие экстраординарных сумм, продолжавших ежемесячно в размере 10 тыс. руб. отпускаться из казначейства генерал-интенданту 1-й Западной армии Канкрину и отдельно по 5 тыс. - В.С. Ланскому, - стало правилом [48]. Деньги сотнями и тысячами рублей ежедневно списывались по сомнительным назначениям, включая нерасшифрованные в журнале "разные по делам службы употребления" и "особые приказы", даже на покупку бумаги и чернил [49]. В ответ же на просьбу Ланского "согласить подрядчика, который бы взял на себя продовольствие больных и раненых" (т.е. выделить на это определенные суммы из армейской казны) последовал отказ [50]. По мнению Кутузова и его окружения, эти тяготы должны были исполнять гражданские губернаторы, которые эту повинность, естественно, исполняли плохо, и раненые, развезенные из армии, голодали. Неважно, за чей счет они питались. Но выздоровев, они были обязаны снова встать в строй!
  
  Основой сплочения камарильи, безусловно, были не описанные мелкие хищения из казны, а крупные материальные и денежные злоупотребления, легкие и возможные в обстановке разграбления Москвы и нескольких губерний, и когда вся Россия, напрягаясь в Отечественной войне, высылала в армию средства, продукты, прочие материальные блага и подношения. Экстраординарные суммы были лишь затравкой, от которой, подобно горению фитиля, начинался мостик к выстрелу поистине сказочных возможностей по следующему пути:
  
  Куда более значительный оборот материальных ценностей составляли трофеи и грабежи. В прифронтовой полосе разграблены были целые уезды, включая множество оставленных поместий. Русские мемуаристы, участники Отечественной войны, писали о большом рынке в Тарутинском лагере, на котором "солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой. Здесь... в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов... забывались на минуту и военное время, и обстоятельства и то, что Россия уже за Нарою" [51].
  
  Подобные базары, как неизбежная гримаса войны, были практически во всех русских лагерях. По воспоминаниям А.Х. Бенкендорфа, в лагере его небольшого отряда из партизанского соединения Винценгероде, "золото и серебро... обращались в таком изобилии, что казаки, которые могли только в подушки седел прятать свое богатство, платили тройную или более стоимость при размене их на ассигнации" [52]. Что же говорить о масштабах главного, тарутинского рынка? Сведения А.Х. Бенкендорфа подтверждает В.Р. Марченко: "Мы нашли... казаков богатыми до того, что, для облегчения лошадей, они продавали на рынке мешочек наполеондоров или слиток серебра фунтов в 15-ть за сто-рублевую ассигнацию" [53]. О таком положении вещей, когда бумажные ассигнации были в несколько раз дороже золота, а не наоборот, трудно догадаться современному человеку. Но это был реальный факт, и он объясняет ускоренное изъятие бумажных экстраординарных сумм и большое внимание, уделяемое этому вопросу в подробном журнале исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского, чего не отмечалось до разграбления Москвы и прихода армии в Тарутинский лагерь.
  
  Теперь становится понятным, как обмен награбленного на более удобные для хранения и использования после войны средства платежа (легализация), многократно увеличивал начальный капитал проходимцев, состоявший из незаконно списанных экстраординарных сумм. Каждые 300 руб. ассигнациями в тот же день, "не отходя от кассы", могли стать 1000 и более руб. в драгоценных металлах, вновь обменяться на ассигнации из какого-то другого источника (у евреев), и вновь на золото. Этот поток золота позволял подступиться к ещё более крупным делам с подкупами и поставками, делая новый мощный "подъём". Вот каким путем, имея постоянный доступ даже к относительно небольшим казенным деньгам, можно было проворачивать грандиозные спекуляции.
  
  После этого можно догадаться, в чем заключалась особая опасность для командования со стороны "шайки Тищенко", вызвавшая необходимость суровой расправы с ней: это был прямой контат шайки с еврейскими торговцами, начавшими в обход командования доставлять нижним чинам средства оборота и накопления в виде бумажных ассигнаций. В результате, драгоценные трофеи утекали мимо рук дельцов из главной квартиры, а это было для них нетерпимо. Смычку и "крышу" над еврейскими торговцами и спекулянтами они полагали собственной прерогативой, и аналогичные конкурентные действия снизу надо было показательно и жестоко обрывать. Как говорится, бизнес есть бизнес; доныне криминальные расправы часто прикрываются благородной борьбой с чем-нибудь.
  
  Ежемесячно положенные на экстраординарные расходы 15 тыс. рублей ассигнациями легко превращались в 150, 300, 400 и более тысяч, - больше, чем можно было "содрать" с императора за крупную выигранную битву, но без сурового военного риска. А ведь это был лишь один из ручейков огромного оборота! И зачем тогда какой-то там бой было давать? Прилипалы, однако, не ограничивались обогащением, требуя себе престижных ролей при армии, чем существенно затрудняли управление войсками.
  
  Ермолов рассказывает: "Совсем другого человека видел я в Кутузове, которому удивлялся в знаменитое отступление его из Баварии... Прежняя предприимчивость, многократными опытами оправданная, дала место робкой осторожности. Легко неискусно лестию могли достигнуть его доверенности, столько же легко лишиться ее действием сторонних внушений! Люди приближенные, короче изучившие его характер, могут даже направлять его волю. Отчего нередко происходило, что предприятия при самом начале их или уже проводимые в исполнение, уничтожались новыми распоряжениями. Между окружавшими его, не свидетельствующими собою строгой разборчивости Кутузова, были лица с весьма посредственными способностями, но хитростью и происками делались надобными и получали значение. Интриги были бесконечные; пролазы возвышались быстро; полного их падения не замечаемо было". Не будучи в состоянии морально переживать этот бардак, генерал дважды подавал главнокомандующему рапорты об удалении себя от должности, но они остались без ответа. "Остался я принадлежать главной квартире, свидетелем чванства разных лиц, возникающей знатности, интриг, пронырства и происков" [54].
  
  Вот как меняет представление о полководце конкретная исполняемая военачальником задача! На самом-то деле, разницы никакой не было. Кутузов в России продолжал делать ровно то, что умел семь лет назад на Верхнем Дунае - отступал с арьергардными боями, не обладая искусством дать врагу настолько успешного сражения, чтобы оторваться от преследования. Для этого ему и пришлось бросить Наполеону Москву, как ящерице хвост. Да только хвост был не его, а чужой - кровь и плоть России.
  
  "Всё идёт навыворот, - писал о положении дел в Тарутино Д.С. Дохтуров, - Всё, что я вижу, внушает мне полнейшее отвращение" [55].
  
  "Я в Главную квартиру почти не езжу, она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а ещё более во всей армии эгоизм, несмотря на обстоятельства России, о коей никто не заботится", - сетовал Н.Н. Раевский [56].
  
  Такие же воспоминания об интригах и беспорядках в главной квартире Кутузова оставили дежурный генерал 2-й Западной армии С.Н. Марин, адъютант Барклая - А.А. Закревский и упоминавшийся выше при описании событий под Царевым-Займищем офицер квартирмейстерской части А.А. Щербинин. Последний также подробно описал эпизод типичного кутузовского, "султанского" самодурства перед Тарутинским боем, повлекшего, помимо крупных тактических неурядиц в действиях войск, удаление из армии начальника секретной квартирмейстерской канцелярии подполковника Эйхена 2-го, известного своей безупречной репутацией, и неожиданного возвышения ничем ранее не примечательного капитана Брозина. Попытка полководца убрать из армии А.П. Ермолова, по словам Щербинина, была предотвращена П.П. Коновницыным [57, 58, 59].
  
  Посреди этого вертепа Кутузов, по возрасту, здоровью и характеру своему, выглядел бездействующим, "мало показывался, много спал и ничем не занимался... В армии был всеобщий ропот против главнокомандующего" [60]. По свидетельству генерал-аудитора С.И. Маевского, для него утомительно было поставить два десятка подписей [61]. Но не так всё было просто. Дело заключалось в том, что, в отличие от принятого в русской армии деятельного авторитета единоначалия, основой кутузовского стиля командования был притащенный им в армию из дипломатии и кулуаров императорского двора, экономный для собственных усилий фаворитизм, - перепоручение своим приспешникам тех или иных областей и полномочий. Сколько бы Кутузов не спал, он всегда зорко следил, чтобы фавориты были лояльны и исполняли свои функции, а если где возникал протест или тихий саботаж, - резко, даже злобно и истерично, применял своё положение.
  
  Памятуя, что "рыба гниет с головы", нельзя согласиться с выводом Н.А. Троицкого (кстати, противоречащим им же самим поднятым историческим материалам), что "сам Кутузов не проявлял большой активности в Тарутинских интригах", и ставящим ему в упрек лишь отсутствие инициативы в руководстве войсками [62]. Очень даже проявлял, просто такое явление как интриги по своей природе скрыто от большинства наблюдающих.
  
  Справедливости ради, надо сказать, что были в окружении Михаила Илларионовича люди исключительно умные и работоспособные, - К.Ф. Толь, П.П. Коновницын. С.И. Маевский, - своего рода "негры", плодами усилий и размышлений которых пользовался главнокомандующий. Тот же Коновницын писал из Тарутина жене: "Я жив, но замучен должностью, и если меня делами бумажными не уморят, то по крайней мере совсем мой разум и память обессилят. Я иду охотно под ядра, пули, картечи, только чтоб здесь не быть" [63]. Коновницын неоднократно просил помощи в делах у более опытного Ермолова, препровождая к нему дела "огромными кучами", но кутузовская система отношений, в которой Петр Петрович был вынужден подлаживаться под Михаила Илларионовича, а Алексей Петрович, начавший ориентироваться на моральные качества Барклая, этого всячески избегал, отталкивала их друг от друга все дальше [64].
  
  Среди всей этой грязи, сам М.И. Кутузов опять ярко блеснул дипломатически. Ему удалось убедить прибывшего в Тарутино после Виньковского боя посланца Наполеона - графа Ж.А. Ло де Лористона в том, что он яко-бы заинтересован в заключении мира, и будет ходатайствовать об этом перед Александром I. Для этой цели главнокомандующий употребил всю свою изобретательность, которой ему так не хватало в военном деле. Он умело сделал отсрочку через посыльных, дабы обдумать линию своего поведения; нарядился в парадный мундир, который обычно не носил, "эполеты он попросил у Коновницына: его собственные ему казались недовольно хороши" [65]. Скрывая поредевшую численность и определенный упадок духа русских войск, "армии было велено разложить множество огней... варить кашу с маслом и петь песни" [66]. В ходе эмоциональной, провоцирующей на искренность беседы "хитрый военачальник уловил доверчивость посланного, и он отправился в ожидании благоприятного отзыва" [67]. После отъезда наполеоновского посланника "мирные предложения были посланы в Петербург с курьером, но курьеру приказано было попасться в руки неприятелю, и Наполеон уверился в мирных расположениях Кутузова. Между тем через Ярославль был послан другой курьер к государю с просьбой не соглашаться ни на какие условия. Французы стояли перед нами в бездействии и ожидали ежедневно ответа о мире" [68]. Наконец-то Михаилу Илларионовичу, как он и надеялся при отъезде из Петербурга, удалось серьезно обмануть Бонапарта.
  
  Для встречи с Лористоном и проведения спекуляций на ожиданиях Наполеона М.И. Кутузову потребовались немалые решительность и твердость, поскольку Александр I запретил любые переговоры с французами. Царь доверил объявить об этом своем решении в войсках и следить за его исполнением английскому военному наблюдателю Р.Т. Вильсону, для пущей убедительности сказав ему: "лучше отрощу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири". Непреклонность русского императора в этом вопросе подтвердили посланнику обе императрицы [69]. Поэтому недавно прибывший из Петербурга Р.Т. Вильсон был крайне обеспокоен миссией Лористона и готовностью Кутузова принять его. Михаил Илларионович, как это всегда у него получалось из собственной властности, грубости и упрямства, не сумел избежать конфликта. Он настаивал на конфиденциальности, а сэр Роберт Томас требовал контроля. Фельдмаршал был неуступчив, но не тут-то было. Вильсон напомнил ему о пределах власти главнокомандующего и возможности лишить его власти, пока не станет известно решение императора, привлек на свою сторону принцев Вюртембергского и Ольденбургского, а также прибывшего из Петербурга генерал-адъютанта князя П.М. Волконского.
  
  М.И. Кутузову пришлось уступить, и конфиденциальная встреча с Лористоном была отменена. Вместо аванпостов она состоялась в русском штабе, где в приемной находилась группа ловивших каждое слово генералов. Когда беседа между Михаилом Илларионовичем и Лористоном затянулась, к ним присоединился П.М. Волконский. А после отъезда французского посланника русские генералы и Вильсон выслушали информацию М.И. Кутузова о беседе. Это было беспрецедентно для наглого с подчиненными фельдмаршала, и с тех пор берет начало его явная неприязнь к Р.Т. Вильсону и острое недоверие между ними, а равно сближение английского посланника с Л.Л. Беннигсеном, грозившее создать кризис доверия между главнокомандующим и императором Александром. До этих событий намерения Р.Т. Вильсона были совсем другие: англичанин требовал от Л.Л. Беннигсена подчиняться и не оспаривать авторитета главнокомандующего князя Кутузова. Теперь же он пишет: "Я должен объяснить Вам, из того что я видел сегодня, что боюсь фельдмаршал Кутузов не имеет самых тех чувств в отношении к Бонапарте и к характеру сей войны, которыми преисполнен император. Его лета и состояние здоровья не делают его способным к производству быстрой кампании, а его дряхлость всегда будет более или менее склонять его к желанию мира... Армия была очень довольна моим сегодняшним поступком" [70].
  
  Очень важно, что в розыгрыше Наполеона принял участие П.М. Волконский: для исполнения петербургского военного плана войска П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна нуждались в резерве времени для подготовки к движению и выполнения отведенных им задач. В этом отношении вмешательство Р.Т. Вильсона не только помешало М.И. Кутузову в его "свободе обмана", но и помогло России (в той мере, в какой воспрепятствовало Михаилу Илларионовичу проигнорировать установки Главного штаба в Петербурге).
  
   Однако, за пределами дипломатии все оставалось, как есть. Собственно военные мысль и служба претерпевали глубочайший упадок. Военные операции исчерпывались посылкой отрядов партизан, а действия главной армии прекратились. Две трети кутузовских "симбионтов" были проходимцами. Они делали себе положение, сколачивали состояния, крутили-вертели, на потребности войны не очень оглядываясь. Система фаворитизма предполагает, что делились со своим благодетелем за покровительство (иначе надо признать, что он на старости лет повредился умом, а в глупости Кутузова не упрекнешь). Эта система привела к отсутствию оперативно-тактического прогресса, который лежит вне её приоритетов. Говоря современным языком, кутузовская система командования была насквозь коррупционной.
  
  Трудно сказать, насколько эти процессы замедлили материальное и физическое восстановление русской армии. По имеющимся документам и сведениям, нехватка снабжения так и не была изжита в полной мере, вопреки уверениям консервативных патриотических историков. В конце сентября, по прибытии в лагерь, армия нуждалась в самом необходимом. Даже по состоянию на 1 октября армейские корпуса были удовольствованы провиантом в среднем на 2-4 дня, а фуражом - безо всякого запаса [71]. "Всего мало в лагере, исключая мяса и черных сухарей. Не смотря на то все здоровы и веселы, и кое-как мы складчиною имеем всякий день изрядный обед" - писал 22 сентября (4 октября) генерал Р.Т. Вильсон [72]. Полушубки, уже нужные в холодные осенние ночи, распределялись только по караулам. Солдаты ходили в лаптях [73]. Не смотря на поддержку всей страны, основные проблемы с зимним обмундированием и лазаретным делом не удалось до конца решить ни в Тарутино, ни в ходе преследования Наполеона.
  
  При Кутузове (чья граничащая с геноцидом "забота" о раненых была общеизвестна) "завелось, что интендант почти один занимался частию госпитальной", госпитали также поручались гражданским губернаторам позади армии лежащих губерний. Ситуация вернулась к законному и предписанному порядку, при котором "главное дежурство имело о них непосредственное попечение" лишь во время перемирия 1813 года (то есть, после смерти "спасителя", когда к руководству русской армией приступили генералы из штаба Витгенштейна). Поэтому, "когда начали преследовать неприятеля, часть госпитальная была самая печальная и вместе затруднительная" [74]. Войска часто наступали полуголодными. Для лошадей, подобно французам, снимали солому с крыш. И, видимо, не в одних только трудностях доставки грузов по разоренной местности было тут дело.
  
  В системе отношений, пестуемой М.И. Кутузовым, совершенно чужд и не нужен был М.Б. Барклай де Толли, который 19 сентября, на следующий день после отыскания тарутинской позиции, подал рапорт об увольнении от исправляемой должности по болезни. Он отбыл от армии 22 сентября и в Тарутинском лагере ничего не исполнял и фактически не присутствовал. Мнение о том, что Кутузов окончательно "подъел" его в Тарутино, высказанное, в частности Н.А. Троицким [75], является ошибочным, основанным на том, что трудно отрешиться от мнения о быстроте Тарутинского маневра, владевших сознанием советского поколения, в то время как шествие русской армии от Москвы к Тарутино продолжалось целых двадцать дней. За это время главнокомандующий вполне справился с "доеданием" Барклая. П.М. Волконский и члены английской военной миссии, не разобравшись с хитросплетениями обмана со стороны М.И. Кутузова, обиженного Барклая не защищали, ошибочно полагая, что "Мы теряем хорошего исполнительного офицера, который очень отличился в Бородинском сражении; но отъезд его принесет пользу, удалив дух раздора" [76]. Рапорт Барклая Михаил Илларионович немедленно сопроводил Александру I со своим согласием, "уважая сие обстоятельство" [77]. Потеря выдающегося и нравственно безупречного генерала для него была желанным моментом, а не утратой для армии.
  
  Страдающий генерал в поразительно вежливой форме изложил Кутузову все своё негодование его методами управления: "Во время решительное, когда грозная опасность отечества вынуждает отстранить всякие личности, вы позволите мне, князь, говорить вам со всею искренностию и обратить ваше внимание на все дурное, которое незаметно вкралось в армию или без вашего соизволенья, или не могло быть вами замечено. Управление армиею, так хорошо установленное, в настоящее время не существует. Ваша светлость начальствуете и даете приказания, но генерал Беннигсен, и все те, которые вас окружают, также дают приказания и отделяют по своему произволу отряды войск, так что тот, кто носит звание главнокомандующего, и его штаб не имеют... сведений до такой степени, что в последнее время я должен был за получением сведений о различных войсках, которые были отделены от 1-й армии, обратиться к Вашему дежурному генералу, но и он сам ничего не знал" [78]. К этому времени Барклай был в курсе и о переваливании Кутузовым на него всей ответственности за оставление Москвы "начиная со Смоленска".
  
  "Весьма трудно истолковать, - написал М.Б. Барклай де Толли Александру I, - какую связь между собою могли иметь Смоленск с Москвою, дабы заключать, что занятие неприятелем первого города могло повлечь за собою и взятие последнего" [79]. С этим вполне согласны французские участники событий и историки. Так, Жозеф де Местр по этому поводу заметил: "Оставление Смоленска столь же повлияло на сдачу Москвы, как и переход французов через Неман. Если бы Кутузов взял на себя труд одержать полную победу при Бородине, Москва, несомненно, уцелела бы. У Барклая было куда больше резона сказать: "Оставление Москвы вынуждено было сомнительным исходом Бородинской баталии" [80]. Заметим, что 130 лет спустя, при несравненно возросшем размахе и мобильности германских сил вторжения в Великой Отечественной войне, судьба Москвы (на этот раз врагом не взятой) решилась как раз на бородинских рубежах, и даже намного ближе к великому городу.
  
  Хитрый Кутузов, когда хотел добиться своего и замаскировать какие-то неблаговидности, всегда старался сообщить царю что-то приятное. Так и в этом случае, с рапортом на отставку Барклая, в адрес Александра I пошёл другой рапорт: "Об авангардных боях с французскими войсками и ухудшении продовольственного положения армии противника", к которому Михаил Илларионович, против своего обыкновения, присовокупил строки об успехах генерала Тормасова с приложением его рапортов [81]. Барклаю же главнокомандующий ответил на следующий день, уже после того, как послал рапорты в Петербург (чтобы гордый шотландец, одумавшись и прислушавшись снова к чувству долга, на попятный не пошёл), и тут же объявил о его отставке по армии [82].
  
  Таков очередной из многочисленных примеров справедливости образного выражения о М.И. Кутузове, оставленного С.И. Маевским: "тех, которых он подозревал в разделении славы его, невидимо подъедал так, как подъедает червь любимое или ненавистное деревцо" [83]. Даже А.И. Михайловский-Данилевский, известный как панегирист Кутузова, написал о почитаемом полководце, что тот, "получив власть главнокомандующего, "не мог скрыть ни торжества своего, ни памяти оскорбления, что ему сначала предпочтен был Барклай де Толли" [84].
  
  Еще более определенно высказался В.И. Левенштерн, исполнявший обязанности адъютанта М.Б. Барклая де Толли: "Кутузов понял со свойственной ему проницательностью и хитростью, что вся честь похода будет приписана главным образом Барклаю, подобно тому, как вся честь Бородинской битвы была приписана ему единогласно всей армией. Поэтому он решил удалить его; но так как армия отнеслась бы к этому не сочувственно, то он старался отравить ему жизнь всевозможными неприятностями, а для того, чтобы лучше замаскировать свою игру, он выказывал ему всевозможное уважение... Никто не поверил этой комедии, кроме самого Барклая, который привык во всем поступать чистосердечно" [85]. Сам Михаил Богданович перед отъездом из армии сказал просто: "Фельдмаршал не хочет ни с кем разделить славу изгнания неприятеля со священной земли нашего Отечества". И добавил: "Я вез экипаж в гору, а вниз он скатится сам при самом малом руководстве" [86].
  
  Теперь на очереди быть "съеденным" оказался Л.Л. Беннигсен, за которого Кутузов уже приступал в первую очередь, как за противника, в отличие от Барклая, допускающего пользование интригой, а потому наиболее опасного. Его задача облегчалась тем, что единого фронта "антикутузовской" оппозиции эти два военных деятеля никогда не составляли. Однако она затруднилась присутствием проницательного Р.Т. Вильсона, который быстро раскусил эгоистическую и бездарную сущность Михаила Илларионовича. Англичанин стал упорно препятствовать удалению Л.Л. Беннигсена, подавая императору Александру информацию, распространения которой фельдмаршал категорически не желал. Его почтой пользовались все несогласные. Для маскировки переписки использовалась простая хитрость, - все писали будто бы своим супругам. Но на деле письма читал Александр I, после чего они направлялись лорду У.Ш. Кэткарту.
  
  Известна характеристика М.Б. Барклая де Толли, данная им Л.Л. Беннигсену на поле Бородинского сражения, приведенная в своих воспоминаниях В.И. Левенштерном: "Этот человек все испортит. Он завистлив. Самолюбие заставляет его думать, что он один способен давать сражения и вести их с успехом. Без сомнения, он талантлив, но он готов употребить свои способности только для того, чтобы удовлетворить свое честолюбие. К великому, священному делу он равнодушен. Я считаю его присутствие в армии настоящим бедствием. Кутузов разделяет мое мнение" [87]. В целом нелестную и сходную характеристику поведения Л.Л. Беннигсена дал оказавшийся случайным очевидцем совещания командующих армиями в Красной Пахре Д.П. Бутурлин. Увы! Честолюбивых бедствий у армии оказалось целых два, одно лицемернее, хуже и бесталаннее другого.
  
  Михаил Илларионович еще до прихода в Тарутино отдалил Беннигсена от своей персоны и от влияния на дела армии путем введения при себе должности дежурного генерала, которую занял П.П. Коновницын. Суть хитрого бюрократического шага заключалась в том, что при этом было переписано положение о действующих армиях, и по новому положению многие функции начальника штаба соединенной армии оказались присвоены дежурному генералу [88]. Это дало основание ряду историков называть Коновницына фактическим начальником штаба Кутузова [89]. Но на деле обязанности начальника штаба оказались распыленными между Беннигсеном, Коновницыным (безукоризненно храбрым и предприимчивым генералом, мало способным к организации документооборота и канцелярщине) и Ермоловым, у которого Петр Петрович, как мы тоже видели, просил помощи. Благодаря прогрессирующим интригам эта тройка не была сплоченной, а вела себя как лебедь, щука и рак в известной басне Крылова. Коновницын, стремясь возвыситься, стал союзником Кутузова в оттирании Беннигсена, а Ермолов, не обязанный помогать дежурному генералу, и не любящий Кутузова, отдалился от них. Правильная штабная работа была развалена. Негативные последствия в действиях армии не замедлили проявиться.
  
  Вражда между Кутузовым и Беннигсеном, открывшаяся после грубости Михаила Илларионовича в Филях и его оскорбительного невнимания к советам и возражениям Леонтия Леонтьевича при устройстве Тарутинского лагеря, вспыхнула с новой силой после бестактного вмешательства Александра I. Царь не нашел ничего умнее, как переслать Кутузову письмо Беннигсена с предложениями относительно быстрейшего завершения войны, ибо "наш добрый старик не окончит ее никогда" [90]. Точно так же самодержец давал Михаилу Илларионовичу письма Ермолова, о чем последний с сожалением узнал от прибывшего к армии генерал-адъютанта князя Волконского, и на сей раз постарался отделаться от "конфиденциального" предложения рассказать "отчего Москва оставлена без выстрела" [91]. Любопытно, что подобно тому, как в советском издании "Записок" А.П. Ермолова менялись фразы, "бьющие" по Кутузову, так в издании тех же самых "Записок" 1863 года исчезло авторское примечание Алексея Петровича, свидетельствующее о непорядочности государя.
  
  Произошло это вредное для Л.Л. Беннигсена событие в то же самое время, как в Петербург поступил из Тарутина донос в том, что Леонтий Леонтьевич встречался с Мюратом "без всякой к тому побудительной причины". Александр I тревожно относился к свиданиям своих и наполеоновских генералов. В письме к М.И. Кутузову он "собственноручно выразил, насколько неприличны подобные свидания между генералами, и в особенности приказал заметить генералу барону Беннигсену, что ему это более других непозволительно". Из соображений соблюдения военной тайны, Михаилу Илларионовичу было дано позволение отослать Л.Л. Беннигсена от армии при необходимости, и скоро главнокомандующий воспользуется этим. Между тем, более всех "баловался" свиданиями вовсе не Беннигсен, а Милорадович, к которому, за отсутствием у начальника авангарда конкурентных амбиций, благоволил Михаил Илларионович. Леонтий Леонтьевич участвовал в таковых лишь в связи с пленением одного ганноверского полковника, оказавшегося другом его юности "по связи семейств их" [92, 93]. По иронии судьбы, надо полагать, что автором неспровоцированного доноса был Р.Т. Вильсон, еще не державший в то время сторону Л.Л. Беннигсена. Это его короткое письмо приведено в своем сборнике Н.Ф. Дубровиным [94].
  
  Вот касательно М.А. Милорадовича, - не было дыма без огня. Н.Д. Дурново оставил в своем дневнике за 25 сентября следующую запись: "Армия остается на позиции при Тарутино. Хотя перемирие не было заключено, командующие авангардами условились между собой прервать военные действия на некоторое время. Неаполитанский король подъехал к нашим аванпостам, не подвергаясь ни малейшей опасности. Милорадович точно так же подъехал к французским". Возможно, не случайно за два дня перед этим, 23 сентября, как только возник конфликт между М.И. Кутузовым и Р.Т. Вильсоном, М.А. Милорадович предложил Л.Л. Беннигсену "встретиться с Неаполитанским королем" на что тот дал свое согласие и в течение 20 минут беседовал с Мюратом [95]. Таким образом, Л.Л. Беннигсена могли использовать как прикрытие против Р.Т. Вильсона. Поскольку М.А. Милорадович не мог действовать без ведома М.И. Кутузова, понятно, с какой стороны исходил подвох. Это было время очень плохих отношений между Леонтием Леонтьевичем и Михаилом Илларионовичем, генерал Беннигсен неоднократно говорил о своем отъезде из армии, перед которым его и требовалось скомпрометировать, а заодно сгладить неловко обнаружившееся собственное желание фельдмаршала к переговорам. Как только компромат "пошел", хитрый М.И. Кутузов со своим противником временно помирился. Налицо обмен тайными ударами, и кутузовский оказался расчетливее, опаснее, сильнее. В играх Михаила Илларионовича с посланцем Наполеона - Ж.А. Ло де Лористоном, он убил сразу двух "зайцев": одного, которого следовало убить для России, введя в заблуждение Бонапарта; и другого, за каким гоняться не стоило. Достижение согласия в своем штабе, чтобы продолжать пользоваться советами Л.Л. Беннигсена, было предпочтительнее.
  
  Полагают, что поражение Беннигсена ускорилось тем, что глубоко уязвленный, он сам в ответ "переступил черту". Не имея превосходного таланта сразиться со своим главкомом в тщательном и заблаговременном распространении лживых и вкрадчивых слухов, он ударил ниже пояса, послав Александру I "донос на Кутузова в том, что тот оставляет армию в бездействии и лишь предаётся неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака". Повествующий об этом А.А. Щербинин утверждал, что "Беннигсен ошибался: женщин было две" [96]. По воспоминаниям Л.А. Симанского о М.И. Кутузове, "С ним ехала девка его в казацком платье" [97, 98].
  
  Если Леонтий Леонтьевич действительно написал такое, то зря, ибо нельзя нанести недругу ущерб тем, что было давно всем известно, буквально намозолив глаза в Молдавской армии на Дунае и возобновившись сразу после приезда Михаила Илларионовича в Царево-Займище. Ни сладострастность весьма непривлекательного собой на старости лет Кутузова, ни способность Беннигсена дать и проиграть сражение, не были новостью для царя. Обжегшись с отставкой Барклая, он не видел полезности для сложившейся ситуации еще раз "менять шило на мыло". Более того, такие "наветы" в военной среде осуждались. "Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это - не наше дело", - сказал тогда же, в 1812 году, генерал от инфантерии Б.Ф. Кнорринг, практически одногодок Кутузова, один из нескольких не оправдавших военные надежды Александра "екатерининских орлов" (это его, кстати, сменил в милости царя М.Б. Барклай де Толли) [99].
  
  Российское дворянско-крепостническое общество начала XIX века было далеко от современных понятий. На сексуальные прихоти господ и эксплуатацию ими зависимых молодых женщин (и не только) смотрели без презрения. К военному делу это не имело отношения. А потому вместо положительного эффекта для Беннигсена такой выпад дал оправдание Кутузову, изобразив из себя жертву злословия, отделаться от него. Многие генералы и офицеры армии встретили этот шаг главкома с пониманием. Солдатской же массе Леонтий Леонтьевич был безразличен. Но, поскольку удаление Л.Л. Беннигсена произошло уже в начале Березинской операции, когда у М.И. Кутузова вновь возникла острая необходимость в пресечении критики и объективной информации, следует считать рассказ А.А. Щербинина армейской легендой. В самом деле, откуда ему, работающему на посылках у К.Ф. Толя, было знать, что генерал Л.Л. Беннигсен написал такое письмо?
  
  О том, что распространение слухов о похотях М.И. Кутузова приписывалось письмам Л.Л. Беннигсена, упоминает и В.Р. Марченко, но он же рассказывает об обстоятельствах, если не опровергающих, то умаляющих легенды от Щербинина и Симанского: "Казачков же я сам видел впоследствии: они конвоировали старика, делавшего переходы на парных дрожках, и один из них был сын камердинера его, лет 16-ти, точно как переодетая девочка" [100]. Итак, женщина при фельдмаршале была одна, ее как-то видел Щербинин, а Симанский (как и многие другие армейские сплетники) вообще никого не видел, приняв юношу за переодетую любовницу. Становится виднее, что Беннигсен в своих письмах не мог упирать на распутство главнокомандующего. Однако он все равно вкладывал в них много другого, болезненного для реноме фельдмаршала негатива, как раньше против Барклая.
  
  В общем, Л.Л. Беннигсен мало похож на мастера интриги, хотя и позволял себе пользоваться ею. Такое мнение большей частью сформировано "антикутузовской" болтовней его окружения, его же откровенной перепиской и участием в убийстве императора Павла I, из-за чего в царской историографии Леонтия Леонтьевича просто не могли снабдить положительными отзывами, а в советской - безосновательно клеймили как иностранца, "немецкого барона". Неожиданно сдержанны, не подтверждая "жареных" фактов, мемуары этого знаменитого генерала, сыгравшего выдающуюся роль в войне четвертой антифранцузской коалиции 1806-1807 гг., но лишенного крупной роли в Отечественной войне. Он предпочитал не говорить о вражде, склоках, личных обидах, не язвить, вместо этого уделяя повышенное внимание обоснованию своей не принятой, будь то Барклаем или Кутузовым точки зрения. Это легко увидеть по тексту его писем.
  
  Иначе, чем было принято в царской и советской историографии характеризует Л.Л. Беннигсена Д.В. Давыдов, рассказывая такой эпизод: "Прибыв из отряда Милорадовича в главную квартиру, находившуюся в Ельне, Ермолов застал Кутузова и Беннигсена за завтраком: он долго и тщетно убеждал князя преследовать неприятеля с большею настойчивостью... Ермолов просил Беннигсена поддержать его, но этот генерал упорно молчал. Когда князь вышел из комнаты, Беннигсен сказал ему: "любезный Ермолов, если б я тебя не знал с детства, я бы имел полное право думать, что ты не желаешь наступления; мои отношения к фельдмаршалу таковы, что мне достаточно одобрить твой совет, чтобы князь никогда бы ему не последовал" [101].
  
  Известна сравнительная характеристика Л.Л. Беннисгена и М.И. Кутузова, которую дал Р.Т. Вильсон 24 сентября (6 октября) со ссылкой на П.М. Волконского: "Князь Волконский перед отъездом мне сказал, что нет возможности чтобы фельдмаршал Кутузов и генерал Бенигсен были вместе, и что весьма трудно определить кому дать из них преимущество; что фельдмаршал без сомнения имеет весьма много здравого смысла, но не способен к длительному начальству; а генерал Бенигсен имеет больше военных способностей, но не имеет твердости (wants character), и, как я думаю, слишком наклонен признавать французское правительство законным и прочным" [102]. Тут видно, что провокация против Л.Л. Беннигсена с его участием в переговорах на аванпостах, достигла цели, временно дезориентировав Р.Т. Вильсона: на самом деле более покладистым к французам был не Леонтий Леонтьевич, а Михаил Илларионович.
  
  Однако, вскоре "шило" о перемирии, заключенном между командующими авангардами начало вылезать из мешка: Мюрат пожаловался, что по нему стреляли, не смотря на заключенную конвенцию, и Р.Т. Вильсон отправился к М.И. Кутузову "просить о том формального объяснения". Разумеется, Михаил Илларионович уверил его "своей честию, что не существует никакой конвенции". Но английский генерал узнал о письме Бонапарта к русскому главнокомандующему с "весьма льстивыми выражениями на счет фельдмаршала", которое М.И. Кутузов "прежде его и не показывал" [103]. Р.Т. Вильсон начинает осознавать глубину двуличия Михаила Илларионовича; после Тарутинского боя он будет почти открыто поддерживать Л.Л. Беннигсена.
  
  Насколько изощренным был Михаил Илларионович против неискушенного Леонтия Леонтьевича, показывает эпизод с гадостью, которую М.И. Кутузов сделал князьям Яшвилям. Он 26 сентября рапортовал Александру I о привлечении к службе оказавшего большую помощь генерал-лейтенанту В.Ф. Шепелеву опального генерал-майора В.М. Яшвиля, - одного из участников заговора против Павла I, известного своим непосредственным участием в его убийстве (в то время как Л.Л. Беннигсен осторожно оставался в соседней комнате). "По моему же разумению сей человек по данной ему комиссии может быть очень полезен. Жена его с 5-ю детьми может быть между тем под присмотром", - заключил свой "хвалебный донос" наш полководец [104].
  
  Получив сей эпистолярный образец, император пришел в ярость. Александр не испытывал симпатий к покойному родителю, и ему лишний раз напомнили о неприятностях, сопровождавших его юность и восшествие на престол. Царь считал, что главнокомандующему следовало промолчать и, приняв ответственность на себя, использовать полезность В.М. Яшвиля. Ведь по законам и понятиям империи, М.И. Кутузов не мог заблуждаться, что, сколько ни хвали он В.М. Яшвиля, царь при огласке будет вынужден принять нежеланные ни ему самому, ни Яшвилям меры полицейского реагирования.
  
  Так зачем же М.И. Кутузов это сделал? В сентябре 1812 года Александр I как раз собирал через письменные запросы и эмиссаров сведения о том, что реально произошло при Бородино и под Москвой. Помимо посылки в главную армию П.М. Волконского и А.И. Чернышева, он мог запросить (что было в его духе) неофициальное мнение командующих и штабов других русских армий. Если командующий артиллерией 1-го отдельного корпуса П.Х. Витгенштейна князь Л.М. Яшвиль высказался о безобразном использовании русской артиллерии при Бородино, то это и было основанием для раздосадованного Михаила Илларионовича "клюнуть" его брата, тем более, что к Л.М. Яшвилю царь очевидно благоволил. Не далее как 31 августа император распорядился П.Х. Витгенштейну поручить генерал-лейтенанту князю Яшвилю командование одним из корпусов Двинской армии, разворачивающейся на базе 1-го пехотного корпуса [105]. Возможно, поэтому Александр I послал рапорт М.И. Кутузова вместе со своим ответным рескриптом через А.А. Аракчеева (тот ведал при царе вопросами артиллерии) и собственноручной припиской: "Какое канальство!" [106]. Аракчеев все понял и принял на себя роль посредника при улаживании ситуации. Император гневно обрушился на М.И. Кутузова (Н.К. Шильдер расценил это как строгий выговор), а В.М. Яшвиль, несмотря на все громы и молнии, всего лишь возвратился в свою деревню. Аракчеев пропустил это мимо своего цепкого и мелочного глаза. Обиженный фельдмаршал не стерпел, и 31 октября вышел с повторной гадостью, намекая на то, что царский рескрипт не выполнен, В.М. Яшвиль не отправлен в Симбирск [107]! На этот раз император проигнорировал выпад. Впоследствии Александр назовет подобные кутузовские интриги "штуками в турецком вкусе".
  
  Другой пример, - как М.И. Кутузов подстрекал недоверие царя к принцу Евгению Вюртембергскому, бывшему неплохим боевым генералом и составившему себе в кампании 1812 года немалый авторитет. Вот что писал принц: "Личное ко мне недоверие... вероятно, еще усиливалось пристрастием ко мне Кутузова, делавшего различные заявления в мою пользу. Он, конечно, думал делать приятное императору, когда говорил ему, указывая на меня: "Вот молодой принц, которого любят до безумия. Из-за него дают убивать себя с наслаждением". Воображаю, что он еще прибавлял в интимной беседе, и это необходимо должно было возбудить недоверие; ибо вдруг Александр затормозил мое поприще" [108]. В отличие от Евгения, зная о недюжинном уме и дипломатических способностях Михаила Илларионовича, мы не можем заблуждаться в подлинных намерениях фельдмаршала, постоянно чистившего вокруг себя пространство, чтобы быть или хотя бы казаться незаменимым.
  
  Что же касается самого М.И. Кутузова, то противостоять Наполеону с таким угнетением инициативы ведущих русских генералов, набором бюрократических и коррупционных элементов военного управления и постоянной тактической отсталостью, какие он демонстрировал - было нельзя. Большое счастье для России, что Бонапарт переоценил собственные возможности, недостаточно обустроил тыл и подвоз, допустив грубые стратегические просчёты. Их он "увенчал" упрямой пассивностью московского сидения в ожидании почётного мира от царя, не сознавая, что Александра не перебодать. Несчастная юность, наполовину состоявшая из оппозиции русского монарха своему отцу Павлу I, научила Александра неподвижно противостоять в борьбе за свое достоинство (если только он не чувствовал прямой угрозы своей жизни, как от недовольства русских дворянских верхов).
  
  Впрочем, сам М.И. Кутузов в наступившем "параличе" Наполеона был почему-то уверен (или просто распространял такую уверенность, - которая одна только ему в упование оставалась) уже к середине сентября. Об этом свидетельствуют как весьма неспешный тарутинский марш, так и его письма домой [109]. 20 сентября главнокомандующий хвастливо пишет П.Х. Витгенштейну: "После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает" [110]. А как же Москва? О, если бы написанное было правдой, без саморекламы! Безусловно, сентябрьские действия французов были вялыми, оставшись расторопными лишь в грабежах и фуражировках. Но было ли это достаточным признаком, позволяющим судить без оглядки на то, что ещё может предпринять Наполеон? Вероятно, нет. А иначе, почему имели место колебания Кутузова 12-18 сентября, и зачем он так тщательно выбирал закрытое и отдаленное место для лагеря?
  
  Положительной стороной "тарутинского сидения" было то, что изнуренная армия получила передышку. Михаил Илларионович развел через сволих порученцев недюжинную хозяйственно-распорядительную деятельность, хорошо знакомую ему по губернаторским должностям. В личные кошельки ушло много, но немало средств и оставалось. Вещевые и провиантские дела поправлялись. Еще 13 сентября главнокомандующий предписал губернаторам доставить для армии 100 тыс. полушубков, 100 тыс. пар сапог и 120 тыс. п