# Служба и войны генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова без прикрас. Ч.3

Иван Днестрянский

## ЧАСТЬ III. Поражение и уход Наполеона.


ГЛАВА 9. Перелом.

9.1. Московское сидение и окончательный провал авантюрной стратегии Бонапарта в России.

9.2. Полоцк и Брест: недооцененные военной историей сражения.

9.3. Малоярославец. Чудеса взаимного отступления.

9.4. Переход русской армии к преследованию Наполеона. Вязьма.


ГЛАВА 10. Возмездие.

10.1. Смоленск и Красный. Первая возможность покончить с Наполеоном.

10.2. Движение русских армий к реке Березине и их расположение перед сражением.

10.3. Переправа Наполеона.

10.4. К вопросу о том, кто, как и зачем выпустил Бонапарта из России.


ГЛАВА 11. Завершение Отечественной войны и дальнейшие действия русской армии.


11.1. Окончание зимней кампании у границ империи. Обострение разногласий между М.И. Кутузовым и Александром I. Падение влияния М.И. Кутузова и начало перемен в командовании русской армией.

11.2. Цена войны. Потери русских войск и разоренных губерний.

11.3. Заграничный поход. Дальнейшие операционные планы и союз с Пруссией. Возвращение влияния М.И. Кутузова на военные операции на Эльбе.

11.4. Смерть М.И. Кутузова и ее влияние на продолжение военных операций. Трудное возрождение деградированных тактических принципов и институтов управления действующей армией.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ. М.И. Кутузов как реальная личность, герой своего и нашего времени.


***


ГЛАВА 9. Перелом.

9.1. Московское сидение и окончательный провал авантюрной стратегии Бонапарта в России.


Вошедший в древнюю русскую столицу Наполеон обнаруживал удивительную смесь трезвого взгляда на вещи с несбыточными надеждами. Кампания давно шла не по плану, а он был во власти застревающего желания сложить неожиданные и неприятные факты в прежнюю удобную картину, какую себе начертал. 4-5 сентября, когда огонь яростно свирепствовал в городе, Бонапарт высказал своим приближенным, что "нельзя было ожидать большой наклонности к миру о тех, которые сожгли Москву". В эти дни, удалившись из угрожаемого огнем Кремля, он обдумывает демонстрацию движения к Петербургу: направить туда корпус вице-короля, расположить прочие части армии между обеими столицами, оставив в Москве арьергард. Если бы и этот нажим не привел к миру, Наполеон предполагал двинуть все эшелоны французской армии на сообщения Витгенштейна, разгромить его, присоединить к себе корпуса Макдональда, Сен-Сира и Виктора, и расположиться на зимних квартирах по линии Рига-Смоленск.


Тогда же прозвучали голоса его маршалов, утверждавшие, что Москва полна запасов, которые не в силах уничтожить пожар, а к Смоленску лучше идти южным путем, разоряя русские оружейные заводы, истребляя армейские припасы и нанося тем самым решительные удары [1]. "Вдруг он объявил о выступлении к Петербургу. Завоевание этого города было уже намечено на его военных картах, дотоле не обманывавших его. Некоторым корпусам уже было приказано быть наготове. Но... Бертье и особенно Бессьеру легко удалось убедить его в том, что время года, отсутствие провианта и плохие дороги, - все препятствовало этому трудному походу" [2].


С 6 сентября начались дожди, московский пожар пошел на убыль. Вернувшийся в свою кремлевскую резиденцию Бонапарт убеждается в справедливости предположений о внушительности городских запасов. "Находили все, в том числе обильнейшие запасы вина и водки. Склады зерна, муки и сена, находившиеся на набережных, уцелели от пожара. Лошади терпели такой недостаток в фураже от Смоленска до Гжатска и от последнего сражения до вступления в Москву, что каждый из солдат стремился захватить больше сена и запастись им на несколько месяцев... Часть продовольствия была истреблена тут же, на месте, но остатки его обеспечили нам изобилие на все время нашего пребывания в Москве и даже дали возможность кормить людей и лошадей в течение некоторого времени при отступлении" [3]. Неудобством для французов в Москве оказалось лишь "излишество некоторых запасов при совершенном недостатке в других". Наполеон приступает к организационно-распорядительной деятельности, укрепляя дисциплину в опустившейся до повального мародерства армии, сохраняя оставшуюся часть города жестокими репрессиями против поджигателей.


Бонапарт надеется, что московский пожар, так потрясший его самого, заставит содрогнуться и русского царя. В разговоре с начальником московского воспитательного дома Тутолминым он произнес: "Если даже я и оставлю Москву, то потери, которые вы сами себе нанесли, будут невознаградимы. Доведите о том до сведения вашего государя; он видно, не знает, что здесь делается". Тутолмину было велено написать письма вдовствующей императрице Марии Федоровне и императору Александру об ужасах пожара и желании Наполеоном мира, дабы не повторилось подобное [4].


Три дня спустя, 9 сентября, Наполеон с той же целью встречается с впавшим в крайнюю нужду помещиком Яковлевым, братом русского посланника в Штутгарте, принужденным "скитаться по обгорелой Москве со своим семейством, служителями и сотнею подмосковных крестьян, ограбленными до последней обуви и изнемогавшими от голода". Разыграв перед помещиком целый спектакль, Наполеон опять повторяет тезис о своей готовности к миру, а иначе - продолжать войну и подвергнуть Петербург "одной участи с Москвою". Яковлеву было вручено очередное письмо русскому царю с описаниями разгрома древней столицы и найденных там французскими войсками трофеях, после чего его выпроводили за город. К выпускаемой французами процессии примкнуло более 500 отчаявшихся человек [5]. Таким образом, Бонапарт использовал для доставки своих предложений самых беззащитных и пострадавших граждан, спекулируя на детях и голодающих. Александра, однако, более всего укололи сообщения об огромных неприятельских трофеях и угрозы атаковать Петербург. Царь ничего не ответил.


Свое 35-дневное сидение в Москве в ожидании мира от царя, Наполеон впоследствии назвал величайшей ошибкой. Конечно, он не мог уйти сразу, как о том порой судили со стороны, ибо перенапряг силы своей армии, у которой не осталось к 2 сентября сколько-нибудь существенных материальных запасов. Их надо было реквизировать и оприходовать, задержавшись в городе. Но следует согласиться с мнением Д.В. Давыдова, что Бонапарт мог избежать постигшей его катастрофы, не ожидая мирных переговоров и покинув Москву хотя бы на две недели раньше, по истечении срока ответа на яковлевское письмо. Так он сохранил бы провиантские ресурсы, требуемые для отступления, избежал действия морозов, застал главную русскую армию Кутузова в менее оправившемся состоянии, упредив ее неспешный фланговый марш [6], а равно опередив сосредоточение и удары русских армий Витгенштейна и Чичагова.


"Приказы о выходе из Москвы были даны сначала на 22, потом на 28 сентября, но затем отменялись" [7]. В результате почти все захваченное было проедено за лишнее время пребывания в Москве, а русские, заняв выгодные рубежи, возобновили решительные военные действия первыми, как то следовало из петербургского плана Александра I, и как тому не упирался осторожный Михаил Илларионович.


Реальная подготовка к походу захватчиков из Москвы началась с 1 (13) октября 1812 года. Сосредоточивая свои силы, Наполеон отдал приказания корпусу Нея, стоявшему в Богородске (ныне Ногинск), и дивизии Дельзона, находившейся в Дмитрове, возвратиться в Москву; в город же были собраны войска Даву. Другие французские части переходили в направлении Новой Калужской и Можайской дорог. Старой гвардии было приказано 3 (15) октября быть в совершенной готовности к выступлению. Из города начало отправляться продовольствие для создания магазинов на путях обратного движения войск, конвоировались на запад последние пленные. Один из таких обозов был 8 (20) октября разгромлен отрядом Давыдова под Вязьмой [8]. И все же завоеватель медлил. Трудно было расстаться с иллюзиями, не хотелось подрывать видимость безоговорочного победителя в России, которую давало обладание Москвой для его дел в Европе.


Приготовления к выводу армии из России были начаты не просто поздно, но и произведены без учета холодного северного климата. Не последовало приказов об обязательной перековке лошадей, о подготовке к перестановке части обозных телег на сани. И это было второй величайшей ошибкой Наполеона. Соответствуй приготовления презираемым захватчиками русским стандартам, французской армии не составило бы тяжкого труда двигаться по зимним дорогам.


Известие о Тарутинском бое 6 октября ускорило события. Полагая, что опасное оживление русской армии должно быть покарано, Наполеон наконец-то распоряжается к безотлагательному выступлению. Вопреки мнению, что французы за время пребывания в русской столице ослабли до крайности, наполеоновская армия, невзирая на потери, нанесенные ей действиями партизан, была сильнее, чем при вступлении в Москву. В ее рядах было более ста тысяч человек (по данным Шамбре 89640 пехоты, 14314 конницы, 569 орудий и 12 тысяч нестроевых, больных и прочего персонала в обозах). Пехота успела оправиться после трудного летнего похода. Французская артиллерия была по-прежнему сильна, на ее доукомплектование лошадьми для транспортировки максимального количества зарядов был обращен конский состав понтонных парков. Офицерам, имевшим лошадей более, чем то предписывал регламент, было приказано продать лишних лошадей в артиллерию и обозы. Слабым местом армии было так и не преодоленное изнурение лошадей и серьезное ослабление конницы. Из 18500 человек ее списочного состава, 4000 вообще не имели лошадей и были сведены в отдельную пешую бригаду, а из числа оставшихся реально могла действовать в конном строю только гвардейская кавалерия [9, 10, 11].


Данные Шамбре по артиллерии примерно равны числу стволов, должных остаться в распоряжении Наполеона после Бородина. Куда же делись более ста трофейных русских пушек? Во-первых, из-за проблем с тягловой силой, были брошены в развалинах Кремля 14 трофейных русских и 28 неприятельских орудий. Там же, в пламени взрыва, были искорежены 30 тысяч так и не пригодившихся французской армии ружей из арсенала [12]. Во-вторых, к цифре Шамбре надо плюсовать потери артиллерии Мюрата, и, в третьих, пушки отправлялись из Москвы для усиления дислоцированных на разных дорогах французских корпусов.


Ахиллесова пята Наполеона была другой. Выступившая утром 7 (19) октября 1812 года в поход французская армия не имела продовольственных и фуражных запасов для совершения задуманного Бонапартом "победоносного отступления", - с разорением новых российских территорий и взятием нескольких русских губернских городов. Армия захватила с собой из Москвы "всего лишь по пятнадцати порций муки на человека" [13]. Порывистость и нерасчетливость императора французов были необыкновенные: "7-го (19-го) октября поутру были сожжены в Москве значительные хлебные магазины" [14]. Генеральная раздача по всей армии одежды, белья, хлеба и водки была произведена слишком поздно; солдаты даже не имели времени подогнать одежду и упаковать продукты. "Солдат выбрасывает все, чем он не может воспользоваться сейчас же... и я очень боюсь, как бы нынешняя раздача не оказалось брошенной на ветер" - констатировал Ц. Ложье [15].


Не имела запаса прочности и легковесно рассчитанная, расшатываемая партизанами французская тыловая инфраструктура. Дальними базами снабжения были Смоленск и Вильно с огромным расстоянием до них, каковое нельзя было пройти от Москвы и Калуги без подручного провианта. Это предрекало голод в пути, тем более опасный, что в войсках захватчиков начиналась эпидемия тифа, или, как тогда называли эту болезнь, "военной чумы". Первые случаи были зафиксированы в сожженной Москве, чье брошенное бедное население стало источником заразы, и в лагере Мюрата на Чернишне [16]. Как можно было в такой ситуации продолжать планировать активные действия, - загадка для военной науки, суровый приговор Бонапарту в едва ли не полном стратегическом ослеплении.


Великая армия стала походить на кулак, по видимости крепкий, но малокровный и лишившийся необходимого для нанесения мощных ударов плеча. Движения этого кулака замедляло наличие огромных бесполезных обозов, ибо никто не хотел бросать награбленное. На перевозку эфемерных богатств была затрачена масса конских сил, способных при разумном использовании спасти армию [17]. Можно, конечно, искать оправдания Наполеону в новой авантюрной попытке разгромить или обойти Кутузова и напитать свое войско русскими запасами (до этого ведь удалось, на грани истощения была достигнута Москва), если бы не Витгенштейн, "сохранявший угрожательную осанку в течение всей кампании" против трех французских корпусов [18]. Навстречу Витгенштейну пошел Чичагов. Наполеон вверг себя в абсолютный проигрыш, упорствуя в своем неверном и нерасчетливом образе действий до тех пор, пока не стало очевидным: ни новое победоносное сражение, ни тем более очередная погоня за осторожным русским фельдмаршалом его не спасают. Все это захватчику предстояло осознать за одну поворотную неделю с 6 (18) по 13 (25) октября.


При выступлении из Москвы Бонапарт велел временно остающемуся в столице маршалу Мортье распространить воззвание, согласно которому он идет на Калугу, Тулу и Брянск для овладения этими важными пунктами; и сам высказывался о своем возможном возвращении после новых побед в Москву. Было, однако, достаточно ясно, что зимовать в России французская армия не может, и речь идет не о решительном завершении кампании, а об отступлении маршрутом южнее разоренного Смоленска, в полосе, где легче было продовольствовать армию. Лишь в этом случае имели смысл названные Бонапартом пункты, включая Тулу, которую можно было попытаться разорить отдельным отрядом, если бы ему удалось оттеснить Кутузова за Калугу.


Мортье было приказано подорвать Кремль, что было актом слепого возмездия за провал наполеоновских надежд и культурного вандализма, осужденным в самой Франции. Страшные взрывы, произошедшие в половине второго ночи 11 (23) октября были подобны землетрясению, от которых уцелевшие московские дома поколебались на основаниях своих; грохот был слышен в армиях за пределами столицы [19]. К панике присоединились ужасы безначалия. При этом Наполеон не постеснялся оставить в Москве своих раненых, размещенных при Воспитательном доме Тутолмина, сравнявшись в человеколюбии с Кутузовым.


С уходом Мортье с новой силой возобновились насилия и грабежи; "беспрестанно на улицах раздавались выстрелы, пожары вспыхивали и некому было тушить их... Эта ужасная ночь была последней для многих москвитян, сохранивших до этого времени жизнь свою среди всевозможных зол и лишений". Поутру 11 (23) октября в столицу вошли казачьи полки генерал-майора Иловайского 4-го, истребляя отставших французских мародеров [20].


Хотя воззвания и распоряжения Наполеона при оставлении Москвы принято считать дезинформацией, и со времен Клаузевица принимается, что он мог отступать только на Смоленск (эта точка зрения полагается хорошо аргументированной военно-исторической наукой), при тактическом и стратегическом разборе становится видно, что в реальности это было не так. В движениях французской армии все шире раскрывалась "вилка" между реальной стратегической обстановкой и авантюристическими планами Наполеона. Отсюда происходит неверная оценка ее планируемого маршрута.


Сами захватчики не сомневались: "Первое, что я узнал, присоединившись к армии, был слух, что Наполеон имеет намерение проникнуть в южные губернии, житницы России, по дороге разбить русских, уничтожить тульские оружейные заводы и предоставить нам тогда или хорошие зимние квартиры, или повести домой через богатые страны" [21]. Конечно, речь шла отнюдь не об Украине, как то начали представлять отдельные советские авторы, основываясь на неправильном понимании некоторых писем М.И. Кутузова. Михаил Илларионович опять пытался учесть все мыслимые направления движения противника, но все же видно, что он говорил о возможном переходе Бонапарта на Волынь из Белоруссии, а не через Калугу и Орел на Киев [22, 23].


Иллюзорное намерение продовольствоваться на южных дорогах Центральной России объясняет недостаточные заготовки французов на Смоленской дороге. Более того, ее участок от Москвы до Гжатска и Вязьмы не снабжался, а даже намеренно опустошался, чтобы создать "полосу безопасности" за своей спиной: "Жюно получил секретный приказ сжечь ружья, находящиеся в Колотском монастыре, взорвать артиллерийские подводы, которые нельзя с собой захватить, и... принять все необходимые меры для эвакуации страны, занятой его войсками", после чего отступить к Вязьме [24]. Удайся Бонапарту безбедно уйти за счет разгрома новых территорий, он мог мнить из себя нового Батыя и готовить очередной поход на Русь. Как известно, монголо-татарам потребовалось две кампании для ее порабощения; такую возможность допускал перед вторжением и сам Наполеон.


В отличие от французского императора и его генералов, Клаузевиц, зная реальное, весьма боеспособное состояние русских войск, не мог анализировать подобные надежды. Поэтому он исходил из предположения, что Наполеон, перед лицом серьезной угрозы, намеревался вести свою армию компактно. В этом случае движение по еще не разоренному краю захватчиков не спасало, массу в 120 и более тысяч человек можно было довольствовать только с загодя подготовленных складов (магазинов) на обеспеченной гарнизонами дороге [25]. Таковая в распоряжении захватчиков была одна - Смоленская. На этом основании Клаузевиц пришел к выводу, что движение Наполеона по Калужской дороге было всего лишь разумным обманным маневром в заранее готовящемся, неизбежном отступлении французов на Смоленск. К этому авторитетному мнению склонились последующие историки. Но, если все было так логично, почему тогда наполеоновская армия отступала в таком беспорядке?


Н.А. Окунев, выносящий свое суждение на основании не одних только умозрительных соображений, но принимая во внимание подлинные, неоднократно высказанные намерения французов, полагал, что Наполеон движением к Калуге намеревался не только обеспечить свое отступление, но тщился продолжить наступательные операции. Но и он недоумевал: "Весьма удивительно, что именно в ту минуту, когда так важно было для Наполеона продолжить наступательные действия, он увлекся системою гибельного рассеяния войск... В обстоятельстве так важном, каково было сражение при Малом-Ярославце, где победа открывала ему новую дорогу к отступлению, сто тысяч человек его армию составлявшие были рассеяны на пяти разных точках" [26].


Разделение сил не подходит для наступления против сильного противника; в результате Окунев так и не сделал определенного вывода о сущности переходной и глубоко ошибочной стратегии Бонапарта, выработанной им в Москве и реализовывавшейся до Малоярославца. Чтобы прийти к такому заключению, надо не просто серьезно воспринимать заявления врага, но добавить к ним такие факторы как французская оценка русского противника (которая после сдачи Москвы и ведения войны исключительно партизанскими силами была невысокой), а также острое положение с фуражом и продовольствием. Совокупность этих трех факторов как раз и приводит к вееру в качестве целесообразного способа движения французской армии.


Наполеон, проведя целый ряд кампаний, умел отличать реальные маршруты движения войск от нереальных. Нечего ему было делать на Украине. Такая трактовка намерений Бонапарта ведет свое начало не от реальных французских планов и исторических фактов, а от лицемерно сгущающих опасности объяснений Михаила Илларионовича императору Александру I. Они были даны 7 (19) ноября 1812 года по поводу причин неучастия основных сил русской армии в сражении при Вязьме. Именно в этом документе полководца впервые значится: "намерен он был пройти в Орловскую губернию и потом в Малороссию" [27]. Строго же говоря, автором идеи о бегстве Бонапарта из России через Украину является дезориентированный П.И. Багратионом московский губернатор Ф.В. Ростопчин, еще 18 августа 1812 года, в дни приближения Наполеона к Москве, написавший А.Д. Балашеву: "Дай Бог, чтобы движение неприятеля было остановлено и погибель его обнаружена. Он с отчаяния идет на Москву. Раз побитый, останутся одни французы, и ему предстоять будет единый путь, чрез Калугу и Киев, дабы не умереть с голоду. Но князь Кутузов тогда по пятам его искоренить может" [28]. Нет нужды комментировать полное несоответствие этого речения обстановке.


С другой стороны, - не понимая России, и введенный в заблуждение полководческой слабостью, а затем хитростью Кутузова, Наполеон продолжал недооценивать русскую армию, полагая ее деморализованной, а командование - чрезвычайно пассивным. Дифирамбы русскому противнику он начнет произносить потом, а пока Бонапарт считал возможным "играть силами", пуская свои корпуса по параллельным дорогам, подобно тому, как он преследовал того же Кутузова в Австрии, или как разводил их по разным направлениям от Москвы при бездействии главной русской армии. Лишь время от времени он намеревался собирать войска в одной точке на решительный бой, буде таковой потребуется. И это должно было позволить ему легче продовольствовать свои войска.


Понятно, что начиная марш в направлении на Калугу, французы должны были идти относительно компактно, но не окажи корпуса армии Кутузова серьезного сопротивления под Малоярославцем; не надави Витгенштейн на Полоцк, а Чичагов - на Брест, дальше Наполеон пошел бы иначе. Он намеревался лишь правым своим флангом придерживаться Старой Смоленской дороги, держа на ней минимум войск. Левым усиленным флангом Бонапарт уклонялся на юг и мог делать выпады далеко за Калугу, в местности, где хватало средств для обеспечения французских корпусов. Посередине лежала почти не разоренная дорога через Медынь, Юхнов, Рославль на Могилев. На ней лишь местами успели поразбойничать французы, осуществившие 14 сентября нападение на Рославль. Но состояние Главной русской армии оказалось не таким, что грезилось корсиканцу, да еще русский мешок грозил завязаться западнее Смоленска. Соединенное действие двух угроз, последняя из которых стала решающей (от нее не спасал никакой маневр, и она подразумевала цейтнот), привело к тому, что завоевателю пришлось отменить свои планы и уходить кратчайшим путем, по дороге, которой он в требуемой степени не подготовил. Момент принятия этого решения есть момент перелома войны и начала французской катастрофы.


Такой образ действий Бонапарта не конфликтует, а как бы дополняет известные соображения Клаузевица о том, что "марш Наполеона на Калугу являлся совершенно необходимым началом его отступления", поскольку "от Тарутина, где находился Кутузов, до Смоленска на три перехода меньше, чем от Москвы... чтобы начать свое действительное отступление, Наполеону надо было потеснить русскую армию, чтобы уничтожить это ее преимущество". Только французский полководец стремился к большему: обеспечить себе не узкий путь, а широкий коридор движения, охватывающий как можно больше еще не разоренных земель. Клаузевиц снова прав, утверждая: "то обстоятельство, что отступление Наполеона начиналось с кажущегося нового наступления в южном направлении, имело для него, поскольку мы знаем характер этого человека, большое значение" [29]. Действительно, всякое пребывание своих войск в любой новой местности Наполеон изобразил бы наступлением. Но Клаузевиц все-таки недооценил авантюризм Бонапарта, не предполагая, что "кажущееся" наступление было задумано куда шире, и попросту с треском провалилось.


Наполеона лучше понимал Ермолов, а не Клаузевиц. В своей записке, отправленной Коновницыну вместе с донесением Дохтурова об обнаружении крупных сил противника под Боровском, Алесей Петрович писал: "Конечно, Москвы не удержит неприятель, но это еще не значит отступление" [30]. Провал наполеоновских планов был обозначен французским военным советом в Городне 13 октября 1812 года, точно так же как тактическая и моральная неспособность Кутузова противостоять Наполеону под Москвой была обозначена советом в Филях.


Российские военные историки, отбеливая Бородинские ошибки, филевское малодушие и тарутинскую непоследовательность, опасаясь развенчать ореол Кутузова, избегают пристального внимания к совету в Городне; слишком уж убийственный материал дает сравнение этих собраний и предпринятых противниками отступательных движений. Между тем, - их обстоятельства примерно одинаковы. Сначала каждая из сторон оставила выгодную позицию (русские Бородино, а французы - Москву), обнадеживая себя перспективой новой победоносной битвы. Сделано это было под влиянием осознания обоими полководцами недостижимости заявленной ими главной цели (Кутузовым - отстоять Москву, Наполеоном - добиться мира от царя); но ничего еще не сообщается армиям, продолжается "победобесие". Затем, и в обоих случаях это произошло через 5-6 дней, происходят дебаты и советы, на которых полководцы окончательно и неискренне расписываются в своем бессилии. Только, в случае Кутузова, его тактическое фиаско в сочетании с цепкостью за командование и тревожностью привели к продлению войны и существенному росту цены победы для России; а в случае Наполеона, - авантюризм и стратегическая нерасчетливость при непомерном личном авторитете, - к коренному перелому в ходе войны и общему поражению французов.


Столкнувшиеся двое ущербных проявили свои недостатки именно в той последовательности, в какой они должны были их проявить (тактические пороки сказываются быстрее стратегических). Но по известному ходу событий и состоянию противоборствующих армий это не означает, что недостатками Наполеона нельзя было воспользоваться раньше; просто Кутузов был категорически не тем человеком, который бы это сумел.


Соответственно объективному и субъективному ходу событий, должно быть и методическое деление Отечественной войны 1812 года. Налицо два этапа господства противника с переходным периодом между ними, падающим на 26 августа - 1 сентября (кто-то захочет считать и с 18 августа, со дня прибытия к армии Кутузова, поскольку оно привело к опрокидыванию весьма основательных соображений его предшественника и воспрепятствовало изменению хода войны). Заключительный этап русского превосходства начался после очередной переходной недели с 6 по 13 октября, и связан (если говорить о главном театре, игнорируя фланги войны), прежде всего, с действиями и решениями Наполеона, а не Кутузова, которому и ранее не удавалось переломить ход событий.


Упуская из внимания сравнительный подход, увлекаясь принятой за аксиому стратегической проницательностью Михаила Илларионовича, а заодно норовя всячески преувеличить успехи боев 6 и 12 октября, отечественные историки не замечают, что для провала наполеоновского плана недостаточно было битв на Чернишне и под Малоярославцем, тем более, что после второй из них опять последовало тактически необоснованное отступление Кутузова на 70 верст к слободе Полотняный Завод. Это совершенно неправильный подход, притягивающий ход войны к частным успехам русской Главной армии (а она действовала не одна), и отдаляющий его от стратегии, о которой все вроде бы только и говорят. Но, классическим образцом русской стратегии 1812 года, помимо планов Барклая, был петербургский план Александра I, в то время как Кутузов едва освоил так называемый Тарутинский маневр, осложнявший Бонапарту отступление, но сам по себе не приводивший к неизбежности оного. Такие узкие соображения приводят к необоснованному определению даты перелома военных действий на 6 октября, в то время как он совершался с вечера 12-го.


Наполеоновский "веер" ясно обозначается серией его предписаний от 9 (21) октября. Маршалу Мортье, по исполнении всех его распоряжений в Москве, было приказано выступить в три часа утра 11 (23) октября "по дороге к Верее, и, прибыв в сей город 13-го (25-го), сохранять связь между вестфальским корпусом, занимавшим Можайск, и главными силами, кои к тому времени должны были миновать Боровск... Вслед затем было предписано маршалу Жюно направить к Верее все маршевые батальоны и эскадроны, собранные в Можайске, а также находившуюся там артиллерию гвардии и армейских корпусов. Войска же 8-го корпуса, состоявшие под непосредственным начальством маршала, получили приказание... изготовиться к немедленному движению на Вязьму и принять меры к вывозу раненых из госпиталей, устроенных на Можайской дороге... Командовавшему французскими войсками в Вязьме, генералу Тесту, было приказано отправить бригадного генерала Эверса с отрядом из всех родов войск... для открытия сообщения с армиею через Юхнов и для учреждения укрепленных постов (этапов) между Юхновом и Вязьмою" [31].


Линия Вязьма-Юхнов-Калуга, продолженная на восток, указывает на Тулу, давая понять, что захвати Бонапарт Калугу и воспользуйся сосредоточенными в ней ресурсами, его слова о нападении на Тулу могли стать больше, чем пустым звуком. Такой активный образ действий куда более свойствен Бонапарту, имея более логичное обоснование, чем то, которое нашел М. И. Богданович: "потому что, оставляя сообщение со Смоленском через Можайск, надлежало обеспечить путь, ведущий к сему городу через Юхнов и Вязьму" [32]. Куда легче поверить не в эти умозрительные соображения, но адъютанту Евгения Богарне, - Эжену Лабому: "Все, кто близко стоял к Наполеону и знал его намерение, уверяют до сих пор, что, отступая к Смоленску, он имел целью разрушить сначала Тульские оружейные заводы и затем продолжать отступление через Калугу, Серпейск и Ельню, окрестности которых не были еще опустошены" [33].


Крайний левый фланг Наполеона продолжал находиться на Старой Калужской дороге (Ней и Латур-Мобур). Главные силы двигались на Фоминское. Кутузов, не зная об оставлении Москвы противником и плане Наполеона идти на Калугу, 10 (22) октября отправил к Фоминскому 6-й пехотный корпус Дохтурова и 1-й кавалерийский корпус Меллера-Закомельского для разгрома обнаружившей себя дивизии Брусье, которую полагал в охранении фланга готовой к отступлению вражеской армии. С Дохтуровым он приказал находиться начальнику штаба армии А.П. Ермолову. Только благодаря этому движению русские генералы, проявив инициативу, едва успели прикрыть Калужское направление под Малоярослацем.


М.И. Кутузов по ряду соображений, Калужскую дорогу оставить не мог, и был вынужден выдвигаться в поддержку своего авангарда, навстречу Наполеону, по возможности оттягивая момент решительного столкновения. По специфическим обстоятельствам момента, две армии, яростно схлестнувшись авангардами, к новому генеральному сражению не пришли. Кутузов опять отступил, а Наполеон в это самое время, получил возможность оценить не только решимость войск Главной русской армии, но значение событий, начавших разворачиваться под Полоцком и Брестом за считанные дни до Тарутинского боя, а потому предпринял внезапное для русского командующего "контротступление".


Одним из первых на всю Россию об этом (вместо продолжения патриотических крестных ходов вокруг одного только "непостижимого кутузовского гения") сказал М.И. Богданович: "Успехи русских войск на флангах театра войны должны были побудить Наполеона к ускорению его обратного похода из Москвы. Без всякого сомнения, все эти обстоятельства не могли быть так верно оценены в эпоху излагаемых событий как в настоящее время" [34]. Увы, они не могли быть оценены и в наступившую следом эпоху засилья пропаганды. Даже в "промежуточных" 1850-х годах М.И. Богданович был лишен возможности акцентировать на этих фактах внимание, а потому дал эту оценку в конце главы о пожаре Москвы, но не включил в свои тактические и стратегические разборы.


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 306-307.

2. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 67.

3. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию. URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 08.04.2018.

4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 308-309, 319-320.

5. Там же. С. 320-325.

6. Давыдов Д.В. Разбор трех статей, помещенных в записках Наполеона // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 18.

7. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 189.

8. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 1, 28-29.

9. Там же. С. 2-3, 5.

10. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 259.

11. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 198-199.

12. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 26.

13. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 107.

14. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 6.

15. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 203.

16. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 142-143.

17. де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 56.

18. Давыдов Д.В. Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году? // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. I. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 11.

19. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 102, 104.

20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 22-23.

21. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 78.

22. Абалихин Б.С., Дунаевский В.А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков 1917-1987. М., 1990. С. 211-212.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Часть 1, док. N 439. С. 354. Ч. 2, док. N 363. С. 345.

24. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 201, 208-209.

25. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 114.

26. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 212.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 335. С. 321.

28. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 92. С. 102-103.

29. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 115.

30. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: тип. В.С. Балашева, 1877. С. 6.

31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 8-9.

32. Там же. С. 9.

33. Лабом Э. Битва под Малоярославцем // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 143.

34. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 332.


9.2. Полоцк и Брест: недооцененные военной историей сражения.


После первого, августовского сражения при Полоцке войска П.Х. Витгенштейна расположились главными силами по правую сторону реки Дриссы, у Сивошина; резерв у мызы Соколищи-щит, где находилась корпусная квартира; авангард находился у Белого. Русские позиции были усилены укреплениями. За движениями со стороны войск маршала Макдональда наблюдал сводный гусарский полк под командованием подполковника Бедряги, пространство перед корпусом охранялось высланными малыми отрядами [1]. Таким образом, штаб Витгенштейна категорически отказывался впадать в ошибку разобщения сил, и главной массой корпуса прикрыл пути, ведущие от Двины к Новгороду, Пскову и Петербургу.


В северной столице уяснили себе, что "корпус графа Витгенштейна, по малочисленности своей, не в состоянии был вытеснить из Полоцка армию генерала Сент-Сира", и временно рассматривали его как "оплот, который удерживал неприятеля, не позволял ему распространиться далее Полоцка". Вместе с тем, Александр I и его советники развили бурную деятельность. Царь вел переговоры в Або со Швецией, чтобы высвободить для направления против Наполеона финляндский корпус Штейнгеля, к Витгенштейну прибывали ополчение и резервы, его корпус планировалось усилить до 50 тысяч человек [2].


3-го и 5-го сентября 1812 года выступило собранное еще М.И. Кутузовым Петербургское ополчение в числе 15 тысяч человек с 24 орудиями. В отличие от театра действий Главной русской армии, ополчение было хорошо материально обеспечено: продовольствием на 10 дней, жалованьем на 2 месяца, и, сверх того, деньгами на покупку провианта на 20 дней [3]. Главное, - отношение к его боевому применению было другое, активное. На северо-западном театре войны ополченцам предстояло сыграть видную роль в боях. В те же дни, 4 (16) сентября последовало высочайшее повеление об усилении корпуса Витгенштейна 4-5 тысячами ратников Новгородского ополчения (прибыли уже после 2-го Полоцкого сражения).


7 (19) сентября Витгенштейн получил высочайшее повеление, усилившись следовавшими к нему подкреплениями, атаковать Полоцк, вытеснить из города неприятельские корпуса и преследовать их по направлению к Свенцянам. Дальнейшее преследование предполагалось поручить войскам Штейнгеля, а Витгенштейну повернуть к Докшицам, утвердиться на реке Уле, и к 10 (22) октября войти в связь с войсками адмирала Чичагова, отрезав отступление наполеоновской армии из России [4]. Вспомогательный корпус Штейнгеля в числе 10159 человек 10 (22) сентября, после трудного марша из Финляндии, прибыл к Риге.


14 (26) сентября Ф.Ф. Штейнгель, усилившись частями рижского гарнизона, перешел в наступление на нижней Двине, имея перед собой в основном прусские войска. Его разногласия с И.Н. Эссеном, обиженным за нарушение своего старшинства, и недостаток сил (для операции удалось собрать только 22 тысячи солдат вместо 35 тысяч запланированных) привели к упорным малоудачным боям, и 20 сентября (2 октября) русский корпус отступил обратно к Риге. Однако его действия привели к тому, что маршал Макдональд с дивизией Гранжана перешел от Динабурга к Бауску и не смог содействовать Сен-Сиру в отражении готовящегося Витгенштейном наступления на Полоцк. Приготовления к наступлению ускорились по получению известия о взятии Наполеоном Москвы.


Перед вторым сражением за Полоцк войска П.Х. Витгенштейна насчитывали до 40 тысяч человек, в том числе 10359 бойцов и офицеров ополчения [5], при 152 орудиях. Отрадным явлением было прибытие от 6 до 7 тысяч выздоровевших солдат (на такие подкрепления совершенно не могла рассчитывать Главная русская армия, бросившая своих раненых). Им противостояли 27 тысяч французов и баварцев [6]. Полоцк был укреплен, оборонявшиеся располагали большим количеством артиллерии.


Наступление началось 4 (16) октября, за два дня до Тарутинского боя под Москвой. Для удобства управления русские войска были разделены на 1-й и 2-й корпуса, действовавшие в трех колоннах. Командование 1-м (старым) корпусом было вверено генерал-лейтенанту Бергу, а новым - князю Л.М. Яшвилю. Кураторство над корпусными колоннами "поделили" между собой сам П.Х. Витгенштейн и начальник его штаба Ф.Ф. Довре, который "всегда все исполнял с храбростью и большим успехом" [7]. Русский военный теоретик Н.А. Окунев невысоко оценил такое раздельное построение, утверждая, что "Полоцкая битва представляет нам новый опыт тех предприятий, кои, производимы будучи многими колоннами, из которых ни одна не довольно сильна для решительного удара на точку, которой завладеть ей предназначено, остаются бесплодными" [8]. Не приходится, однако, в данном случае соглашаться с генералом Окуневым, принимая во внимание стремительный рост численности и разнородность войск Витгенштейна, больше половины которых составляли ополчение и недавно прибывшие резервы. Его штаб сделал все возможное, чтобы сохранить управление и обеспечить участие в натиске на Полоцк максимального числа бойцов; в отличие от Кутузова, который тоже разделил (в деле на Чернишне) свою армию на три части, но в бой ввел лишь одну из них.


По сведениям А.А. Миронова, первоначальный план штурма Полоцка состоял в том, что войска Витгенштейна и Довре (главный корпус) в количестве 30000 человек планировалось переправить на левый берег Двины, чтобы "взять город с тыла и устранить этим излишнюю потерю людей... а также одновременно отрезать корпуса Удино и Сен Сира от главной французской армии. Наши войска на правом берегу Двины под командой генерал-лейтенанта князя Яшвиля, должны были отвлекать внимание осажденных, показывая вид, что приступ к городу будет произведен с правого берега". Недостаток переправочных средств и невозможность постройки моста выше Полоцка при Горянах (из-за плохой погоды не прибыла пионерная рота инженер-полковника графа Сиверса, обеспечивавшая переправу через Двину корпуса Штейнгеля) заставили отказаться от этого плана [9].


Начало наступления весьма походило на действия Витгенштейна в битве при Клястицах. Авангард генерала Балка, за которым в плотном потоке следовали главные силы, с ходу произвел решительный натиск при Юревичах, отбросив французов от реки Полоты, где они собирались защищаться. Почти все дружины ополчения были приданы пехотным полкам и сводным батальонам 5-й и 14-й дивизий, составляя их резервы, построенные в колоннах и употребляемые исключительно для натиска (вместо кутузовских подай-унеси). Постоянное соединение ратников с регулярными войсками доставляло ополченцам боевую опытность. Петербургское ополчение 6 октября получило первое боевое крещение, сражаясь "весьма храбро" [10]. Противник быстро вытеснялся с Невельской, Себежской и Рижской дорог и был принужден отступить к стенам Полоцка.


Ополчение, "не по-кутузовски" смело выдвигаемое вперед, сильно (и опять "не по-кутузовски") поддерживала артиллерия: "Скоро дошли мы и до кирпичных шанцов. Тут-то воображали мы будет резня и кровопролитие! - Ожидание наше вовсе не сбылось. Шанцы достались нам очень дешево. Прежде чем мы дошли до них, добрая наша артиллерия, которую мы недавно с таким усердием на себе по грязи тащили, дружески отплатила нам за этот труд... так хорошо действовала, что когда мы явились, - ни орудий ни солдат тут уже не было... груды неприятельских трупов лежали по всему пространству бывшего завода, и мы очень были уверены, что в смерти всех этих убитых мы совершенно были невинны. Как бы то ни было, но мы взяли эти шанцы и очень были довольны своим подвигом" [11].


Потери ополченцев в сражении были немалые: за сутки боя "из 16 офицеров остались невредимыми только двое... из 800 солдат дружины - стояло к вечеру во фронте 96 человек" [12]. Но и врагу они успели существенные потери причинить. Это была куда более славная боевая судьба и весомый вклад в общее дело, чем помирать при главной русской армии во 2-й линии, да при обозах, лишь присутствуя при Бородино и растерянно разбегаясь при оставлении Москвы, чтобы оказаться в дезертирах или во французском плену.


7-го октября к Полоцку начал приближаться Штейнгель со своим 9-ти тысячным корпусом, выступившим от Риги, что вынудило Сен-Сира ослабить себя отделением трех полков ему навстречу. Принятых мер оказалось недостаточно: Штейнгель, получивший нотацию от Александра I за неудачные действия на нижней Двине, сбил французский заслон. Это совершенно расстроило намерения Сен-Сира, который, ошибочно оценивая силы Штейнгеля в 20 тыс. человек и преувеличивая основные силы Витгенштейна, теперь помышлял лишь о том, как удержаться в Полоцке до ночи, чтобы организованно отступить. В помощь врагу опустился густой туман, но начавшийся отход был открыт и Яшвиль открыл огонь со всех своих батарей. В два часа ночи 8 октября русские пошли на штурм.


Несмотря на сильные укрепления (город, находившийся на возвышенности и защищаемый батареями, был окружен двойным палисадом и рвом, за которыми были устроены шанцы для ружейного огня, а с западной стороны, сверх того, речкою Полотой, текущей в глубокой рытвине) [13], Сен-Сир едва успел ретироваться с войсками и артиллерией на другой берег Двины. Он был принужден бросить в Полоцке свои запасы. По свидетельству Томаса Леглера "Началась... страшная канонада и бомбардировка... из малых орудий пули, точно дождь, падали в город... Арьергард был так тесним, что ему с трудом удалось уничтожить оба моста". Находившиеся в арьергарде 3-й и 4-й швейцарские полки "потеряли в эту ночь 400 человек" [14]. Отсутствие у Витгенштейна понтонных рот, сильно затруднявшее наступательные действия его корпуса, сделало невозможным дальнейшее преследование неприятеля.


Потери французов составили до 7 тысяч убитых и раненых, 2 тысячи пленных, одну 6-фунтовую пушку, множество огнеприпасов, и (что было для них особенно болезненно), весь собранный для корпусов фураж и хлеб. Русские потери состояли из 8 тысяч убитых и раненых [15]. Для штурма сильно укрепленного города это было неплохо, во всяком случае, соотношение потерь для Витгенштейна оказалось заметно лучше, чем для Наполеона при штурме Смоленска. Победе этой в Петербурге придавалось весьма большое значение, и все участники битвы были награждены выдачею по 5 рублей на человека, подобно тому как ранее награждались солдаты Главной армии за Бородино.


Горькой пилюлей Полоцкого сражения оказалось нападение оторвавшегося от преследования и наведшего порядок в своих войсках Сен-Сира на корпус Штейнгеля. Авангард Финляндского корпуса был захвачен врасплох и разбит с потерей 1800 человек пленными. Теперь французы могли безопасно продолжить свое отступление. Стратегической ситуации для них это, однако, не улучшило. На сей раз Н.А. Окунев справедливо утверждает: "До взятия Полоцка действия графа Витгенштейна были независимы; но когда он перешел черту Двины, то они... вошли во связь с движением большой армии" [16]. Иными словами, Наполеону игнорировать Витгенштейна и отделываться от него заслонами отдельных корпусов, больше было нельзя.


Понеся еще кое-какие потери, 18 (30) октября 2-й и 9-й французские корпуса (Сен-Сира и поспешившего ему на помощь от Смоленска маршала Виктора) соединились в Чашниках. Добиться максимума возможного, - прервать операционную линию наполеоновских войск, у русских не получилось. П.Х. Витгенштейн, однако, не отступился, и 19 (31) октября, форсировав всеми силами Двину и пройдя 100 верст, навязал противнику сражение при Чашниках, где, благодаря нерешительности Виктора, русским удалось с малыми потерями закрепиться, и тем одержать существенную победу, усилив угрозу длинному французскому "мешку". "Теперь сии два неприятельские корпуса разбиты так, что они у же не в состоянии со мною драться без весьма сильного их подкрепления", - так несколько оптимистично, но в целом верно анализировал обстановку командующий русской Двинской армией [17].


В сложившейся ситуации французам резервов было взять неоткуда. Дорога на запад через Лепель и Витебск была врагу отрезана. 26 октября (7 ноября) Витебск пал под натиском отряженного П.Х. Витгенштейном отряда генерал-майора В.И. Гарпе. Рядом с регулярными войсками доблестно сражались ополченцы полковника Шемиота. От пленных было получено радостное известие об оставлении французами Москвы и начале отступления Наполеона, о чем Гарпе сообщил своему главнокомандующему [18].


Такой результат (падение всей Двинской заградительной позиции и нескольких укрепленных городов и пунктов сосредоточения запасов, на которые она опиралась), моментально был угадан французами: "Взятие Полоцка имело весьма важное значение. Стоя по обеим сторонам Двины, он был ключом к этой реке; по взятии Полоцка неминуемо должны были пасть Десна, Дружа, Дрисса, Динабург и сам Витебск. Оба генерала одинаково сознавали это", - написал в своих записках маркиз Пасторе [19].


Неизмеримо возросла угроза коммуниациям и главным складам Наполеона. Его первоначальный план, - в случае невозможности победить Россию в одной кампании, зазимовать в Литве фронтом по Двине и Днепру, оказался неисполнимым; становилось необходимым отступление в Польшу и Пруссию. Маршал Виктор со своим резервным корпусом теперь не мог прийти на помощь главной французской армии. Таким образом, эффект обезвреживания наполеоновских резервов стал результатом не Тарутинского сражения, провалившего эту задачу, а Полоцкой битвы, ее даже не ставившей. Под наибольшую угрозу коммуникации Наполеона поставило 2-е Полоцкое сражение, а не действия партизан, и уж никак не Тарутинский бой. Соответственно, по своему значению именно Полоцк, а не Чернишня, имеет основания именоваться матерью перелома в ходе войны 1812 года. Произошло это по плану Александра I, саботированному нерешительным Кутузовым. (Предусматривалось наголову разбить Мюрата силами Главной армии, чтобы увлечь Виктора к Москве, и сжать за его спиной русские клещи в Белоруссии; клещи исправно стали сжиматься; но привлекать врага на себя и удерживать его вдали от клещей, Михаил Илларионович всячески отказывался).


Сам Бонапарт оценил действия корпуса П.Х. Витгенштейна следующим образом: "У императора Александра, - сказал он, - есть отчасти лучшие помощники, чем у меня, так как Витгенштейн хотя и сделал несколько глупостей, но частенько маневрировал лучше, чем его противники" [20].


В русской истории считается, что известия об исходе 2-го Полоцкого сражения Наполеон получил в Вязьме, много после Малоярославецкой битвы. Но сегодня, после сведения воедино первоисточников, можно считать доказанным, что эта точка зрения ошибочна. Бонапарт, располагая кратчайшими путями пересылок и эффективной почтой-эстафетой, получил сведения об успешных действиях корпуса Витгенштейна 13 (25) октября, - в тот самый момент, когда им решалось, продолжать или нет сражение при Малоярославце. Прохождение этого сообщения прослеживается по мемуарам фон Лоссберга, который 11 (23) октября получил известие о начавшемся наступлении Витгенштейна от направлявшегося в Москву (вероятно, к маршалу Мортье) французского дивизионного генерала. Через три дня, к вечеру 14 (26) числа он уже знал о неудовлетворительном для французов и баварцев исходе Полоцкого сражения [21]. Генералы эстафету не возили; следовательно, был и офицер, который еще раньше повез это сообщение прямиком к Наполеону.


По свидетельству А. О.-Л. Де Коленкура "Эстафетная служба достигла такой регулярности, что почта приходила по расписанию с точностью до двух часов". О прибытии к Витгенштейну подкрепления в виде корпуса Штейнгеля и движении на север русской Дунайской армии Бонапарт получил известия задолго до своего выхода из Москвы. Тут же, описывая московские дела, Коленкур пишет: "Император был очень озабочен... донесениями о событиях, разыгравшихся на Двине. Русские захватили там инициативу. Хотя они были отброшены от Полоцка, когда атаковали его 18 октября, однако 19-го раненый маршал Сен-Сир вынужден был эвакуировать город. Хотя он произвел прекрасный маневр, завершившийся всецело в нашу пользу, но возможные последствия этого дела беспокоили императора" [22]. Здесь, конечно, Коленкур не точен: сообщение о взятии Витгенштейном Полоцка не могло прийти к Наполеону в Москву, а появилось после описанной им же трехдневной задержки почты, возникшей в связи с выступлением французской армии из русской столицы, - т.е. у Малоярославца.


Доминик Де ла Флиз, упоминая о "неутешительных вестях с севера и юга", заставивших маршала Виктора "поспешить на помощь Сен-Сиру, ослабив в то же время защиту центральных французских позиций", не указывает дату, когда ему стало об этом известно, но ставит это сообщение впереди описания Малоярославецкого сражения и далеко впереди Вяземских событий [23]. Есть и другие указания, которые будут приведены по описанию хода событий ниже.


Таким образом, игнорировать влияние 2-го Полоцкого сражения на решение, принятое Наполеоном под Малоярославцем, невозможно, но во французской и российской военной истории так и произошло по той причине, что Бонапарт на военном совете в Городне скрыл этот факт от своих маршалов и генералов. Скрыл он и другой факт, - неудачи Шварценберга и Ренье под Любомлем и Брестом, позволившие Чичагову послать крупные отряды партизан в герцогство Варшавское и Литву. О типичном для Наполеона утаивании неблагоприятных известий вполне определенно говорит де Сегюр [24]. Согласно с ним (хотя и по другому случаю), М.И. Богданович пишет, что лишь после получения 25 октября (6 ноября) донесения маршала Виктора о сражении при Чашниках, Бонапарт, "решился наконец известить его, хотя и не вполне, о затруднительном положении своей армии" [25].


На южном фланге театра военных действий дела захватчиков к исходу первой недели октября 1812 года обстояли столь же плохо. Еще 10-11 сентября войска армии Тормасова вместе с подошедшей с юга армией Чичагова вновь перешли к активным действиям и переправились через реку Стырь. 17 (29) сентября произошло столкновение у Любомля, где русские войска, предприняв обходной маневр, продолжили теснить неприятеля к Бресту. После Любомля генерал Тормасов отбыл для принятия командования 2-й Западной армией, а Чичагов 29 сентября (10 октября) предпринял атаку корпусов Шварценберга и Ренье под Брестом. Те, однако, ретировались, и дело "ограничилось канонадой с левого берега Лесны по отступавшим войскам и преследованием неприятеля частью кавалерии графа Ламберта" [26].


Отступление австро-саксонских войск, принужденных двигаться днем и ночью, стоило им множества отставших и захваченных в плен русскими казаками. Вражеские корпуса были отброшены в герцогство Варшавское. Дальнейшее движение Чичагова грозило деморализованному противнику, не ожидавшему русского наступления после известия о взятии Наполеоном Москвы, катастрофой. Однако Чичагов, получив с прибытием полковника Чернышева высочайшие повеления оставить против Шварценберга заслон из частей 3-й армии, а самому идти на Минск, на соединение с корпусом Эртеля и войсками Витгенштейна, остановился и стал готовиться к исполнению петербургского плана.


Противник этого не знал, а потому действия отряженных Чичаговым в Польшу и Литву крупных отрядов флигель-адъютанта, полковника Чернышева и генерал-майора Чаплица, воспринял как продолжение успешного русского наступления. К 7 (19) октября, когда стало известно, что Чернышев занял Венгрув (чуть более 80 верст от Варшавы), паника в польской столице достигла апогея. Тщетно французский комендант Дютальи призывал жителей к вооружению, призывая: "Поляки! Великий Наполеон смотрит на вас с московских колоколен!". 8 октября Чаплиц ликвидировал отряд польского генерала Конопки, распустил несколько тысяч состоящих при нем конскриптов (польско-литовских ополченцев), и занял важный узел дорог - город Слоним. Географически это выглядело так, что у наполеоновских войск остался лишь один безопасный коридор для снабжения и отступления из России - от Орши на Вильно [27].


Надо упомянуть, что в собственные намерения Чичагова входило идти не на Минск, а на Свислочь, "сближаясь к Гродно и Вильне", чтобы "узнать о движении корпуса генерал-лейтенанта Штейнгеля, и буде предстоять буде возможность, то открыть с ним сообщение" [28]. То есть, испытывая трудности с тылами, он хотел, не переменяя своей операционной линии, выполнить Александровский план перехвата коммуникаций Наполеона по кратчайшему для себя направлению. И это было для последнего чрезвычайно опасно, будучи наиболее дальним направлением от него.


В советское время многие историки взяли себе моду порицать движение П.В. Чичагова за Шварценбергом к Бресту и Варшаве, но суждение о пользе или вреде этого движения лучше предоставить противнику, а оно (когда в главной наполеоновской армии об этом узнали), было единодушно: "От Шварценберга мы также не получили хороших известий; это подтверждается тем, что все критикуют (во всех штабах армии) его отступление в Великое герцогство Варшавское, так как он этим обнажил наши сообщения на Минск" [29]. В таком контексте неосновательным был и скепсис настроенного против представителей царского двора и иностранцев, консервативного в военном деле генерала В.В. Вяземского: "Двор к нам прислал графа Чернышева. Хотел удивить нас сей ближний к государю. Полетел делать экспедиции, и какие партизанские! - хочет быть Платовым. Собрал везде контрибуции, отправил их прямо в руки к неприятелю. Казаки взяты, офицер взят, и контрибуции взяты. Премудро!" [30]. В данном случае произведенные гром и паника были важнее возвращенных себе противником контрибуций.


Верным было это глубокое, угрожающее на Варшаву движение и для целей исполнения нового Петербургского стратегического плана, исходящего из более агрессивного варианта остановки отступающего из России противника "в теснинах Борисова". Это требовало от Чичагова перемены операционной линии со сложной подготовкой и длинными маршами (следовательно, австрийцев надо было отогнать подальше), и было сложнее, чем перенацелить лучше снабжаемую из Петербурга армию Витгенштейна с линии Полоцк-Чашники на Докшицу и Вилейку. Конечно, соединение Чичагова и Витгенштейна на Березине могло поставить "неприятеля в самое несчастное состояние", однако соединиться там русские армии не успели. "Точки выступления сих армий находились в расстояниях столь различных от той, в которой сие предприятие должно было исполниться, что не можно было ожидать совершенного согласия в движениях так растянутых" [31]. Наполеон, стремительно пошедший от Малоярославца в отступление, опередил Витгенштейна. Кутузов, всегда опасавшийся оказаться у Бонапарта на дороге, ограничился критикой Чичагова, и за врагом тоже не поспел. Не менее хитрый Эртель, в свою очередь, на соединение с Чичаговым идти вовсе не собирался. Такой ход вещей можно понимать как некоторую дефектность Петербургского плана, правильно задуманного вообще, но грешившего против реальности надеждами на исполнение войсками слишком сложных задач. Возможно, не надо было привязывать Чичагова к Витгенштейну и разделять силы Дунайской и 3-ей армий, а поступить наоборот, перенеся зажим клещей западнее. Результат мог быть достигнут вернее.


Впрочем, царский план, привезенный Чернышевым, послужил отмене куда большего, инспирированного было Кутузовым бардака. Пытаясь как можно дальше отдалить от себя генерала Тормасова, "вместо прежнего назначения Дунайской армии действовать на Волыни, а 3-ей Западной - идти на соединение с главными силами, фельдмаршал предписывал Тормасову остаться по-прежнему против Шварценберга и Ренье, а Чичагову двинуться на Мозырь, Рогачев и Могилев". Будучи своевременно и правильно отданным, распоряжение о приближении войск через Мозырь позволяло ослабить силы Наполеона перед Москвой, но в запоздалой редакции Михаила Илларионовича оно лишь вносило сумятицу и ослабляло русские войска: Тормасов терял все свои приготовления к движению, а Чичагов вынуждался к еще более крутому изменению операционной линии и длинным изнурительным маршам, еще не собравшись после похода с Дуная. Как отметил М.И. Богданович, "Неотлагательное исполнение этого предписания было весьма трудно, потому что наши главнокомандующие... не хотели ослабить себя разделением сил. К тому же адмиралу Чичагову необходимо было присоединить к своим войскам парки и подвижной магазин, которые, двигаясь на волах из Валахии на Волынь, отстали от армии" [32].


Изложенное, как говорится, на заметку тем историкам, которые, некритически почитая своего кумира, усматривают лишь "малое различие" между кутузовскими и петербургскими распоряжениями, и даже клеймят петербургский план. Вот-де, у Михаила Илларионовича план был лучше [33], и даже будто бы предусматривал непосредственное "содействие этих армий для освобождения Москвы" [34]. Это из окрестностей Могилева, что ли? В домыслах тоже надо меру знать! Новое, в прямом смысле этого слова стратегическое и связное использование фланговых армий впервые было определено петербургским военным планом, в то время как М.И. Кутузов не умел создать себе из них никакого пособия в защите столицы.


К тому же, в своем неизменном стиле никогда не перечить и не поправлять вышестоящих, Кутузов не внес в Петербургский план никаких дельных поправок, оставив "план сей, объясненный мне подробно флигель-адъютантом Чернышевым, в полной его силе" [35]. Существо Александровского плана можно прочитать в царских рескриптах, опубликованных в приложениях к первой части четвертого тома сборника документов и материалов М.И. Кутузова [36] и у Д.П. Бутурлина [37]. Он ясно и доходчиво изложен у В.И. Харкевича [38], а во всей полноте - в приложениях к главе XXVII 2-го тома "Истории Отечественной войны 1812 года" М.И. Богдановича [39]. В то же время кутузовский план нельзя прочитать нигде, разве что в измышлениях советских историков на хвалебную тему; заодно они всячески комкают и отодвигают на задний план изложение петербургского плана военных действий.


Так или иначе, устремившиеся на восток неприятные сообщения из Варшавы, Вильно и Полоцка достигли Наполеона под Малоярославцем. Французский тыл устрашился и роптал: "слухи об опасности, угрожавшей сообщениям французской армии, достигли Минска еще во время нахождения Чичагова под Брестом", а сил для одновременного отражения угроз с севера и юга, не хватало [40]. Если у Бонапарта были агенты в Петербурге, он могли донести о грандиозных планах Александра: "цель предначертания состояла в том, чтобы собрать на реке Березине громаду сил более нежели во 120 тысяч человек, не считая резерва... а как фельдмаршал князь Кутузов не сделал никакого распоряжения противу сих распоряжений... то и разосланы были повеления для приведения в действо оных" [41].


В итоге русскому императору не удалось собрать такого количества войск (превышающего численность русской главной армии Кутузова), сведя их воедино на пути отступления Бонапарта. Однако замысел оказался очень близок к исполнению; поэтому заранее угадать этого нельзя было. Крайнее беспокойство за пути отхода французской армии при недостатке средств для ведения боевых действий, определило необходимость скорейшего отступления из России, каковой приказ и был отдан Наполеоном затемно 13 (25) октября 1812 года. При сложившемся соотношении сил и истощении французских войск, оставаться восточнее пытающейся затянуться горловины он больше не мог. И сказать своим войскам в самом начале отступления о том, что их коммуникациям глубоко и серьезно угрожают русские, тоже было нельзя. Это могло ускорить отступление до бегства.


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 418.

2. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 2-3, 13-15. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. 1838. С. 2, 13-14.

3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 422.

4. Там же. С. 424.

5. Ополчение 1812 года. Материалы для истории дворянства С.-Петербургской губернии. Т. 2. Вып. 1. / Под ред. А.А. Бобринского, сост. А.А. Миронов. СПб.: Тип. Министерства Внутренних дел, 1912. С. 100.

6. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 437-438; 1860; Т. 3. С. 161-162.

7. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 6. Ф.Ф. Довре. СПб.: Тип. Карла Краия, 1850. С. 6.

8. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 226.

9. Ополчение 1812 года. Материалы для истории дворянства С.-Петербургской губернии. Т. 2. Вып. 1. / Под ред. А.А. Бобринского, сост. А.А. Миронов. СПб.: Тип. Министерства Внутренних дел, 1912. С. 98, 102.

10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 163-164, 169.

11. Зотов Р. Рассказы о походах прапорщика Санкт-Петербургского ополчения. СПб: тип. И. Глазунова, И. Смирдина и Ко. 1836. С. 45-46.

12. Там же. С. 65.

13. Ополчение 1812 года. Материалы для истории дворянства С.-Петербургской губернии. Т. 2. Вып. 1. / Под ред. А.А. Бобринского, сост. А.А. Миронов. СПб.: Тип. Министерства Внутренних дел, 1912. С. 114.

14. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 236.

15. Ополчение 1812 года. Материалы для истории дворянства С.-Петербургской губернии. Т. 2. Вып. 1. / Под ред. А.А. Бобринского, сост. А.А. Миронов. СПб.: Тип. Министерства Внутренних дел, 1912. С. 115.

16. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 227.

17. К истории Отечественной войны 1812 г. Письма князя П.И. Шаховского и графа Витгенштейна к настоятелю Псковско-Печерского монастыря (1812-1827 гг.) // Русская Старина. Т. 104. 1900. N 10. С. 142.

18. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 4. В.И. Гарпе. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 4-5.

19. Записки маркиза Пасторе о войне 1812 года // Русский Архив. 1900. N 12. С. 505.

20. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 08.04.2018.

21. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 72, 74.

22. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ ,08.04.2018.

23. де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 54.

24. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 108.

25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 87.

26. Там же, 1859. Т. 2. С. 454.

27. Там же, 1859. Т. 2. С. 457-458, 462.

28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, приложение к док. N 128. С. 143.

29. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 95.

30. Вяземский В.В. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия, 1990. См. также: Вяземский В.В. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/03.html , 08.04.2018.

31. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 228-229.

32. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 450.

33. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 254-255.

34. Ивченко Л.Л. Кутузов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 436.

35. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 323. С. 268.

36. Там же, приложения NN 6-9. С. 463-470.

37. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 132-142. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. 1838. С. 126-137.

38. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 1-2, 10-18.

39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 605-613.

40. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 24.

41. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 15. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. 1838. С. 15.


9.3. Малоярославец. Чудеса взаимного отступления.


Не имевший решительных последствий Тарутинский бой растревожил Наполеона. Русский главнокомандующий М.И. Кутузов, уступивший солидарным требованиям Петербурга и своих генералов активизировать военные действия, не сумел спланировать и провести атаку решительно. Он всячески сдерживал готовое начаться контрнаступление, и в результате получил перед собой обеспокоенного и досадующего, но не уменьшенного в силах противника. Этой очередной ошибке полководца не суждено было сказаться на судьбе войны вследствие действий других русских армий, и наконец-то осознанного Бонапартом крайне дурного стратегического положения и состояния снабжения армии французской. Авантюрист начал прозревать и пугаться.


Еще 7 (19) октября генерал-майор И.С. Дорохов, ранее взявший Верею и стоящий со своим отрядом у Катова, донес в Главную квартиру о появлении за рекой Нарою, у Фоминского, французской дивизии Брусье. В связи с этим Дорохов был усилен присланными к нему из Тарутина 6-м и 33-м егерскими полками. Генерал, однако, на этом не успокоился и проявил тактическую проницательность, полагая, что появление Брусье является предвестником движения главных сил Наполеона. Он считал, что главные силы французской армии направляются к Вороново, а Брусье идет для сохранения их связи с Можайском. Как худший вариант развития событий, Дорохов предвидел, что "сие действие неприятеля может быть предварительным движением целой его армии на Боровск". Об этом партизанский генерал сообщил в штаб Кутузова [1, 2], думая примерно том же направлении, что сам Наполеон.


М.И. Кутузов, в эти дни уже ожидавший ухода Бонапарта из Москвы, но рассчитывавший на мягкий сценарий продолжения войны (отступление противника прямо к Смоленску), не был готов воспринять такую информацию. Все же предвидению Дорохова суждено было сыграть выдающуюся роль с участием дружественно настроенного к нему дежурного генерала Коновницына. Гораздо лучше понимающий в тактике, чем в штабных бумагах, Петр Петрович не стал порицать Ивана Семеновича за произведенную разведку Фоминского, в ходе которой "по несоразмерности средств" потерпели урон отряды Фигнера и Сеславина, и подал доклад Кутузову в том стиле, что, выделив некоторые силы, можно повторить тарутинский успех, разбив Брусье [3]. Задача была нереальной, но в складывающейся обстановке от выдвижения части русских сил в сторону Фоминского могла быть только польза. Поэтому неважно, верил ли Коновницын в то, что доложил главкому, или хитрил, разделяя тревоги Дорохова. Во втором случае - еще большая ему честь. Такому маститому интригану и сомнительному тактику как Михаил Илларионович, важную информацию лучше было подавать по-интригански.


Всегда тревожный и бдительный к чужим инициативам М.И. Кутузов, которого "отпустило" после поражения Мюрата, как обычно, счел нужным отстранить от исполнения идеи обоих инициаторов. Он отрядил по направлению к Фоминскому генерала Дохтурова с подчиненными ему 6-м пехотным и 1-м кавалерийским корпусами, двумя конными гвардейскими батареями, ротой конной артиллерии полковника Никитина, несколькими конными полками и частью тульской конной дружины. Зная слабость инициативы прямодушного и храброго Дохтурова, при нем было приказано находиться Ермолову, которому была дана особая инструкция о повышенной бдительности [4]. С Алексеем Петровичем должны были поддерживать связь преданные ему партизаны Сеславин и Фигнер.


В советском сборнике документов и материалов М.И. Кутузова источники сложены таким образом, чтобы уверить читателя в том, что Михаил Илларионович от правил вперед Дохтурова не с какой-то там частной целью, а прозорливо предугадал необходимость прикрыть Новую Калужскую дорогу, но это не так. В данном случае надо смотреть не на порядок подборки опубликованных документов, а на их содержание: "Его светлость приказал мне донести вашему высокопревосходительству, что, по сведениям полученным, неприятель в расстоянии 30-ти верст отсюда имеет корпус войск, из 10 тысяч состоящий, от прочих его сил отдаленный, и что, желая истребить его, поручает вашему превосходительству отряжаемые на тот предмет войски" [5].


В частности, адъютант фельдмаршала, князь А.Б. Голицын недоумевал: "Надобно одному только удивляться, что Кутузов, имея в самый день сражения (при Тарутино) в руках своих глухое предписание (маршала Бертье к генералу д"Аржану, доставленное из партизанского отряда Н.Д. Кудашева) сосредоточить тяжести к Можайску и вследствие сего остановивши преследование неприятеля, не принял никаких мер к занятию Мало-Ярославца и не приготовил армии к походу" [6]. Не дана была Михаилу Илларионовичу та часть стратегии, что связывает ее с тактикой; не разумел он того, что понимали К. фон Клаузевиц, А.П. Ермолов, И.С. Дорохов и А.Б. Голицын, к чему с тревогой прислушивался дежурный генерал П.П. Коновницын.


Войска Дохтурова выступили из Тарутинского лагеря утром 10 (22) октября, с трудом преодолевая плохие дороги в дурную погоду. На ночлег остановились, пройдя Аристово. Наутро предполагалось атаковать французский бивуак, замеченный у Катова. Вероятно, под Аристово к 5-му корпусу присоединились конные и егерские полки Дорохова. Как вдруг после полуночи с 10 на 11 октября в лагерь прискакал Сеславин с сообщением, что он лично, не доходя 4-х верст до Фоминского, видел Наполеона со всей его свитой, французскую гвардию, корпус Нея и другие войска в значительном числе. Как доказательство присутствия самого Наполеона, Сеславин привез языка - гвардейского унтер-офицера, который подтвердил наблюдения партизан и соображения генерала Дорохова, с той только разницей, что враг направлялся не в лоб к Тарутино, а сразу взяв выгоднейшее для него направление на Калугу, вынуждавшее русских покинуть свой лагерь.


Русская военно-историческая наука высоко и по заслугам оценила достижение Сеславина, но забыла о том, что не будь двух донесений Дорохова и протекции Коновницына, вызвавших встречное движение русских корпусов на Фоминское, ничто не спасло бы Кутузова от обхода и сдачи Калуги. Он при своих ожиданиях отхода Наполеона из Москвы сразу на Можайск и Смоленск, к Малоярославцу из Тарутино не успевал.


Как только генерал Д.С. Дохтуров получил известие о движении главных сил Наполеона, он немедленно направил к фельдмаршалу с донесением дежурного штаб-офицера 6-го корпуса, майора Болговского. К этому донесению генерал А.П. Ермолов приложил собственную записку, в которой предлагал план действий, альтернативный тому, как в действительности состоялось сражение при Малоярославце: "Г. генерал-лейтенанту Коновницыну имею честь донести, что, усмотря из донесения г. Дохтурова его светлости, нужно, думаю, сколько возможно скорее отправить г. Платова между Подольском и Красною Пахрою. Оттуда удобно можно наблюдать движение неприятеля, если он отступает, и преследовать его с выгодою, и послать партию на Москву, и удостовериться в показании пленных об оставлении Москвы. Г. Милорадовичу со всею кавалериею нужно не одною ограничивать себя демонстрациею. Я думаю, что неприятель всеми силами пойдет на Боровск для сокращения своей линии и соединения с приспевающими к нему сикурсами. Надобно будет переменить позицию армии. Надобно быть на Калужской дороге, на Боровск идущей. Конечно, Москвы не удержит неприятель, но это еще не значит отступление. Прошу показать бумагу мою его светлости и благоволить уведомить, какие будут сделаны распоряжения. Я полагаю, что корпус г. Дохтурова нужно здесь на несколько оставить. Это не мало будет развлекать силы неприятеля" [7].


А.Н. Попов, опубликовавший эту записку, не понял ее содержания; но по тексту видно, что А.П. Ермолов правильно учитывает неясности момента и возможные действия Наполеона, предлагая немедленно загородить Калужскую дорогу у Малоярославца основными силами русской армии. Уже вынесенные вперед корпуса, подчиненные Дохтурову, он видит в положении, нависающем на фланг противника, что не требовало от них долгого обратного марша. Милорадовичу и Платову предлагается активизировать действия позади вышедшей на Калугу французской армии и тем внести ясность: то ли Наполеон маневрирует, отступая от Москвы на Смоленск, то ли всерьез рвется на Калугу. В обоих случаях их положение выгодное: в одном как можно быстрее начинается преследование, в другом - завершается окружение вражеской группировки на Калужском направлении.


План А.П. Ермолова был плох только одним: М.И. Кутузов не мог его оценить. Зная медлительность и недоверчивость Михаила Илларионовича, требовалось нечто большее, потому что противник легко мог упредить русских в Малоярославце. Надо было уже идти туда, в расчете, что по дороге придет повеление главнокомандующего. Оно так и не пришло, соображения Ермолова не были приняты. По счастью, Дохтуров и Ермолов времени не теряли, между собой не соперничали и чинами не мерились. Возможно, Коновницын намекнул Дмитрию Сергеевичу, что не во взятии Фоминского его главная задача. Поэтому "весьма благосклонно принял генерал Дохтуров" представление Ермолова о дальнейших действиях: вместе с рассветом следовать обратно, присоединить к себе брошенную на раскисшей дороге батарейную артиллерию и двинуться как можно быстрее к Малоярославцу, - важному пункту схождения-расхождения дорог. Дохтуров согласился также, чтобы генерал Меллер-Закомельский с 1-м кавкорпусом и казачьими полками "произвел обозрение к стороне Боровска и потом возвратился к корпусу" [8].


По информации, содержащейся в переписке генерала Р.Т. Вильсона, англичанин также увязался с корпусом Д.С. Дохтурова из своего обоснованного и солидарного с русскими генералами беспокойства: "Парламентер, которого князь Кутузов принял в главной квартире своей... удостоверил неприятеля... что он не имеет причины опасаться наступательного действия. На основании сего он отвел силы от своего левого крыла и приблизился к Фоминскому, в намерении направить главную часть своей армии... как думают, на Калугу". По уверениям Р.Т. Вильсона в адрес Александра I, он тоже настойчиво советовал остановить атаку Фоминского, пока не будет установлено, как неприятель в Фоминском сообщается со своей главной армией, и даже приписывал себе основное влияние в принятии Д.С. Дохтуровым правильного решения [9].


Произведена была разведка казачьим разъездом к Малоярославцу. Оказалось, едва можно было к городу успеть, и то, благодаря тому, что мост через речку Лужу был сожжен местными ополченцами под руководством городничего П.И. Быковского, а понтонную переправу французам помешал навести спуск воды из запруды городской мельницы, произведенный С.И. Беляевым [10]. У моста стояли три батальона вражеской пехоты из дивизии Дельзона, а с русской стороны - только присланный атаманом Платовым казачий разъезд. В городке царило смятение.


Поутру 12 октября артиллерия подошедшего к Малоярославцу 6-го пехотного корпуса открыла огонь по мосту, "который неприятель старался всячески исправить", но французы успели ночью перейти в город и "по набросанным кладкам перевезти два орудия". Наскоро введенные в город русские егеря атаковали противника, но после направления Дельзоном подкреплений были вынуждены отступить. Враг полностью занял Малоярославец и выслал разведку для обозрения находящихся за городом русских сил [11].


Ермолов, которому Дохтуров поручил вести бой в городе, контратаковал присланными к нему Либавским и Софийским полками, отбив большую часть Малоярославца. В начале боя на стороне русских войск было преимущество в артиллерии. Батарейная рота полковника Никитина вела огонь с возвышенности у кладбища, корректируемый (по бородинскому опыту) с передовых постов и ближайшей колокольни. Бой протекал с переменным успехом, но во второй половине дня большие массы французских войск под командованием Евгения Богарне приблизились к городу, и Малоярославец опять оказался в руках неприятеля. Погибшего Дельзона заменил генерал Гильемино, принявший командование французскими войсками, действовавшими в Малоярославце. Ему на помощь одна за другой прибыли дивизии Брусье, Пино и итальянской гвардии. Выше разрушенного моста через Лужу начали переправляться дивизии Даву. "Французы в больших массах выходили из города и строились в колонны", по ним открыла огонь резервная артиллерия 6-го корпуса [12]. Ермолов через генерал-адъютанта графа Орлова-Денисова просил генерал-фельдмаршала ускорить движение армии. Реакция Кутузова была более чем сдержанной и раздраженной.


"Армия стояла на реке Протве у села Спасского. Неприятным могло казаться объяснение мое фельдмаршалу, когда свидетелями были многие из генералов. Он отправил обратно графа Орлова-Денисова без всякого приказания. Не с большей благосклонностью был принят вторично посланный от меня... Он с негодованием плюнул так близко к стоявшему против него посланнику, что тот достал из кармана платок, и замечено, что лицо его имело более в том надобности" [13].


Нетрудно понять, что очередной припадок кутузовского безобразного поведения вызвало осознанное им движение обстоятельств к новой крупной битве с Наполеоном. Стремясь этого избежать, он "остановил войска в 5 верстах от поля сражения и дал им отдых. Осторожный Кутузов неохотно решался на движение к Малоярославцу, могущее повлечь за собою генеральное сражение". Он-то надеялся совсем на другое, - на то, что дивизия Брусье выслана для прикрытия южного фланга отступающей Великой армии. Только по этой причине "известие об оставлении Наполеоном Москвы весьма обрадовало Кутузова". Д.Н. Болговский говорит в своих записках, что князь Кутузов встретил его словами: "Расскажи друг мой, что такое за событие, о котором весть привез ты мне? Неужели в самом деле Наполеон оставил Москву и отступает? Говори скорее; не томи сердце; оно дрожит" [14].


Оттого-то М.И. Кутузов поначалу отнесся к вечернему рапорту Д.С. Дохтурова от 10 октября и записке А.П. Ермолова с заметным недоверием. Калужскому губернатору П.Н. Каверину было дано знать только, что "неприятель, с частью своих сил взял направление к Боровску", а Платову предписано "немедленно выступить к Малоярославцу, и, по достижении сего пункта, послать отряд к Боровску". Таким образом, Новую Калужскую дорогу поначалу предполагалось прикрыть одними только казачьими полками! От генерала Милорадовича, которому приказывалось неспешно, "завтрешнего числа" провести рекогносцировку на Старой Калужской дороге, ожидались сведения о "движении Мюратова авангарда вверх по Наре" (т.е. на Можайск). Иначе говоря, продолжало полагаться, что маневрами у Боровска Наполеон прикрывает свое отступление к Можайску. С намерением идти в параллельное преследование Наполеона, вся русская армия готовилась к выступлению на Малоярославец, но пока (исходя из представлений Кутузова) уходящий Бонапарт "подтаскивал" за собой Мюрата, можно было подождать. Поэтому 11 (23) октября русская армия оставалась на месте в ожидании возвращения фуражиров, которые, по разорению всей округи, вынуждены были промышлять верстах в 20 и далее от лагеря [15, 16].


Эта благостная картина начала колебаться в глазах главнокомандующего под влиянием рапорта доверенного князя Н.Д. Кудашева из Ардякино: "неприятель весь или большей частью тянется на Калужскую дорогу" [17]. Теперь уже Генералу Дохтурову, чей марш на Малоярославец был одобрен, было велено "употребить все способы, чтобы выйти на Боровскую дорогу... и до прибытия Главной армии прикрыть оную" (ранее ему предписывалось отделить для этой цели от себя 4 казачьих полка) [18]. Наконец, яростный грохот пушек и тревожные донесения Ермолова из Малоярославца возвестили полный "облом": Наполеон с главными силами у города в стремлении на Калугу! Михаил Илларионович всячески тормозит события в надежде, что они все-таки повернутся на желательный для него лад.


К трем часам дня 12 октября к Малоярославцу прибывает один только 7-й пехотный корпус генерала Раевского и помогает Ермолову отразить итальянцев. Корпус мог быть там и ранее, но "не иначе мог выступить, как по собственному повелению фельдмаршала", отсутствие которого вынуждало Раевского к роли "любопытного зрителя", созерцающего очередное побоище, в котором русские были в заведомом меньшинстве [19].


По словам английского военного представителя, генерала Р.Т. Вильсона, Кутузов "без всякой нужды остался 14 часов в лагере своем в пяти верстах от нас, хотя мог слышать оттуда всякий ружейный выстрел, а от пушечной пальбы верно и дом его трясся, потому что даже земля от того дрожала. Он оставался на месте, не имея ни малейшего любопытства быть зрителем происходивших действий. Когда же наконец, по неоднократным и убедительным нашим требованиям, получили мы вспоможение и наконец он сам прибыл около 5 часов вечера, то он оказывал такую личную осторожность, что она сделалась предметом всеобщего замечания". По свидетельству полковника Ж.Б. Кроссара, около пяти часов пополудни, обозревая битву, М.И. Кутузов высказался с недовольным видом: "Эти господа завязали генеральное сражение, чего я не желал". Для Р.Т. Вильсона действия фельдмаршала послужили основанием заявить русскому царю, что его офицеры и войска "достойны иметь и имеют нужду в искуснейшем предводителе"; он впервые прямо предлагает заменить М.И. Кутузова генералом Л.Л. Беннигсеном [20, 21].


Таким образом, получив донесение Болговского и записку Ермолова, Михаил Илларионович отдал приказ на выдвижение армии не сразу, а вечером 11 октября, - после известий от Кулашева и Милорадовича, дополнительно удостоверивших Кутузова в переходе главных сил неприятеля на Новую Калужскую дорогу. Через сутки главные русские силы появляются у Малоярославца. "Прежде вечера прибыл фельдмаршал с армиею, которая заняла позицию по обеим сторонам дороги, идущей в Калугу, по возвышенностям в двух верстах с половиною от города. Приказал генерал-лейтенанту Бороздину 1-му вступить с корпусом в город, сменив утомленные полки, с самого начала сражения защищавшие город... приказал также на ближайший от черты города пушечный выстрел строить несколько редутов и тотчас приступить к работам. С величайшим упорством дрались французы, и в особенности теснимый корпус генерала Бороздина не мог уже противостоять. Место его заняли свежие войска в значительных силах. Окончательно введены гренадерские полки, и почти до полуночи продолжалась жесточайшая борьба. Войсками распоряжался дежурный генерал Коновницын, с обычной его неустрашимостью, и из последних сил оставил город. Овладевши им неприятель, в крайней черте его (в опушке) расположил артиллерию и в продолжение ночи ничего не предпринял!" (Восклицательным знаком Ермолов отмечает неожиданный спад инициативы наполеоновских войск, а подстрочным примечанием к этому тексту разъясняет запоздалость и тактическую неосновательность распоряжений Кутузова, приведших к напрасным потерям войск в городе) [22].


Мнение А.П. Ермолова о нецелесообразности продолжения городского боя после прибытия основных русских сил, разделяется рядом русских генералов и военных историков, в том числе М.И. Богдановичем, говорящими о выполнении главной тактической задачи (закрытие Калуги, как по прямой дороге, так и казачьими полками в направлении на Медынь). Они также указывают на благоприятное соотношение сил и превосходство русской артиллерии, делающие невыгодным для Наполеона крупное полевое сражение [23]. Сходная критика действий русского главнокомандующего звучала и с французской стороны. А. О.-Л де Коленкур высказался так: "По общему мнению, Кутузов мог бы лучше защищать свои позиции... Ему ставили в вину, что он пожертвовал большим числом людей и потерпел поражение, не достигнув своей цели; эта цель должна была заключаться в том, чтобы удерживать позиции, если уж он оборонял их, по крайней мере до ночи. В действительности Кутузов, который узнал о выступлении императора (из Москвы) только 23-го, был захвачен этим врасплох и лишь постепенно направлял на поддержку Дохтурова различные воинские части только для того, чтобы прикрыть отступление своей армии... так как он не хотел подвергаться риску большого сражения" [24].


Со своей стороны, Михаил Илларионович, повторяя те же, что при Бородино ошибки последовательного ввода в бой резервов и перенапряжения обороняющихся в меньшинстве русских войск, руководствовался иными соображениями. Полагая генеральное сражение нежелательным, но весьма вероятным, испытывая более острую, чем при Бородине, нехватку времени для оборудования позиций, он не хотел оставлять Малоярославец, поскольку город был препятствием между готовыми схватиться французской и русской армиями. "Пока наши войска не были вытеснены из Малоярославца, неприятель не мог развернуть своих сил, потому что для этого следовало ему обойти город, лежащий на высоте крутой и изрезанной оврагами" [25]. Понимая это, Кутузов особо просил Коновницына очистить город, но никак не хотел ввязываться в дело главными силами.


В результате "Малоярославец был захвачен врагами с разных сторон: дивизия Жерара стала между городом и деревней Терентьевым... а дивизия Компана расположилась за Спасскими садами, около дороги в дер. Чуриково. После вытеснения русских из Малоярославца, наши войска, защищавшие дорогу в Калугу, были принуждены отступить к деревне Немцову, которая лежит в двух верстах от города на Калужском тракте". На счастье, эта новая позиция была очень выгодной; французы не имели места развернуться перед нею, а поэтому, когда они попытались с ходу захватить ее, их плотные порядки сразу же были расстроены русской артиллерией: "Навстречу высыпавшему из города неприятелю загудели пушечные выстрелы; русская картечь отбила порыв нападавших и под своим смертоносным огнем заставила их вернуться вновь в горевший город" Так "Малоярославец был отдан войскам Наполеона" [26].


Приятным событием для главнокомандующего стало прибытие в конце сражения арьергарда Милорадовича, войска которого сделали усиленный переход в 50 верст. "Ты ходишь быстрее, чем летают ангелы", - похвалил он генерала [27]. Главнокомандующий также одобрил инициативу М.И. Платова, имеющую целью снять угрозу обхода левого русского фланга. Атаман генерал Платов показал в этой акции существенный тактический прогресс и усвоение им уроков Бородина. 13 (25) октября поутру он собрал на оконечности левого русского крыла большое количество донских войск и произвел стремительное нападение на противника, свидетелем и едва не жертвой которого стал сам Наполеон. Казаки прорвались на Медынскую дорогу, где было оставлено несколько казачьих полков в помощь уже находившемуся там половнику Иловайскому 9-му, а с остальными Платов отступил к главным силам, уводя с собой пленных, 30 пушек (из которых удалось переправить к русской армии 11) и одно знамя.


В тот день под Медынью казаки разбили дивизию храброго, но неспособного (он потерпел аналогичное поражение в Испании) генерала Лефевбра Деноэта, без всяких мер предосторожности двигавшегося с Вереи на Медынь. Были потеряны лучшая часть дивизии, 5 пушек конной артиллерии и генерал Тышкевич, который попал в плен. "Все бывшие в этом деле офицеры соглашались с тем, что они никогда не видели так слепо и отважно нападавших казаков, и, если бы не два батальона 15-го пехотного полка, приданного к отряду, никто из нашей кавалерии не ушел бы живым из этой стычки" [28]. Нападение на Наполеона и разгром Лефевбра привел наполеоновских генералов к мнению, что Медынская дорога закрыта крупными силами русской кавалерии [29].


Пасмурный день 13 октября прошел в бездействии русских и неприятельских войск. Не смотря на признаки внезапно сократившейся активности противника и прочное положение русской армии на выгодной позиции, которую французы считали "грандиозной" (Богарне) и даже неприступной (Коленкур, Бессьер, де Сегюр) [30, 31, 32]; на поступившие от пленных сведения об отправлении Наполеоном на Можайск польской армии и тяжелой артиллерии, Кутузов не хотел рисковать. Он обдумывал отступление к Калуге, отдав распоряжение об отходе к Немцову авангарда Милорадовича [33], и этим как бы давая знать Наполеону, что не желает возобновлять бой. К этому моменту относятся следующие воспоминания артиллерийского офицера 6-го корпуса Н.Е. Митаревского: "Я согрелся и спал (после боя) до самого света. Когда меня разбудили, то сказали, что пехота идет назад... Тут я рассмотрел, что в пехоте офицеры и солдаты были мне не знакомы; они были из другого корпуса, кажется, генерала Милорадовича" [34]. Ни начальнику штаба А.П. Ермолову, с которым он обсуждал свое назревающее решение [35], ни К.Ф. Толю, даже отказывавшемуся "писать диспозиции об отступлении войск на новое место" [36], переубедить главнокомандующего не удалось.


Ведомые главнокомандующим разговоры с генералами, небольшими группками и наедине, были пародией на необходимый военный совет: избегая общего собрания, чтобы не остаться, как в Филях, в меньшинстве и не быть привязанным к протоколу, М.И. Кутузов выбирал из высказанных мнений такое, что ему подходило, и театральными приемами придавал ему авторитет. Эту свою методу он отшлифовал при движении армии в Тарутино; вся история, в общем-то, недолгого командования М.И. Кутузова есть история сворачивания такого русского командного института, как военный совет. Манипулируя людьми, Михаил Илларионович предпочел последний раз опереться на мнение не любезного ему Л.Л. Беннигсена, считавшего, что Наполеон обнаружил стремление во что бы то ни стало захватить и удержать Малоярославец с одной целью: продолжить решительную атаку. Это стало Кутузову оправданием для отказа своим генералам в активных действиях.


После этого полководец "сплясал" свой обычный "воинственный танец": сначала "приготовился его (неприятеля) встретить" [37] и в час пополуночи 13 октября с торжественной натугой продиктовал в кратком рапорте государю: "Завтра, я полагаю, должно быть генеральному сражению, без коего, ни под каким видом, в Калугу его не пущу" [38]. Разумеется, как на всех прочих позициях, которые до того Михаил Илларионович объявлял защищать, а потом бросал, был отдан приказ строить ненужные укрепления. Весь день 13 (25) октября М.И. Кутузов колебался, причем его совсем не ободрили успешные действия казаков на Медынской дороге. Наоборот, он истолковал их как случайный успех против двинувшихся по ней в обход крупных сил французов (о чем позволяют судить записи в журнале военных действий) [39]. Обеспокоенный возможностью нового сближения с Наполеоном к западу от Малоярославца, в ночь на 14 (26) октября Михаил Илларионович отдал приказ отступать.


События, давшие Наполеону и его генералам повод заявлять об очередной победе, спасавшие их военный престиж и выводившие французскую армию из-под удара при ее следовании к Вязьме, один в один напоминали бегство Кутузова от Бородина, разве что мотивов, резонов и причин отступить от Малоярославца было еще меньше. Как заметил М.И. Богданович, "на пути к Калуге не было никакой позиции, которая равнялась бы выгодами с местностью, занятой нашими войсками под Малоярославцем, то отступление князя Кутузова от сего города ясно выказывало, что он, в случае наступления Наполеона не заградил бы ему путь к Калуге, а отошел бы за Оку". В Калуге на этот счет не очень-то заблуждались, "калужане переселились за Оку... Никто не хотел оставаться в городе" [40].


При этом мнение, сложившееся в советской историографии, будто М.И. Кутузов этим маневром прикрывал Калугу от обхода противником по Медынской дороге и шел на "ситуационно оправданную предосторожность" [41] является до маразма неверным. Разделяющий это оправдание Н.А. Троицкий, видимо, как и А.И. Михайловский-Данилевский, забыл посмотреть на карту. Калужское и Медынское направления являются расходящимися, а потому Наполеон, если бы продолжал стремиться к Калуге в обход русской позиции, мог успешно предпринять его только накоротке, не более как в трех-четырех верстах от Малоярославца. Н.А. Окунев весьма удивлялся, почему Бонапарт не отдал таких распоряжений, но, как мы видели, на его правом фланге активно действовала русская кавалерия. Поэтому отступление русской армии от города означало сдачу хорошей позиции; никак нельзя было, отходя, пресечь возможное направление французской армии на Медынь: "Как скоро фельдмаршал Кутузов отступил к Гончарову... дорога Медынская сделалась свободною и была открыта для армии французской. Русская армия не могла ни упредить ее в Медыни, ниже беспокоить ее движения, опоздав к тому на отступлении к Гончарову" [42].


Таков же вердикт Д.П. Бутурлина: "Чрез сие необдуманное отступление россияне открывали неприятелю прямую дорогу из Малого-Ярославца на Медынь и давали ему возможность направить свое отступление... проходя местами, нисколько еще не потерпевшими от бедствий войны. Причина наблюдать дорогу из Медыни в Калугу тем менее могла быть побудительна, что неприятельская армия, будучи стеснена под Малым-Ярославцем, не иначе могла перейти на упомянутую дорогу как через Боровск, Верею и Медынь; а сие составляло столь великий обход, что россияне всегда сохранили бы полную удобность предупредить неприятеля под Медынью посредством весьма короткого бокового движения от Малого-Ярославца к сему городу..." [43]. Что, кстати, Платов 13 октября и исполнил. Но теперь казачьи полки на Медынской дороге оставались без поддержки. Разбирая такие вещи, нельзя механически перечислять историков, которые это отступление порицают или оправдывают; надо понимать основы местности и тактики, а согласно этим основам, решение Михаила Илларионовича есть грубая ошибка, за которую он не был наказан Наполеоном.


Даже адъютант М.И. Кутузова, князь А.Б. Голицын, старающийся держать сторону и разумно объяснять действия своего шефа, обронил: "Но когда гр. Милорадович дал знать, что неприятель покоен и летучие отряды донесли о направлениях его к Верее, Кутузов решился отступить в Гончарово. Переход этот, дознанный всеми ненужным и заставивший нас потерять трое суток, был после... обвинением, которое возводимо было на него. Суждение о событии сем и после времени не оправдало Кутузова в глазах императора Александра" [44].


По этой причине наша "обобщающая" и "народная" история всячески умалчивает об отступлении от Малоярославца. При этом не стоит на основании скрытых данных полагать, что кутузовское отступление свершилось беспроблемно. В собственно русской мемуаристике его описания найти не удалось (на этом месте обычно зияют купюры), но вот Р.Т. Вильсон в изложении де Сегюра: "Когда наступила ночь, он (Вильсон), продолжая волноваться, объехал русские ряды; он с наслаждением услышал, как клялся Кутузов дать наконец сражение. Вильсон торжествовал, глядя как русские генералы приготовлялись к страшному столкновению. Один только Беннигсен сомневался в битве. Англинин, полагая, что самая позиция войск не даст возможности отступать, лег отдохнуть до наступления дня, как вдруг, в три часа утра приказ об общем отступлении разбудил его. Все его усилия были бесполезны. Кутузов решился бежать на юг, сначала через Гончарово, потом на Калугу, и потом на Оке все было уже приготовлено для его переправы... Со стороны Кутузова это было настоящим бегством. Со всех сторон кавалерия, повозки, орудия, батальоны устремлялись к мосту, к которому примыкала русская армия. Тут все эти колонны, стекавшиеся справа, слева, из центра, сталкивались, торопились и смешались в такую скученную массу, что потеряли возможность двигаться дальше. Потрачено было несколько часов, чтобы очистить и освободить этот переход. Несколько ядер Даву, посланных им, как он думал, напрасно, попало в эту сумятицу. Наполеону достаточно было только двинуться на эту беспорядочную толпу..." [45].


Аналогично цитировал Вильсона А.Н. Попов. А вот и сам Вильсон: "Без малейшей причины вздумал он (Кутузов) самым решительным образом ретироваться на виду и даже под пушками неприятеля... Колонны разсеивались, волы падали, лошади не везли, люди не могли проходить и последовало смешение языков, заставившее самого смелого из нс дрожать о последствиях такого беспорядка. Но всевидящий русский Бог ослепил неприятеля и паки вывел нас из неминуемой гибели" [46].


Начальник артиллерии 3-го французского кавалерийского корпуса Л. Гриуа, подчиненные которого выпустили эти, чуть не вызвавшие панику, ядра, вспоминал: "По странной случайности Кутузов начал отступление за несколько часов как отступили мы... я замыкал шествие... Едва успели выступить первые отряды арьергарда, как деревня, из которой они ушли, была охвачена огнем... и я боялся, что далеко распространившийся яркий свет привлечет внимание русских и откроет им наше выступление... Но неприятель сам поспешно отступал и мы без помехи двинулись последними" [47].


Сохранились свидетельства, согласно с которыми Вильсон предупреждал Кутузова об опасности отступления за Немцовский овраг, если бы Наполеон в тот же момент решился к наступательным действиям, но в нашей историографии они огульно "парируются" не действенными тактическими соображениями, а "патриотическими" суждениями, основанными не на благе отечества, а на англофобстве Кутузова [48].


Все же царские историки были не так методичны, как советские, избрав вместо тотального умолчания легче разоблачаемый путь разных домыслов. Так, Изложение Ф.М. Синельникова попросту неадекватно: он умудрился написать, что русская армия из Тарутино пришла сразу в Полотняный Завод, и оттуда выступила к Малоярославцу (!). Таким образом, он полностью скрыл факт отступления [49]. А.И. Михайловский-Данилевский, ища причину отступлению и основываясь на ложных донесениях Кутузова, будто Малоярославец к исходу боя остался за русскими, возвестил, что "как вдруг, неожиданно, после полуночи донесли князю Кутузову, что передовая цепь Бороздина, без выстрела и приказания, отступила из Малоярославца, который и заняли французы. Нельзя было впотьмах видеть, как Наполеон воспользуется нечаянным случаем... местность не дозволяла принять нападения в той позиции, где наша армия стояла, ибо сзади находились овраги... а потому князь Кутузов приказал армии занять, до рассвета, другую позицию". Потом "не было причины стоять долее при Малоярославце", "позиция у Детчина крепче" (?), село "к Медыни вдвое ближе" (это если по прямой, без дорог), и вообще, Михаил Илларионович, отступая в противоположную от Наполеона сторону, не лишал себя возможности его преследовать (!) [50].


Нетрудно видеть, что эти сумбурные оправдания основаны на столь же сумбурном изложении от А.Б. Голицына, назвавшего конкретного паникера: генерала М.М. Бороздина, приехавшего "с испуганным лицом на бивак, где ночевал Кутузов" и сообщившего, что, по его мнению, "французы опять заняли город" и готовы к переходу в наступление. Спросонья Коновницыным и Кутузовым было предположено оттянуть арьергард в кордебаталию, а при появлении из города французских колонн, контратаковать их всеми русскими силами (решение понятное, ибо армия к отступлению была не готова). Ничего не произошло, но получивший очередную психологическую встряску главнокомандующий решился пресечь возможность не улыбавшегося ему сражения на корню. Видимо, как раз тогда, с целью оправдания, были пущены в ход ложные топографические представления о местности и взаимном расположении войск на ней, о которых первым сообщил А.Б. Голицын [51].


Пустую говорильню о фиктивном прикрытии М.И. Кутузовым медынского направления, продолжает А.Н. Попов, являющийся историком-любителем, но не военным, знакомым с законами войны, историком. Он впал в ту же ошибку, что и Р.Т. Вильсон, которого цитировал (английский представитель, возражая против отступления от Малоярославца, все же не уловил, что его по географии Калужской губернии водят за нос, и это отступление вообще ничем разумным не мотивировано). Попов же взялся подтверждать, будто бы отступление русской армии к Детчину началось только в ночь с 14 на 15 октября, то есть после отступления Наполеона (какова же тогда его причина)?


Куда уж там преследовать, если дорога от Гончарова и Детчино к Полотняному заводу была едва ли не самой плохой, по которой когда-либо приходилось ходить русской армии: "Последний переход к заводам был из числа самых трудных и тяжелых: погода была мрачная, с дождем и сильным холодным ветром, пришлось идти очень темною ночью по проселочной дороге, между кустарников и лоз, где находились глубокие выбоины и колеи, в которых беспрестанно заседали орудия и ящики... остановки были беспрестанные: пройдут сажень двадцать, много пятьдесят, орудие завязнет, а покуда его вытаскивают, прочие стоят... Даже походить, чтобы согреться, было трудно, до того дорога была узка и грязна... Шли мы очень долго... Дохтуров всю ночь ездил и кричал, чего за ним никогда не водилось..." [52].


16 октября, находясь в слободе Полотняный Завод, главнокомандующий рапортовал царю об успехе своего нового "флангового движения" к Медынской дороге и, фактически, об ошибке в оценке намерений противника, которыми оправдывалось это неуклюжее и опасное движение: "сейчас полученными известиями подтверждается, что неприятель... возьмет направление чрез Можайск на Смоленск". Тут же Кутузов выкладывает самодержцу новую ошибку: "не взирая на то, остаюсь я еще некоторое время на Медыньской дороге" [53]. Как завершающий акт фарса, 9 февраля 1813 года последовало ретушированное и еще более далекое от правды подробное донесение Александру I. В нем утверждалось, что Малоярославец 12 октября остался за русскими (полководец, видно, подзабыл, что раньше писал), а Наполеон, яко бы, уже в ночь с 12 на 13 октября совершил отступление к Боровску и Верее [54]. На самом деле Бонапарт получил донесение об уходе русской армии, и только после этого окончательно санкционировал французский отход.


"Фланговое движение" с приближением русской армии на 37 верст к Калуге еще более обеспокоило калужан, и Михаилу Илларионовичу пришлось написать по сему случаю успокоительное письмо [55, 56].


Есть в действиях русских войск под Фоминским и Малоярославцем еще одна, прямо-таки умалчиваемая нашей историей сторона. Дело в том, что по прибытию в Главную квартиру 8 (20) октября генерала А.П. Тормасова, ему было вверено начальство над 3-м, 5-м, 6-м, 7-м, 8-м пехотными корпусами, 1-м кавалерийским корпусом и обеими кирасирскими дивизиями, состоявшими в команде князя Голицына [57]. Нетрудно видеть, что в марше на Фоминское и упорном бою за Малоярославец приняли участие эти самые войска, но о Тормасове нет даже упоминания. Вряд-ли он был просто бездеятельной прокладкой между главнокомандующим и командирами корпусов, хотя именно таковым, присматриваясь к генералу, стремился сделать его роль М.И. Кутузов (письменный приказ по армиям о назначении генерала от кавалерии Тормасова командующим главными силами армии последовал только 21 октября 1812 года).


Михайловский-Данилевский упоминает, что "все внутреннее управление войсками возлегло на Тормасова", а в сражении при Малоярославце "Тормасов, находясь при Кутузове, принимал участие в сражении советами, и лично являясь в огне" [58]. Но сколь много внимания в нашей последующей литературе уделено эпатажному и злоязычному Багратиону, столь же мало сказано о Тормасове, который был отнюдь не меньшим патриотом России. Если все дело в том, что он был на людях хладнокровен и молчалив не менее Барклая, ругательных писем подобно грузинскому князю не писал, да не соперничал с Кутузовым за славу, - это ведь не основание бесцеремонно выпихивать его из истории.


По молчанию Ермолова угадывается, что он не нашел с Тормасовым общего языка: в битве за Малоярославец Тормасов исполнял ошибочное, по мнению Алексея Петровича, повеление Кутузова удержать город, а затем был противником общего отступления (Ермолов-то, в конце концов, с отступлением согласился, перейдя на сторону Кутузова). Большим стратегом Тормасов не был, но тут имел резоны: удержание городских кварталов Малоярославца облегчало прикрытие Медыни; другое дело, что удерживать надо было не по-кутузовски, но ударив всей силой, чтобы не класть в городе тысячи людей, а сразу выйти на рубеж Лужи. От боя Александр Петрович не бегал, в интриги не сваливался. При таком главнокомандующем как Кутузов, он был на своем месте, служа для армии важной опорой. Вскоре Михаил Илларионович это оценит. Тормасов полностью заменит при нем и Барклая, и Беннигсена.


В это время на стороне противника происходили следующие события. Сам Наполеон, прибыв еще около полудня 12 (24) октября на возвышение левого берега Лужи, лично удостоверился в сосредоточении к Малоярославцу русской армии; но это не заставило его отказаться от предположенного им движения к Калуге. Через отбитый у русских город двинулась на передовые позиции французская артиллерия, прямо по телам убитых и раненых, которыми были завалены улицы. Затемно Бонапарт отослал своего адъютанта Гурго на передовые посты, чтобы выяснить характер движений неприятеля и возвратился в село Городню, в такую же крестьянскую избу, в какой квартировал Кутузов в Филях.


По словам де Сегюра, "первую половину ночи Наполеон провел в получении и прочитывании известий с поля сражения" [59], и, вероятно, секретных донесений по прибывшей эстафете. Вслед за этим начинается нечто интересное. Все присутствующие замечают необычное смятение Бонапарта, которое де Сегюр связывает с плохим рапортом маршала Бессьера, которого Наполеон направил осмотреть русскую оборону, а Коленкур - с общей сложностью положения. Император поочередно призывает к себе Дюрока, Бертье, Мюрата, Бессьера, а под утро и Мутона, выясняя их мнение о состоянии своей армии и сложившейся обстановке. Обнаружив не свойственные ему колебания, он все же отдает распоряжения к возобновлению сражения [60].


Французские генералы понимают, что положение с продовольствием отчаянное и фактор времени не на их стороне; они сопровождают свою уверенность в победе разными оговорками, из которых следует, что быстрого движения к Калуге может не получиться, как вследствие полной потери собственной конницы, так и ожидаемого желания Кутузова уклониться от боя. Этого больше всего опасается и сам Наполеон, ранее глухой к их предостережениям, но теперь получивший дурные вести из Полоцка, Варшавы и Вильно. Коленкур сообщает: "За час до рассвета (в ночь на 25 октября) император снова вызвал меня. Мы были одни. У него был очень озабоченный вид, и, казалось, он чувствовал потребность излить душу, высказать гнетущие его мысли. - Дело становится серьезным, - сказал он мне. - Я все время бью русских, но это не ведет ни к чему. Минут пятнадцать продолжалось молчание, и император ходил взад и вперед по своей маленькой комнатке. Потом он сказал: - Я сейчас удостоверюсь сам, находится ли неприятель на позициях или же, как видно по всему, отступает. Этот чертов Кутузов не примет боя! Прикажите подать лошадей. Едем!" [61].


Рано утром Бонапарт отправляется на рекогносцировку, в ходе которой попадает под удар массы казаков Платова. Как только опасность миновала, он убедился, что русский авангард отступил от города. Калугу можно было взять, но нельзя было исключить угрозу со стороны Главной русской армии, распустить по разным дорогам французские корпуса для дешевых побед и обильной фуражировки. Это ставило под сомнение возможность пополнения запасов продовольствия. Против угрозы Витгенштейна и Чичагова этим не выигрывалось вообще ничего. Наполеон повторно приглашает своих генералов и маршалов на совет. "После того как он побывал в авангарде и убедился, в каком положении находится дело, вопрос подвергся обсуждению снова". На этом совете, по утверждению Коленкура, "Вице-король и князь Экмюльский присоединились к князю Невшательскому и герцогу Истрийскому, и все вместе убеждали императора... возобновить движение по дороге на Боровск. Он возвратился в Городню, и оттуда были разосланы приказы. Назавтра армия выступила на Боровск" [62].


По версии де Сегюра, сам Наполеон возразил стороннику наступления Мюрату: "Довольно отваги; мы слишком много сделали для славы; теперь время думать лишь о спасении остатков армии". Понятно, что речь шла отнюдь не о наступлении Кутузова. После этого заявления Бессьер и Даву посчитали возможным открыто высказаться за отступление из России, расходясь между собой лишь в выборе дорог на Смоленск: первый предпочел Боровскую, второй - Медынскую. Наполеон прервал обсуждение словами: "Хорошо господа, я решу сам!". В итоге он решил отступать "по той дороге, которая даст возможность скорее удалиться от неприятеля" [63].


Все это время французские войска продолжали готовиться к сражению, и даже их главнокомандующий, отдав соответствующие приказы, утром 14 (26) октября снова отправился в авангард, где около 9 часов утра получил известие об отступлении русских войск. Так он убедился в основательности своего так долго задерживаемого и наконец-то принятого решения. Произошел уникальный случай в военной истории: две грозных армии одновременно отступали одна от другой. Арьергарды сторон простояли какое-то время в виду друг друга, обмениваясь редкими пушечными выстрелами, а затем, в ночь с 14 на 15 (с 26 на 27) октября, отправились восвояси, догонять свои главные войска [64].


По мнению И.Т. Радожицкого "Казалось, оба полководца были в недоумевании один к другому, и оба не доверяли своим силам". Наполеон совершил "непростительную" ошибку, не пойдя на Юхнов, Медынь и Ельню, а Кутузов - отступив и сняв натиск с французской армии [65]. Из русских военных историков и теоретиков с ним был полностью согласен Д.П. Бутурлин, в своем анализе прямо указавший, что Бонапарт ошибся в выборе пути к Смоленску под давлением сообщений о движении армий Чичагова и Витгенштейна: "Это был единственный путь к отступлению, на коем россияне не совсем могли предупредить их на реке Днепр" [66]. Впоследствии решение французского полководца критиковалось его собственными генералами и офицерами за то, что если по большой дороге на Смоленск отступать было быстрее, то в то же время на ней войска не только хуже продовольствовались, но легче и чаще подвергались обходу. Преимущества в скорости движения перед преследующими русскими добиться все равно не удалось, следовательно, прав был не Наполеон, а маршал Даву [67].


С французской стороны наблюдатели сообщают: "Наполеон, держа руки за спиной, грел их у бивачного огня, разведенного для императора около маленькой деревни в семи верстах за Боровском по дороге в Верею. Он лично мне объяснял свои планы, когда вдруг, повернувшись к принцу Невшательскому, сказал ему: "Но он будет взят". Его равнодушный тон поразил меня потому, что дело касалось вовсе не меня лично, а всей армии" [68]. По смыслу речь могла идти только о перспективе взятия русскими войсками одного из главных транзитных пунктов на сообщениях Великой армии. Сличая этот эпизод с соображениями французских генералов, переданными в записках Пасторе, речь шла о Витебске. Любопытно высказался в своих воспоминаниях маршал Сен-Сир, один из корреспондентов, должных посылать Бонапарту тревожные донесения из Белоруссии: "Занять без боя Малоярославец - была основная мысль его отступления. Кажется, в это время только он понял всю силу тех бедствий, которым подвергал свою армию" [69].


Французскому полководцу следовало спешить. Чтобы оторваться от возможного преследования, Бонапарт уподобился Кутузову и приказал сжигать все вокруг. Первыми жертвами этого приказа пали окрестные деревни и город Боровск. По свидетельству Ц. Ложье, "это неожиданное отступление после выигранной битвы произвело на нас самое тяжелое впечатление. Верно или ошибочно, но мы начинаем считать себя окруженными опасностями" [70].


По итогам битвы за Малоярославец обе стороны понесли существенные потери. М.И. Богданович исчислял их с русской стороны в 6 тысяч человек. Д.П. Бутурлин и А.И. Михайловский-Данилевский - в 5 тысяч. Советская историография снизила эти цифры до 3 тысяч, опираясь на "правдивый" рапорт М.И. Кутузова царю от 16 октября 1812 года. Но в сборнике документов М.И. Кутузова опубликована ведомость потерь русской армии при Малоярославце: 1282 убитых, 3130 раненых, 2253 пропавших без вести, всего 6665 человек [71]. Большое число пропавших без вести обусловлено обстоятельствами городского боя, - люди сгорели в домах и остались под развалинами. С.В. Шведов указал на отсутствие в этой ведомости данных о потерях ополченцев (калужские и тульские дружины), которые в числе до 4-5 тыс. человек принимали участие в бою. Таким образом, обоснованной представляется цифра совокупных русских потерь от 7,5 до 8 тыс. человек [72]. Основательность поправок Шведова подтверждается Раппом: "по виду трупов...ополченцы были перемешаны здесь с линейными войсками... если бились они и неумело, зато с отвагой шли в бой" [73].


Французские потери в разных источниках тоже определены по-разному. На официальные бюллетени Великой армии можно не ссылаться, они не более точны, чем данные советских историков, занижая собственные потери не менее чем в 2,5 - 3 раза. Большинство французских авторов, включая Коленкура, считали их не менее 4 тыс. человек, де ла Флиз - в 5 с лишним тысяч [74]. Максимальная оценка принадлежит Дедему: "он (Богарне) выиграл большое сражение, но потерял почти весь провиант и до 7 тысяч убитыми" [75]. Такова же оценка Р.Т. Вильсона, который даже полагал, что русские потеряли менее своего наполеоновского противника [76]. При этом Коленкур и ла Флиз, наоборот, отметили непропорционально большое число жертв с русской стороны: "русские потеряли убитыми необычайно много" [77].


Обоюдные цифры говорят: соотношение потерь вряд-ли было лучше, чем при Бородино; оно и понятно, потому что никакого тактического прогресса у Кутузова не было. Он опять вовремя не подкрепил войска, и не отвел их назад, направляя корпуса в бой поочередно. Как заметил Р.Т. Вильсон, наполеоновские войска "имели ту выгоду, что в продолжение первых 10-ти часов были подкрепляемы свежими войсками, а корпус генерала Дохтурова, прошедши 30 миль грязною дорогою, не подкрепил себя даже пищею" [78].


В неблагоприятное соотношение потерь снова внес свою лепту скупой ввод в бой упорно резервируемых русских орудий, хотя условия для действий русской артиллерии под Малоярославцем были хорошие. Поначалу у Дохтурова много пушек не было, часть артиллерии корпуса отстала позади в грязи; но с момента прибытия Главной армии следовало резко усилить артиллерийскую группировку. "Потери неприятеля были бы гораздо более значительными, если бы у нас было больше артиллерии" [79]. Опять все было сделано так, что победой битву при Малоярославце назвать сложно, хотя, в отличие от Бородина, она завершилась для русской стороны стратегической победой. Но и ее Михаил Илларионович постарался потерять: отступил и отпустил дрогнувшего Наполеона!


Советским вождистским историкам ничего не удалось здесь доказать, и оставалось только сетовать на то, что "К сожалению, есть еще за рубежом историки, трактующие сражение под Малоярославцем как победу французской армии" [80]. Как плохая тактика могла привести к победе (русских), а частная тактическая победа быть полностью утраченной (французами) - это опять к тому, что не в усилиях одного Кутузова было дело. Вокруг поля боя незримо присутствовала чья-то более успешная стратегия и тактика, явленная в другом месте, дополнительно нарушившая и без того рваную ткань наполеоновской стратегии. Ничего другого по канонам войны быть попросту не может.


Даже такое короткое и не доведенное до конца изложение делает весьма заметным тот факт, что никакого "плана контрнаступления", который будто бы "в общих чертах Кутузов выработал еще до прихода в Тарутино" [81], у Михаила Илларионовича не имелось. Весь его расчет строился на уклонении от сражений и тихом, параллельном преследовании врага, вынужденного к отступлению отнюдь не ударами со стороны кутузовской армии, а действием комплекса природных, материальных и стратегических факторов. Кутузов, насколько возможно, отпускал вперед отступающего противника, и до последнего выжидал, пока в его пользу не отработают природа и фланговые русские армии. Он намеревался "подбирать" ослабленные и бросаемые Наполеоном остатки нашествия, оказывая на него некоторое давление с целью дальнейшего ослабления, но избегая вступать в крупные сражения; никоим образом не становясь прямо на пути бегущего Бонапарта. В результате этой "эскортной" стратегии, не приемлющей вступления в сколько-нибудь опасный бой, под Малоярославцем состоялось не контрнаступление, а "контротступление", а по дороге от Москвы до Березины Наполеону был выстроен так называемый "золотой" (по метафоре Р.Т. Вильсона), но голодный и холодный мост.


Русский царский и советский военный теоретик А.А. Незнамов отмечает, что Кутузов в 1812 году использовал неклассическое, "осторожное решение". Он занял и удерживал фланговое расположение, из которого сам мог отступать дальше, но которое в то же время делало пребывание Наполеона в Москве, а затем его отступление невыносимым [82]. Таким образом, параллельное преследование является минимальным и естественным развитием флангового Тарутинского маневра.


Из современных авторов аналогичную позицию занимает В.М. Безотосный, утверждающий, что до 1947 года термин "контрнаступление" к этим кутузовским действиям, по всем канонам военной науки, не применялся [83]. Контрнаступлением можно назвать действия П.Х. Витгенштейна, А.П. Тормасова, П.В. Чичагова, но не М.И. Кутузова. Контрнаступательным был петербургский план поражения Наполеона, но не его кутузовские поправки. Н.А. Троицкий, полемизирующий на эту тему с В.М. Безотосным, представляет себя в роли последовательного критика Кутузова, но на деле сходит с научной почвы и оказывается в плену не распознанной им кривды. Ибо на событиях последнего этапа Отечественной войны 1812 года стоят самые массивные и лишь по видимости мотивированные попытки приписать все заслуги Михаилу Илларионовичу, представив его в роли равного Бонапарту полководца, чуть ли не единоличного спасителя России.


По меткому замечанию А.К. Байова, среди условий, которые заставили Наполеона обратиться к отступлению, "отсутствовали активные действия главной массы нашей армии" [84], и это не позволяет говорить о наступательном плане М.И. Кутузова. Современники выражались по отношению к будущему гениальному полководцу еще непочтительнее: "Вытеснен злодей из Москвы не армиею, но бородами московскими и калужскими" [85]. Кроме того, о чем вообще может идти речь после того, как общий план военных действий был выработан без его участия и одобрен Александром I, который своего полководца на активные действия и упрашивал, и толкал, а Кутузов лишь упирался. Следовательно, мы можем рассматривать только вопрос о Кутузове как исполнителе Петербургского плана, а не препираться, будто бы он исполнял нечто "сольное" и вдохновенное.


Сама по себе идея параллельного преследования или "выпроваживания" не плоха. Она является альтернативой прямому преследованию, которому подвергается разбитая в бою армия. Коль уходящий Наполеон не был разбит, его опасно было преследовать прямо, подвергаясь риску, что он обернется и нанесет неожиданный контрудар. Эта идея позволяла бескровно задействовать на победу мощные факторы. "Безостановочное отступление усиленными переходами по разоренной дороге при недостатке продовольствия внесло во французскую армию страшный беспорядок, подорвало дисциплину, привело к упадку духа до такой степени, что многие солдаты бросили свое оружие, разбрелись по сторонам дороги, отыскивая себе продовольствие и грабя собственные обозы" [86]. Для русской же армии параллельное преследование облегчало продовольствование и фуражирование, и это было чрезвычайно важно, учитывая, в каком разоренном виде русские войска прибыли в Тарутинский лагерь, и как мало пробыли в нем, не успев создать крупных запасов. В "Отчете о действиях интендантского управления в войне против французов в 1812. 1813 и 1814 годах" Е.Ф. Канкрин прямо пишет: "При преследовании неприятеля начальник армии взял ту спасительную меру, что войска шли наиболее стороною от большой дороги, которую взял неприятель, почему в скоте и фураже не было чувствительного недостатка, напротив того в хлебе" (который подвозился к армии) [87].


Итак, выполнять Петербургский план разгрома Бонапарта таким образом было вполне возможно и поначалу вполне целесообразно, но только до определенного момента. Преследование должно было завершиться проявлением хоть какой-то решимости к разгрому обессиленного врага, входом в канву общего стратегического плана. Но Михаил Илларионович опять спасовал, надеясь, что боевую работу выполнят за него другие. "Не смотря на то, что наша армия... имела право не считать его (Наполеона) непобедимым, тем не менее, наши военачальники не решались вести против гениального полководца наступательных операций... не решались прибегать к необходимым сильным средствам, а потому в большинстве случаев и не достигали поставленных себе задач" [88].


Кутузов среди полководцев 1812 года отличался максимальным пиететом к своему противнику, о чем сохранилась масса свидетельств. Исполнитель царского плана из него оказался такой же неадекватный, как в 1811 году, когда вместо исполнения царской воли он сдал туркам все достижения Н.М. Каменского и прятался за Дунаем, пока ему не помогли заключить мир крайнее истощение Турции и благоприятный международный момент.


Вернее всего о "плане" Кутузова сказал М.И. Богданович: "Трудно сказать что-либо определительное на счет тогдашних видов и предположений нашего фельдмаршала... До какой степени простиралась его самоуверенность? Действительно ли он обладал твердостью духа, или умел скрывать волновавшие его заботы? Не берусь решить эти вопросы, но предполагаю, что Кутузов предвидел неминуемое влияние обстоятельств, в которых находилась неприятельская армия, и что в этом состояла главная заслуга его в войну 1812 года" [89]. Военные действия, руководимые таким человеком, не могли сохранить армию от поражений и тяжелых потерь, но вели к общему выигрышу войны при неизбежной постановке совершенно нового для XIX века вопроса: о допустимой цене победы и необходимости жесткого спроса с тех руководителей, которые некомпетентны и неспособны минимизировать причиняемый войной ущерб.


Со стороны же нижних чинов, не располагающих широким кругозором, новый оборот войны выглядел даже симпатично: "Нужно признать, что этот одноглазый старик удачлив. Неприятель обратился в бегство, не будучи разбитым. Не составляет особого труда убивать и брать в плен бегущих", - записал 18 ноября Н.Д. Дурново [90].


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 10-11.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 41. С. 57.

3. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 219. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 111.

4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 11.

5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 42. С. 58.

6. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 75-76.

7. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1877. С. 6.

8. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 221. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 113.

9. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 179. С. 238-239.

10. Бессонов И.И. Битва в Малоярославце 12 октября 1812 года. Калуга: Тип. губернского правления. 1912. С. 11-13.

11. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 222. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 114.

12. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 129.

13. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 223. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 115.

14. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 15, 35.

15. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 71, 72, 75. С. 85-86, 87-88.

16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 15-16.

17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 78 с коммент. к нему. С. 85-86, 87-88.

18. Там же. Док. NN 73, 77. С. 89.

19. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 223. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 115.

20. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: тип. В.С. Балашева, 1877. С. 16, 100.

21. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 179, 182. С. 241-242, 246.

22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 224. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 116.

23. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 39.

24. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.

25. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 34-35.

26. Бессонов И.И. Битва в Малоярославце 12 октября 1812 года. Калуга: Тип. губернского правления. 1912. С. 27-28, 32.

27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 38.

28. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 67-68.

29. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 97-98.

30. Донесение Евгения Богарне Наполеону // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / Битва под Малоярославцем / сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 133.

31. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.

32. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 94.

33. Бессонов И.И. Битва в Малоярославце 12 октября 1812 года. Калуга: тип. губернского правления. 1912. С. 41.

34. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 133.

35. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 225-226. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 117-118.

36. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1877. С. 20.

37. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 40.

38. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 88. С. 98.

39. Там же, приложение к док. N 119. С. 132.

40. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 489.

41. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 272.

42. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 231.

43. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 49, 58. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1838. С. 48, 57.

44. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 76.

45. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 101-102.

46. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 182. С. 246.

47. Гриуа Л. (Отрывок из мемуаров) // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / Сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 149.

48. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: тип. В.С. Балашева, 1877. С. 20-21.

49. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 258, 259.

50. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 326, 334-336.

51. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 76.

52. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 137-138.

53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 122. С. 136-137.

54. Там же. Док. N 100. С. 110.

55. Там же. Док. N 130. С. 144.

56. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 342.

57. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 48-49.

58. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 1. А.П. Тормасов. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 8.

59. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 94.

60. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 36, 40-41.

61. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.

62. Там же.

63. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 98-100.

64. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, С. 46-47, 50.

65. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 100-101.

66. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 48. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1838. С. 47.

67. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 75.

68. де Гельдер Д. Из записок барона Дедема де Гельдера // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / Сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 156.

69. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: тип. В.С. Балашева, 1877. С. 18.

70. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 227.

71. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение 18. С. 714. Ср. с док. N 122. С. 136.

72. Шведов С.В. О численности и потерях русской армии в сражении при Малоярославце 12 октября 1812 г. // М.И. Кутузов и русская армия на II Этапе Отечественной войны 1812 г. Малоярославец, 1995. С. 104.

73. Рапп Ж. (Отрывок из мемуаров) // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 145.

74. де ла Флиз Д. Поход Наполеона в Россию в 1812 году. М.: "Образование", 1912. С. 52.

75. де Гельдер Д. Из записок барона Дедема де Гельдера // Французы в России 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев / Сост. А.М. Васютинский и др. Ч. 2. М.: "Задруга", 1912. С. 141.

76. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 181. С. 244.

77. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 09.04.2018.

78. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 181. С. 245.

79. Дурново Н.Д. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Дурново Н.Д. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/01.html , 09.04.2018.

80. Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. М.: Наука, 1988. С. 292.

81. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 252.

82. Незнамов А.А. Оборонительная война (теория вопроса). Ч. 1. Стратегия. СПб., 1909. С. 111.

83. Безотосный В.М. Значение событий под Малоярославцем в 1812 г. // События Отечественной войны 1812 г. на территории Калужской губернии. Малоярославец. 1993. С. 19-20.

84. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 467.

85. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 193. С. 266.

86. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 460.

87. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение N 15. С. 703.

88. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913. С. 467.

89. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 331.

90. Дурново Н.Д. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Дурново Н.Д. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/01.html , 09.04.2018.


9.4. Переход русской армии к преследованию Наполеона. Вязьма.


15 (27) октября, на другой день по отступления Наполеона от Малоярославца, его главная квартира перешла в Верею. Там присоединились к неприятельской армии корпус Понятовского, находившийся в окрестностях Вереи с 11 (23) числа, и сводный корпус Мортье, прибывший из Москвы. Кутузов в это время продолжал свое "контротступательное" движение к Полотняному Заводу, будучи введенным в заблуждение "ложным известием о движении неприятельской армии от Боровска к Медыни" [1]. Ответственность за переоценку полученных ложных известий и недоверие к рапорту генерала М.И. Платова от 23.30 пополуночи 13 октября, ложится в том числе на генерала Ермолова, из-за чего Алексей Петрович снял свои возражения против отступления армии, но "забыл" упомянуть об этом в "Записках". Картина, однако, проясняется по рапорту А.П. Ермолова о движении французских войск на Медынь [2].


Удивительное дело, поскольку отступив от Малоярославца, Михаил Илларионович и Алексей Петрович как раз предоставили врагу путь, ведущий на Медынь и Юхнов. Такова карта этой местности, таково было мнение К.Ф. Толя, то же доказывали успешные действия казачьей конницы 13 (25) октября, лишившейся теперь поддержки главных русских сил. Намерение врага пробраться на Смоленскую, а не Медынскую дорогу, обнаруживала записка Бертье к Сансону, перехваченная и присланная в Главную квартиру в ночи с 13 на 14 октября [3]. О том же 15 октября повторно рапортовал П.П. Коновницыну М.И. Платов, но Кутузову было выгодно слушать совершившего ошибку А.П. Ермолова и своего доверенного зятя, князя Н.Д. Кудашева, маловразумительно доносившего о движении наполеоновских войск и на Боровск, и на Медынь [4].


Можно предположить, что возникшая ошибка была связана не только с желанием Михаила Илларионовича уклониться от жестокого сражения с Бонапартом, но и с плохой разведкой местности (вспомним начавшиеся при М.И. Кутузове беды квартирмейстерской службы и неточности, допущенные при Бородине). В ермоловских "Записках" кратко и стыдливо говорится о том, что "известия от местных жителей противоречили одно другим". Жребий, однако, был брошен, развернуть Кутузова было невозможно; оставалось исправлять ошибку скорейшим движением от Детчино к Медыни. Прямой дороги между этими пунктами не было, поэтому Ермолов объявляет "волею фельдмаршала" 2-му и 4-му пехотным корпусам Милорадовича срочно выступить от Малоярославца в Медынь [5].


Из лагеря в Детчино форсированным маршем на Медынь отправилась 26-я дивизия под командованием И.Ф. Паскевича с предписанием главнокомандующего перехватить дорогу на Калугу; командиру дивизии переподчинялись казачьи полки, находившиеся в Медыни. Корпуса Милорадовича переместились к селу Адамовскому. Все это, как мы уже знаем, было бесполезно, если бы Наполеон туда действительно пошел. Более-менее за уходящими силами Наполеона держался лишь Платов, достигнувший Серединского (на условной линии Малоярославец-Бородино), но и он, далеко оторвавшись от не поверившей ему армии, сбавил темп.


Сама же главная армия основательно застопорилась, что неудивительно, глядя на то, по каким тяжелым дорогам ее направили. Отпустив Паскевича, Кутузов вышел из Детчина и Гончаровки на Полотняный Завод только в ночь с 15 на 16 октября. На следующий день армии потребовался отдых, и Михаил Илларионович бездействовал при Полотняном Заводе. "Кутузов и ближайший штаб его заняли огромный, каменный со всеми удобствами дом. Толь вбежал в комнату Коновницына, где, не смотря на простор помещения, происходили и канцелярские занятия наши, и вскричал: "Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвинем, то мы здесь зазимуем. Утомленный старичок, начав было увлекаться комфортом, наступившим вдруг после больших лишений, уступил однако необходимости. Но уже поздно было" [6].


Это наблюдение А.А. Щербинина вполне подтверждается строками из письма Р.Т. Вильсона, весьма раздосадованного тем, что русская армия рискует опоздать за быстро отступающим Наполеоном: "Все затруднения, которые впредь Россия испытать может, падут на главу фельдмаршала Кутузова... Я не думаю, чтобы кто другой кроме фельдмаршала был виновен в отступлении от Мало-Ярославца. Дежурный генерал Коновницын и полковник Толь громче всех его осуждают" [7].


Тут, в Полотняном Заводе, впервые письменно оформляется мысль о параллельном преследовании Наполеона. Ее высказал П.П. Коновницын в письме П.Х. Витгенштейну о действиях под Малоярославцем, отправленном по поручению главнокомандующего [8]. Вероятно, этой мыслью Михаила Илларионовича в поход и выпихивали, поскольку она обещала хорошие перспективы без больших сражений, без непосредственного сближения с Наполеоном. Надо также учесть, что после длительной задержки с отступлением к Детчину и переходом к Полотняному Заводу, с учетом рисунка дорожной сети в этой части России, другой формы эффективного преследования попросту не получалось. По пятам Наполеона можно было уже не догнать. Вот почему идея параллельного преследования похожа не столько на озарение главнокомандующего, сколько на штабную, возникшую над картой идею. Здесь же, в Полотняном Заводе, М.И. Кутузов получает донесение генерал-майора Иловайского 4-го о занятии русскими войсками Москвы.


Невозможно было тише начать преследования: 16 октября французы уже достигли большой Смоленской дороги, и Бонапарт со своей гвардией остановился на ночлег в Успенском. Затем русская армия 17 и 18 октября неспешно двигалась по Медынской дороге к Верее, и вообще потеряла из виду противника, не имея сведений о нем. В то время как главная часть французской армии поспешно отступала к Вязьме и миновала уже Гжатск, Кутузов остановился на ночлег в Кременском. Он двигался по направлению на Можайск, за "реабилитированным" Платовым, которое уже не позволяло пересечь дорогу далеко опередившему русских Бонапарту. Атаман Платов с двадцатью казачьими полками в это время вышел на Смоленскую дорогу и со всей скоростью пошел по ней на запад, настигнув "хвосты" отступающих французов у Колоцкого монастыря.


М.И. Богданович предполагал, что Кутузов, вероятно, думал, что Наполеон будет отступать через Гжатск, Сычевку и Белый к Двине (в главной армии еще не знали об успехах Витгенштейна). Но и это не объясняет, почему он отправился от Медыни по такому направлению, какое не позволяло догнать неприятеля, даже если бы тот отступал на Сычевку. Такое с военной точки зрения оправдать нечем, разве почти не знающей предела осторожностью: желанием заблудиться, чтобы даже случайно не оказаться на дороге у Наполеона [9]. Самым правильным будет предположить, что тут присутствует уже известное нам, характерное для М.И. Кутузова запаздывание с восприятием новых идей, как это было под Слободзеей и Москвой, где он долго не одобрял маневра на южный берег Дуная, а затем бокового движения от Москвы к Калуге. Главнокомандующий, по своей вине упустив Бонапарта, кое-как тянулся за ним, попутно размышляя над предложениями своего штаба.


Разбирая документы армии, прослеживается обычная медлительность в принятии решений Михаилом Илларионовичем. Утром 18 октября, в Медыни, Кутузов уже умозаключает: Наполеон "по-видимому избрал для отступления большую дорогу от Можайска через Вязьму к Смоленску", но продолжает двигать армию на Кременское. Уже оттуда, получив рапорт Ермолова о том, что Наполеон стремится к Смоленску, он пишет 19 октября нотацию Платову, чтобы тот скорее и вернее доставлял сведения, "ибо, не имея скорых и верных известий, армия сделала один марш совсем не в том направлении, как бы ей надлежало" [10]. Как будто заранее не было понятно, что от Можайска Наполеон по любому плану повернет, и движение на Кременское сделается бесполезным! Только в ослепленном разуме сталинских историков это село могло находиться на пути в Гжатск. Все это выглядит хуже, чем ошибки Барклая под Поречьем и Смоленском. Там была дилемма, какой путь изберет Наполеон, тут же - леность мысли, презирающее усилия офицеров и солдат барство.


Итак, положение начало исправляться сожалеющими о медынской ошибке П.П. Коновницыным и К.Ф. Толем в главной квартире, и А.П. Ермоловым и М.А. Милорадовичем в авангарде. Русский авангард, состоявший под их руководством, теперь представлял собой отдельный, действующий в направлении Гжатска корпус войск, из которого виднее были действия противника. Генералы уверили М.И. Кутузова, что Наполеона нельзя беспрепятственно отпустить к Смоленску, куда он стремится; армия может сократить путь преследования, двигаясь прямо на Вязьму, будучи при этом "совершенно прикрыта движением авангарда" [11]. Важно также, что авангард, продолжая свое движение, при очередных проволочках мог совершенно оторваться от Главной армии. Это заставляет Кутузова поспешить. Наконец-то, после 11 часов пополудни 19 (31) октября, отдается приказ о движении главных русских сил наперерез отступавшим французам через деревню Спас-Кузов близ слободы Шанский Завод (через которую с самого начала надо было двигаться войскам, примечая нерешенность направлений на Вязьму и Гжатск).


Свою повторную после Малоярославца ошибку Михаил Илларионович, как обычно, лакирует переписыванием диспозиций (документы не стыкуются по времени; не могла армия выступить в правильном направлении в 5 часов утра, если основанием к изменению маршрута стал рапорт Ермолова, полученный в 11 часов) и оптимистическим донесением царю: "К государю написать, что авангард 19-го числа около Гжати, а армия в селе Спасе в направлении к Вязьме" [12]. Но в Спас-Кузове его квартира окажется только 20-го числа, в то время как 19-го Наполеон уже прибыл в Вязьму. Встретиться с ним - теперь можно было не беспокоиться.


Меняя направление преследования, и усилив марши, чтобы "войти в график", Кутузов предписал авангарду Милорадовича двигаться левее Большой Смоленской дороги, что приводило авангард к дефиле у Царева-Займища. Туда же вслед за французами стремился по Смолянке Платов; там и должно было развернуться первому сражению в ходе преследования, - попытке отрезать наполеоновские войска, не успевшие эту местность миновать. На путь отступления растянувшейся вражеской армии делали набеги партизанские отряды Давыдова, Сеславина и Фигнера. Полковнику Ефремову приказано действовать в направлении между Гжатском и Сычевкой, генерал-адъютанту Ожаровскому - на Ельню к Смоленску. Такое же назначение получил партизанский корпус Винценгероде, после пленения своего командира вверенный генерал-адъютанту П.В. Голенищеву-Кутузову.


По утверждению Богдановича, в Вязьме Бонапарт получил донесения "Сен-Сира об очищении им Полоцка, Виктора, о его движении в связи с этой неудачей от Смоленска к Двине, и от герцога Бассано (Маре) из Вильны об успехах, одержанных Чичаговым", что создавало угрозу отрезать все сообщения его армии [13]. Часть этой информации Наполеон уже знал по эстафетам, - обычная практика для армий того времени. Кутузов послал Александру I подробное донесение о битве под Малоярославцем только 9 февраля 1813 года, - почти через 4 месяца после события, но это совсем не означает, что царь так долго был в неведении. Поэтому, отнюдь не ослаблением воли полководца и увеличением влияния на него со стороны маршалов диктовались неожиданные решения французского императора. В своем присутствии он продолжал культивировать полное повиновение [14].


А.О.-Л Коленкур, передавая свой разговор с Наполеоном, состоявшийся 16 (28) октября в Успенском (за 33 версты до Вязьмы), рассказывает: "Император все еще не верил, что может оказаться принужденным отступить за Березину; он считал, что может пойти на это разве лишь для того, чтобы быть поближе к большим складам в Минске и Вильно и установить более тесный контакт с Шварценбергом и корпусами на Двине, последние операции которых должны были, конечно, оказать влияние на его решения. Учитывая их силы, он не сомневался, что они вновь возьмут Полоцк, и сожалел о ранении маршала Сен-Сира, которое, как он говорил, отняло у него самого способного из его помощников" [15].


Бонапарт потребовал представить ему к 22 октября (3 ноября) данные о всех средствах, находившихся в Смоленске. Было приказано написать могилевскому губернатору и витебскому коменданту о заготовлении для армии по возможности наибольшего количества хлеба и известить их о том, что отступление наполеоновской армии "не вынужденное, а есть не что иное как маневр, сделанный с целью приблизиться на четыреста верст к армиям, действующим на флангах". О том же было отписано маршалу Виктору: главные силы-де, следуют по старому плану расположения на зимовку между Двиною и Днепром [16]. Реальная картина была иной: французский полководец слишком поздно понял, что он перенапряг силы и истощил запасы своей армии. Его солдаты и офицеры страдали от изнурения физических сил и голода, начались усугубляющие положение морозы. Общее настроение было подавленным. Дисциплина расшаталась, любое поражение и расстройство могли обвалить ее.


"Положение армии становится довольно печальным... Прошло только семь дней с тех пор, как мы покинули Малоярославец, а наши потери уже очень значительны. Ни соломинки нельзя найти на полях и в деревнях... Сперва легко заменяли лошадей, падавших в артиллерийских обозах и повозках, на которых лежат больные и раненые, лошадьми, освободившимися в большом количестве после сожжения багажа, или теми, на которых ехали маркитанты, или даже взятыми из кавалерии; но теперь все приведены в одинаковую негодность. Их впрягают по двенадцати, пятнадцати в пушку. Малейший подъем является непреодолимым препятствием для несчастных животных. В Верее в первый раз было взорвано несколько зарядных ящиков, в Колотском монастыре в первый раз разбили и бросили пушки. Каждый день что-нибудь приходится бросать. Чтобы спасти хотя бы часть артиллерии. Положение людей столь же мало утешительно. У кого нет повозок, у тех провизия уже истощилась... на их долю остается только мясо лошадей, павших от голода, усталости и истощения. Кто не желает довольствоваться этой пищей, те уходят от войск вглубь страны и редко возвращаются. С пренебрежением теперь смотрят на драгоценные камни и вещи, но кожи или меха, которыми можно покрываться, и пища в каком бы то ни было виде, не имеют цены. Страшные биваки! Ужасные ночи!.. Очень много людей больных, раненых или слишком слабых для того, чтобы следовать за войском, начинают отставать... Бог знает, какова будет их участь!" - записал 21 октября (2 ноября) в своем дневнике Ц. Ложье [17].


Первым догнавший неприятеля Милорадович предполагал сосредоточить свои силы (5 пехотных дивизий из состава 2-го, 4-го и 7-го пехотных корпусов, 2-й и 4-й кавкорпуса, 5 казачьих полков, 9 рот артиллерии [18, 19]) и отрезать арьергард французской армии у Царева-Займища поутру в этот самый день, но не сумел добиться надежного управления войсками; себя досрочно обнаружила 4-я пехотная дивизия принца Е. Вюртембергского. К ее правому флангу пристроилась 26-я дивизия Паскевича. Началась перестрелка. Время для боя было неудобное; опустилась темнота; французы, вместо того, чтоб остановиться на отдых и попасть в заготовленный для них мешок, ускорили движение по дороге и в темноте справа от нее.


Как эти события наблюдались из походной колонны главной армии, описано в письме Р.Т. Вильсона лорду Кэткарту: "Вся Можайская дорога была покрыта дымом; мы видели несколько фур с порохом, взорванные на воздух, и слышали канонаду в параллельной линии с здешнею деревнею, но нам остается еще 50 верст до Вязьмы. И я опасаюсь, что мы не поспеем во-время. Армия была весь нынешний день без пищи, и я боюсь, что то же случится и завтра, потому что фуры с провизией оставлены весьма в дальнем расстоянии; но войска переносят всякую нужду с удивительным мужеством. Как жалко, что они имеют такого начальника... что столь много крови должно быть еще пролито для одержания частных успехов, когда вся и полная добыча в руках их уже находилась" [20].


К вечеру того же дня 21 октября (2 ноября) М.И. Кутузов с главными силами русской армии дошел до Дубровы в 27 верстах от Вязьмы, а французский арьергард (корпус маршала Даву) миновал дефиле у Царева-Займища, расположившись у Федоровского. В самой Вязьме располагался корпус маршала Нея, долженствовавший сменить усталых солдат Даву в арьергарде. Установившие контакт между собой Милорадович и Платов (в его отряде находился и генерал Ермолов) 22 октября (3 ноября) условились всеми силами атаковать неприятеля у Федоровского. Расчет генералов был прежний: отрезать и уничтожить корпус Даву, сковать боем те французские силы, которые будут высланы ему на помощь, и разбить их с помощью войск главной армии. Для поддержания этого нападения Кутузов отрядил генерала Уварова с обеими кирасирскими дивизиями, Тульским казачьим полком и двумя гвардейскими конными батареями [21]; сам же он перешел из Дубровы к селению Быкову в 10 верстах от Вязьмы.


Силы французов на участке от Федоровского до Вязьмы составляли до 37 тысяч, а число войск Милорадовича и Платова - до 25 тысяч человек. Зато у русских было 6,5 тыс. регулярной и иррегулярной кавалерии, впоследствии усиленной 2 тыс. кирасир. Как только Е. Богарне заметил движение русской кавалерии на путь отступления Даву, он остановил свои колонны и построил их к бою у Мясоедова; за ним двигались возвратившиеся от Вязьмы войска Понятовского и остатки французской резервной кавалерии.


Развернулось довольно крупное и продолжительное сражение, в которое были вовлечены четыре (4-я, 11-я, 17-я и 26-я) русские пехотные дивизии. Решительного разгрома враг избежал: арьергардный корпус Даву, на помощь к которому не поспевал Богарне, так и не был отрезан вследствие упрямого нежелания Кутузова действовать решительно. Его приказание "сойти с большой дороги и расположить войска в параллельном ей направлении" было несвоевременно, и отменило решительную русскую атаку на Даву. Вместо нее произошел яростный обоюдный обстрел между идущими по дороге французами и войсками 4-й и 11-й пехотных дивизий. Французские корпусные командиры, которым был дарован шанс соединиться, правильно оценивали грозящую им опасность: "Вице-король, Понятовский и Даву, съехавшись на совещание, решили весьма основательно, не вдаваться в упорный бой и отступить со всевозможною поспешностью" [22].


Милорадович, не видя другой возможности отрезать движение неприятелю, решился атаковать его с фланга всеми своими силами, введя в бой 17-ю дивизию. 26-я дивизия усилила натиск на французов с тыла. 4-й пехотный корпус направился навстречу войскам Богарне, подкрепленным дивизией Разу из корпуса Нея. Русские кавалерийские корпуса следовали за пехотными дивизиями, казаки Платова устремились вправо от большой дороги для обхода французского фланга. Потерявшая подвижность французская артиллерия "противу прежнего действовала слабо и неудачно" [23]. То же самое подтверждает противник: "дурное состояние наших лошадей задерживает движение артиллерии" [24].


В сложной обстановке Даву завершил свое отступление, сумев достигнуть занятой Богарне позиции между хутором Рибопьера и селением Ржавец. Не смотря на большое расстройство своих войск, он стал пристраиваться к боевому порядку корпуса Богарне. Генерал Милорадович атаковал этот рубеж всеми войсками своего авангарда и отряда Платова. После непродолжительного боя французы отступили к Вязьме. В это время генерал Уваров с двумя кирасирскими дивизиями и лейб-уланами вроде как сдерживал от ввода в бой большую часть корпуса Нея, ограничиваясь канонадой с дальнего расстояния из-за речки. Позднее такая нерешительная помощь вызвала ядовитые замечания о том, что его движение на периферию сражения было предпринято лишь для того, чтобы главнокомандующий мог написать в реляции, что и главная армия тоже была в деле.


Расположившись на высотах впереди Вязьмы, неприятель обнаружил стремление упорно обороняться: "Холод увеличивается, истощение солдат, еще ничего не евших, таково, что многие падают в обморок; другие почти не в состоянии нести оружие, но тем не менее желают боя, чтобы согреться, а может быть надеются найти смерть, которая избавит их от этой долгой агонии" [25]. Превосходство русских орудий с фронта, обход флангов конницей и настоятельная необходимость отдыха заставили французов отступить. Милорадович, видя высочайший порыв войск, отдал приказ к штурму Вязьмы. Вскоре 11-я пехотная дивизия генерала Чоглокова с распущенными знаменами и барабанным боем вошла в еще кишевший французами город, на ходу обезвреживая оставленные врагом в качестве мин горящие зарядные ящики [26]. С другой стороны ворвались в Вязьму партизаны Сеславин и Фигнер. Русские живо прошли пылающий город, заняв его окраину у смоленской заставы. Враг не обнаруживал стремления контратаковать и войска Милорадовича и Платова расположились на биваках между городом и деревней Крапивною. Французские корпуса, отойдя на несколько верст от города, тоже расположились на биваки в обширном лесу.


Урон французов в Вяземском сражении по русским данным достиг 4-х тысяч убитыми и ранеными, до 3-х тысяч пленными, среди которых оказались генерал Пелетье и более тридцати штаб и обер-офицеров. Было захвачено три орудия и одно знамя. Таковы же французские сведения о потерях: свыше 4000 бойцов, и много солдат разбежалось [27]. С русской стороны успех был оплачен жизнями и увечьями 1800 человек. Главнокомандующий М.И. Кутузов, как обычно, представил Александру I существенно завышенные данные о потерях врага и заниженные о своих: "Потеря неприятеля простирается убитыми и раненными до 6000, в плен взято 2500... С нашей стороны урон убитыми и ранеными не более 500 человек". И сверх того приписал, что за 23-24 октября было "взято в плен более 1000 человек, кроме раненых и больных" [28].


Потери наполеоновских войск были пока еще не фатальные, но Вязьма стала их первым безусловным поражением; для самых легковерных и ревностных подчиненных Наполеона не осталось больше сомнения в истинном положении дел, - кампания проиграна. Никогда еще они не видели такого расстройства в войсках. Один из командиров полков в корпусе Нея, Фезенсак, вспоминал: "4-й и 1-й корпуса проходили через наши ряды в величайшем беспорядке. Мне и в голову не приходило, чтобы они пострадали и расстроились до такой степени" [29]. Вяземский бой с холодной и голодной ночевкой после него, существенно ухудшили моральное и физическое состояние французской армии. На следующий день лишился первых своих восьми тяжелых 16-ти и 24-фунтовых пушек не участвовавший в бою Вюртембергский корпус. Было приказано забить орудиям жерла и распилить лафеты [30].


Вместе с тем М.И. Богданович утверждал: "Нельзя не сознаться в том, что Наполеон на месте Кутузова не стал бы строить противнику "золотого моста", а дал бы под Вязьмой генеральное сражение, и судя по относительно силе обеих сторон, одержал бы решительную победу. Но наш полководец, уже достигший преклонных лет, руководился иными расчетами, и, действуя осторожно, надеялся одержать менее блестящие, но зато более верные успехи... Он так был уверен в непогрешимости своего плана действий, что ни представления состоявших при нем Коновницына и Толя, ни записка, полученная им от Ермолова, о необходимости движения армии к Вязьме, не побудили его к преграждению пути Наполеону. Впоследствии расчет старого фельдмаршала оказался ошибочным: наша армия, преследуя неприятеля в суровое время года... понесла такой урон в людях, какой она едва бы могла потерпеть в генеральном сражении. Наполеонова армия была почти совершенно уничтожена, но сам он, все его маршалы и кадры неприятельских корпусов успели уйти за Неман, и этого было довольно гениальному воину-администратору для сформирования новых армий и для упорной борьбы с новою коалицией в продолжение трех кампаний. Итак, - сознаемся, Кутузов ошибся в своем расчете... Его донесения государю темны и неопределительны: таков именно рапорт о причинах, не позволивших главным силам его принять участие в сражении под Вязьмою" [31].


Что касается французской традиции освещения событий, она исходит из того, что при Вязьме французские силы вели бой не с М.И. Кутузовым, а с М.А. Милорадовичем, которого называли "русским Мюратом" [32, 33]. Польский генерал Колачковский также сообщает: "4 соединенных корпуса (Даву, Нея, Богарне и Понятовского) имели сражение с корпусом генерала Милорадовича" [34]. И этому взгляду на вещи, по большому счету, нечего возразить.


В драматическом изложении де Сегюра "Милорадович, чувствуя, что добыча ускользает, попросил подмоги. Тут снова явился Вильсон, находившийся всюду, где он мог повредить Франции, - он отправился звать на помощь Кутузова. Он застал этого старого полководца отдыхающим со своей армией под шум битвы. Пылкий Вильсон тщетно пытался нарушить спокойствие Кутузова и в негодовании обозвал его изменником, объявив ему, что немедленно один из его англичан отправится в Петербург заявить императору и союзникам о его измене. Эта угроза нисколько не тронула Кутузова: он по-прежнему оставался в бездействии" [35].


В будничном описании русского артиллериста "На последнем переходе до Вязьмы слышна была во весь день пушечная канонада, становившаяся по мере приближения к Вязьме все сильнее и сильнее. Мы однакож двигались обыкновенным порядком и днем отдыхали. Говорили, что генерал Милорадович напал на французов, и так как выстрелы все подавались вперед, то заключали из этого, что успех на нашей стороне" [36].


В грустном повествовании от Ермолова "От имени фельдмаршала получил я письмо полковника Толя, в котором чувствительно было негодование за настойчивость моих представлений... Нам известно было, что фельдмаршал стоял с армиею в близком расстоянии, но с места не двигался... видел я генерала Беннигсена, который говорил мне, что армия наша недалеко, что он здесь любопытным зрителем происшествий. В то же время проезжал Коновницын, но в звании дежурного генерала ни во что не вмешивался... Если бы стоявшая вблизи армия присоединилась к авангарду, на первой позиции был бы опрокинут неприятель; оставалось большое пространство для преследования; могли быть части войск совершенно уничтоженные, и гораздо прежде вечера город в руках наших. С превосходством сил наших нетрудно было отбросить часть неприятеля на Духовщину и всегда предупреждать ее на худой дороге при следовании к Смоленску" [37].


По раздраженному рассказу В.И. Левенштерна "Кутузов... не тронулся с места с главными силами армии, которые находились всего в 5 или 6 верстах от Вязьмы. Он слышал канонаду так ясно, будто она происходила у него в передней, но не смотря на настояния всех значительных лиц главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя, который мог бы иметь последствием уничтожение большей части армии Наполеона и взятие нами в плен маршала и вице-короля... Генералы и офицеры роптали или жгли бивуаки, чтобы доказать, что они более не нужны; все только и ждали сигнала к битве. Но сигнала этого не воспоследовало. Ничто не могло побудить Кутузова действовать; он рассердился даже на тех, кто доказывал ему, до какой степени неприятельская армия была деморализована: он прогнал меня из кабинета за то, что, возвращаясь с поля битвы, я сказал ему, что половина французской армии сгнила, что от нее дурно пахло, и что после ее прохода оставался особый запах, который наши солдаты прозвали французским запахом. Он упорно считал все эти донесения преувеличенными и по-прежнему верил в Наполеона, верил в его обаяние и в его хорошо организованную армию. Кутузов... предпочел подвергнуться порицанию всей армии... Видя по всему, что происходило на моих глазах в Главной квартире, что там нечего было делать, как только есть, пить и жить в безопасности от выстрелов, я просил фельдмаршала позволения отправиться к авангарду. Он отказал мне в этом с досадою, сказав, что все не могут служить в авангарде, и что он хорошо сумеет вознаградить усердие тех лиц, которые разделяют его труды" [38]. Очень, как видно, хотелось Михаилу Илларионовичу привлечь на свою сторону адъютанта Барклая, - как можно было при главнокомандующем отъесться и озолотиться, мы уже видели, разбирая "тарутинские схемы".


По фаталистическому изложению уже переболевшего яростью Р.Т. Вильсона "если бы мы первоначально взяли надлежащее направление, то... Добыча, конечно, не была бы так драгоценна, как при Мало-Ярославце, потому что Бонапарте сам уже тут не находился; но 50000 человек должны были нам сдаться в непродолжительном времени, не имея столько провианта, чтобы продлить переговоры, либо приянть отчаянное намерение пробиваться сквозь превосходную армию, в наилучшей позиции находящуюся и благоприятствуемую всеми обстоятельствами" [39].


Грубым просчетом назвал действия главнокомандующего и А.Н. Сеславин: "Боже, дай, чтоб не было ошибки, подобной в Вязьме" [40]. А.А. Щербинин, подобно Р.Т. Вильсону, считал причиной этой ошибки промедление при Полотняном Заводе: "Только часть неприятельского войска была настигнута 22 октября у Вязьмы, и по несосредоточению наших сил не могла быть остановлена" [41]. По мнению Н.А. Окунева "Стратегическая ошибка его (Кутузова) в Малом Ярославце, поставила его в невозможность прибыть благовременно к месту сражения" [42]. Вступать в бой с ходу Михаил Илларионович не хотел и не умел. Соответствующий раздел тактики для него был самым недоступным. Последнее и было главной причиной пассивности фельдмаршала в условиях, когда отставание было преодолено путем движения русской армии от Кременского к Вязьме по хорде дорог.


А.Х. Бенкендорф полагал, что наблюдения и результаты вяземского дела должны были толкнуть М.И. Кутузова к усилению преследования Наполеона, вплоть до перехода всей русской армии в прямое преследование: "Несомненно, армия Наполеона растаяла бы до вступления в Смоленск, если бы фельдмаршал Кутузов ускорил преследование и ежедневно вводил в серьезный бой линейные войска вместо того, чтобы возложить эту задачу на алчных казаков" [43]. Трудно судить о его правоте, - идея продолжения параллельного преследования с проходом за Смоленск через Ельню тоже была плодотворна и по-своему красива, да и кормить всю главную армию на смоленской дороге было нечем; но вот усилить непосредственное преследование, не отзывая с большой дороги авангард Милорадовича, как это вскоре произошло, наверное, стоило.


Итак, главная русская армия в сражении не участвовала, и возможность покончить с Бонапартом еще на подходе к Смоленску была упущена, что М.И. Кутузов оправдывал утомлением своих войск и "ложными известиями... произошедшими от самих казаков", которые "впали в сие недоразумение невинным образом". Это объяснение, к которому для вящей иллюстрации собственных заслуг он приплел расстройство вымышленного намерения Наполеона "идти в Орловскую губернию и потом в Малороссию", Михаил Илларионович решился дать царю только 7 ноября, после битвы под Красным, донесение о которой должно было привести Александра I в хорошее расположение духа [44]. После приступа лукавого победобесия от 24 октября и попыток юлить 28-го, главнокомандующий наконец-то признает ошибку (но не свою вину в ней), и дает адекватную оценку обоюдным потерям от Вяземского боя.


Михайловский-Данилевский, не останавливаясь на изобретениях своего патрона и кумира, возложил вину еще и на генерала Милорадовича, который (или в штабе которого) забыли вложить донесение о готовящейся атаке авангарда в "конверт" и "генерал Коновницын нашел его пустым" [45]. Тут необходимо указать, что бумажный конверт был придуман восемь лет спустя, в 1820 году Брюером, а до этого корреспонденцию писали на бумаге, потом складывали ее определенным образом и опечатывали, так что нельзя было указанным образом потерять письмо. Даже не будь сей неловкой выдумки, все равно понятно, что Кутузов вовремя был поставлен в известность о замысле боя под Вязьмой (успел же он послать две кирасирские дивизии Уварова и распорядиться, чтобы авангард не становился прямо на дороге)!


Возможно, фантазию Михайловского-Данилевского напитали анархические картины канцелярии М.И. Кутузова, в которой он сам "варился". Действительно, известен случай, когда один из скороспелых протеже Михаила Илларионовича, капитан Брозин, перепутал важные бумаги, отправляемые П.Х. Витгенштейну и П.В. Чичагову, за что "Витгенштейн вымыл голову Брозину" [46]; но маловероятно, чтобы подобный "подвиг" мог повторить расторопнейший начальник штаба и канцелярии Милорадовича полковник Потемкин. Примечательно, что мы уже второй раз находим этого храброго и добродушного офицера крайним в случае явных затруднений писателя.


Д.П. Бутурлин, писавший свою "Историю нашествия императора Наполеона на Россию" по более горячим следам событий, выразился кратко: "Князь Кутузов, не хотевший завязать общего дела с неприятелем, остановился при деревне Быковой, где и занял свою главную квартиру". В отличие от М.И. Богдановича, Бутурлин, оправдывал эти действия главнокомандующего избеганием лишних потерь; но и он не мог промолчать об упущенных выгодах: "за поражением французов неминуемо последовала бы конечная гибель их армии" [47]. Нетрудно, однако, понимать, что воззрения Бутурлина на потери ошибочны: русский авангард все равно вел упорный бой и нес повышенные утраты без надлежащего подкрепления; с военной точки зрения лучше было решительно поддержать его, понеся ту же потерю в обмен на полное уничтожение двух французских корпусов, а не их приведение в беспорядок. Французам нечего было ответить на выдвижение в бой сотен пушек Кутузова, но русские орудия продолжали молчаливо обрывать руки своим расчетам в дорожных заторах. Давая культовому полководцу поблажку, Н.А. Окунев предпочел вообще не анализировать ход битвы (чтобы не подрывать свой же тезис о невозможности для Кутузова прибыть к ней), и сказал только: "Два отважные воина противопоставлены один другому: генерал Милорадович и маршал Даву" [48].


Панегиристам оставалось только донельзя комкать описание вяземского боя и отделываться общими фразами типа: "Спокойны и величавы были действия кн. Кутузова" [49]. Как черти ладана боялись они упоминания сурового императорского рескрипта от 30 октября, по той же причине изъятого из советского сборника документов и материалов М.И. Кутузова. Он же, предназначенный для вручения собственноручно "спасителю отечества", гласил: "Князь Михаил Ларионович! Получил я донесения ваши до 24-го октября; с крайним сетованием вижу Я, что надежда изгладить общую скорбь о потере Москвы, пресечением врагу возвратного пути, совершенно исчезла. Непонятное бездействие ваше после счастливого сражения 6-го числа перед Тарутиным, чем упущены те выгоды, кои оно предвещало, и ненужное и пагубное отступление ваше, после сражения под Малым-Ярославцем, до Гончарова, уничтожили все преимущества положения вашего, ибо вы имели всю удобность ускорить неприятеля в его отступлении под Вязьмою и тем отрезать по крайней мере путь трем корпусам: Давуста, Нея и вице-короля, сражавшихся под сим городом. Имев столь превосходную легкую кавалерию, вы не имели довольно отрядов на Смоленской дороге, чтобы быть извещенну о настоящих движениях неприятеля, ибо в противном случае вы бы уведомлены были, что 17-го числа Наполеон с гваридиею своею уже прошел Гжатск. Ныне сими упущениями вы подвергли корпус графа Вигенштейна очевидной опасности, ибо Наполеон, оставя перед вами вышеупомянутые три корпуса, которые едиснетвенно вы преследуете, будет в возможности с гвардиею своею усилить бывший корпус Сен-Сира и напасть превосходными силами на графа Витгенштейна. Обращая все ваше внимание на сие, столь справедливое опасение, Я напоминаю вам, что все несчастия, от сего проистечь могущие, останутся на личной вашей ответственности" [50].


Зато на бумаге Михаил Илларионович воевал лучше Витгенштейна, Чичагова и Милорадовича вместе взятых, с помощью личной переписки и фаворитов делая себе самую выгодную боевую рекламу: "Неприятель бежит из Москвы и мечется во все стороны, и везде надобно поспевать"; "я первой генерал, перед которым Бонапарте так бежит"; "армия неприятельская бежит так, как никогда и никакая армия не отступала, бросая все тяжести, больных и раненых. Следы его ознаменованы ужасом"; "Бонапарт... бежит передо мной на протяжении трехсот верст, как школьник от своего учителя". Понимая, что хватил лишку, после последней фразы "учитель" приписывает: "Но довольно, боюсь возгордиться" [51].


Для подтверждения успехов в трофеи записывалось абсолютно все, брошенное французами, включая оставленные в Москве и Колоцком монастыре (собранные на Бородинском поле) орудия, большая часть из которых были русскими; по обычаям того времени в трофеях они не должны были считаться. Бой Платова с арьергардом Даву при Колоцком монастыре 19 октября на самом деле "был незначительный, Даву ответил на атаки врага артиллерийским огнем и продолжал свой путь" [52]. У французов не было отбито ни одной (!) пушки; сосчитаны были лишь орудия, оставленные и прикопанные в монастыре. Но Кутузов, нуждающийся в демонстрации своих побед, более 10 раз в своих рапортах и переписке превозносит фиктивное "поражение французов" у монастыря, насчитывая сначала 20, а потом 27 трофейных орудий и 2 знамени, кои "поверг к стопам" Александра I [53]. Однако же в подробном журнале исходящих бумаг собственной канцелярии М.И. Кутузова читаем, откуда эти пушки взялись: "Унтер офицер Иван Фридрих Бем прусской службы показывает, что он помогал зарывать при Колоцком монастыре 27 орудий, большою частию русских... из коих многие заклепаны" [54].


Действуя таким некорректным образом, Михаил Илларионович к концу октября 1812 года насчитал 209 "взятых им в бою" пушек [55]. Как видно из подлинных документов, большей частью это были непригодные к бою орудия, которые оставлялись русской армией на том же месте, где она их "отбила". Царь, подозревая такую ситуацию по давно известному ему кутузовскому лукавству, 9 ноября предписал своему полководцу отправить все трофейные орудия в Москву. Из-за этого у Петра Петровича, Алексея Петровича и смоленского губернатора начались заботы по их розыску, откапыванию и приведению в порядок, что видно из письма главнокомандующего П.Н. Каверину, записок П.П. Коновницына в адрес А.П. Ермолова и капитана Фаустова [56].


Скоро, однако, наполеоновская армия будет доведена до такой крайности, что начнет бросать исправные пушки десятками, и это полностью покроет кутузовские "шалости" с приписками. Вязьма обозначила рубеж, начиная с которого трудное положение французов переросло в катастрофу. Здесь совпали три фактора: удар русских войск, полное истощение взятого из Москвы продовольствия и очередное ухудшение погодных условий. Ужесточились морозы, пошел снег, а давление со стороны русских армий и партизан, на которое невозможно было ответить, будучи привязанными к дороге, не уменьшалось.


По словам Ермолова "В Вязьме последний раз мы видели неприятельские войска, победами своими вселявшие ужас повсюду и в самих нас уважение. Еще видели мы искусство их генералов, повиновение подчиненных и последние усилия их. На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказались силы их, каждый из них более или менее был жертвою голода, истощения и жестокости погоды" [57].


По признанию Вильсона, "Поведение фельдмаршала приводит меня в бешенство; со всем тем много уже сделано и будет сделано гораздо более, потому что неприятелю предстоит еще дальнее расстояние. Нет сомнения в том, что никогда еще французское оружие при Бонапарте не терпело такового поражения и посрамления, и военная его репутация совершенно погибла. Для меня нет превосходнейшего благополучия и желания, как быть полезным, несмотря на личные отношения в сии важные минуты" [58].


Удивленно наблюдая эту катастрофу Наполеона, главной причиной которой была невероятная стратегическая близорукость "гиганта", М.И. Кутузов, напишет: "Я много думаю о Бонапарте, и вот что мне показалось. Если вдуматься и обсудить поведение Бонапарта, то станет очевидным, что он никогда не умел или никогда не думал о том, чтобы покорить судьбу. Наоборот, эта капризная женщина, увидев такое странное произведение, как этот человек... из чистого каприза завладела им и начала водить на помочах как ребенка. Но увидев спустя много лет и его неблагодарность, и как он дурно воспользовался ее покровительством, она тут же бросила его..." [59].


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 51.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 90, 105. С. 100, 120-121.

3. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 49-50.

4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 110, 111. С. 122-123.

5. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 226-227. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 119.

6. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 228.

7. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 191. С. 263.

8. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 125. С. 139.

9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 52, 60-61.

10. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 145, 149. С. 159, 162.

11. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 61.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, резолюция к док. N 147. С. 161.

13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 66.

14. См. напр.: Тучков П.А. Мои воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1873. N 10. С. 1961.

15. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ 09.04.2018.

16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 66-67.

17. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 235-238.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 222. С. 223.

19. Писанко А.А. Вяземский бой 22 октября 1812 года. М.: Печатня А. Снегиревой. 1912. С. 3.

20. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 194. С. 268-269.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 179. С. 184.

22. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 75.

23. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 109.

24. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 241.

25. Там же. с. 242.

26. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 2. П.Н. Чоглоков. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 5.

27. Руа Ж. Ж.-Э. Французы в России. Воспоминания о кампании 1812 г. и о двух годах плена в России. СПб.: Тип. "Луч". 1912. С. 60.

28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 193. С. 202.

29. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 79.

30. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 95.

31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 81-83.

32. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 114.

33. Руа Ж. Ж.-Э. Французы в России. Воспоминания о кампании 1812 г. и о двух годах плена в России. СПб.: Тип. "Луч". 1912. С. 60.

34. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года, 1911. С. 0.

35. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 116.

36. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 140-141.

37. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 229-233. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 121-125.

38. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. 1901. N 1. С. 123-124.

39. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 195. С. 270-271.

40. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 207. С. 212.

41. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 228.

42. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 239.

43. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 128.

44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 335. С. 321.

45. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 380-382.

46. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 227.

47. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 72, 74-75. См. также: Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1838. С. 70-71, 73-74.

48. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 233.

49. Попов А.Н. Отечественная война 1812 г. От Малоярославца до Березины. СПб.: тип. В.С. Балашева, 1877. С. 65.

50. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 214. С. 303.

51. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 142, 168, 192, 245. С. 157, 178, 198, 243.

52. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 231.

53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 164, 172, 181, 192, 220. С. 176, 181, 186, 197, 220 и др.

54. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Т. 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 163.

55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 254. С. 252.

56. Там же. Док. NN 253, 282, приложение к док. N 290, док. N 312. С. 251, 272, 278-279, 300.

57. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 233. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 125.

58. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 197. С. 274.

59. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 255. С. 253.


ГЛАВА 10. Возмездие.

10.1. Смоленск и Красный. Первая возможность покончить с Наполеоном.


Накануне Вяземского боя Наполеон выехал из Вязьмы и 23 октября (4 ноября) прибыл в Славково, в 115 верстах от Смоленска. Там он получил известие о деле, что заставило его простоять на месте в предположении устроить засаду между Славковым и Дорогобужем для нападения всеми силами на преследовавшие его русские войска. Но состояние французской армии делало любой активный план нереальным, и Бонапарт был вынужден отказаться от своего намерения [1].


Все продукты и фураж, взятые с собой из Москвы (15 суточных дач) закончились. "Солдатам объявили, как и прежде, при выдаче водки, что им выдаются последние запасы, с которыми им придется дойти до Смоленска, где они встретят большие магазины" [2]. 23-25 октября (4-6 ноября) резко упала температура до - 12 градусов Цельсия и ниже. Поднялся ветер и пошел сильный снег, выпав слоем один фут глубиной [3]. До Смоленска же разным корпусам армии надо было пройти от 120 до 180 километров при продолжительности светового дня менее 9 часов. Это было испытание на пределе сил человеческих. От стужи и недоедания увеличились болезни. "Несчастные, дрожа от холода, тащились с трудом до тех пор, пока ком снега прилипший к их ногам, или какой-нибудь обломок, ветка или труп одного из товарищей не заставлял их поскользнуться и упасть. Тогда они напрасно принимались стонать - скоро их заносило снегом и первое время эти тела можно было еще различать: они имели вид небольших бугорков, прикрытых снежной пеленой. Вся дорога была покрытой этими возвышениями, словно кладбище... Все, вплоть до нашего оружия, обратилось против нас. Это оружие в окоченелых руках наших солдат сделалось невыносимой ношей. Падая, они роняли его, оно ломалось или терялось в снегу, так как, если им и удавалось подниматься, то они поднимались безоружными... На другой день расположенные кругом окоченевшие трупы солдат указывали на место нашего бивуака, а рядом валялось несколько тысяч околевших лошадей" [4].


Чрезвычайно распространилось воровство, единственной причиной которого были поиски продуктов питания. Груз из сломавшихся или застрявших на дороге телег тут же растаскивался солдатами, большая часть его не употреблялась, а портилась. Необходимая для боя солдатская спайка исчезала на глазах, постоянно возникали ссоры и драки. Дисциплина и человечность покидали даже морально безупречную наполеоновскую гвардию [5, 6]. "Неурядицы и отсутствие дисциплины вкрались в шеренги и каждый, без всякого приказания, начал собственноручно добывать себе фураж и припасы. Ежеминутно были видны одиночные солдаты, глухие к приказаниям офицеров, отрывавшиеся от своих батальонов... Вскоре и офицеры последовали примеру солдат и стали думать только о себе" [7].


Этот "зловещий траур армии, умирающей посреди мертвой дикой природы" (Сегюр) был прямым делом рук Наполеона. Его мысли оказались так ничтожно велики, а руки - грубо царственны, что у полководца не получилось осознать очевидные угрозы и избежать их исполнением ряда несложных мероприятий. Для того, чтобы довести армию до такого состояния, не надо было являться ни императором, ни маршалом Франции, а достаточно - всего лишь корсиканским лейтенантом артиллерии, заграбаставшим себе слишком много полномочий и непомерно высоко задравшим нос. Прекрасный тактик поля боя оказался никчемным колонновожатым и стратегом, второй раз в своей военной биографии (после египетского похода) поставивший свою армию на грань выживания. Если ему не был вынесен французской военно-исторической наукой суровый приговор как авантюристу и губителю национальных сил, то лишь вследствие неодолимого национального ханжества, которым и русская сторона никогда не была обделена.


Ведь знали же прекрасно французы, что "в этих широтах подобное положение вещей продолжается без малого почти пять месяцев. Сами русские, конечно, уже заранее готовятся к этой перемене: лошади их подкованы, их телеги, кибитки, все прочие перевозочные средства, а также и пушки артиллерийского парка помещаются на полозья; казачьи полки тотчас же разбились на легкие отряды, каждый с небольшим количеством пушечных лафетов на санях. Во французской же армии, напротив, почти ничего не было заготовлено для этого времени года... Вследствие этого пришлось потерять большую часть оставшейся налицо кавалерии и лишиться почти всей артиллерии и почти всего обоза. Повсюду в то время можно было видеть разбросанными по дороге драгоценные вещи, из-за которых в Москве было немало ссор во время грабежа... Вскоре даже внешний вид дороги стал способным внушать ужас: она вся была усыпана лошадиными и человеческими трупами и покрыта жалкими толпами несчастных, с трудом тащившихся вслед за армией" [8].


Но все, чем мог помочь Бонапарт даже своей гвардии, - это 24 октября (5 ноября) раздать ручные мельницы, "чтобы молоть хлебные зерна, если таковые найдутся; но так как молоть было нечего, а машины были тяжелые и ненужные, то от них избавились через какие-нибудь сутки. День прошел печально - многие из больных и раненых умерли; до тех пор они делали нечеловеческие усилия, надеясь добраться до Смоленска, где рассчитывали найти продовольствие и расположиться на квартирах" [9].


Ужаснее всего приходилось русским военнопленным, которых по-прежнему продолжали в изрядном количестве конвоировать на запад: "Перед прибытием в этот город (Вязьму) мы сделали продолжительный привал... Тут подошел к нам погреться один португальский унтер-офицер... ему поручено с отрядом конвоировать от 7 до 8 сот русских пленных, которые, не имея чем питаться, были принуждены поедать друг друга, т.е., когда один из них умирал, другие резали его на куски и съедали. В подтверждение своих слов он предложил мне посмотреть самому; но я отказался" [10]. Многие пленные, не могущие следовать за армией, были расстреливаемы на переходах [11]; часто на них не тратили патроны, разбивая упавшим головы прикладами.


В Семлево захватчикам пришлось бросить в Семлевское озеро вывезенную из Москвы добычу: "старинное оружие, украшения Кремля и крест с Ивана Великого" [12]. Тяжелыми потерями ознаменовался переход через Дорогобуж, под которым часть армии заплутала и оказалась в окружении казаков Платова. 25 октября (6 ноября) главная квартира французской армии была перенесена в Михалевку. Там Наполеона ждал двойной удар. Сначала было получено донесение маршала Виктора о сражении при Чашниках и дальнейшем отступлении его войск под натиском Витгенштейна. В ответ Бонапарт приказывает отбросить русских за Двину и вновь овладеть Полоцком: "действуйте наступательно, от этого зависит спасение армии; всякий потерянный день есть бедствие". Затем, перед выездом из Михалевки, из Парижа пришло сообщение о заговоре генерала Мале. Наполеон был поражен тем, что слухи о его смерти едва не разрушили в один день положения верного ему французского правительства [13, 14].


Следующий день не стал облегчением. К императору прибыл полковник Дальбиньяк, адъютант маршала Нея (после Вязьмы его корпус заменил в арьергарде потрепанный корпус Даву) с письмом, что командующий арьергардом слагает с себя всякую ответственность; его солдаты доведены до крайности и не хотят сражаться, видя брошенные по дороге пушки. В ответ Бонапарт передать Нею первый обоз с провизией, высланный навстречу армии Смоленским губернатором Шарпантье и потребовал от маршала продолжать прикрытие отступления армии [15]. Наконец, 28 октября (9 ноября) гвардейский авангард во главе с Наполеоном добрался до Смоленска. Французская армия получила возможность оправиться от ужасного похода.


Ради этого Нея с его корпусом буквально принесли в жертву; он подчинился и сделал даже больше сил человеческих, но не ему, а М.И. Кутузову Бонапарт был обязан своим успехом. "Учитель" будто испугался, что ученик находится на грани уничтожения, и прекратил преследование, от которого медленно движущаяся по льду и снегу французская армия уйти более не могла. На сей раз Михаил Илларионович, дабы не вступать в сражения и продолжить любезные ему марши, склонился к мнению К.Ф. Толя, полагавшего, что "Наполеон, не имея возможности остановиться в Смоленске (?), будет стараться... сойти с разоренной столбовой дороги и отступить по другому направлению. Для этого могла служить ему дорога из Дорогобужа через Ельню и Мстиславль, к Могилеву, на которой уже стояла у Ельни дивизия Бараге-д"Ильгера. По мнению Толя, надлежало нам не допустить неприятеля на сей путь, и вернейшим средством к тому казалось движение нашей армии от Быкова на Ельню" [16].


Мнение Толя было глубоко ошибочным, поскольку после недельной свирепой голодовки Наполеон рвался к смоленским складам и только к складам; никакого выбора у него не было, "подножный корм", да еще на пути, сближающем истощенные войска с главными русскими силами, захватчиков не спасал. Но именно так Кутузов и поступил. Главные русские силы отправились к Ельне, вскоре (25-26 октября) был отозван по тому же направлению Милорадович: "ваше превосходительство можете еще со вверенным вам авангардом преследовать неприятеля, не доходя до Михалева, откуда фланговым маршем влево стараться в два марша присоединиться к армии" [17]. Французов остались преследовать лишь казаки Платова и партизаны.


Так вслед за Вязьмой была упущена возможность разгрома врага под Дорогобужем, где заблудился 4-й французский корпус Евгения Богарне, едва перебравшись через реку Вопь (по другим данным, это сам Наполеон опять подпортил свое реноме великого полководца, направив корпус к Витебску на помощь генералу Пуже; трудно понять такое невыполнимое распоряжение). Платов, окруживший его своими слабыми силами, взял в плен 3000 человек, включая генерала Сансона, французами было брошено 62 пушки. Нетрудно догадаться, что могли бы сделать в таком деле регулярные войска. Исходящая корреспонденция Кутузова буквально взрывается сообщениями о славной победе [18]. Журнал военных действий продолжает рьяно наполняться чем угодно, но только не сведениями о боевых делах главной русской армии.


Не считая этого эпизода, по словам Коленкура, "русские, по сравнению с тем, что они могли бы сделать, преследовали нас так слабо, беспокоили нас в походе так мало, что на них смотрели, как на людей, нуждающихся в отдыхе не меньше нашего. Смоленск, продовольствие, которое можно было там раздобыть, немного меньшие морозы - этого было достаточно, чтобы вновь оживить всех и подбодрить даже наименее мужественных людей" [19].


В то же время М.И. Кутузов много внимания обращает на хозяйственную часть армии, на ее снабжение продовольствием, зимней одеждой, аптечными запасами. В этом отношении он всегда был методичнее Наполеона, эффективно реализуя свои губернаторские управленческие навыки. Не все статьи снабжения удалось поправить в Тарутинском лагере, тем более что в нем русская армия простояла менее трех недель. Снова начала ощущаться нехватка продовольствия: преследующие противника, отдаленные от главной квартиры войска часто не имели ничего, кроме сухарей. "Помимо опасности, коей мы подвергались со стороны неприятеля, нам приходилось бороться с холодом, голодом и всевозможными лишениями. Мы прятались друг от друга, чтобы съесть какой-нибудь жалкий сухарь и запить его отвратительнейшей водкой" [20]. Но командующий находит время постоянно требовать ускорения доставки сапог и полушубков, определяет меры по сбору продовольствия с жителей, требует содействия со стороны губернаторов и военного министерства [21]. Угадывается, что малый запас провианта был одной из причин, по которым он осторожно отказался от нападения на французов под Дорогобужем и Смоленском, поведя свою армию не разоренным маршрутом через Ельню.


Во что обошелся наполеоновским войскам голодный и холодный марш от Можайска до Смоленска, засвидетельствовал фон Лоссберг, полк которого считался одним из лучших в благополучном корпусе Жюно и за все время этого движения ни разу не участвовал в боях: "После тщательной поверки я убедился, что полк насчитывает теперь только 302 чел.; следовательно, он потерял, со времени выступления из Можайска, более 655 чел., из коих, наверно, большинство уже умерло. При оставлении нами сегодня бивуака, опять остались там лежать 40 человек, которым я не могу подать ни малейшей помощи. Таким образом, полк не мог пройти даже ни одного часа, не теряя на марше нескольких человек". Всего за 5 дней с 5 по 10 ноября он оценил убыль состава корпуса с 3000 до 1800 человек [22].


Если несколько дней в Смоленске принесли французам мало пользы, то в этом виноват опять же сам Наполеон, в роли организатора питания армии оказавшийся бестолковым. Он не учел, насколько сильно нуждаются его люди, не принял во внимание психологию выживания. Войскам было приказано остановиться, не доходя до города, либо обойти его и ожидать доставки к ним провианта из смоленских магазинов; но никакие усилия не могли удержать солдат. "Вскоре город наполнился голодными, оборванными мародерами; эти несчастные, едва сохранявшие человеческий образ, кидались на все, что могло утолить терзавший их голод. В продолжение одной ночи с 28 на 29 октября (с 9 на 10 ноября) солдаты зарезали и съели 215 фурштадских лошадей", которым не пришлось уже везти продовольствие другим частям армии. Раздача продуктов была неправильна: вместо того, чтобы произвести начальную равномерную раздачу наибольшему числу людей, Бонапарт приказал, чтобы гвардии было выдано продовольствие на две недели, а прочим войскам на шесть дней. В гвардейские полки оно отпускалось сполна прежде всех прочих, несчастные корпуса Даву и Богарне принуждены были оставаться без хлеба двое суток. "Между тем, нахлынули отсталые... чиновники интендантской части ежечасно подвергались опасности погибнуть от рук голодных, приведенных в отчаяние" [23].


Отсутствие координации действий привело к тому, что "русские захватили Клементиново, там у нас были такие же полные магазины как и в Смоленске... самое прекрасное и самое большое наше пособие пропало", а то, что осталось в самом Смоленске, раздавалось несправедливо и в отчаянии разворовывалось. "Несколько из старших офицеров, зная, что сам Наполеон делал распределение для всех припасов, не смотря на то, выломили у меня окно и влезли ко мне; одни из них кричали, другие упрашивали; я не в силах был отказать им и решился удовлетворять их тем, чего они просили; получа желаемое, прославив то великодушие, за которое я могу быть расстрелян, выскочили опять в окно и исчезли как молния... Весьма сомнительно, чтобы императорская гвардия могла все то забрать, что ей выдано... для 1-го и 4-го корпусов останется только по кусочку хлеба на человека, и то, не долее как дня на два... Верховный распорядитель припасов... позабыл совсем о больных и раненых, и потому с величайшим трудом мы выпросили для них несколько кулей муки" [24]. И это на 5000 человек увечных!


"Добравшиеся бросились к складам и многие из них умерли, пока брали приступом двери. Их не допускали и спрашивали: "Кто они? Из какого корпуса?" Но у тех, которые приходили за провиантом, не было офицеров и они не знали, где находятся их полки. И в таком положении были две трети армии. Тогда эти несчастные рассыпались по улицам Смоленска, не имея никакой надежды кроме грабежа... Бродячие солдаты принялись искать свои знамена... чтобы иметь возможность получить провиант, но весь заготовленный хлеб был уже роздан: не было ни сухарей, ни мяса. Им выдали сухих овощей, ржаной муки и водки. Понадобились невероятные усилия, чтобы воспрепятствовать отдельным отрядам различных корпусов убивать друг друга у дверей провиантских складов. А потом, когда после бесконечных формальностей эти жалкие припасы были розданы, солдаты отказались отнести их в свои полки; они набрасывались на мешки, выхватывая оттуда по нескольку фунтов муки и, притаившись где-нибудь в уголке, пожирали ее. Тогда же они выпили и всю водку. На другой день все дома были переполнены трупами этих несчастных. Одним словом, этот зловещий Смоленск, который армия считала конечным пунктом своих мучений, был только началом всех ужасов" [25].


Таковы же воспоминания о получении продовольствия, оставленные фон Лоссбергом. Ему досталась только мука, и другие, вернувшиеся ни с чем фуражиры "рассказывали с уверенностью, что если я еще не убит, то, вероятно, мне придется оставаться в Смоленске, для излечения от полученных побоев; они уверяли, что я, по всей вероятности, не получил никаких припасов". Корпус, не дождавшись, ушел, а когда он догнал его, "пехота без фуражиров насчитывала не больше нескольких сот человек". В полку фон Лоссберга 13 ноября оставалось только 92 человека [26].


Посреди нуждающейся армии Наполеон, его окружение и командиры гвардии жили в каком-то другом мире, как эльфы среди низших гоблинов. Тот же Коленкур пишет: "Продовольствие в Смоленске находили все, у кого были деньги (а деньги были у всех). Туда прибыли из Франции продукты для императорского двора, а также рис и много других продуктов для армии. Виноторговец, бывший поставщиком императорского двора, привез для спекуляции большое количество вин, водок и ликеров; все это он продал на вес золота. Мы так настрадались от лишений, что солдаты тратили все свои деньги, чтобы раздобыть бутылку водки" [27]. Это мешало осознать глубину катастрофы.


Полученные в Смоленске новости наводили на захватчиков почти такой же страх, как и голод: "Даже заряды, разрывающиеся у наших ног, не могли так подействовать на нас, как глубоко поразившее нас неожиданное известие, что 9-й корпус, т.е. Виктор с 30-ти тысячным уцелевшим отрядом, на который мы возлагали все наши заветные мечты, отправлен навстречу Витгенштейну. Мы узнали, что Витгенштейн, изгнавши Сен-Сира из Полоцка, угрожал теперь тылу нашей армии; мы узнали, что войска, выступившие в Смоленск 9-го числа, успели взять себе и истребить весь провиант, который был сложен. Мы узнали далее, что генерал Бараге д" Ильер потерял одну из своих бригад, взятую в плен казаками, т.е. половину сил, которыми можно располагать в Смоленске. Мы раздавлены такими новостями, и в отчаянии не хотим им верить" [28]. "Всеобщий план русских сразу обнаружился! Нам сделалось страшно смотреть на карту этой страны... офицеры, присутствовавшие при взятии Полоцка, рассказывали нам все подробности; мы теснились вокруг них и слушали эти рассказы" [29].


При таких обстоятельствах приход к смоленским складам не усилил французскую армию. Только лишь Наполеон и его гвардия успели чуть-чуть отдохнуть, 1 (13) ноября из города стали выходить французские обозы, на следующий день Бонапарт покинул Смоленск. В городе были брошены очередные части артиллерии и обозов. В строю армии оставалось 36 тысяч человек, артиллерия потеряла 350 орудий. Очередная бессмысленная попытка взрыва смоленского кремля не могла ничего изменить, разве что взбесить русских, знавших, что они дорвались до мщения. Недалеко от Смоленска французов уже поджидал выходящий к Красному и располагающий превосходящими силами Кутузов. Казалось, еще раз он не оплошает, - это конец.


Впереди армии Кутузова, согласно его приказаниям от 26 октября [30], двигались партизаны. Почитая своим делом не только разведку, но причинение максимального вреда неприятелю, 28 октября (9 ноября) партизанские отряды Д.В. Давыдова, А.Н. Сеславина, А.С. Фигнера и В.В. Орлова-Денисова, объединившись, разгромили и пленили под Ляховом (в окрестностях Ельни) бригаду Ожеро, о которой так сокрушался Ц. Ложье. В плен попали сам генерал Жан-Пьер Ожеро, 19 офицеров и 1650 нижних чинов, была захвачена или погибла в пожаре часть складированного в Ляхово и предназначенного к отправке в Смоленск фуража и продовольствия [31]. Это был первый случай сдачи в плен целой бригады. Кутузов был в восторге, и в рапорте царю прихвастнул: "неприятельский корпус сдался нам". Александр не остался в долгу, злорадно вычеркнув из рапорта абзац о наградах, и приписав вместо него для опубликования: "В каком числе состоял сей корпус... усмотреть изволите из представленного при сем журнала военных действий" [32]. Наполеон же посчитал, что "успех, одержанный русским авангардом над генералом Барагэ д'Илье, вскружит всем голову и Кутузов будет вынужден выйти из своего пассивного состояния" [33]. Он этого не боялся, самонадеянно считая свою гвардию способной отразить любое нападение.


Из русских историков кутузовскую "утку" о разбитом и сдавшемся в плен неприятельском корпусе за чистую монету пересказывал Ф.М. Синельников, более чем в 4 раза завысив потери французов, после чего у него действительно получилось истребление 8-тысячного корпуса [34].


В продолжение четырехдневного пребывания Наполеона в Смоленске, главные силы русской армии двигались в параллельном направлении к большой Смоленской дороге. 29 октября (10 ноября) Кутузов перешел от Ельни к Балтутину, а Милорадович - от Алексеева к Ляхову. На следующий день главная квартира была перенесена в Лабково на Рославльской дороге. При ней были 3-й, 5-й и 6-й пехотные корпуса; впереди этих войск у Сверчкова расположился Милорадович со 2-м и 7-м пехотными и 4-м кавалерийским корпусами. Для наблюдения Ельнинской дороги были оставлены у Жуковщины и Чуловой 4-й и 8-й пехотные, а также 2-й кавалерийский корпус. В тот же день 30 октября полковник Бистром с небольшим отрядом захватил большие вражеские магазины в с. Клементьевом (Клемятино), о чем так сокрушался Поибюск.


1 (13) ноября, когда наполеоновские силы начинали движение из Смоленска, М.И. Кутузов перешел на Мстиславльскую дорогу к селу Щелканову, соединив там большинство своих корпусов. Милорадович направился к Червонному. Партизаны Орлов-Денисов и Сеславин, двигаясь впереди авангарда, захватили шедших в Смоленск под артиллерию 1000 лошадей, 400 телег с провиантом и 200 голов рогатого скота. Затем Орлов-Денисов оттеснил в Красному части польского корпуса, шедшие под командой генерала Зайончека к Могилеву. К Красному же шел отряд Ожаровского, а отряд генерал-адъютанта П.В. Кутузова направлялся к Духовщине.


2 (14) ноября главные силы фельдмаршала Кутузова двинулись к Юрову, Милорадовичу с авангардом было предписано идти к Рогайлову, а на следующий день выйти на большую дорогу к деревне Ржавке и отрезать неприятелю отступление. Таким образом, главные русские силы снова грозили опередить главные силы Наполеона. Дались эти зимние марши нелегко. Русская армия, выступившая из Тарутинского лагеря в числе около 100 тысяч человек, потеряв в боях не боле десяти тысяч, считала в своих рядах только 50 тысяч человек, потеряв множество людей больными [35]. Она наполовину истаяла, в то время как Наполеон, цинично бросив на произвол судьбы ряд корпусов, сохранил костяк, и добился не такого плохого для себя соотношения сил, как того можно было ждать. Конечно, потери французов и их союзников были безвозвратные, а русских - обратимые, но на ближайшие перспективы борьбы с Бонапартом это не сказывалось никак. Наполеон готовился к прорыву. Наступательные действия Чичагова и Витгенштейна, двигавшихся на соединение между собою, побуждали его ускорить движение к Березине.


Отступал Бонапарт так же авантюристично, как наступал. Богданович недоумевал, почему он "еще более ослабил расстроенную свою армию, направя ее из Смоленска к Орше в нескольких частях (эшелонах), выступавших постепенно, днем позже один после другого... Все дальнейшие распоряжения к дальнейшему движению французских войск были сделаны так, будто бы им угрожала опасность только с тыла: эшелоны, выступившие из Смоленска первыми, были слабее прочих; обозы всех корпусов двигались впереди войск" [36]. Чрезвычайно осуждал Наполеона за задержку в Смоленске и за то, что "растянул он на пространстве двухсуточного перехода свою путевую колонну" русский военный теоретик Н.А. Окунев [37].


Но в том-то и дело, что до рубежа реки Березины Бонапарт не рассчитывал столкнуться с войсками Дунайской и Двинской русских армий. В то же время он полагал главную армию М.И. Кутузова далеко позади себя. Видя партизанскую тактику фельдмаршала, Наполеон готовился к противодействию не всей русской армии, а наскокам подвижных частей ее авангарда и партизан (то есть, к повторению, в худшем случае, сценария Вяземского боя). Здесь французский полководец фатально ошибся, - русский главнокомандующий привел ему наперерез все свои войска. Возникла обстановка, угрожавшая французам окончательным разгромом и истреблением. К сожалению, Михаил Илларионович не спланировал решительных атак на разобщенные вражеские корпуса; он опять не решился ни стать у них на дороге, ни перейти к его прямому и деятельному преследованию. Находясь в выгоднейших условиях, не будучи, как при Вязьме, в положении догоняющего, Кутузов в полной мере повторил Вяземскую ошибку, что позволило его противнику пробиться на запад, выведя из окружения максимум боеспособных частей. Этим Наполеон отчасти искупил свой гибельный просчет, из-за которого "он предал армию свою на жертву" [38].


Трехдневная битва под Красным, двусмысленные результаты которой оказались в тени разборов близкого уже сражения на Березине, являет собой величественную эпопею, поражающую не столько русскими успехами, сколько подвигами истощенных французов. Если царские историки иногда отдавали им должное, то вождистские советские - полностью замалчивали. Главными героями этой эпопеи стали наполеоновские маршалы Богарне и Ней, а с русской стороны - забытый князь Д.В. Голицын, сражавшийся с самим Наполеоном, сказавшим: "Довольно я уже был императором; пора снова быть генералом" [39].


Не довелось стать победителем Наполеона А.П. Тормасову. Между ним и М.И. Кутузовым было заключено негласное соглашение: не интриговать друг против друга, ни в чем не перечить воле главнокомандующего в обмен на его покровительство. Выполняя свою часть договора, Михаил Илларионович 31 октября напомнил Александру I про баталию под Городечно и попросил для Александра Петровича орден Святого Андрея Первозванного [40]. А.П. Тормасов, в свою очередь, пунктуально исполнял мнительные распоряжения генерал-фельдмаршала, позволившие уйти Наполеону. Отказался от инициативы и генерал М.А. Милорадович.


Первым к Красному вышел отряд генерала Ожаровского. "Узнав, что город сей занят был слабым неприятельским отрядом, он напал на него врасплох 2-го числа и взял его в плен; однакож видя приближение первых колонн французской гвардии, оставил город и отступил к деревне Кутькову", - написал Бутурлин [41]. Примерно то же написал и Коленкур: "генерал Ожаровский вступил в Красное и захватил там итальянский батальон, то есть около 100 человек, так как наши батальоны уже не насчитывали тогда даже того числа людей, которое нормально числится в роте. Прибытие одной из гвардейских частей заставило, однако, Ожаровского в самом спешном порядке покинуть Красное, и он отступил на Кутьково" [42]. В изложении от польского генерала Колачковского событие представляется менее значительным: Ожаровский действительно ворвался на улицы, но был сразу же выбит оттуда батальоном императорской гвардии, уже находившимся в Красном, предусмотрительно занявшим все каменные дома: "кладбищенскую церковь, середину рынка и несколько каменных домов на том же рынке" [43].


Это событие и сведения от жителей Смоленска позволили Ермолову доложить главнокомандующему, что Наполеон выступил со своей гвардией на Красный. "Не могло быть более приятного известия фельдмаршалу, который полагал гвардию гораздо сильнейшую, составленную из приверженцев, готовых на всякое отчаянное пожертвование" [44]. Был открыт путь к операциям на большой дороге между Красным и Смоленском; в губернском городе ожидалось немало брошенного французами военного имущества, завладеть которым полагалось без всякого риска.


Как и под Вязьмой, Красненское "догоняющее" сражение началось инициативой авангарда Милорадовича, и закончилось отсутствием генеральных усилий со стороны русского полководца к достижению победы. Главные русские силы 3 (15) ноября оставались на дневке в Волокове и Юрове, а Милорадович, Остерман и легкие отряды появились у большой дороги, в соседстве пути вражеского отступления. "Мы увидели, что неприятельские колонны потянулись по большой дороге между Смоленском и Красным... Они тянулись по большой дороге нескончаемою вереницею; мы перерезывали им путь по всем направлениям. Французы выказывали изумительную храбрость и покорность воле Провидения: они берегли патроны и стреляли только в упор. Наши гусары и казаки грабили их повозки у них на глазах. Французы проходили в десяти шагах от них не стреляя, но когда наши на них нападали, то они храбро защищались... Между тем в главной квартире почти не имели понятия о том, что делалось на большой дороге, и не верили в дезорганизацию французской армии, которая была столь превосходно организована в начале войны" [45].


Генерал Милорадович, с 7-м пехотным корпусом, выйдя наперерез отступающим у Ржавки, за недостатком сил ограничивался канонадой по отступавшим колоннам. Число неприятельских войск, двигавшихся ввиду авангарда, не превышало 12-13 тысяч, но Милорадович не успел собрать свои войска, и это, наряду с категорическими предупреждениями фельдмаршала, не позволяло ему пресечь путь их отступления. Тем не менее, он произвел атаку кавалерией авангарда на хвост колонны, захватив несколько орудий и несколько сотен пленных. В общем же, вражеские колонны, выстроившиеся в боевой порядок, прошли по дороге с незначительными потерями и без остановок [46].


Больше повезло Е. Вюртембергскому, шедшему на подмогу со своей 4-й пехотной дивизией во главе 2-го пехотного корпуса. Заметив следование огромного обоза под прикрытием колонны, окруженной толпами безоружных, он выдвинул к дороге 28 орудий, их огнем расстроил отступавших и решительно атаковал, сбросив с дороги. Всего за этот день было захвачено 11 орудий, две тысячи пленных и несметные богатства, включая походную казну, провиант и багаж самого Наполеона - там было миллион двести тысяч франков золотом и множество драгоценностей, которые победители оперативно грабили друг у друга [47]. Но, в отличие от ситуации под Вязьмой, главный отряд врага - наполеоновская гвардия в числе около 15 тысяч человек все еще была неподалеку, на биваках у Красного, и во главе с Наполеоном готовилась к решительным действиям. Позади нее находились идущие от Смоленска корпуса Богарне, Даву и Нея. Они были сильно ослаблены, но и с русской стороны единства действий не было. Это создавало более сложные условия боя, нежели при Вязьме.


К ночи Милорадович, оставив на большой дороге казачий отряд генерал-майора Юрковского, расположил свои войска в 4-х верстах от нее в деревне Угрюмовой. Наполеон готовился к бою на завтрашний день, и, расчищая себе оперативное пространство, напал в ночи на отряд графа Ожаровского в Кутькове, хорошо потрепав его и оттеснив к деревне Палкиной. От пленных он получил сведения о близком месте расположения главных сил Кутузова и остался в Красном для присоединения к гвардии корпусов Богарне, Даву и Нея. Этот досадный эпизод сглаживается всеми историками, но Ермолов пишет: "Велика была потеря в храбром егерском полку; особенным счастием уцелела артиллерия, и при общем замешательстве темнота была спасительным покровом. Молве о случившейся неудаче старались дать желанное направление... Государю описано происшествие с выгоднейшим истолкованием, и все остались довольными! Неприятель сам торжествовал победу в своем лагере" [48].


Утром 4 (16) ноября Милорадович с авангардом в числе 17000 человек вновь приблизился к большой дороге у села Мерлина. Во второй половине дня на него вышел не успевший оправиться в Смоленске корпус Богарне. Дивизии корпуса насчитывали менее чем по 2000 человек, их сопровождало множество безоружных; русские наблюдали, как у них на глазах падали люди и лошади, бросались на дороге обездвиженные пушки и повозки. Евгений Вюртембергский, командир русской 4-й пехотной дивизии 2-го пехотного корпуса, не дожидаясь приказания, выдвинул к дороге 44 орудия и открыл сильный огонь по французам. Всего в 1000 шагах за дивизией уже сосредоточивался 1-й русский пехотный корпус; прибыла 26-я дивизия Паскевича, вслед за ней подходила 12-я дивизия. Момент был исключительно благоприятный, оставалось лишь воспользоваться расстройством французского корпуса, но вместо этого прискакавший на место сражения Милорадович, огласил повеление главнокомандующего остановить пехоту 4-й дивизии и приказал русской кавалерии сойти с дороги [49].


По-видимому, этот момент был описан С.И. Маевским: как князь Кудашев установился на дороге "в лоб Наполеону" и просил у Кутузова подкрепления, "ручаясь честью разбить все наголову", а фельдмаршал в ответ потребовал немедленно очистить дорогу. Во всяком случае, Кудашев был здесь, поскольку он направился к Евгению Богарне в качестве парламентера с предложением о сдаче в плен. Но вице-король, видя нерешительность русских, отказался и предпринял попытку пробиться из окружения к наполеоновской гвардии. С остатками своего корпуса в числе примерно 3500 человек он прорвался и достиг Красного, где соединился с гвардией Наполеона. Он потерял около 2000 человек пленными, в основном из числа негодных к бою безоружных и отсталых, одно знамя и 17 орудий, покрыв себя славой не менее, чем русский генерал Неверовский, в августе 1812 года в этих же местах противостоявший Мюрату. Русский урон не превышал 800 человек, - цифра вроде-бы хорошая, но на самом деле - отвратительная, поскольку 800 исправных бойцов "разменяли" на 2000 не нужных Богарне и Наполеону беглецов, а сохранившие боеспособность части французского 4-го корпуса пострадали не сильно [50].


По мнению М.И. Богдановича, "Если бы Милорадович занял дорогу всеми силами, тогда бывшими в соседстве Мерлина, то французы потерпели бы совершенное поражение. Но он имел приказание от фельдмаршала избегать решительной встречи с неприятелем. Несмотря на известие, посланное в Главную квартиру генералом Ермоловым, который писал, что вице-король имел при себе не более трех или четырех тысяч человек, Кутузов упорно действовал принятой им системе действий, даже и тогда, когда бессилие неприятеля было несомненно". Наполеон же, "Разгадав совершенно характер и образ ведения войны князя Кутузова... воспользовался слабой стороной его системы действий. Действительно, Кутузов, хотя и постигал вполне бедственное положение неприятельской армии, однакоже, вместо того чтобы довершить уничтожение ее остатков решительным ударом, надеялся столь же верно достигнуть цели войны без боя, сохраняя собственные войска и предоставляя уничтожение неприятеля пагубному влиянию тех самых обстоятельств, которых действительность оказалась на самом опыте... Полководец наш, несмотря на явное превосходство русской армии над неприятельскою, все еще опасался встречи с Наполеоном, которые не раз заменял недостаток в силах искусством действий" [51].


Кутузов оставаясь в бездействии, упорно требует, чтобы ему доставили сведения, где находится Наполеон. Он дает поручения Ожаровскому и Сеславину разведать, где именно находится французская гвардия, "ибо без сего фельдмаршал не предполагает атаковать неприятеля" [52]. "По приближении к Красному, новые колебания; 5 ноября Толь и Коновницын советовали атаковать приближавшегося к Красному неприятеля. Кутузов соглашался на это, если только увериться можно в том, что не сам Наполеон тут командует". В результате "успех наш был не столь удовлетворительный, как если бы атака произошла ранее" [53]. Известия, доставленные Сеславиным о выступлении Наполеона из Красного к Лядам, рассеяли опасения главнокомандующего, и заставили его одобрить общую атаку, назначенную на 5 ноября.


Тут же А.А. Щербинин оставляет потомкам просто убийственные наблюдения: "Во время сражения привели пленного баварского капитана. Кутузов все еще сомневался, не Наполеон ли тут командует. Об этом начались расспросы капитану на немецком языке, на котором Кутузов объяснялся, как самый образованный немец. Капитан не знал имени главнокомандующего неприятельскими войсками, хотя видел его во время дела. Кутузов начал описывать приметы Наполеона. Когда капитан отзывался утвердительно, то Кутузов с видом явной боязни, обращаясь к стоявшим позади него произносил: "C'est lui" (это он). Когда же капитан сказал: "Nein, er ist fohr? Vesver?" (Нет, ведь он...), то лицо Кутузова прояснилось, и он с полною наконец уверенностью сказал: "Non cela n'est pas lui" (Нет, это не он)" [54].


Уступая представлениям Коновницына, Ермолова и Толя, Михаил Илларионович соглашается, чтобы главные силы под начальством Тормасова, прикрываясь со стороны Новоселок 3-м пехотным корпусом и 2-й кирасирской дивизией, направились в обход, на дорогу, ведущую от Красного к Орше, и, заняв ее, совершенно отрезали единственный путь отступления французской армии. Войскам, стоявшим у Новоселок, совместно с авангардом Милорадовича, было назначено, после того, как неприятель пройдет, преследовать его с тыла, чтобы поставить меж двух огней. Если бы эта диспозиция была выполнена, то Наполеону не удалось бы пробиться на Оршу, и русские войска "спихнули" бы его с большой дороги вправо, где у него не было никаких средств устроить переправу через Днепр. При таких обстоятельствах французская армия была бы уничтожена.


Наполеон, в свою очередь, рассчитывал атаковать Кутузова с надеждой вынудить осторожного русского фельдмаршала приблизить к себе Милорадовича, и тем открыть возможность для маршала Даву пройти от Смоленска к Красному. Число войск, на которые мог рассчитывать Бонапарт, не превышало 13000 пехоты и 2200 кавалерии с 50 орудиями. 3500 солдат прорвавшегося к нему на соединение Богарне были весьма слабым подспорьем: потерявшие боеспособность, они были отправлены в Ляды [55].


Маршал Даву выступил из Смоленска 4 (16) ноября, и к вечеру того же дня расположился со своей головной дивизией у Корытни. Прочие дивизии корпуса равномерно следовали по дороге для прикрытия артиллерии и обозов от набегов казаков. Узнав о нападении на корпус Богарне и о расположении близ дороги к Красному войск Милорадовича, Даву приказал сократить интервалы между дивизиями и скорее двинуться дальше, известив маршала Нея о невозможности ожидать прибытия его арьергардного корпуса. Силы корпуса Даву состояли из 7500 человек с 15 орудиями.


Около 9 часов утра 5 ноября головная колонна Даву поравнялась с расположением русского авангарда и была атакована 2-м пехотным корпусом, имевшим в первой линии 52 орудия. Колонна сразу же была рассеяна. Положение французов было отчаянное, но бой был остановлен генералом Милорадовичем, объявившим, что фельдмаршал Кутузов запретил завязывать дело. Авангарду было запрещено отрезать неприятелю отступление: "при приближении неприятеля к Красному не тревожьте его на марше, но как он вас минет, дабы, поставив его между вашим и нашим огнем, заставить сдаться" [56]. Возмущение этим распоряжением было так велико, что войска авангарда оставались в бездействии почти до самого вечера [57].


Между тем, согласно диспозиции на 5 ноября, генерал А.П. Тормасов с 5-м, 6-м и 8-м пехотными корпусами, 1-й кирасирской дивизией и авангардом генерал-майора А.В. Розена, двинулся через деревни Зернова, Сидоровичи, Кутьково на Сорокино, на путь отхода французов, стараясь отрезать им дорогу к Орше. Несколько позже, по направлению через деревню Уварово прямо на Красный, начали двигаться прикрывающие войска под командой генерал-лейтенанта князя Д.В. Голицына - 3-й пехотный корпус и 2-я кирасирская дивизия. Одновременно, в стороне Смоленска, было предписано А.И. Остерману-Толстому с 4-м пехотным корпусом сделать движение к большой дороге на Корытню, но "не препятствовать ему идти в Красное, тем более тесните его с тылу, дабы прогнать его к нам, а здесь...отрежем ему отступной марш" [58].


Казалось бы, Михаил Илларионович решил положить Наполеону конец. Однако в серии приказов и общей диспозиции Кутузова вызывает удивление его явное атактическое намерение дать французским колоннам соединиться, в то время как русские войска оказывались разнесенными на 40 километров. Главные силы под предводительством Тормасова впереди, по дороге на Оршу и Ляды; корпусной отряд Голицына в центре у Красного, а Милорадович с Остерманом-Толстым со своими корпусами - далеко позади (Корытня находится ровно на полпути между Красным и Смоленском), что ставило под вопрос их участие в сражении.


Эта колоссальная тактическая глупость испортила все дело. Вместо того, чтобы разгромить французские корпуса Богарне и Даву поодиночке (к чему имелись реальные, бездарно упущенные возможности); а затем, предоставив самому себе и казакам оставшегося далеко позади Нея, стянуть главные русские силы против наполеоновской гвардии, Кутузов, растянув свои войска более чем на дневной переход, продолжал опасаться французской гвардии. Вся хронология дальнейших распоряжений Михаила Илларионовича есть хронология отказа от исполнения им же одобренного маловразумительного плана.


Сначала он отменяет свое предыдущее распоряжение А.И. Остерману-Толстому, приказывая ему приблизить к главной армии 4-й пехотный корпус, остановившись "при деревне Толстики впредь до другого назначения" [59]. Затем, когда войска Д.В. Голицына в селе Уварово неожиданно пришли в столкновение с молодой гвардией Наполеона и кавалерийским отрядом Латур-Мобура, и получены были сведения, что там же находится сам Бонапарт со своей старой гвардией, Кутузов посылает А.П. Тормасову приказание остановиться. Французский полководец, держась против Д.В. Голицына с одной целью: обеспечить переход через Красный к Лядам потрепанных дивизий Даву, как только они проходят, принимает решение о начале отступления по любезно открытому ему М.И. Кутузовым пути к Орше.


Видя отступление противника, не ожидая Милорадовича, усилил свой натиск Д.В. Голицын, нанося значительный урон дотоле непобедимой французской гвардии. В этом бою он командовал так же твердо, как при Бородине. Был почти поголовно истреблен 1-й вольтижерский полк молодой гвардии. Полковник артиллерии Никитин, расстреляв свои заряды, построил своих канониров в эскадрон и погнал дальше французских гвардейцев, отбив у них три орудия. Русские кирасирские полки под командованием генерал-майора Кретова отрезали одну из отступавших колонн и причинили ей большие потери. Славное поражение врага войсками Д.В. Голицына побудило колеблющегося русского фельдмаршала послать Тормасову приказ продолжить движение, но время уже было упущено. Наполеон с гвардией и костяком корпусов Богарне и Даву ушел. В три часа пополудни он прибыл в Ляды, куда до глубокой ночи собирались вышедшие французские войска, и наутро следующего дня двинулся к Дубровне. Русскими была разгромлена одна только запоздавшая дивизия генерала Фридрихса [60].


Приказ об остановке движения Тормасова осуждали М.И. Богданович, и даже в целом хвалебно описывающий боевые действия при Красном Д.П. Бутурлин: "Если б во всей точности была исполнена диспозиция, принятая россиянами, то неприятельская армия, предупрежденная на е пути отступления колонной генерала Тормасова, была бы совершенно отрезана и приведена в затруднительную необходимость, или пробиваться силою, или броситься к Днепру... Наполеон, взяв сие последнее направление ускользнул бы только с малым числом войска, а главная часть его армии, припертая к Днепру, была бы совершенно уничтожена" [61]. А.И. Михайловский-Данилевский, указывая, что "повеление остановиться не порадовало однако войск, горевших желанием сражаться", оправдывает его тем, что "тайна всей слабости Наполеона еще не была и не могла быть вполне раскрыта" и нежеланием фельдмаршала проливать русскую кровь [62].


В самом деле: зачем кровь проливать? Лучше сослаться на тайну для слепых: "Мы видели кучи отсталых, безоружных, которые тянулись за войсками, падали от изнурения, шатались по сторонам" [63], грабили обозы и выбирали себе из них лучшие кареты: "Зять фельдмаршала, князь Кудашев был послан к нам, чтобы убедиться собственными глазами в положении дел... он стал выбирать экипажи, повозки, которые хотел отобрать у них" (у французов) [64]. Но кровь? Нет-нет! Пусть лучше Чичагов и Витгенштейн на Березине ее прольют, она в их армиях, наверное, менее русская.


Иронично зол рассказ В.И. Левенштерна: "Мы проводили восвояси корпус вице-короля итальянского и Даву... Генерал Милорадович, пропустив корпус Даву, обстреливал из орудий хвост его колонн. Наполеон, сосредоточив все свои силы, атаковал энергично войско, расположенное впереди него, и хотя понес огромные потери, тем не менее он внушил страх фельдмаршалу Кутузову и очистил себе дорогу, которая была бы отрезана, если бы фельдмаршал разрешил генералу Тормасову действовать, как он того хотел" [65].


Краток и критичен А.Х. Бенкендорф: "С нашей стороны бой велося там вяло, и французы вынужденные все поставить на карту, чтобы проложить себе дорогу, потеряли только около двадцати тысяч человек, в том числе наполовину убитых и пленных" [66].


По изложению де Сегюра "Недалеко от Корытни другая дорога, - из Ельни в Красное, подходит близко к большой дороге... по ней подошел к нам Кутузов... расположившись позади авангарда, очутился таким образом в центре своих корпусов, радуясь успеху своего маневра, который не удался бы этому медлительному полководцу, если бы мы не были так непредусмотрительны; ибо это была борьба военных ошибок, а так как с нашей стороны их было больше, то мы думали, что все погибнем. Расположившись таким образом, русский генерал решил, что наша армия естественно находится в его руках; но дальнейшее спасло нас. Кутузов сам изменил себе в ту минуту, когда следовало приступить к делу: этот старец выполнил наполовину и плохо то, что так мудро задумал" [67].


По мнению генерала Колачковского "Наполеон, с жалкими остатками своих войск, едва насчитывавших 20000 человек, способных носить оружие, схватился с 80-тысячной армией Кутузова. Мы не принимали участия в этой бессмысленной битве, так как в этот день уже подходили к Орше. Наполеон же, счастливо выбравшись из под Красного, прибыл в Ляды" [68]. Яркие картины близости к полному уничтожению корпуса Богарне описал Ц. Ложье.


По свидетельству Коленкура, "Император, хотя и ожидал какой-нибудь частичной атаки, не мог объяснить себе русский маневр и не был в состоянии верить тому, что сообщали пленные, а именно, что здесь находится вся армия Кутузова... Император решил схватиться с неприятелем, и, хотя в его распоряжении было меньше 25 тысяч человек, он был полон веры в своих старых усачей... В Красном император бросил вызов судьбе, но русские слишком мало воспользовались своими преимуществами" [69].


Предельно ясен и емок, подводя итоги, анализ Н.А. Окунева: "когда обе армии сошлись на поле битвы под Красным, одна в совокупности; а другая в растянутой колонне, мудрено оправдать вялость, с которою фельдмаршал Кутузов действовал в сем сражении. Обоюдное положение было таково, что Наполеон, без всякой надежды выигрыша мог все потерять; а фельдмаршал Кутузов, напротив, безопасный от всякой потери, мог только все выиграть. Положение фельдмаршала Кутузова, ежели бы он действовал решительнее левым крылом своим чрез Сорокино на Доброе, заставило бы Наполеона стать лицом к неприятелю, в параллельном боевом порядке к большой дороге. Одна победа (нереальная) могла спасти французскую армию от совершенного разбития; ибо проиграв ее она была бы отброшена на Днепр. Удаление разных корпусов и невозможность ввести их в дело совокупно, были верною порукою в том, что Наполеон был бы разбит при сем нападении. Предположив даже, чтобы ему удалось, пожертвовав частью войск своих, перейти Днепр; но оставив левый берег сей реки во власти неприятеля, он мог бы быть опережен им в Орше: и тогда соединение двух армий, Кутузова и Чичагова, не было бы подвержено ни малейшей трудности, ни же малейшему сомнению" [70]. Таким образом, красненская нерешительность есть мать березинской неудачи; это хорошо видно, если рассматривать цепь событий и боев связно, а не раздергано по частям, как это принято для затемнения истины.


Всего в тот день 5 (17) ноября французы потеряли, по данным М.И. Богдановича, от 6 до 9 тысяч человек пленными, от 45 до 75 орудий, множество обозов, два знамени и маршальский жезл Даву, находившийся в одном из захваченных экипажей. Потери с русской стороны не превышали 700 человек. М.И. Кутузов, направляясь на свою новую квартиру и встретив по дороге тысячи пленных неприятелей, включая офицеров и солдат наполеоновской гвардии, видя множество брошенных и захваченных орудий, был изумлен последствиями дела. "Впервые со времени прибытия его в армию, он пустился в галоп на белом коне своем, подскакал к колонне Преображенского полка и, указав на отбитые трофеи, громко вскричал "ура!" [71]. Фельдмаршал походил на старого кота, несказанно довольного доставшимся ему хвостом от ящерицы, поскольку ее самую он поймать вообще никогда не чаял...


Разумеется, победа при Красном рекламировалась Михаилом Илларионовичем так, как это только было возможно. Неудавшийся маневр был представлен как удавшийся: "понес неприятель новое и жестокое поражение при Красном, где часть армии обошла оного с тылу, когда другая поражала его спереди". Но лично царю, памятуя фиаско с прошлыми приписками, 6-го ноября было послано маловразумительное донесение, вообще не упоминающее Тормасова, и лишь вскользь Голицына, а дело изображалось как разгром одного корпуса Даву. Потери французов пленными исчислялись в 9306 человек и 70 орудий - ровно на 3 тысячи больше, чем было записано в журнале военных действий [72]. Надо отметить, что в рапорте генерала Тормасова были указаны еще меньшие цифры: свыше 2000 убитых, 4000 пленных и 32 орудия.


Хитрый Кутузов, вероятно, думал, что государь просто не поверит, что его войска провели генеральное сражение (и в действительности бои под Красным назвать генеральным сражением сложно), и "поскромничал". Как раз в эти дни ему пришлось крепко раздумывать, что ответить Александру I на вопрос о том, почему главная русская армия не поддержала свой авангард под Вязьмой [73] (видимо, не зря тогда Беннигсен к Ермолову и Милорадовичу ездил). Но Михаил Илларионович отыграется ровно через два дня, послав царю новый рапорт о разгроме корпуса маршала Нея, с пленением 12000 войск неприятеля [74]. Конечно же, главнокомандующему известно было, что такого количества войск у последним выступившего из Смоленска французского маршала не было; его сохранивший порядок корпус составлял лишь часть большой, отставшей и примкнувшей к нему толпы.


А.П. Ермолов, стоически мало рассказывающий о боевых действиях в начале ноября, подытожил их так: "Нерешительные и медленные действия армии под Красным фельдмаршал в донесении государю представил баталиями, данными в продолжение нескольких дней, тогда как сражения корпусов были отдельные, не всеми их силами в совокупности, не в одно время, не по общему соображению. Робким действиям надо было дать благовидное окончание, и какое может быть лучше баталий? А они составлялись по произволу" [75]. Вместо полного и решительного успеха, следствием боев под Красным явилось ослабление вражеских 1-го, 3-го и 4-го корпусов, а также начавшей разлагаться молодой гвардии [76].


Кутузовская комбинация из двух информационных пузырей сработала. Михаилу Илларионовичу "в память незабвенных заслуг" был пожалован титул Смоленского "за нанесенное в окрестностях Смоленска сильное врагу поражение" [77]. Теперь самое время обратиться к описанию героического прорыва маршала Нея, оказавшемуся предтечей Березинского прорыва Наполеона.


Корпус Нея достиг Смоленска после всех прочих французских корпусов, а именно 3 (15) ноября пополудни. Вследствие этого ему было разрешено отложить выступление из города до 5 (17) числа, особенно, если он накануне не успеет сделать все нужные приготовления для разрушения смоленских стен и для приведения в негодность оставляемой артиллерии. С того же 3-го числа атаман Платов уже атаковал смоленские предместья, но маршал сказал, что казаки не заставят его отступить от полученной им инструкции. Он вышел из города в два часа пополуночи 5 ноября, ведя остатки своего корпуса и дивизии Рикара в числе 8000 пехоты и 300 конницы, с 12 орудиями. В Смоленске они получили шинели, обувь, патроны и трехдневную дачу провианта. До 7000 безоружных и отсталых, сопровождавших войска, весьма затрудняли их движение. После ухода Нея в городе было найдено брошенными 17 русских и 140 наполеоновских орудий, до 600 различных фур и повозок, и более 4000 больных и отсталых неприятелей [78].


К вечеру 5 (17) ноября войска Нея беспрепятственно пришли в Корытню. Казаки только наблюдали их движение. Вдали, по направлению к Красному была слышна канонада. Французы, надеясь на лучшее, считали этот гул сигналом приближения корпуса Виктора. На следующий день 6 (18) ноября появились в большом числе казаки с орудиями, что заставило выступившего из Корытни неприятеля уплотнить свои маршевые порядки.


Как это ни странно, с русской стороны распоряжения для встречи корпуса Нея были сделаны несвоевременно, что позволило дивизии Рикара перейти самое опасное место - Лосминский овраг, где накануне ожидал Даву сам Наполеон, и захватить ближайшие русские орудия. Но когда на французов ударили войска русских 12-й и 26-й дивизий, генерал Рикар был ранен, а его дивизия в беспорядке отступила к ядру корпуса. Прибыл генерал Милорадович с подавляющими силами: он располагал 2-м и 7-м пехотными, 3-м гренадерским, 1-м и 2-м кавалерийскими корпусами, 2-й кирасирской дивизией. Милорадович послал парламентера к Нею, требуя, чтобы тот положил оружие.


В то время, когда Нею было сделано это предложение, у него было под ружьем не более 6 тысяч человек; вся его артиллерия состояла из 12 орудий, а кавалерия - из одного взвода находившегося при нем в конвое [79]. Он задержал парламентера (чтобы тот не сообщил о малом числе и плохом состоянии его войск) и произвел атаку. Не смотря на сильное артиллерийское противодействие (действовало 40 русских против 6 французских орудий), полкам Нея удалось дойти до неприятельских огневых. Здесь, когда русские пушки снимались с позиций, французы были опрокинуты ударом русской пехоты.


"Наполеон, хотя и недалеко был от Красного, ничего однако же не предпринял в помощь маршалу Нею. Ничто лучше не объясняло положения Наполеона, но армии нашей не возбудило деятельность. Непоколебим пребывал фельдмаршал, и занятием армии были одни остатки погибающего Нея" [80].


Под прикрытием этого боя Ней направлял войска с дороги к Днепру, а русские были настолько самонадеянны, что не только не преследовали их, но стали располагаться на отдых и потеряли остатки противника из виду. На следующий день из придорожных лесов вышло и сдалось в плен до 11 тысяч человек, в подавляющем числе безоружных. В это время Ней уводил 3000 оставшихся у него верных бойцов в надежде переправиться в стороне на правый берег Днепра. Им удалось найти скованный тонким льдом участок реки между селениями Сырокоренье и Гусиным, где они перешли ее, оставив на левом берегу остатки тяжестей, раненых и лошадей. Совершив эту переправу, Ней направился к Орше. Следы французов заметала метель, и на этой дороге они находили продукты практически во всех деревнях, через которые следовали. Лишь к вечеру 7 (19) ноября отряд Нея был вновь обнаружен казаками Платова.


8 (20) ноября маршал Ней из последних сил давал донцам Платова бой в Якубово. Ней отбился, и поздно вечером, в десяти верстах от Якубово, встретился с посланным ему навстречу авангардом Евгения Богарне. Под его прикрытием он продолжил дальнейшее отступление к Орше, куда привел от 800 до 900 человек. По мнению М.И. Богдановича "Подвиг, совершенный Неем, заслуживает удивления, хотя ему удалось спасти только небольшую часть войск, находившихся под его начальством в деле при Красном" [81].


Ничто не спасло бы французского маршала, если бы не серьезные недостатки в работе штаба М.И. Кутузова, организованного отнюдь не с предельной военной четкостью c упором на компетентность (чего ранее хотел добиться Барклай), а по системе "своих людей", часто допускавших проволочки и разногласия. Порой они видели свою роль в том, чтобы охранять своего патрона от назойливых боевых генералов.


В данном случае, инженер-генерал К.И. Опперман, известнейший впоследствии российский инженерный теоретик, картограф и фортификатор, о котором фельдмаршал И.И. Дибич сказал: "Я никого не знаю, который мог бы занять место Опермана" [82], находившийся в Главной квартире в качестве одной из креатур императора Александра I, но которому Михаил Илларионович все никак не мог найти применения и держал при себе "без всяких определенных занятий", предугадал маневр Нея. "Он назвал пункт на Днепре, в 12 верстах от Красного, где Ней переправиться и уйти может, и потому советовал тотчас занять этот пункт сильным отрядом". Коновницын не соглашался с его мнением, но, все-таки, "пошел к главнокомандующему представить о мнении Оппермана" [83]. Оно принято не было, но в кутузовской традиции принимать решения на все случаи жизни, послужило основанием для отправки приказания Д.В. Голицыну усилить патрулирование, особенно в направлении Сырокоренья [84]. Как и следовало ждать, ни к чему путному этот приказ не привел, ибо, будь он даже отправлен вовремя, нельзя задержать патрулями трехтысячный отряд (и ведь в приказе правильно была указана его численность!) По утверждению М.И. Богдановича, аналогичный приказ был отправлен М.А. Милорадовичу, и с тем же нулевым результатом [85].


Еще более серьезные примеры запаздывания и неправильной оценки ситуации представляет переписка М.И. Кутузова с командующими другими русскими армиями. Так, 2 (14) ноября Михаил Илларионович направляет П.Х. Витгенштейну секретное предписание об участии его войск в разгроме противника в районе между Днепром, Березиной и Двиной, в котором сообщает не актуальную и неадекватную информацию. Он утверждает: "Неприятель от Дорогобужа разделился на две части, одною отступил к Духовщине, другою к Смоленску". Это было не так, поскольку корпус Богарне, как того и следовало ожидать, возвратился к Смоленску, но сообщение Кутузова заставило Витгенштейна отложить движение на юг и наблюдать направление из Духовщины. Также Михаил Илларионович сообщает о неподтвержденном разделении на три части сил противника, в то время как он всячески стремился держаться соединенно. Попутно Кутузов всячески расхолаживает коллегу своей рекламой об огромных потерях главной французской армии. Третьего ноября, когда главнокомандующий, наконец, уясняет себе, что Наполеон движется на Красное всеми силами, а Чичагов не позднее 7 ноября будет в Минске, он отправляет Петру Христиановичу предупреждение, что неприятель "чрез то главнейшими силами обратится на Вас" [86].


"Предвидение" опоздало минимум на неделю: 2 ноября маршал Виктор, выполняя значительно более своевременное распоряжение Наполеона, собрав все свои силы, атаковал авангард Витгенштейна при мызе Свольне (Смольне), где произошло довольно крупное сражение, стоившее Северной армии более 1000 человек потерь. Виктор был жестоко отбит и отступил, потеряв втрое больше - 1400 человек только пленными, "деревня Смольна была вся завалена мертвыми его телами, равно как и место сражения" [87]. В журнале военных действий главной армии было записано: "Генерал граф Витгенштейн рапортом от 8-го числа донес, что неприятельские корпуса маршала Виктора и Сен-Сира 2-го числа атаковали его с большою стремительностью, стараясь сбить с позиции при мызе Смольне; но, не взирая на все их усилия, были отбиты, и что посланным от него отрядом Сенно занято, от коего имеет он коммуникацию с генерал-адъютантом Кутузовым, который находится уже в Бабиновичах" [88].


Император Александр I со своим петербургский штабом был в этом отношении значительно адекватнее, еще 30 октября отправив Михаилу Илларионовичу (цитированный выше, при описании оценки результатов Вяземского сражения) рескрипт о том, что тот своими промедлениями подвергает корпус Витгенштейна очевидной опасности. В советском собрании документов и материалов М.И. Кутузова рескрипт заботливо отсутствует на своем месте, имеются только ссылки на него [89]. И нет заслуги Кутузова в том, что Витгенштейн со своим штабом был начеку и отбил удар.


В результате отпора, полученного со стороны Двинской русской армии, возникла ситуация, в которой Наполеон решил пытать счастья ударом на более слабую армию П.В. Чичагова. Но Кутузов об этом долгое время не знает и не думает, отправляя Павлу Васильевичу такие же неактуальные сведения, в результате чего подходящая Дунайская армия неудачно отклонилась на юг к Игумену (Червеню). В то же время Витгенштейн ориентируется Кутузовым на преследование и разгром корпуса Виктора. Не позднее 9 ноября главнокомандующий дает директиву Петру Христиановичу: "Из вашего рапорта от 31 числа я усмотрел, что Виктор отделился от Сен-Сира, почему и заключаю, что ваше сиятельство, воспользовавшись разделением сил неприятельских, разбили совершенно последнего" [90]. Результатом погони за Виктором могло быть только удержание армии Витгенштейна подальше от Березины и от армии Чичагова, и никаких предупреждений адмиралу! "Непонятно... было равнодушие, с которым смотрели на важнейший тогда предмет соединения с армиею адмирала Чичагова и на необходимость усиления ее средств" - пишет А.П. Ермолов [91].


Не смотрится с точки зрения военного дела, как Кутузов и дальше не может определиться со степенью угрозы со стороны противника Витгенштейну. Главнокомандующий отдает 7 ноября приказание А.Н. Сеславину представить разведывательные данные о пути отступления Наполеона с гвардией в предположении, что "он отважился на отчаянный и, может быть, последний удар: соединясь с Виктором и Сен-Сиром, напасть на генерала Витгенштейна и через то очистить себе путь в Литву". Однако в тот же день М.И. Кутузов отписывает императору Александру льстивое и многообещающее донесение об отсутствии угрозы Витгенштейну со стороны французской армии: "Всеподданейше смею уверить ваше императорское величество, что неприятель со всеми силами своими не в состоянии нанесть сильного вреда генералу Витгенштейну. Армия неприятельская лишена способов отдалиться от меня. Я всегда по следам за нею... Вообще можно сказать, что Наполеон не имеет в виду соединиться с силами своими для нападения на генерала Витгенштейна". Тут он, конечно, опять солгал, потому что за следующую неделю вновь отпустил Наполеона аж на 150 километров вперед от главных русских сил. И в упомянутой выше директиве от 9 ноября главнокомандующий осторожно советует П.Х. Витгенштейну в случае появления перед ним соединенных сил Виктора и Наполеона "на время отступить за Двину"! [92].


Что это такое, и как все изложенное понимать? То ли Михаил Илларионович вновь поставил личные интересы выше интересов своих армий; то ли подобные метания были следствием бардака и фракционщины в его штабе, когда разные группы генералов пытались продвинуть через дремлющего главнокомандующего свое видение обстановки; или же кто-то систематически нашептывал фельдмаршалу ложные мысли, куда может двинуться Бонапарт? Во всех трех случаях это очень нехорошо. Подобные советы могли только затормозить движение Витгенштейна навстречу Чичагову и, следовательно, осложнить исполнение царского плана построения Наполеону ловушки на Березине.


Где у М.И. Кутузова было предвидение (правда, чисто бюрократическое и политическое) - это в постоянных намеках царю и высокопоставленным чиновникам империи, будто бы П.В. Чичагов воюет хуже него, и может не выполнить свою часть военного плана Александра I. Еще 9 октября 1812 года едва окрылившись после Тарутинского боя, Михаил Илларионович, пишет полтавскому губернскому предводителю дворянства Д.П. Трощинскому: "Адмирал, который имеет сильную армию, должен бы действовать на сообщения неприятельские и тем способствовать мне, так что-то скромен, что и не рапортует мне о том, что делает" [93]. Спрашивается, какое губернскому предводителю дворянства дело до этого? Главнокомандующий над всеми армиями, наделенный всеми полномочиями указом царя и постановлением Чрезвычайного комитета, может и должен прямо требовать от адмирала, а не точить лясы за его спиной!


16 октября М.И. Кутузов рапортует Александру I о задержке в сближении армии П.В. Чичагова с Главной армией, затем повторяет свою "сомнительность" 23 октября. А 2-го ноября он выражает свой скепсис Витгенштейну относительно участия Чичагова "в поражении главной неприятельской армии" [94]. Но самому адмиралу Михаил Илларионович никаких претензий не высказывает, неизменно подписывая свои письма неподобающим для главкома елейным выражением "С истинным почтением и преданностью честь имею быть вашего высокопревосходительства покорнейший слуга" [95]. Главное же, - после всего, к месту переправы Наполеона через Березину опоздал не Чичагов, а он сам.


Главнокомандующий ровным счетом ничего не сделал, чтобы жестко потребовать от Ф.Ф. Эртеля присоединения его корпуса к армии П.В. Чичагова, лишь выражая надежду на это, но почему-то полагая, что адмирал действует соединенно с не выполнившим приказ мозырским "генерал-полицмейстером". Как едко высказался об Эртеле служивший в Дунайской армии автор малоизвестных мемуаров, "Сей генерал знал лучше как сечь и вешать невинных поляков, которые в глазах его были все злодеи, нежели науку воевать" [96]. В скандале, начавшем разгораться после фактического провала Березинской операции, репутация и служба Эртеля могли быть погублены; против него было начато следствие, но Михаил Илларионович защитил и пригрел "родственную душу", дав Федору Федоровичу должность генерал-полицмейстера соединенных армий, а всю вину свалив на Чичагова.


Такая картина отношений была прямым следствием не только сомнительной кутузовской компетентности как главнокомандующего всеми армиями, но и его личного нерасположения к адмиралу, возникшего с тех пор, как Александр I едва не предпочел Павла Васильевича Михаилу Илларионовичу при заключении Бухарестского мирного договора. Прямое свидетельство этого оставил А.П. Ермолов: "Легко мог я заметить, до какой степени простиралось неблагорасположение князя Кутузова к адмиралу" [97]. Конечно, все это самым дурным образом должно было сказаться в предстоящих боях на Березине.


По провидческому докладу Р.Т. Вильсона императору Александру от 12 ноября, "Направление генерала Виктора против адмирала Чичагова делает более необходимым, чтобы мы сильнее давили неприятеля. В теперешней позиции теряем мы день, сделав роздых без нужды; если мы останемся на месте другие 24 часа, Бонапарте востановит свои коммуникации... Он много потерпел от отрядов наших и от самой природы, но не был еще разбит. Напротив того, он мог увидеть, что и ослабевшее могущество его казалось страшным тому генералу, который предводительствует армиями Вашего Величества. В армии нет ни одного офицера, который не был бы в том уверен, хотя не все одинакого мнения касательно побудительных причин таковой бесполезной, безрассудной и дорого стоющей осторожности. Если фельдмаршал не будет употреблять все способы, находящиеся в его распоряжении, то сожалеть должно, что он из избытка своего не подкрепил адмирала Чичагова. Адмирал может удержаться, но ему должно предпринимать с тою деятельностью, которая ознаменовала операции Фридриха Великого". В этот момент англичанин, вероятно, находился в авангарде М.А. Милорадовича, о чем свидетельствует приписка: "О состоянии мостов и пр. также мало прилагается попечения. В корпусе генерала Милорадовича находится только один пионер и весьма чувствителен был этот недостаток" [98].


Однако политическая интуиция у старого интригана была превосходной: видимо, к 15 ноября настолько "запахло жареным", что Михаил Илларионович без объяснения причин высылает из армии в Калугу генерала Л.Л. Беннигсена [99]. Освещение с его стороны очередной неудачи царю было М.И. Кутузову крайне нежелательно. А о "раскрытии оснований" этого шага за главкома позаботились советские сталинские историки, в обширном примечании к весьма краткому приказу припомнив всю до кучи антибеннигсеновскую галиматью. Леонтий Леонтьевич вместо Калуги направился прямиком в Петербург, отправив впереди себя курьера. В Порхове он получил царское письмо с повелением "остановиться в пути, чтобы я смог переговорить с Вами о том, что я считаю необходимым сделать в отношении Вас" [100].


Благодаря приведенным и многим другим немаловажным деталям, переписка М.И. Кутузова от Красного до Березины представляет из себя интереснейшее, вскрывающее массу интриг и недостатков явление, а равно тему для глубокого исследования, способного перевернуть многие наши представления о фельдмаршале и Отечественной войне. Мы еще не раз вернемся к освещению и сопоставлению документов этих дней; в особенности политически важного дня 15 ноября 1812 года, ибо они, давно известные, но редко и плохо читаемые, подобны военно-историческому землетрясению.


Зато в чисто политической сфере М.И. Кутузов опять был безупречен. Так, 11 ноября им был отдан приказ по армиям в связи с вступлением русских войск в Белоруссию. В нем фельдмаршал потребовал: "я нахожу нужным всем армиям, мною предводительствуемым, строжайше воспретить всякой дух мщения жителям белорусским, тем паче причинение им обид и притеснений, а напротив, да встретят они в нас... защитников от общего врага и утешителей" [101]. Приказ объявлялся в войсках и белорусских губерниях.


Общие успехи (если рассматривать их в отрыве от упущенных возможностей) тоже впечатляли. Недаром Р.Т. Вильсон 7 (19) ноября писал Александру I: "Имею счастие и истинное удовольствие поздравить Ваше величество с знаменитыми успехами, наконец достойно увенчавшими заслуги здешней армии... Я хотел представить Вашему величеству некоторые замечания, касательно необычайной медленности нашего движения к Красному, - недеятельности 4-го (16-го), хотя мы отдыхали накануне и прошли только 15 верст, и о затруднении, оказанном фельдмаршалом 5-го (17-го) в исполнении какого-либо плана нападения на неприятеля, но я изодрал оное письмо в надежде, что будущее время, при помощи Провидения, загладит прошедшее" [102].


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 83.

2. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 81.

3. Там же. С. 82.

4. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 118-119.

5. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 94-95, 97, 99-100.

6. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 78.

7. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года. 1911. С. 69-70.

8. Руа Ж. Ж.-Э. Французы в России. Воспоминания о кампании 1812 г. и о двух годах плена в России. СПб.: тип. "Луч", 1912. С. 61-63.

9. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 76.

10. Там же. С. 71.

11. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 87-89.

12. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 120-121.

13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 87.

14. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 77.

15. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 123.

16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 85.

17. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 208. С. 213.

18. Там же. Док. NN 223, 224, 228. С. 226, 227, 229.

19. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

20. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская Старина. Т. 105. 1901. N 2. С. 367.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 189, 195-197, 211, 231-234. С. 193, 203-206, 214-215, 233-235 и др.

22. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 81, 85, 86.

23. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 88-89.

24. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Поибюска, генерал обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.: Университетская тип., 1833. С. 107, 113-114, 116.

25. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 128-129.

26. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 88-89.

27. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

28. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 267-268.

29. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 131.

30. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 209, 210. С. 213-214.

31. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 95.

32. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 257 и примечание 2 к нему. С. 255.

33. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

34. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007, - с. 271.

35. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 105.

36. Там же. С. 108-109.

37. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 241.

38. Там же. С. 240.

39. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 126.

40. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 258. С. 255.

41. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 95-96.

42. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

43. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года. 1911. С. 71.

44. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 236. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 129.

45. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 2. С. 367-368.

46. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 91-92.

47. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 2. С. 369-370.

48. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 238. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 130.

49. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 116-117.

50. Там же. С. 119.

51. Там же. С. 117, 119-120.

52. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 308, 309. С. 298-299.

53. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 228.

54. Там же. С. 228-229.

55. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 123-124.

56. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 315. С. 303.

57. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 125.

58. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 313, 314. С. 301-303.

59. Там же, N 317. С. 304.

60. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 125-129.

61. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 110-111.

62. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная тип., 1839. С. 14-16.

63. Там же.

64. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 2. С. 368.

65. Там же. С. 370-371.

66. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 128-129.

67. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 137.

68. Колачковский К.-И.Е. Записки генерала Колачковского о войне 1812 года. 1911. С. 72.

69. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

70. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 242-243.

71. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 130-131.

72. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 320, 321. С. 306-308.

73. Там же. Док. N 335. С. 320-322.

74. Там же. Док. N 348. С. 332.

75. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 243. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 135-136.

76. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип., 1912. С. 94-95.

77. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 286-287.

78. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 133.

79. Там же. С. 135-136.

80. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 241. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 134.

81. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 142.

82. Фельдмаршал граф Ив. Ив. Дибич-Забалканский в его воспоминаниях, записанных в 1830 г. бароном Тизенгаузеном // Русская Старина. Т. 70. 1891. N 5. С. 273.

83. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 229.

84. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 327. С. 311.

85. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 140-141.

86. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 279, 280, 293. С. 269-270, 280.

87. Там же. Док. N 318. С. 304-305.

88. Там же. Док. N 387. С. 379.

89. Там же, примечание 1 к док. N 122. С. 137; примечание 1 к N 336. С. 322.

90. Там же. Док. N 349. С. 334.

91. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 247, 249-250. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 139, 142.

92. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 333, 336, 349. С. 319-320, 322, 334-335.

93. Там же. Док. N 40. С. 56.

94. Там же. Док. NN 128, 186, 279. С. 140, 189, 269.

95. Там же, см. напр. док. NN 117, 202. С. 127, 209.

96. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский Архив. 1893. N 8. С. 463.

97. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 255, 249-250. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 148.

98. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 219. С. 307.

99. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 333, 336, 349. С. 319-320, 322, 334-335.

100. Дурново Н.Д. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Дурново Н.Д. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/01.html , 05.04.2018.

101. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 376. С. 369.

102. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 234. С. 325-326.


10.2. Движение русских армий к реке Березине и их расположение перед сражением.


Готовясь идти к Березине, адмирал П.В. Чичагов был озабочен обеспечением своей армии продовольствием, охраной Волыни и Подолии от возможного неприятельского вторжения. По мнению М.И. Богдановича, кутузовские упреки в адрес адмирала в слишком продолжительном пребывании с армией у Бреста, были неосновательны. В доказательство военный историк приводит пример Карла XII, который в Северную войну, действовал в этом же краю значительно медленнее Чичагова, хотя часть населения держала его сторону [1]. О трудностях с продовольствием, угрозе со стороны 50-тысячного корпуса Шварценберга говорит, но ровно ничего о "медлительности" Чичагова не сообщает А.И. Михайловский-Данилевский [2].


Другим свидетельством того, что кутузовский скепсис не основывался на твердых посылках, является переписка самого фельдмаршала. 2 (14) ноября он пишет Витгенштейну: "отдаленность адмирала Чичагова так велика, что он более имеет удобства расстроить Виленскую конфедерацию, нежели участвовать в поражении главной неприятельской армии" [3]. Это предписание главнокомандующего (уже упоминавшееся в связи с неадекватностью сведений, направленных фельдмаршалом в русскую Двинскую армию) советские и постсоветские ортодоксальные историки используют как доказательство медлительности и "непонятливости" Чичагова [4]. Но буквально на следующий день 3 (15) ноября М.И. Кутузов "с несказанным удовольствием" получает сведения о быстром и победном движении бывшей Дунайской армии с намерением 7 ноября быть в Минске, и отправляет в адрес Петра Христиановича новую "песню": "Главная же армия и армия адмирала Чичагова тем временем употребят все способы, чтобы сближиться сколь можно более для истребления главной неприятельской армии" [5]. И тут панегирические историки мгновенно умолкают, - описывать документы в связи между собой им не с руки. Слишком явной становится пустая подоплека писаний их кумира. Одно из основных правил: не распространяй домыслы, пока не получил донесения о фактах, оказалось нарушено Михаилом Илларионовичем.


В частности, Л.Л. Ивченко, оценивая разницу сообщений Витгенштейну от 2 и 3 ноября, поначалу вынуждена сквозь зубы процедить: "Таким образом, сам собой отпал план Кутузова и формально вступил в силу план, начертанный Александром I" [6], но затем это признание исчезает из ее писаний. В самом же конце многоголосого обсуждения и осуждения П.В. Чичагова лежит неопровержимый и не согласующийся с ним факт, что его Дунайская армия успела вступить на Березине в бой с главной армией Наполеона, а вот главная русская армия М.И. Кутузова - нет.


Против австро-саксонской армии П.В. Чичагов был вынужден оставить значительную часть своих сил - 27-ми тысячный корпус под начальством генерал-лейтенанта Ф.В. Остен-Сакена с 92 орудиями, и, сверх того, отряд генерал-майора С. Я. Репнинского с 6 пушками для непосредственного охранения Волыни. Большинство резервных батальонов были отправлены в Мозырь на усиление корпуса Ф.Ф. Эртеля. На решительные действия последнего весьма рассчитывали.


Русские войска бывшей Дунайской армии, 18 (30) октября выступившие к Пружанам и далее к Березине, насчитывали около 30 тысяч человек со 180 орудиями. К ним должны были присоединиться спешащий из Молдавии через Пинск отряд генерал-майора Лидерса в числе 3,5 тыс. человек, и от Мозыря - 15-ти тысячный корпус пресловутого Эртеля [7]. Недостаток и разобщение сил штаб Чичагова стремился возместить их умелым движением: "марши были так разочтены, что Эртель и Лидерс, сближаясь к армии, выступившей от Бреста к Минску, должны были, как будто в сети, захватывать неприятельские войска, разбросанные на пространстве между Березиной и Припятью" [8].


Движение Чичагова к Березине не могло укрыться от Шварценберга. Важнейшее и единственное назначение его корпуса заключалось в том, чтобы воспрепятствовать русским войскам из Литвы и Волыни обратиться на Наполеона. В тот же самый день он поспешно начал переправу своей армии через Западный Буг у Дрогичина и Семятичей, и направился к Волковыску и Слониму "такими усиленными маршами, каких нельзя было ожидать от немецких войск" [9]. Остен-Сакен, в свою очередь, решился идти по следам австро-саксонской армии. Он был намерен остановить Шварценберга и обеспечить выполнение задачи Чичаговым, хотя бы через то сам подвергся поражению, и 22 октября тоже выступил из-под Бреста.


26 октября (7 ноября) Чичагов был уже в Слониме, а Шварценберг только выступал из Волковыска, что предоставило Чичагову возможность вредить его дальнейшему продвижению действиями своих партизан. Одновременно, 27 октября авангард корпуса Остен-Сакена под командованием генерала Мелиссино догнал неприятельский арьергард Ренье, напал на него, захватил пленных и отбил часть обозов. Следующие несколько дней корпус Остен-Сакена продолжал теснить саксонский корпус Ренье к Волковыску. Оказывая сильное давление на саксонцев, Остен-Сакен рассчитывал повторить атакующий маневр Тормасова под Кобрином, позволивший тому в начале наполеоновского нашествия отвлечь Шварценберга и Ренье от какой-бы то ни было помощи главной наполеоновской армии.


Шварценберг поначалу не обратил внимания на донесения Ренье об угрожавшей ему опасности, и продолжал движение за Чичаговым. Остен-Сакен в ночь со 2 на 3 ноября решился напасть на Ренье в Волковыске и неожиданным ударом занял город, вынудив французского генерала бежать через окно, оставив противнику экипажи корпусного штаба и свою канцелярию. С рассветом сконфуженный неприятель (его войска пострадали мало, так как находились на биваках за городом), открыл сильную канонаду, покушаясь снова овладеть Волковыском. Донесение о падении Волковыска стало для Шварценберга сигналом к возвращению, поскольку ему не были известны потери Ренье, а ночной бой и бегство из города всегда дают повод предположить худшее.


Весь день 3-го и в первой половине дня 4-го ноября бои за Волковыск шли с переменным успехом, когда на помощь Ренье стал подходить Шварценберг, намереваясь обойти с фланга и тыла войска Остен-Сакена. Ему удалось скрыть свое приближение; австрийский князь был достаточно умен, чтобы не идти прямо на Волковыск, а попытаться обойти и окружить напористого противника. Авангард генерала Фрелиха уже был в нескольких верстах за правым русским флангом, захватив в Изабелине часть русских обозов и лазареты с больными, но авантюрными действиями Остен-Сакена австрийцы воспользоваться не успели. Медлительность Шварценберга и Ренье, не завершивших обход и не дополнивших его натиском с фронта, дала возможность русскому генералу отойти к Свислочи, где он 5 (17) ноября остановился, приводя свои войска в порядок.


В последующие дни отступающий Остен-Сакен увлек Шварценберга и Ренье к Бресту и Кобрину, где 13 (25) ноября Шварценбергом был получен категорический приказ на выступление к Минску. На следующий день он пошел обратно к Пружанам, но было уже поздно, корпуса Шварценберга и Ренье не успели принять никакого участия в действиях на главном театре войны.


Таким образом, генерал-лейтенант, будущий генерал-фельдмаршал (1826) Российской империи Ф.В. Остен-Сакен добился выдающегося результата: "Будучи оставлен против неприятеля, имевшего почти двойные силы, он вполне выказал способности самостоятельного военачальника, настойчиво преследовал Ренье, заставил возвратиться Шварценберга, угрожавшего Дунайской армии нападением с тыла, умел уклониться от поражения, будучи обойден с фланга значительными силами австрийского корпуса, и отвлек неприятеля на значительное расстояние, не теряя его из вида, но избежав решительного боя с превосходной в числе австро-саксонской армией". Касательно русских потерь в этой операции, то они неизвестны, и явно преувеличены зарубежными источниками. Как справедливо замечает М.И. Богданович, "если бы Сакен действительно потерял 10 тысяч человек, почти все свои обозы и часть артиллерии, то Шварценберг мог, оставя для преследования его... корпус Ренье... обратиться на Слоним к Минску и прикрыть отступление остатков Наполеоновой армии", а этого, как мы знаем, не произошло [10]. Похвально отзывался о действиях командующего отдельным западным корпусом и Д.П. Бутурлин: "Осторожные и вместе твердые поступки генерал-лейтенанта барона Остен-Сакена, достойны внимания... Таким образом успел он оттянуть австро-саксонцев к Бресту-Литовскому, а между тем адмирал Чичагов выиграл время, потребное для того, чтобы утвердиться на реке Березине" [11]. В превосходных степенях о Ф.В. Остен-Сакене отзывается А.И. Михайловский-Данилевский, именуя его "полководцем с необычайною твердостью воли" [12]. Холодно, но явно констатировал успех русского генерала Карл фон Клаузевиц, сообщая, что "Чичагов, избавившись благодаря Сакену от Шварценберга, двинулся... на Борисов" [13].


Уже один этот героический и познавательный с точки зрения военной науки эпизод борьбы показывает, что движение армии П.В. Чичагова к реке Березине отнюдь не было прогулкой, а его обеспечение - простой задачей, как то порой представляют по сравнению с трудами главной русской армии М.И. Кутузова.


Освобожденный от опеки Шварценберга и Ренье, П.В. Чичагов 25 октября (6 ноября) в Слониме получил известие об очищении неприятелем Москвы и отступлении Наполеона. Видя явную необходимость поспешать на Березину, он выдвинул вперед авангард под командованием одного из выдающихся генералов александровской эпохи - графа К.О. де Ламберта, который расчистил дорогу на Несвиж и упредил противника, намеревавшегося разрушить мост на Немане. Реакция минского коменданта, генерала Брониковского, выславшего навстречу русским отряд генерала Косецкого, запоздала. Поляки и литовцы, оглупленные победной наполеоновской пропагандой, не были готовы сражаться с русской регулярной армией, которую они совсем не ждали. Только за один день 1 (13) ноября войсками Ламберта было захвачено в плен более 770 солдат и офицеров противника, потеря неприятеля убитыми простиралась до 500 человек; с русской стороны было только 7 убитых и 37 раненых.


На следующий день 2 ноября был истреблен неприятельский отряд из 300 человек, а день 3 ноября стал самым успешным: были окончательно разгромлены высланные противником из Минска части Косецкого, одними пленными наполеоновские войска потеряли 60 офицеров и более 2000 человек, два знамени и два орудия. Урон Ламберта был ничтожен. Дивизия польского генерала Домбровского, выпущенная к Минску бездействием Эртеля, войти в город не успела, и направилась через Игумен (ныне город Червень) к Борисову. Туда же 4 (16) ноября ретировался Брониковский, а Ламберт занял Минск, где были обнаружены большие материальные запасы и множество французских раненых. На следующий день 5 ноября туда прибыла главная квартира адмирала Чичагова. От Минска до Борисова, где по царскому плану предполагалось соединение главных сил, было всего 2 марша, но Кутузов, получивший известие о приближении Дунайской армии, навстречу не спешил, 4 (16) ноября докладывая царю, что намерен продолжать параллельное преследование Наполеона. То есть, эзоповым языком говоря, - не хотел идти прямо на Борисов [14].Сообразно этому Михаил Илларионович 6 (18) ноября отписал Павлу Васильевичу о необходимости установления связи между армиями окольным путем "Чрез Копысь, Староселье, Цезержин, Шепелевичи, Черной Усов, село Уша, что на Березине, Гроднянка, Смолевичи и Минск" [15].


Большим достижением стало установление 5 ноября связи армии П.В. Чичагова с армией П.Х. Витгенштейна отрядом флигель-адъютанта А.И. Чернышева (казачий полк майора Пантелеева), освободившего по дороге из плена генерала Ф.Ф. Винценгероде и захватившего нескольких наполеоновских курьеров. Впервые П.Х. Витгенштейн получил сведения непосредственно из армии П.В. Чичагова. В рапорте А.И. Чернышева указывалось, что с 25 на 26 октября адмирал всеми силами пошел к Несвижу и далее на Минск, сообщалось о результатах наблюдения за неприятелем по Неману и докладывались полученные от пленных сообщения "о следовании всей неприятельской силы к Минску или Могилеву" [16]. С отдельным устным докладом были представлены документы, отобранные у наполеоновских курьеров. Эти ценнейшие данные должны были ускорить движение армии П.Х. Витгенштейна в направлении Борисова.


В Минске присоединился к армии П.В. Чичагова небольшой отряд генерала Н.И. Лидерса, но Ф.Ф. Эртель не выполнил отданных ему приказаний пробиться к Минску через Игумен, и тем выпустил к Наполеону польскую дивизию Домбровского, заодно оставив адмирала без превосходства сил на Березине. В оправдание своих действий, он ссылался на разные сложности, и в том числе, на противоречащие Петербургскому плану повеления М.И. Кутузова действовать на Бобруйск [17]. Такая подначка Эртелю со стороны главнокомандующего действительно была: "Я, не зная верного назначения корпуса генерал-лейтенанта Эртеля (?), предлагаю вашему высокопревосходительству, не угодно ли будет его командировать к крепости Бобруйску, где оный положением своим прикроет совершенно Черниговскую губернию и сохранит удобность по мере вступления Главной армии нашей в Минскую губернию двинуться по обстоятельствам к Минску или Несвижу. Впротчем, если ваше превосходительство дали уже ему какое направление, в таком случае пусть действует он сходно вашему предписанию", - так 28 октября пишет главнокомандующий адмиралу Чичагову [18].


Не дожидаясь ответа Чичагова, он тут же пишет и Эртелю: "При теперешних обстоятельствах необходимо нужно, чтобы ваше превосходительство, естли не имеете особенного назначения от адмирала Чичагова, со вверенным вам корпусом подвинулись к городу Бобруйску" [19] Вся остальная переписка Кутузова и Эртеля середины октября - начала ноября 1812 года крутится вокруг бобруйского направления и снабжения продовольствием Бобруйской крепости, как будто ничего не изменилось с периода конца лета - начала осени. Это была в полном смысле этого слова подрывная деятельность против Александровского военного плана, который сам М.И. Кутузов полностью одобрил! Этим Михаил Илларионович серьезно напакостил Чичагову.


П.В. Чичагов совершенно справедливо донес государю, что "генерал Эртель не тронулся из Мозыря, изыскивая ничтожные предлоги и делая незначащие вопросы", а "Домбровский обязан Эртелю своим спасением", и отправил для принятия командования Мозырским корпусом генерала Тучкова 2-го. Для замены не прибывших войск, Ф.В. Остен-Сакену было предписано срочно направить на соединение с армией через Пинск корпус П.К. Эссена 3-го [20]. К боям корпус прибыть не успел.


После отдыха в Минске, 8 (20) ноября, авангард генерала Ламберта перешел к Жодину, а главная квартира Чичагова к Антополю; отряд генерала Чаплица достиг Зембина, а полковник Луковкин, прибыв к Игумену, узнал о движении Домбровского к Борисову и о движении туда же других польских войск, наблюдавших Бобруйскую крепость. От пленных были получены сведения, что в Борисов ожидалось прибытие всего корпуса Виктора, и Ламберт решился тотчас идти к Борисову, чтобы овладеть тамошними укреплениями прежде, чем неприятель мог сосредоточить свои силы. Невзирая на изнурение своих войск долгим маршем, он решительно атаковал и добился успеха. Борисов был взят. Урон разгромленного неприятеля простирался от 1500 до 2000 человек убитыми и от 2000 до 2500 взятыми в плен. Русским достались 8 орудий. Силы отряда Ламберта тоже были истощены - он потерял половину всего наличного у него числа людей - от 1500 до 2000 человек.


На другой день, 10 (22) ноября, главные силы бывшей Дунайской армии сосредоточились у Борисова. На подходе к городу Чичагов разослал по войскам предписание с приметами Наполеона, ибо конец остатков Великой армии Наполеона полагался неизбежным, а сам он, как считалось, не мог избежать смерти или плена [21]. Так адмирал исполнял повеление императора Александра I, решительно настроенного против Бонапарта, и ожидавшего его полного унижения.


Это было высшее достижение армии П.В. Чичагова, удержать которое можно было только во взаимодействии с армиями М.И. Кутузова и П.Х. Витгенштейна. Но взаимодействия не было. "Спаситель отчества" не хотел выдвигаться к Березине, одновременно ориентируя Витгенштейна на погоню за Виктором, единственной разумной задачей которого было сдерживать Двинскую армию и помочь отступить Наполеону. Михаил Илларионович неделю топтался на участке дороги между Красным и Оршей, который даже при уклонении от прямого пути на юг к Копысю, какое было произведено исходя из ложных воззрений главнокомандующего, составлял 98 километров, или не более 3-4 дневных переходов (прямиком до Орши было 72 километра). "Его желание было, чтобы Наполеона полагали недалеко, и что он готов преследовать его". На самом же деле "Наполеон отступал с невероятною поспешностью, опасаясь быть настигнут нашею армиею прежде перехода за реку Березину. Но опасения его были напрасны... фельдмаршал не трогался с места... Я донес фельдмаршалу о переходе моем за Днепр и получил с нарочным приказание остановиться в местечке Толочне до прибытия авангарда Милорадовича. Это обнаруживало внушение окружающих его, дабы (не могла быть) допущена мысль, что и сама армия готова быть у реки Березины" [22]. В результате Бонапарту было позволено соединиться с войсками маршалов Удино и Виктора и обрушить все остатки своих сил на Чичагова.


Произошло это, не смотря на имеющиеся у Михаила Илларионовича своевременные донесения партизан. Так, П.В. Голенищев-Кутузов рапортовал ему 6 ноября: "Известия, полученные о неприятеле суть, что вся французская армия и сам Наполеон находится в Орше и тянется оттуда чрез Толочин на Борисов". Учитывая, что 7 ноября главком отписал Александру I об отсутствии непосредственной угрозы П.Х. Витгенштейну и о том, что "адмирал Чичагов к 9-му или 10-му числу может быть к Борисову" [23], выводы, где произойдет следующее сражение, казались очевидными, как и то, что к нему следует поспешить.


Но все драгоценное время, употребленное Наполеоном для движения от Днепра к Березине, М.И. Кутузов занимается саморекламой и рутинной работой. Из заметных перемен надо отметить, что убедившись (наконец-то!) в значительно снизившейся боеспособности наполеоновской армии, он возвращается к мысли о возможности использования в войне сил ополчения. Он соизволяет приказать, чтобы в город Копысь Могилевской губернии было направлено к действующей армии Дмитровское ополчение. Черниговское ополчение главнокомандующий направляет на Могилев [24]. Но самого необходимого Михаил Илларионович приказать так и не удосужился, увлекшись вместо мертвой идеи движения Наполеона на север такой же умозрительной и оторванной от реальности мыслью о его уклонении в обход армии Чичагова на юг.


Сегюр пишет: "Наполеон пришел в Оршу с шестью тысячами гвардейцев, оставшимися от тридцати пяти тысяч! Евгений - с тысячью восьмьюстами солдатами, остававшимися от сорока двух тысяч, Даву - с четырьмя тысячами, уцелевшими из семидесяти тысяч" [25]. Ту же цифру называет Клаузевиц. Никакой альтернативы, кроме как соединиться с корпусами Удино и Виктора у него не было, и это практически исключало путь отступления, какой чрезмерно удалял бы от них.


По выступлении Наполеона из Орши к Борисову 8 (20) ноября, к нему присоединились оршинский гарнизон, кавалерийское депо из Горок и Могилевский гарнизон. 9 (21) ноября приблизился корпус Удино, вышедший на большую дорогу у Бобра. Виктор все еще стоял против армии Витгенштейна, южнее Чашников, у Череи. 10 (22) ноября Наполеон получил известие о занятии Русскими борисовского тет-де-пона и города Борисова. Это сообщение, полученное так скоро за известием о потере Минска, поразило Бонапарта, оно "было настоящим громовым ударом" [26]. Невозможно было переправиться через Березину в виду русских войск, не имея понтонов, последние из которых были сожжены при выступлении французской армии из Орши. Находясь в состоянии, близком к отчаянию, он созвал военный совет.


Присутствовавший на совещании от корпусов Удино и Виктора генерал Г. Дод де ла Брюнери предложил двинуться вверх по течению Березины, присоединить войска Удино и Виктора, после чего перейти реку там, где имеются хорошие броды, опрокинуть войска Витгенштейна и направиться к Вильне через Глубокое. Но, по мнению Наполеона, тяжелое состояние его армии (она опять израсходовала и лишилась всего выданного в Смоленске продовольствия) не позволяло выбирать окольные пути и встречаться с значительными силами Витгенштейна, стоявшими на выгодных позициях. В результате было принято предложение генерала Жомини переправляться несколько выше (севернее) Борисова и двигаться по известным ему деревянным гатям к Вильно через Сморгонь, по кратчайшей и наименее разоренной дороге. Такое решение предполагало нанесение удара на Борисов с целью завладеть борисовским мостом, или хотя бы обезопасить на время пункт переправы, пока там будут устаиваться мостовые переходы из подручных средств. Разумеется, для успеха надо было, чтобы Кутузов продолжал топтаться позади, избегая активного преследования, как он и делал последние четыре дня после завершения боев у Красного.


К сожалению, внимание П.В. Чичагова было отвлечено от перспективы скорого сражения, так как М.И. Кутузов постоянно "кормил" его известиями о величайшем расстройстве и потерях неприятеля (у которого сам не решался стать на дороге). Даже 10 (22) ноября главком послал к адмиралу гвардии поручика Орлова с письменными предположениями о бегстве Наполеона к Игумену и утверждениями, что неприятель "почти без артиллерии и кавалерии". П.Х. Витгенштейн в свою очередь писал адмиралу, что не располагает сколько-нибудь определенными сведениями о движении наполеоновской армии, но высказал мнение, что она могла обратиться к Бобруйску, потому что при ее движении на Борисов маршал Виктор продолжал бы твердо удерживаться у Череи для прикрытия ее с фланга. Из Минска также поступило неопределенное донесение полковника Кнорринга о появлении передовых отрядов Шварценберга у Ново-Сверженя [27, 28]. Все сообщения в совокупности привели П.В. Чичагова к недооценке противника и мнению о возможном боковом движении Бонапарта к Березине перед Борисовом. Негативное влияние на ситуацию возымело ранение храброго и дальновидного генерала К.О. Ламберта, который 9 ноября покинул армию. Войска авангарда остались без командира, не выслали разъездов и не приняли других мер предосторожности. При таких обстоятельствах адмирал перевел свои главные силы на восточный берег Березины, подставляя их под назревающий удар Бонапарта.


Плохо смотрятся при таких обстоятельствах и действия критично настроенного к П.В. Чичагову графа А.Ф. Ланжерона, который "тотчас же послал Витгенштейну известие об успехах, одержанных армиею Чичагова, и о занятии Борисова, но не озаботился принятием мер для разведывания к стороне Бобра" [29]. В дальнейшем А.Ф. Ланжерон продолжал держаться безынициативно.


Адмирал (видимо, не он один) был так самоуверен, что проигнорировал захваченные Ламбертом два письма, принадлежавшие генералу Брониковскому, "писанных князем Сулковским, адъютантом Бонапарта, в которых он сообщал ему из Орши, что главная квартира будет 9-го в Бобре и 10-го в Борисове, и что он, Сулковский, сделает возможное, чтобы прибыть туда днем раньше с целью избежать столпления обозов при переправе через Березину" [30]. Аналогичные сведения были получены от пленных: "по объявлению пленных маршал Виктор того же дня вечером обещал прийти на помощь генералу Домбровскому" [31]. Но Чичагов истолковал отсутствие армии Наполеона у Борисова в означенную письмами дату как его нерешительность и поворот на другую дорогу, хотел "двигаться навстречу Наполеону и раздавить его между собой и Кутузовым". В самом деле, по исходившей от главнокомандующего с середины октября информации, логичным представлялось ударить по будто бы отступающим боковым маршем от Бобра французам во фланг и тыл, втиснуться между Наполеоном и Виктором, вынудив к ускоренному отступлению по расходящимся направлениям их обоих. Казалось, в такой обстановке будет легче легкого выполнить следующее требование петербургского плана: занять "и далее лес и дефилеи по дороге от Борисова до Бобра" [32, 33]. Такое требование было прописано, не надо уводить глаза общественности от него, будто адмирал пошел на какую-то отсебятину. Он пунктуально исполнял императорский приказ, но при этом переоценивал свои силы и неправильно оценивал ситуацию.


Но на самом деле марш Наполеона был совершенно прямой, и задержался он лишь по причине большого расстройства своих войск после серии боев у Красного. Генералы Чичагова, опасавшиеся, что во время исполнения этого авантюрного распоряжения они могут быть атакованы соединенными силами Наполеона, Удино и Виктора, были в отчаянии, употребив все свое влияние, чтобы отменить этот приказ [34]. По утверждению офицера квартирмейстерской части, прапорщика Свиты Е.И.В. П.И. Фаленберга, прикомандированного к армии адмирала, "Чичагов... не хотел верить, что тут вся армия Наполеона" [35].


Вместо движения всей армии, 11 (23) ноября авангард под командованием П.П. Палена был направлен Чичаговым по оршинской дороге для открытия неприятеля, о котором не было никаких сведений. Совершенно не предполагалось, что авангарду может потребоваться поддержка: кавалерия оказалась далеко позади, до 3000 кавалеристов было распущено на фуражировку. Палену удалось захватить пленных, которые показали, что вся французская армия находится впереди него на расстоянии одного перехода. Командир авангарда запросил подкрепления, но его донесение было проигнорировано командующим.


Если пленные и обманывали Палена, то не в силах французов, а в расстоянии до них. В трех верстах не доходя до деревни Лошницы, авангард бывшей Дунайской армии столкнулся с авангардом корпуса Удино и поляками дивизии Домбровского, всего 2500 человек пехоты и 1100 кавалерии с 12 орудиями, под общим командованием генерала Кастекса. Тут подчиненным Палена было суждено на своей шкуре изведать цену заявлениям Михаила Илларионовича об отсутствии у врага кавалерии и артиллерии. Как того, так и другого после соединения наполеоновских корпусов и гарнизонов у врага было довольно.


По причине того, что Пален продолжил движение вперед вместо того, чтобы, получив сведения о противнике, остановиться, бой начался и протекал для русских крайне неудачно. Обширный лес не допускал развертывания и действия широким фронтом. Но к занятой французами Лошнице дорога выходила через разреженный перелесок на поляну. Там Удино и поставил в охватывающем положении свою пехоту (в перелеске), кавалерию и артиллерию (на поляне). Выждав, когда голова колонны Палена покажется из лесу, он атаковал ее всеми видами оружия и родами войск. Попытка Палена ускоренным маршем выйти из лесного дефиле навстречу противнику потерпела полную неудачу. Его артиллерия была сразу же сбита, французская кавалерия разметала русскую пехоту и заставила ее укрыться в лесу. Не обращая внимания на эти рассеянные шеренги, вражеская кавалерия преследовала по дороге русских всадников, и почти одновременно с ними в два часа пополудни появилась перед Борисовым [36].


Только теперь П.В. Чичагов убедился в грозящей ему опасности. Достойно (но своим ли талантом?) проведя армию через Белоруссию, он оказался застигнутым врасплох в тот момент, когда почитал полученные им царские приказания выполненными и готовил свои войска к преследованию остатков полчищ Наполеона, которые будто бы брели в обход Борисова на юг. "Армия Чичагова стояла с непостижимой беспечностью, не делая никаких приготовлений к бою" [37]. Бригада, назначенная в подкрепление Палену, чтобы остановить его отступление, с выступлением опоздала. Пробуждение от безотчетной самонадеянности повлекло за собой такую же бездумную панику. "Я вам не могу описать тогдашней суматохи: ибо она превосходит всякое описание" [38]. Приказано было отступать, но не было принято никаких мер, чтобы отступить в порядке. Едва успели сжечь мост через Березину; отрезанные от своей армии фуражиры спаслись тем, что примкнули к егерским полкам отброшенного авангарда, и вместе с ними 12 ноября переправились назад через реку у деревни Брили севернее Борисова. В городе были потеряны многие из полковых обозов, канцелярия главнокомандующего, большая часть частных экипажей, лазареты с ранеными и больными. "Накрытый для обеда стол адмирала был взят французами вместе с серебряной посудой, его вещами, одеждой и портфелем" [39]. Общий урон русской армии убитыми и пленными в этот постыдный день был показан в журнале военных действий в количестве до 1000 человек, а по свидетельству А.Ф. Ланжерона - более тысячи. Поражение было полное.


И все же для наполеоновских войск победа оказалась бесплодной в силу разрушения русскими борисовского моста: "в этом месте Березина не только река, но и озеро, покрытое движущимися льдинами... мост через нее в 260 сажен длины... его разрушение непоправимо и переправа невозможна" [40]. Лорд Тирконнелл написал: "Я надеюсь, что из сей неудачи последует то хорошее действие, что побудит адмирала... оказывать более внимания к советам тех генералов, к способностям коих он (кажется мне без причины) не имеет довольно уважения" [41]. Увы, он ошибся. Павла Васильевича, как и Михаила Илларионовича, изрядно несло на амбициях.


12 (24) ноября армия Чичагова оставалась у борисовского тет-де-пона (старого русского предмостного укрепления на западном берегу Березины), построив на нем новую 18-20 орудийную батарею, направленную на остатки борисовского моста, и выслав наблюдательные отряды генерал-майора Чаплица и генерал-майора Орурка вверх и вниз по течению. Русские войска страдали от мороза и недостатка брошенных в городе продуктов. По свидетельству Мартоса "Сей день был самый жесточайший мороз; думали, что стужа была сверх 25 градусов" [42]. "Холод был уже очень чувствителен. Адмиралу и прочим штабам вырыты были землянки. В таком бездейственном положении простояли мы три дня. Разосланы были вверх и вниз по реке небольшие отряды для наблюдения за действиями неприятеля" [43]. Расположившийся в лучших условиях на восточном берегу Удино занимался рекогносцировками течения Березины. Французами был открыт хороший брод у Студянки, в 16 верстах выше Борисова, впоследствии послуживший для знаменитой переправы.


Находившийся в составе корпуса Н.-Ш. Удино швейцарский офицер Т. Леглер недоумевал: "Я не могу вспомнить, чтобы за все наше пребывание в Борисове хоть один выстрел направлен был в город, до того наполненный людьми и солдатами всех родов оружия, что с трудом можно бывло в нем пробираться. Если бы неприятель обстреливал город, многие тысячи неизбежно бы погибли" [44]. Вероятно, адмирал Чичагов не так легко смотрел на разрушение городов с оставшимися в них русскими ранеными, как главнокомандующий Кутузов; возможно, береглись заряды, подвоза которых давно не было при быстроте движения его армии к Борисову. Обстрелять город, а потом не иметь снарядов для отражения переправы было бы не умно.


В то самое время, как у П.В. Чичагова происходили описанные неприятные события, М.И. Кутузов окончательно уверился в справедливости высказанной им ложной точки зрения о направлении бегущего Наполеона от Бобра к Березину и Игумену. Он разражается 11 ноября серией предписаний в адрес Д.В. Давыдова, А.Н. Сеславина, А.П. Ожаровского о следовании к Березино, так как "Наполеон легко решиться может хотя с малою частию войск своих броситься от Бобра через местечко Березино на Игумен". В тот же день он рапортует Александру I, оправдывая этими своими соображениями задержку в движении Главной армии на Бобр. "Сим движением (правильнее было бы сказать нулевым движением) надеюсь я воспретить неприятелю путь, еслиб оный восхотел повернуть от местечка Бобра через местечко Березино на город Игумен" [45]. Наконец, 14 и 15 ноября, когда события давно уже шли по другому, неприятному для русских войск, драматическому сценарию, он высказывается и вовсе прямо: "Главные силы нашей армии следуют прямо на местечко Березино", "Главная армия завтрешнего числа имеет быть в окрестностях дер. Ухвала, что на дороге из мест. Бобра в мест. Березину" [46]. Учитывая, что из Копыся в Ухвалу главнокомандующий повел свою армию далеко южнее Бобра, через Сомры [47], ничего Михаил Илларионович Наполеону не воспретил, а наоборот, предоставил Бонапарту время и место для движения и удара по хорошей дороге от Бобра на Борисов.


Заблуждение тем более удивительное, что как правильно считали многие русские генералы, включая А.П. Ермолова, и первый историк войны 1812 года Д.П. Бутурлин, в движении на Борисов "Наполеон тем менее должен был колебаться в оном, что ему оставалось только одно сие средство к спасению" [48]. Н.А. Окунев, давая топографическое рассмотрение местности, указывает: "Наименее выгодное для Наполеона было то (направление), которое ведет от Березины в Игумен; ибо французская армия, опереженная в Минске, была бы принуждена броситься на Слуцк, и снова отрезанная в Несвиже, могла быть прижата к Припятским болотам. Итак переправа должна была необходимо произойти на пространстве между Веселовым и точкою ниже Борисова; но столь близко к городу, чтобы армия, переходя через Березину, могла безопасно выйти на большую дорогу из Борисова в Минск" [49]. Михаилу Илларионовичу была доведена докладная записка генерала К.И. Оппермана (того самого, что правильно предвидел действия маршала Нея под Красным), исходившая из того, что Наполеон будет переправляться через Березину у Борисова, которую главнокомандующий 14 ноября переадресовал П.Х. Витгенштейну [50]. То же самое думал М.И. Платов, рапортовавший М.И. Кутузову об освобождении П.В. Чичаговым города Борисова: "Корпус Виктора... может желать соединения с Наполеоном у Борисова" [51]. Но М.И. Кутузов, никогда не умевший слушать своих генералов, к этому времени перестал собирать военные советы, и настоять на осуждении важнейших вопросов было некому.


Возможно, этому заблуждению и недооценке возможностей Наполеона поспособствовал очередной припадок хвастовства, овладевший Михаилом Илларионовичем накануне. Он написал волынскому губернатору М.И. Комбурлею о захвате 500 пушек и разбитии 25-ти тысячного (!) корпуса Нея, в котором, как мы уже знаем, состояло только 8300 исправных бойцов; в письме в адрес Е.М. Хитрово (совместное эпистолярное творение с Н.Д. Кудашевым) приписано: "Мы все поедем в Париж. Можно быть уверенным во всем, когда во главе находится такой гениальный полководец". Приложение к письму с "мечтаниями" самого М.И. Кутузова не сохранилось [52]. Помечтал, - и намерения врага не вскрыл. Впрочем, П.В. Чичагова это не оправдывает, должен был иметь собственную голову на плечах.


В случае на Березине умозрительное увлечение главнокомандующего М.И. Кутузова направлением на Бобруйск и Игумен, постоянные хвастливые рассылки о том, как он бьет Бонапарта, сыграли плохую роль: "Мы хорошо различали Наполеона, Мюрата, других генералов, которые приехали 13-го (25-го), а уехали 14-го (26-го) на рассвете в Студянку, близ Веселова, чтобы приготовить мосты для переправы. Этому мы могли и должны были помешать. Между тем, утром 13-го ноября Чичагов получил от Кутузова известие...он дал ему только совет... Чичагов принял этот совет за приказание и распорядился еще более нелепо, чем предполагал сделать это 11 ноября... Последний удар ему нанес граф О"Рурк... а также казачий полковник Луковкин, посланный вдоль Березины к с. Игумену и с. Березино; он доносил, что встретил там...польский полк, оставленный позади Домбровским для наблюдения за Эртелем... Адмирал видел в этом полку даже авангард Наполеона. Упрямству адмирала нет названия" [53]. Чичагов повел себя точно как Эртель, которого он сам сурово порицал.


По утверждению К.О. де Ламберта, он 12-го ноября находясь в Стахове, "послал к адмиралу своего адъютанта с письмом, где подробно излагал соображения, которые несомненно приведут неприятеля к решению переправиться в этом пункте" (Студянке) [54]. Но оно было проигнорировано Чичаговым точно так же, как и ранее захваченные Ламбертом вражеские письма. Чем это объяснить, кроме черной зависти к заслуженному боевому генералу, - совершенно непонятно. Н.А. Окунев также говорит: даже при полном отсутствии сведений о противнике, при одном только взгляде на карту и понимании основных военных соображений, адмирал должен был сосредоточивать свои силы у Большого Стахова, в 7 километрах севернее Борисова и 10 южнее Веселова, но "сделал именно противное тому, чего обстоятельства требовали" [55].


Адмирал был одной из многих сомнительных находок императора Александра I. Как охарактеризовал своего начальника А.Ф. Ланжерон, "Он в продолжение трех лет был морским министром России и успел разрушить флот. Он не имел никакого понятия о службе на суше и его неведение ни нашей организации, ни наших маневров, делало его смешным перед всей армией. Характер Чичагова вполне гармонировал с его умом: он был сухой, неблагодарный и грубый, и в его сердце сосредоточивались все пороки так же, как в его голове все безумства... Трудно придумать те причины, которые заставили Государя доверить свою армию этому адмиралу, особенно при таких критических обстоятельствах" [56]. Возможно, дело было в том, что Чичагов, как и Аракчеев, декларировал щепетильную честность, был прост и прям в общении с царем, и это показное пуританство ценилось глубоко впитавшим павловскую мелочность и узколобое правдоборчество самодержцем.


Генералам и офицерам штаба Чичагова приходилось несладко: может быть и лучше, чем при Кутузове; однако если не интриги, то грубость и дурь командующего нещадно истязали их. "Уговорить его было невозможно. На нас, на свою армию и на своих врагов он смотрел с какою-то тоской; его лицо выражало сомнение и беспокойство; он не только не сделал никаких распоряжений, которых, по справедливости говоря, он и не в состоянии был сделать, но он даже и нам не позволял распорядиться за него" [57]. Недооценка тактических и переоценка прочих умозрительных факторов была для малоопытного на суше Чичагова неизбежна. Такому человеку нельзя было высказывать предположений, надо было принимать ответственность на себя и требовать от него всей волей и властью главнокомандующего. Но Кутузов, в свою очередь, не исповедовал правильного образа действий, хотя достаточно хорошо знал адмирала. При них обоих русские армии неплохо ходили маршем (имея много отличных генералов 2-го плана), но как дело доходило до сражений, - начиналось черт знает что. За провал березинской операции (по сути, главной операции всей войны в Петербургском плане Александра I), они должны нести солидарную ответственность. Можно не сомневаться, что М.И. Кутузов со своим постоянным нежеланием попадаться на дороге Наполеону, не спешил на Березину как раз потому, что сделал бы там ровно то же самое - отошел от переправы, и тем погубил бы на закате жизни свою военную карьеру. На роль "спасителя отечества" цезаристам и сталинистам пришлось бы назначать кого-то другого...


Маршал Удино не упустил свой шанс. Собирая материалы для строительства моста у Студянки, он провел в жизнь ряд мер, изображая подготовку к переправе в совершенно других местах, в особенности ниже Борисова. "Не довольствуясь тем, французы собирали сведения о дорогах, ведущих южнее сего города, на Игумен к Минску, обнаруживая намерение идти по этому направлению, обещая щедрую награду проводникам... и требуя от собранных в Борисове евреев, что они все это сохранят в глубочайшей тайне. Маршал весьма основательно надеялся, что они дадут знать нашим войскам... и невольно вовлекут нас в какую-либо ошибку" [58].


"Силой тут ничего нельзя было сделать. Поэтому попробовали хитрость. Вот почему... 300 солдат и несколько повозок были посланы к Укохольде с приказом собирать там, делая как можно больше шума, весь материал, необходимый для постройки моста; сверх того заставили торжественно пройти в той стороне на виду у неприятеля целую дивизию кирасир" [59].


По свидетельству П.И. Фаленберга эти ложные приготовления были замечены и "военная хитрость, чтобы отвлечь внимание... совершенно удалась Наполеону". Он же сообщает, что оценить удобство переправы у Брилей и Студянки можно было только при тщательной рекогносцировке, которая не была проведена, положившись на глазок: "речка, протекая по топкому местоположению в версту шириною, несколькими рукавами образует два небольших островка. Никак нельзя было этого предполагать..." [60]. Увы, глазомер, показанный в делах быстрых, в инженерной оценке местности подвел адмирала и его квартирмейстерскую службу самым беспардонным образом. Прав оказался К.О. Ламберт.


В результате Чичагов обратил все свое внимание далеко от Студянки, - к нижней Березине. Пополудни 13 (25) ноября, оставив у борисовского тет-де-пона графа Ланжерона с одной пехотной дивизией, принадлежащей ей артиллерией и двумя драгунскими полками, со всеми остальными силами он пошел вниз по течению реки и прибыл к ночи к местечку Шабашевичи. При этом генерал-майору Чаплицу, стоявшему со своим отрядом севернее Ланжерона у местечка Брили (ближе всего к Студянке) были отданы противоречивые распоряжения: сначала оставить Брили и перейти к Ланжерону (а при отсутствии активности неприятеля - далее к Шабашевичам); затем - идти в противоположном направлении для вхождения в связь с Витгенштейном [61].


М.И. Богданович, приводя неприятные факты, все же выводит М.И. Кутузова из-под огня справедливой критики, утверждая, что предписание главнокомандующего, посланное с Орловым, было получено Чичаговым не прежде 14 (26) ноября, когда он уже перешел с главными силами вниз по Березине, и потому не может быть причиной сделанной им ошибки. За Богдановичем сию мысль упорно повторяют советские ортодоксальные исследователи. Увы, мнение это, как мы видели, неосновательное. Ланжерон прямо говорит, что Орлов привез письмо Кутузова 13-го числа; и даже если оно не содержало определенного распоряжения, Чичагов уже знал о том повышенном внимании, которое уделяет главнокомандующий нижней Березине и Бобруйской стороне из предписания Кутузова от 28 октября и переписки с Эртелем.


Таковы же воспоминания князя А.Г. Щербатова, тоже непосредственного участника событий, утверждающего, что предписание было получено вскоре после оставления Борисова, не позже 13 ноября: "Лучше было бы, если бы сия записка не дошла бы до нас. Она содержала неосновательное предположение о направлении французской армии на Бобруйск. Многие представляли невероятность такого движения, но он (Чичагов), согласив полученное в записке известие с донесением патрулей, которые в том же направлении слышали на противном берегу рубку леса... вдался в обман французов... адмирал... оставил малый отряд у Борисова, а сам всеми силами 13 ноября бросился к мнимо угрожаемому месту" [62].


Хорошо осведомленный Д.В. Давыдов называет "намеки Кутузова, убежденного, что Наполеон направится к нижней Березине" в качестве одной из основных побудительных причин допущенной П.В. Чичаговым ошибки, считая при этом, что по трезвому анализу реально возникшей ситуации "движение на Игумен ничем не может быть оправдано" [63]. Клаузевиц тоже пишет, что Чичагов утвердился в своем неправильном мнении "вследствие ошибочной ориентировки, исходившей от самого Кутузова" [64].


Есть еще одна важная деталь, которая заставляет безоговорочно согласиться с мнением Д.В. Давыдова и К. фон Клаузевица. В военном плане императора Александра, который приняли и выполняли М.И. Кутузов и П.В. Чичагов, предусматривались все три варианта развития событий при отступлении Наполеона: "по стремлению неприятеля или на левый фланг, через Улу, или на центр через Бобр и Борисов на Березину, или на правый фланг к Бобруйску". Для противодействия любому из них, бывшая дунайская армия занимала центральную, борисовскую позицию. После чего значилось: "В сем положении ожидать должно, что произойдет в главных армиях (т.е. соединенных 1-й и 2-й армии под непосредственным командованием М.И. Кутузова), и по тем происшествиям в свое время без дальнейших наставлений оставлены не будете" [65, 66]. Эти-то наставления (только ошибочные) адмирал от фельдмаршала и получил, бросившись их выполнять!


В довершение всего, по малопонятной причине, невзирая на все свои подначки Ф.Ф. Эртелю не идти на соединение к адмиралу, М.И. Кутузов полагал армию П.В. Чичагова силой от 45 до 60 тысяч человек. В действительности ее реальные силы составляли 32800 бойцов (из них порядка 12000 регулярной и казачьей кавалерии, которую адмирал в лесистой местности в полной мере применить не смог) [67], а после борисовского фиаско людей было и того меньше. Наименьшая, опирающаяся на документы оценка указана Е.В. Тарле: 24438 человек по прибытии бывшей Дунайской армии в Вильно, что после прибавки до 5 тысяч потерь дает примерную численность войск армии к началу решающих боев на Березине в 29,5 тыс. человек [68]. Вот, собственно говоря, все составляющие поражения, избежать которого П.В. Чичагов не проявил достаточной трезвости мышления.


Пока П.В. Чичагов терпел поражение в Борисове и не знал, куда ему двигаться после этого, армия П.Х. Витгенштейна продолжала теснить корпус маршала Виктора. В ночь на 10 (22) ноября Виктор отступил к Черее, а Витгенштейн двинулся следом. Виктор очистил Черею, и резко изменил маршрут своего отступления на запад, увлекая Витгенштейна с главной дороги на Бобр и Борисов за Холопеничи. Там он снизил темп отступления: 11 и 12 ноября происходили довольно жаркие арьергардные дела. В результате к 13 (25) ноября главные силы преследующего Витгенштейна сосредоточились у Холопеничей. Этой ошибке Витгенштейна опять поспособствовал штаб главной русской армии. В своем отношении от 11 ноября генерал А.П. Ермолов написал: "Виктор отступает для соединения с большою армиею, разве направление ее будет не на Борисов, а на Холопеничи и Докшицы". Дальнейший текст не оставляет сомнения в том, кем он внушен генералу: "а потому и заключаю я, что склоняет его светлость, дабы войски под началом вашего сиятельства... также бы преследовали (Виктора) быстро" [69]. С большим опозданием Витгенштейн получил от Чичагова известия, которые заставили его прекратить преследование Виктора и двинуться к Борисову [70]. Но его корпусу нужно было пройти 67 км - не менее двух усиленных переходов. Виктор же, достоверно знавший, что главные события развернутся севернее Борисова, мог напоследок увлечь преследователя к городу, а сам раньше прибыть к Студенке.


Витгенштейн должен был понять, что развязка драмы должна была последовать на берегах Березины у Борисова. Однако же, он слишком поздно сообразил это, поскольку Александровским планом ему (как и Чичагову) указывалось после взятия Витебска "ожидать, что произойдет в главной армии" и утверждалось, что "в свое время без дальних наставлений оставлены не будете" [71, 72, 73]. Но вплоть до 13 ноября, когда в исходящей переписке Кутузова впервые прозвучало предположение о соединенном движении неприятеля прямо к Борисову, он предписывал Витгенштейну "усугубить внимание на Виктора". Одномоментно командующий Двинской армией ставился в известность, что "Главная армия от Копыса пойдет... на местечко Березино, во-первых, для того, чтобы найти лучшее для себя продовольствие, во-вторых упредить неприятеля, естлиб оный пошел от Бобра через Березино на Игумен, чему многие известия дают вероятность" [74]. Следовательно, находившийся между двумя угрожаемыми направлениями Борисов, к которому выходил Чичагов, почитался вне серьезной опасности, и спешить Витгенштейну было никуда не надо. Вот он и занимался направлением на Холопеничи и Докшицы, полагая, что его противником по-прежнему будет Виктор, а Наполеон пойдет много южнее, где главнокомандующий Кутузов знает, что делает.


Подобное же, в тот самый день 13 ноября было предписано М.И. Кутузовым лично П.В. Чичагову с запоздалым советом на всякий случай "занять отрядом дефилею при Зембине" [75]. Из вышеизложенной переписки мы видим, что фельдмаршал не смог профессионально определиться между двумя географически крайними возможностями. Однако одна из них нравилась ему больше, чем другая, а потому, даже опасаясь за события на севере, он продолжал увлекать свою главную русскую армию на юг! К сожалению, собственная разведка Дунайской и Двинской армий оказалась неудовлетворительной, не вскрыв намерений Наполеона и сути отвлекающего маневра Виктора, что дало повод Д.В. Давыдову заявить: "Мужественный, но недальновидный защитник Петрополя... кругом был обманут французским генералом Леграном" (командиром арьергарда маршала Виктора) [76].


Раздав сподвижникам негодные указания, сам М.И. Кутузов географически отстал еще дальше. Генерал А.П. Ермолов прибыл со своим авангардом в Погост, тщетно убеждая Михаила Илларионовича как можно быстрее преследовать неприятельскую армию. Платов прошел со своими казаками Толочин, но это более 80 километров от Борисова, а главные русские силы только переправлялись через Днепр у Копыса, - 140-150 километров от Борисова! В результате к завершению боев с уходящим Наполеоном с трудом поспели лишь изнуренные отряды Ермолова и Платова.


Как пишет с некоторым сарказмом Д.В. Давыдов, попутно изобличая главнокомандующего в очередных подлогах: "Кутузов со своей стороны, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился во все время значительно позади. Это однако не помешало ему извещать Чичагова о появлении своем на хвосте неприятельских войск. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу; Чичагов делал не раз весьма строгие выговоры курьерам, отвечавшим ему, что они, будучи посланы из главной квартиры гораздо позднее чисел, выставленных на предписаниях, прибывали к нему в свое время" [77]. Все это подавало Наполеону надежду в его отчаянном предприятии - переправиться через значительную реку, среди окружавших его со всех сторон русских войск.


Бонапарт пытался привести в порядок свою армию, представляющую собой лишь небольшие отряды, - остатки прежних корпусов и дивизий, окруженные вдвое большей толпой безоружных бродяг. В Бобре он переформировал спешенных гвардейских кавалеристов в числе 1800 человек в два батальона. Резервная кавалерия Латур-Мобура, в которой осталось всего около 150 всадников, была усилена конницей из кавалерийских офицеров, еще имевших верховых лошадей. Этот отряд Наполеон назвал священным эскадроном; им командовали корпусные генералы Груши и Себастиани, а многие бригадные генералы командовали взводами. Он также повторил свое повеление сжечь все излишние обозы и снабдить остатки артиллерии лошадьми.


Несмотря на принятые меры, армия выглядела непрезентабельно, ошарашив сохранявших еще вид правильного войска бойцов корпуса Удино: "Мы отправились к месту, с которого лучше всего можно было видеть приближение Московской армии. Но что за ужасное зрелище представилось нашим глазам! Та самая армия, которая шесть месяцев тому назад заставила дрожать всю Европу, и была обеспечена всем лучшим, стала неузнаваемой. В изодранных мундирах, без сапогов, оружия, с перевязанными головами, руками и ногами; закутанные в кожухи, страшно исхудалые лица, многие из них похожи были на мавров, смешение всех сортов оружия; немногие, имевшие оружие, завернули его в тряпки. Все это сразу предстало нашему взору. Наибезобразнейшая карикатура не могла бы выдержать сравнения с описанной картиной... Мы были ошеломлены этим зрелищем... Все мы глазами вопрошали друг друга: "Что думаешь ты об этом и что нам еще предстоит?" [78].


Французский император всячески ободряет Удино, требуя от него действовать самостоятельно, инициативно и без оглядки на преимущество армии Чичагова. Получив от последнего донесение о появлении будто бы во второй половине дня 12 (24) ноября у Студянки войск Штейнгеля, Наполеон посылает ему на помощь две гвардейские дивизии, требуя срочно организовать переправу. В пять часов пополудни 13 (25) ноября он лично прибывает в Борисов. К 14 (26) ноября все остатки французской армии собрались между Лошницей, Борисовом и Студянкой [79].


В этот самый день П.В. Чичагов, ведомый собственной некомпетентностью и заумными атактическими предположениями М.И. Кутузова, выступил вниз по правому берегу Березины к Шабашевичам. Несколькими часами позже, в сумерках, Удино со своим 2-м корпусом и остатками дивизии Домбровского в общем числе 7000 человек двинулся вверх по левому берегу реки к Студянке. Таким образом, ровно как под Малоярославцем, русские и французские войска шли в разные стороны благодаря грубой ошибке русского командования.


Как резюмировал Лорд Тирконнелл в донесении лорду Кэткарту, "Адмирала можно извинить некоторым образом в сей погрешности потому, что князь Кутузов дал ему повод думать, что неприятель будет стараться пробиться с правой стороны от нас. Всего сожалительнее то, что он не последовал совету генерала Сабанеева и других генералов, которые все были того мнения (если решился он идти к Шабашевичам), чтоб подожал по крайней мере до следующего дня". В письме герцогу Йоркскому он повторяет эти слова и добавляет: "Правительство заслуживает порицания за то, что в столь важном деле употребило адмирала, вместо генерала, который не внимал совету и даже с презрением отвергнул мнение лучших офицеров". От первоначального очарования Чичаговым, которому поддался Тирконнелл, не осталось и следа [80].


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 462-463.

2. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 103-105.

3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 279. С. 269.

4. Ивченко Л.Л. Кутузов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 437.

5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 293, 295. С. 280, 282.

6. Ивченко Л.Л. Кто выпустил Наполеона из России // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Бородино: 1999. С. 4.

7. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 206-207.

8. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 104.

9. Там же. С. 107.

10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 218-219.

11. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 238-239.

12. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 108.

13. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 190.

14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 303. С. 291-292.

15. Там же. Док. N 320. С. 306.

16. Рапорт флигель-адъютанта полковника Чернышева генералу от кавалерии графу П.Х. Витгенштейну от 5 ноября 1812 года // Российский государственный архив литературы и искусства. Ф. 561, оп. 3, ед. хр. 222, л. 21-22. См. также: Рапорт флигель-адъютанта полковника Чернышева генералу от кавалерии графу П.Х. Витгенштейну от 5 ноября 1812 года // URL: http://rgali.ru/object/233749376 , 08.04.2018.

17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 227.

18. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 224. С. 227.

19. Там же. Док. N 229. С. 230-231.

20. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 228.

21. Там же. С. 234-236.

22. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 243, 245, 246. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 136, 137-138, 139.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 330, 336. С. 314, 322.

24. Там же. Док. NN 351, 355. С. 336, 339.

25. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 154.

26. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 314.

27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 244-245.

28. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 363. С. 344-345.

29. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 99.

30. Из воспоминаний графа К.О. Ламберта // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 68-69.

31. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 497.

32. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 6. С. 464-465.

33. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 608.

34. Ланжерон А.Ф. Березинская операция в войну 1812 года // Березина 1812 г. Без выходных данных, с пометкой "Из сборника разведчика, N 12. 1899 г." С. 119.

35. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 202.

36. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 102-103.

37. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 191.

38. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 497.

39. Ланжерон А.Ф. Березинская операция в войну 1812 года // Березина 1812 г. Без выходных данных, с пометкой "Из сборника разведчика, N 12. 1899 г." С. 120-121.

40. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 174.

41. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 249. С. 346.

42. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 497.

43. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 203.

44. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 240.

45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 371-374. С. 366-368.

46. Там же. Док. NN 395, 408. С. 385, 393.

47. Там же. Док. N 414. С. 401.

48. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 242.

49. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 252-253.

50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 398 с приложением к нему. С. 386-387.

51. Там же, приложение 2 к док. N 408. С. 394-395.

52. Там же. Док. NN 364-365. С. 345-347.

53. Ланжерон А.Ф. Березинская операция в войну 1812 года // Березина 1812 г. Без выходных данных, с пометкой "Из сборника разведчика, N 12. 1899 г." С. 122-123.

54. Из воспоминаний графа К.О. Ламберта // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 70.

55. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 253-255.

56. Ланжерон А.Ф. Березинская операция в войну 1812 года // Березина 1812 г. Без выходных данных, с пометкой "Из сборника разведчика, N 12. 1899 г." С. 73.

57. Там же. С. 79.

58. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. Т. 3. С. 256.

59. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 178.

60. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 203-204.

61. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. Т. 3. С. 259.

62. Из записок кн. А.Г. Щербатова // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 56-57.

63. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 103, 106.

64. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 191.

65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 6. С. 464-465.

66. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 608-609.

67. Записки С.С. Малиновского // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 77.

68. Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию 1812 г. // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти Томах. Т. 7. М.: Изд. Академии Наук СССР. С. 710.

69. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 383. С. 374.

70. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 250.

71. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 142.

72. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 612.

73. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 8. С. 468.

74. Там же. - Т. 4. Ч. 2, док. N 389. С. 380-381.

75. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 388. С. 379-380.

76. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 104.

77. Там же. С. 105.

78. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 239.

79. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 192.

80. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 249, 254. С. 349, 356-357.


10.3. Переправа Наполеона


Первым намерения Наполеона удалось определить генералу Е.И. Чаплицу. Еще 12 (24) ноября он заметил неприятельских офицеров, производящих рекогносцировку Березины у Студянки. Это заставило его весь день 13 (25) ноября остаться в занимаемой им позиции у Брили, напротив Студянки. К вечеру он заметил на противоположном берегу большие огни и передвижения войск. Желая знать намерения противника, Чаплиц приказал казачьему полку Мельникова ночью перейти на восточный берег и захватить пленных. Полковник Мельников исполнил приказ. Пленные объявили, что вся их армия собрана между городом Борисовым и мызою Старым Борисовым, но что они не знают, где именно будет переправа. Стало известно, что неприятель предпринял постройку двух мостов, которые, по всей вероятности, будут установлены у Брили, или же Веселова.


Такие сведения должны были, по мнению М.И. Богдановича, побудить Е.И. Чаплица к охранению Брилей и верхней Березины. Но вместо этого он, полагая свои силы недостаточными, 14 (26) ноября, отступил в соответствии с полученным им приказом адмирала П.В. Чичагова к борисовскому тет-де-пону, оставив для наблюдения у Брилей генерал-майора П.Я. Корнилова с небольшой частью своего отряда: 28-м и 32-м егерскими, Павлоградским гусарским и двумя казачьими полками. При них были также 200 волынских улан и рота конной артиллерии [1].


В этом решении Чаплица оправдывал Д.В. Давыдов: "Слабый авангард Чаплица, не будучи в состоянии оказать сопротивления неприятелю, отступил к Стахову; двинувшись один к Зембину, этот авангард отделился бы от прочих частей армии и был бы неминуемо истреблен" [2]. В приведенной цитате содержится ответ и на недоумение современной исследовательницы Л.Л. Ивченко, - почему Чаплиц не уничтожил гати через Зембинское болото (дело весьма нелегкое) на своем берегу Березины. Чуть позже Чичагов действительно попытался сделать это, послав в Зембинское дефиле отряд генерала С.Н. Ланского, а затем и П.С. Кайсарова, прибывшего с казачьим полком из армии Кутузова. Оба с задачей не справились [3]. И не мудрено, поскольку длинный рассказ А.И. Михайловского-Данилевского о том, как легко было сжечь эти "худые мосты", подкрепленный ссылкой на мнение плохо знакомых с жизнью болотной Белоруссии французов, является чистым дилетантизмом. В отличие от свайных, обдуваемых со всех сторон воздухом мостов, погруженные в болото гати практически не горят, а сожжение легкого ограждения гатей и отдельных малых мостков через узкие речные протоки не могло задержать французскую армию [4].


К примеру, признанные военные практики Д.В. Давыдов и А.П. Ермолов мнение историка отнюдь не разделяли: "Ермолов, явившись к Чичагову, решился подать ему совет не портить Зембинского дефиле; он говорил, что по свойству местности, ему смолоду хорошо известной, это почти неудобоисполнимо, по причине болот и топей, окружающих речку Гайну, но еслиб и удалось испортить некоторые, более доступные гати, то они от действия мороза не могли бы затруднить движения неприятеля, который, не будучи обременен тяжестями, мог легко по ним следовать" [5].


Однако генерал Е.И. Чаплиц не только (вполне разумно) не пошел к Зембину, но и не остался на самом берегу Березины, не обеспечив его охранение у Брилей! Было ли это его роковой ошибкой? Анализ обстановки показывает, что нет. У Е.И. Чаплица не было орудий, способных состязаться с наполеоновскими батареями на высотах Студянки. Это обстоятельство в совокупности с большим перевесом сил противника диктовало, что его отряд не сможет препятствовать переправе и будет сбит с берега с большими потерями. Поэтому было логично сделать именно то, что генерал сделал, - отойти за Стаховский лес, прикрывая направление на Минск, приблизившись к отряду А.Ф. Ланжерона и получив возможность бить французские колонны на выходе из леса (буде они пойдут на Минск), как то произвел маршал Удино с Паленом.


Плохое управление артиллерией (при наличии против отряда Чаплица удобных мест для переправы через Березину, ему не было оставлено батарейных дальнобойных пушек) можно отнести к отсутствию в Дунайской армии опытного начальника артиллерии. Генерал-майор Сиверс был болен, а генерал-майор Резвый командирован в 1-ю армию [6]. Типовая же практика управления русской артиллерией заключалась в превознесении принципа мобильности, в соответствии с которым в лесной и болотистой местности действовали только легкие конные батареи с малым боезапасом. Картина сил и действий русской артиллерии на Березине оказалась диаметрально противной той, какую создал генерал Е.И. Марков на Дунае под Слободзеей. Так нельзя было воспрепятствовать вражеской переправе. Адмирал П.В. Чичагов вряд ли мог понимать это, должен был обеспокоиться А.Ф. Ланжерон, коли не стеснялся возлагать на себя авторство плана окружения и разгрома турок под Слободзеей, но по разности природы дунайского и белорусского театров, он тоже не уловил сходства задач.


Имей Е.И. Чаплиц роту батарейной артиллерии, да установи ее там, где позже поставил свои пушки Наполеон, он сумел бы задержать переправу; имей две роты и возможность заменять выбывшие из строя орудия, - вовсе пресек бы ее. Но вместо этого создалось чрезвычайно благоприятное для французов расположение войск и артиллерии противоборствующих сторон. Никакими "ясно видимыми со стороны" мерами по порче гатей и т.п., этого проигрыша было не преодолеть.


Наполеон начал переправу у Студянки утром 14 (26) ноября. Ударил мороз, но из-за прешестовавшей ему двухдневной оттепели, замерзашая река, будто назло французам, вскрылась, и была покрыта плавучими льдинами, затруднявшими постройку мостов. В восемь часов утра Бонапарт приказал переплыть на западный берег Березины генералу Ж-Б. Ж. Корбино с одним из эскадронов его бригады; вместе с ним переправились на плотах 400 егерей из отряда Домбровского. В то же время вся артиллерия корпуса Удино и французской императорской гвардии в числе 40 (по другим данным 48 или 56) орудий была выставлена на высотах у Студянки. Противодействовать этой сильной батарее, и обстреливать строящиеся мосты нельзя было, поскольку в отряде генерал-майора Корнилова имелась только одна конная артиллерийская рота, а французы располагали дальнобойными корпусными орудиями, расположенными на хорошей позиции. "Ядра наши едва долетали до половины реки", а огонь французских орудий "мгновенно сбил и засыпал ядрами русские пушки" [7, 8]. Попытка П.Я. Корнилова поступить так, как постфактум советовали Е.И. Чаплицу: опрокинуть горстку французов в реку контратакой не удалась; его отряд был буквально засыпан ядрами и отступил к лесу [9].


Уход Чаплица и закономерную неудачу Корнилова описал наблюдавший за событиями с левого берега Березины Леглер: "Я своими глазами видел, как по другой стороне продефилировали неприятели: 1500 человек пехоты с двумя полевыми орудиями и 800 казаков. Казалось, будто они получили приказ пропустить нас беспрепятственно, так как ни одного выстрела не последовало во все время постройки мостов. Но как только наша легкая пехота прибыла на правый берег... вдруг появился значительный казацкий отряд, сятавшийся в лесу. Однако егеря быстро сформировались и начали стрельбу, поддержанную без опасности батареями, после чего казаки поскакали обратно. Между тем начался общий переход при повтоярвшихся криках: "Да здравствует император!" [10].


Такого слабого сопротивления французы не чаяли. Они "не смели верить своим глазам. Наконец, охваченные радостью, начали хлопать в ладоши и громко кричать... Наполеон бросился наружу из главной квартиры, взглянул, увидал последние ряды колонны Чаплица, удалявшиеся и исчезавшие в лесу. И вне себя от радости он закричал: "Я обманул адмирала!" Энергии французам прибавило появление лазутчика, литовского дворянина, сообщившего о победе Шварценберга над Остен-Сакеном. Об этом было объявлено по армии; исчезновение русских войск молва приписала их движению навстречу Шварценбергу [11].


В час пополудни самоотверженными усилиями понтонеров под командованием инженер-генерала Ж.-Б. Эбле, был готов первый из двух мостов. Наполеон, постоянно находившийся при рабочих, приказал перейти через реку войскам Удино в числе 5600 человек пехоты и 1400 кавалерии. Эти войска, "проходя мимо Наполеона в величайшем порядке, приветствовали его громкими восклицаниями" [12]. Французам удалось перевезти по этому, довольно плохому мосту две пушки с зарядными фурами и несколькими патронными ящиками. За Удино пошли переправляться другие французские корпуса. Всего, по данным, собранным Ц. Ложье, боевой состав наполеоновской армии "в наличности был тогда около 32500 пехотинцев и 4060 кавалерии" [13]. Другими французскими источниками ее численность, особенно отдельных корпусов, определяется весьма различно, обычно в общих пределах 40000 человек [14]. Корнилов был принужден отступать до поляны в лесу, где мог развернуть на позиции свои 12 орудий. Там он, не желая быть отброшенным далеко от переправы, снова вступил в неравный бой. К вечеру на помощь подоспел Чаплиц, но видя большое преимущество противника, не начинал атаки. В то же время Удино послал отряд к Зембину, для занятия длинных гатей, идущих через болотистую пойму речки Гайны. Находившийся там казачий пост мог только отступить; неприятелю был открыт путь к Вильно.


Второй, более прочный мост французской переправы был готов в четыре часа пополудни, по нему пошла через реку артиллерия. Почти все 400 французских понтонеров погибли при наведении переправы и после нее от переохлаждения и болезней, но подвиг свой они совершили. Уверенные теперь в своих силах французы, понимая по пассивности русских, что их силы невелики, поздно вечером сами атаковали Чаплица, тесня его отряд обратно к Стахову. Помощи не было. По заведенным в армии адмирала суровым дисциплинарным порядкам А.Ф. Ланжерон не решился действовать неотлагательно и самостоятельно без его повеления: "Граф не мог оставить назначенный ему пост, чтобы подать помощь г. Чаплицу без разрешения главнокомандующего. Но пока посланный от Чаплица нарочный доехал до адмирала, сделавшего уже с армиею 25 верст, и пока граф Ланжерон получил повеление двинуться, чтобы содействовать г. Чаплицу, прошло уже почти сутки" [15]. Впрочем, у него было всего 8 тыс. человек, а в Борисове на другом берегу все еще в большом числе находился неприятель (вспомним слова Т. Леглера о скученности наполеоновских войск в городе; другие описания швейцарца можно понимать так, что мост через Березину был разрушен только с восточной стороны, а западная и центральная его части продолжали стоять, не давая полной гарантии от безумных попыток переправы). Следовательно, чтобы двигаться самому, надо было удостовериться, что П.В. Чичагов уже выступил обратно от Шабашевичей.


Весь этот отданный на откуп Бонапарту холодный день 14 (26) ноября, адмирал П.В. Чичагов провел у Шабашевичей. Одно за другим он получал донесения, идущие вразрез с исполненными им предположениями фельдмаршала. Взятое П.Х. Витгенштейном направление на Холопеничи указывало на маневры противника на верхней Березине; по предписание М.И. Кутузова имело больше силы [16]. Получив достоверные известия о начавшейся переправе Наполеона у Студянки, адмирал срочно отправил к М.И. Кутузову с донесением майора Храповицкого. Тот, встретившись с летучим отрядом графа А.П. Ожаровского, передал важное сообщение. Командир отряда поначалу усомнился в истинности полученных сведений (вспомним приказание главнокомандующего от 11 (23) ноября о следовании Ожаровского к Березино). Лишь убедившись в его достоверности, он послал к фельдмаршалу конногвардейского офицера Палицына. М.И. Кутузов, находившийся в Копысе за 150 километров от места событий, получил это донесение уже тогда, когда вся французская армия успела переправиться через Березину [17].


В тот же день атаман М.И. Платов подошел к Лошнице (21 километр от Борисова), генерал А.П. Ермолов к Крупкам (48 километров). П.Х. Витгенштейн был ближе всех, перейдя к Кострице (авангард у Житьково - 17 километров, а от места переправы французов и того ближе). Но утром 15 (27) ноября к переправе подошел корпус Виктора, обеспечив ее от угрозы со стороны Житьково.


Не смотря на то, что в продолжение ночи с 14 на 15 ноября мост, предназначенный для артиллерии и обозов, дважды ломался, на западный берег Березины переправились войска Нея и молодая гвардия. В час пополудни 15 ноября реку перешла старая гвардия, и Наполеон сам переехал через Березину. Следом переправились остатки корпусов Богарне, Даву и Жюно. Последним пошел Виктор, оставив для прикрытия в Борисове дивизию Партуно и бригаду Делетра. Непосредственно Студянку прикрывала пехотная дивизия Жерара, усиленная одной из бригад 26-й дивизии Данделса, и кавалерийская дивизия Фурнье.


Предпринимались чрезвычайные усилия для переправы безоружных, гражданских и отсталых, которые в огромном числе пробирались к переправе, но пропускная способность мостов была недостаточна, чтобы одновременно вести по ним войска и беженцев; при том множество обессиленных уже не хотели или не могли следовать за армией. Их в первую очередь и постигла березинская катастрофа. Боеспособные же войска, по мере переправы, сразу строились в боевой порядок фронтом к Стаховскому лесу, готовясь отражать прибывающую армию Чичагова. Всего на правой стороне Березины было построено к бою до 15 тысяч человек.


Но к Чаплицу успели подойти только два пехотных полка из корпуса Ланжерона. Поэтому нападение на французов было вновь отложено. Как выразился в своей записке о Березинской переправе командир роты конной артиллерии майор И.К. Арнольди: "Ночь прекратила бой, а утро осветило оба войска в виду одно другого и в расстоянии ближе ружейного выстрела; никто не имел охоты начинать дело: мы были для этого слишком слабы, хотя ночью подошли к нам кое-какие полки из Борисова, а французы спешили переправиться, и потому довольны были, что их не беспокоят" [18].


К вечеру 15 (27) ноября, безоружные, раненые и гражданские лица, которым позволено было взойти на мосты со своими повозками вслед за наполеоновской армией, нахлынули в таком количестве, что все свободное пространство к мостам и между противоборствующими армиями было покрыто ими.


П.Х. Витгенштейн, узнав о переправе, начатой Наполеоном вечером 14 (26) ноября [19] в этот день 15 (27) ноября намеревался идти со своей армией от Кострицы прямо к Веселову и Студянке, но прямая дорога, плохая сама по себе, оказалась непроходимой из-за сделанных Виктором засек. Вследствие этого армия направилась к Борисову. Клаузевиц, находившийся при главной квартире Витгенштейна, наоборот, считал дорогу к Веселову вполне проходимой, а решение командующего продиктованным "чрезмерной осторожностью" [20]. Впереди следовал авангард генерала Е.И. Властова. Партизанскому отряду А.Н. Сеславина и казачьему полку М.Г. Чернозубова 8-го было велено разведать Борисов и открыть связь с казачьим отрядом М.И. Платова.


Около трех часов пополудни авангард Властова вошел в соприкосновение с одной из колонн дивизии Партуно, выдвинутой к старому Борисову для обеспечения отхода к переправе. Начавшийся бой и появление на Оршинской дороге казаков Сеславина убедили Партуно в том, что он окружен русскими войсками. Невзирая на приказ Наполеона удерживать Борисов, он решился пробиваться к Студянке, не зная, что путь на Старый Борисов приведет его к столкновению со всей Двинской армией Витгенштейна. К Властову подошли и строились в боевые порядки корпуса Шейнгеля и Берга. К французам послан парламентер с требованием положить оружие.


Генерал Партуно задержал парламентера и ночью попробовал пробиться к Студянке. Несмотря на храбрость французов, которая позволила им временно овладеть мызой Старый Борисов, они были разгромлены и отброшены назад к Борисову, который уже занял Сеславин. Утром следующего дня 16 (28) ноября остатки пехотных бригад Партуно и кавалерийская бригада Делетра капитулировали. В плен попали 5 генералов, 240 офицеров и 7800 нижних чинов при трех орудиях. Выскользнуть из окружения смог только один батальон в числе 120 человек, который проселком вдоль берега Березины добрался до прикрывавших переправу войск Виктора [21].


К этому времени Чичагов, вновь прибывший с главными силами своей армии к борисовскому тет-де-пону, приказал навести понтонный мост и тем вошел в прямое сообщение как с Витгенштейном, так и с войсками Платова и Ермолова (последний ночевал со своим отрядом в 17 верстах от Борисова). Считая французов вчетверо многочисленнее Дунайской армии, он все же намеревался атаковать их, прося две дивизии у Витгенштейна. Платову и Ермолову также было назначено перейти Березину и поддержать бывшую Дунайскую армию. Витгенштейн не дал своих дивизий Чичагову, и в царской литературе этот вопрос практически не дискутировался [22]. Надо полагать, что вопреки критике со стороны более поздних, советских авторов, он поступил правильно. Адмиралу попросту негде было развернуть и применить в лесистой местности требуемые дивизии. Просеки были заняты войсками и артиллерией, часто в неимоверной давке.


Наполеон же, пользуясь каждым часом предоставленной ему отсрочки, продолжал переправлять на западный берег артиллерию, обозы и людей. Преодолевая задержки, возникающие на переправе от тесноты и беспорядка, он намеревался сохранить мосты до 17 (29) ноября. Наименее боеспособные французские и союзные части получили приказ немедленно следовать дальше через Зембин на соединение с баварским корпусом генерала Вреде, охранявшим переправу через Вилию и заготавливающим продовольствие для армии. Одновременно, обратным переводом через Березину дивизии Данделса (фактически, одной бригады, потому что вторая бригада этой дивизии с самого начала переправы оставалась на восточном берегу) были усилены прикрывающие переправу войска дивизии Жерара. Всего на восточном берегу у французов оставалось до 5 тысяч боеспособных войск при 14 орудиях, сосредоточенных на левом фланге. Правый фланг поддерживала артиллерия наполеоновской гвардии с западного берега Березины.


Западный берег, на котором было суждено разыграться главному эпизоду сражения 16 (28) ноября, был лесистый, что не позволяло русским задействовать свое преимущество в кавалерии. Зато к французской стороне лес становился редким, что позволяло изготовившимся к бою французским кавалеристам атаковать выходящие из густого леса головы слабо готовых к отпору (резервы все еще оставались стесненными в лесных просеках) колонн. Для расположения артиллерии большая часть Стаховского леса также была непригодной, пушки можно было расположить только на Борисовской дороге.


Невыгодным для наступающих было и прибрежное направление. Болотистая почва сослужила французам службу, позволив обороняться малыми силами. Их начальники свидетельствовали: "У меня под командой было 500 лошадей, впереди же меня, может быть, тысяч десять, но благодаря свойству почвы русские не могли развернуть своей линии и оказались в неприятной необходимости держаться небольшими отрядами на мощеной дороге, рискуя иначе погибнуть в болотной топи: я разумею под словом "мощеной" дорогу, покрытую деревьями, положенными одно возле другого в виде плах. Таким образом вымощены почти все дороги в России" [23].


Наполеон, расположив 17 тысяч своих войск на выгодной, труднодоступной позиции, ждал нападения. В такой диспозиции, весьма похожей на конфигурацию проигранного авангардом Чичагова Лошницкого боя, сражение грозило принять тот же малоприятный оборот.


Со стороны Стахова приказано было наступать Чаплицу, который повел свои войска четырьмя колоннами. Из них, однако, хоть какую-то дорогу перед собой имели только две: главная, что шла по борисовской дороге, и полковника Красовского, следовавшая вдоль речного берега. По причине малой ширины дороги, шедшая с главными войсками Чаплица артиллерийская рота Арнольди двигалась, до самой встречи с неприятелем, во взводной колонне, и могла поддерживать их огнем только двух орудий. В то же время "французы воспользовались небольшой площадкой с возвышенностью, образовавшейся из наносного песку, и поставили на ней батарею в три яруса, в каждом по три орудия... Условия артиллерийской борьбы были значительно в пользу французов" [24].


Дело началось в Стаховском лесу ожесточенной перестрелкой. Русские егеря теснили неприятеля, но по мере продвижения к Брилям встречали все более ожесточенное сопротивление, а при выходе из леса оказались под огнем французской артиллерии. Около 9 часов утра П.В. Чичагов послал в бой 9-ю и 18-ю пехотные дивизии под общим командованием своего начальника штаба генерал-лейтенанта И.В. Сабанеева. По мнению не названных офицеров, переданному Д.В. Давыдовым, Чичагов всю полноту командования в бою вверил Сабанееву [25]. Тот, будучи сторонником рассыпного строя, стремясь преодолеть явную невыгоду русской позиции, не видя другой возможности применить эти войска, рассыпал их в стрелках. С криками "ура!" и барабанным боем рассыпались они по лесу и начали продвигаться к опушке.


В это время Чаплиц уже вышел на открытое пространство, где был контратакован кавалерией под командованием Нея. Атака была разрушительной - неприятель разбил голову колонны и захватил до 600 пленных (по наполеоновским оценкам - даже до 2500, что, впрочем, маловероятно). Положение спас только выход из лесу двух эскадронов павлоградских гусар, бросившихся навстречу французской кавалерии. Этот эпизод дал основание французам говорить о своей победе над армией Чичагова. Затем до ночи продолжался упорный стрелковый бой: одна цепь стрелков Сабанеева сменяла другую. Как передает Т. Леглер, "Мы удивлялись неприятельским, хорошо направленным, выстрелам: лучшие стрелки не могли бы нам причинить больше вреда. Наш полк потерял в этот день, кроме двух начальников, еще 10 офицеров; другие полки потеряли еще больше офицеров, чем мы... Число оставшихся в живых в четырех швейцарских полках равнялось к вечеру 28-го числа 300 человекам из 1300" [26]. Русская артиллерия по-прежнему могла действовать огнем только двух орудий, быстро несущих урон под десятикратно более мощными залпами неприятеля. После истребления артиллерийской роты Арнольди, на этой единственной позиции были одна за другой разбиты еще три роты.


Французские потери в этом бою оказались около 5000 человек по Богдановичу [27] и 7200 по фон Хохбергу, командовавшему 2-й пехотной бригадой 26-й дивизии Данделса [28]. Если с русской стороны они были меньше, (более 2000 по Богдановичу и от 3 до 4 тысяч по Ламберту) [29], то в этом очевидна заслуга рассыпных стрелков Сабанеева. Они, однако, были тем эффективнее, чем гуще стоял лес и уязвимее там, где он был реже; ими трудно было управлять, и они не могли выйти из леса в решительную атаку. Поэтому единственно возможное в условиях Стаховского леса боевое решение Сабанеева респекта со стороны ряда русских генералов и военных историков не заслужило.


Характерный отзыв принадлежит А.Г. Щербатову, действовавшему на редколесье: "Французы дрались отчаянно. Конница их отличалась мужеством и расторопностью; действуя в лесу, весьма редком, она нанесла нам большой вред и до ночи остановила наше наступательное движение. Командовавший в сем деле наш генерал С. сделал большую ошибку, рассыпав слишком много людей в стрелки и не оставив довольно твердых масс" [30].


При этом Д.В. Давыдов и А.П. Ермолов оценивали И.В. Сабанеева как отличного генерала, карьеру которого тормозили клеветнические наветы. "Один из отличнейших офицеров здешней армии" - так охарактеризовал Сабанеева лорд Тирконнелл лорду Кэткарту [31]. Генерал Ермолов отнюдь не объявляет решение Сабанеева неверным, говоря только: "Пехотою нашею, рассыпанною в стрелках, распоряжался храбрый и отличных способностей генерал-лейтенант Сабанеев" и добавляет об обстановке: "Кавалерия, в совершенном порядке сбереженная, по причине лесистого местоположения была бесполезною, и ничтожная часть артиллерии была употреблена, расположенная в просеке леса, на почтовой дороге... Не было в лесу поляны, где бы небольшие отряды кирасир не расстраивали нашей пехоты, даже нанося урон" [32]. После разъяснения конкретной обстановки, приняв во внимание, что колонна Чаплица понесла потерь не меньше, чем рассыпные стрелки, пусть критики предложат другое решение, нежели то, которое пытался провести в жизнь генерал Сабанеев. Другое дело, что после Отечественной войны Иван Васильевич заслужил спорную общественную репутацию, участвуя в нескольких делах по пресечению революционных настроений. Поэтому он не мог положительно оцениваться ни в "декабристских" кругах, ни советской исторической школой, прощавшей "контру" только своим военно-политическим кумирам. К военным способностям генерала это не относится.


Присутствовавший на месте битвы "враждебный англосакс" лорд Тирконнелл был гораздо менее критичен к действиям русских войск Дунайской армии, чем неблагодарные русские потомки. Он отметил: "Хотя неприятель был принужден осттупить на несколько верст, однакож он удержался в лесу и занимает еще дорогу к Зембину. Потеря наша в сем деле велика; я не видал списков, но полагаю, что простирается по крайней мере до 3 т. убитыми и ранеными. Войска дрались с отменным мужеством, но они имели дело с непряителем, умевшим пользоваться местным своим положением" [33].


В действительности, как указал один из лучших тактиков Отечественной войны генерал К.О. де Ламберт, разгром Наполеона под Брилями и Студянкой обеспечивало только одно: своевременное построение русских войск в колонны на том самом месте за лесом, которое было бездарно уступлено французам [34]. Почти то же докладывал и Тирконнелл: "Я осматривал то место, где Бонапарте построил мост... и думаю, что не было возможности остановить его, потому что река проходит здесь под возвышением, на котором поставил он страшную батарею; но непременно понес бы он сильную потерю, если бы мы здесь остановились... большая часть его армии неминуемо погибла бы прежде, чем он мог пробиться" [35]. Но у П.В. Чичагова не хватало сил, чтобы одновременно надежно прикрыть броды, расположенные выше и ниже Борисова, и ключевым становился вопрос о недопущении ошибки в определении истинных намерений противника. В этой связи В.С. Норов замечал: "Надобно признаться, что непослушание Эртеля много повредило Чичагову: если б сей корпус был в его распоряжении, то, может быть, он оставил бы его или Чаплица у Студянки, и французыв не могли бы там переправиться" [36].


Если же пришлось отбивать позицию, то атаковать надо было немедленно, а не откладывать бой на сутки, держась оборонительного способа действий. В этой связи нелицеприятную оценку П.В. Чичагову дал Клаузевиц: "Из страха перед Наполеоном он не отважился поспешить с армией на помощь генералу Чаплицу, а остался в Борисове и лишь послал Чаплицу подкрепление" [37]. Нельзя, впрочем, принять эту оценку, как один из немногих клаузевицевых "ляпов". П.В. Чичагов по своему отношению к возможному прямому столкновению с Бонапартом, из русских командующих был самый бесшабашный. Достаточно указать, что он, невзирая на "страх", все же назначил атаку на главные силы переправившегося через реку врага. То, что адмирал уступил инициативу Сабанееву, тоже говорит не о трусости, а о понимании сложности задачи. Клаузевиц, по-видимому, на сей раз не очень глубоко задумывался над реальными условиями местности и возможными поворотами сражения; он смотрел на поле боя из армии П.Х. Витгенштейна, и война шла к концу. В.И. Харкевич отмечал, что руководство войсками в армии Чичагова было нецентрализованное и слабое, в бой была введена только половина армии, что "отчасти объясняется свойствами местности, до крайности затруднявшей управление войсками" [38]. Он же привел другой по-военному веский резон действий адмирала, о котором будет сказано ниже.


Выдержав атаки бывшей Дунайской армии, "В ту же ночь и 29-го утром император начал отступление. 3000 трупов покрывали наши бивуаки. Наставшие холода и недостаточная медицинская помощь доконали многих раненых" [39].


По иному, более благоприятно для русской стороны, развивался бой на восточном берегу Березины. П.Х. Витгенштейн сосредоточил против арьергарда Виктора все свои войска кроме корпуса Штейнгеля, принимавшего капитуляцию Партуно. Авангард генерала Властова опрокинул передовые посты неприятеля у селения Бычи, заняв выгодные высоты. С них открыла губительный огонь русская артиллерия, "производя ужасное поражение в отступающих войсках по низменности... Все вдруг бросились на мосты, тысячи безоружных людей открывали себе путь, сбрасывая повозки в воду. Мосты, не выдержавши напора, обрушились" [40]. "В этой суматохе погибло множество людей, раздавленных в тесноте между опрокинутыми повозками; другие, сброшенные в реку, старались спастись вплавь между льдинами" [41]. "Я сам видел людей, погруженных по плечи в воду, с побагровевшими лицами, и все погибали самым жалким образом" [42].


Защищавшие переправу наполеоновские войска дрались самоотверженно и ожесточенно. Бросалась в яростные контратаки конница Фурнье, порывы французской пехоты, пытавшейся ударить в штыки, захлебывались в крови под русским ружейным огнем. Неимоверными усилиями французам удалось удержаться до ночи, прекратившей бой, и маршал Виктор с остатками своих храбрых войск ретировался за Березину. Он уводил с собой менее половины числа людей, с которыми достиг этой реки. Наутро, при первом появлении казачьей разведки, мосты были подожжены.


Потери в деле на левом берегу Березины были значительны для обеих сторон. По донесению Витгенштейна убыль его армии за 15 и 16 ноября состояла из 800 убитых и 1200 раненых. По данным военно-ученого архива она повышается до 4000 человек всех видов потерь. По сведениям Жомини Виктор потерял от 4000 до 5000 человек. В.И. Харкевич относит такое относительно неблагоприятное соотношение к участию в бою только половины армии П.Х. Витгенштейна при выраженном стремлении с русской стороны к фронтальным атакам. Обход попытался предпринять только друг Л.Л. Беннигсена, - генерал А.Б. Фок, которому удалось поколебать французские построения, но "не видно, чтобы он в своих распоряжениях руководствовался указаниями свыше" [43]. Однако "Витгенштейн кроме дивизии Партунно забрал в плен еще од восьми до десяти тысяч отставших; кроме того, было захвачено много пушек" [44].


Общее соотношение потерь оказалось до 8000 убитых, раненых и травмированных с русской стороны против порядка 20-25 тысяч убитых, пленных, замерзших и утонувших бойцов с французской. Не меньшее число людей погибло из числа отсталых и безоружных [45]. На пике паники огромная, обезумевшая, напирающая толпа сбрасывала свои первые ряды в воду с поломанных мостов, и не могла остановиться. Многие сами бросались в реку, надеясь перейти ее по льдинам, но никому из них не удалось добраться до другого берега. Очевидцы свидетельствовали, что "Березина так переполнена трупами, лошадьми и повозками, что вышла из берегов шагов на 50-60... Одним словом, Березина стала могилой этой армии, столь блестящей восемь месяцев тому назад" [46]. "Образовался уже, так сказать, живой мост из людей и лошадей, и по ним переправлялся кто мог, как мог и насколько мог, пока сам не делался точкою опоры следующему за ним товарищу. Ночь покрыла эту мрачную картину, но в ту ночь сильный мороз прозрачным саваном одел влажную могилу несчастных утопленников" [47].


В.И. Харкевич и Д.П. Бутурлин оценивают потери наполеоновской армии в 30000 человек, но исходя из ее завышенной численности в 45000 (Харкевич) и 80000 человек (Бутурлин) [48, 49]. При этом следует согласиться с Бутурлиным, что потери были тем чувствительнее, что наиболее понесены были корпусами маршалов Удино и Виктора, до этого еще сохранявшими порядок. Оценки, даваемые по горячим следам боев были ниже: "не менее 15 тысяч человек собственно военного звания и множество людей разных наций, состояний и ремесел" [50]. Картины повсюду были страшные, русские солдаты, особенно из армии П.В. Чичагова, не щадили никого и "дрались с наивеличайшим остервенением" [51]. "Я не могу найти слов, чтобы описать ужасную картину, которую сегодня видел при переправе через реку, - писал Тирконнелл, - Сэр Р. Вильсон сообщил мне описание ужасов, сопровождавших отступление французской армии, но картина, которую я видел здесь, превосходит мое понятие [52]. В дальнейшем, в потерявшей последние физические силы наполеоновской армии была огромная смертность на переходах от Зембина к Вильно. Уже через три дня по данным Ж. Шамбрэ она считала в своих рядах всего 8800 бойцов.


В 10 часов утра 17 (29) ноября Наполеон, оставляя за собой тысячи трупов, хаос и муки, вступил в открытое для него Зембинское дефиле. П.В. Чичагов, известившись о его отступлении, двинулся вперед и "собрал на пути 7 брошенных пушек и 3000 усталых неприятелей". Адмирал, зная о трудности прохождения по дефиле кавалерии (накануне он уже отряжал туда крупный отряд генерал-майора С.Н. Ланского с 20 эскадронами и одним казачьим полком), удовольствовался тем, что послал для неотложного преследования французов авангард под командованием Е.И. Чаплица. Истребленные неприятелем мосты на Гайне и в окрестных болотах не стали для него препятствием, и Чаплиц "преследовал вражеский арьергард до корчмы Кабинской-Рудни, где и остановился ночевать, отбив у неприятеля одну пушку и более 200 человек пленных, в том числе одного генерала" [53]. Так Е.И. Чаплиц на практике опроверг мнение М.И. Кутузова, А.И. Михайловского-Данилевского и прочих историков того же направления, подтвердив правоту Д.В. Давыдова и А.П. Ермолова.


Если Чичагову достались лишь несколько пушек и пленные, не успевшие отойти от Стаховского леса, то добыча Витгенштейна была огромна. Помимо брошенных врагом пушек, "пространство почти на квадратную версту было уставлено экипажами, фурами, повозками, между которыми. Среди награбленной добычи, лежали кучи тел, ползали раненые и умирающие, бродили голодные, полузамерзшие неприятели. При стуже в 20 градусов положение этих несчастных, и в особенности скитавшихся с ними женщин и детей, было ужасно. Среди множества предметов роскоши, вывезенных неприятелями из Москвы, мужчины и женщины, едва покрытые грязными рубищами, просили у наших солдат как милости, - куска хлеба..." Чрезвычайная добыча "была отдана солдатам и ратникам, за исключением церковных вещей, отправленных по распоряжению графа Витгенштейна, к главнокомандующему в Москву" [54].


Думается, в этом великодушном решении Витгенштейн руководствовался не только желанием получить признательность своего войска; розданное солдатам затем могло быть дешево выкуплено и обращено на личное обогащение немногих генералов и штабных офицеров, в то время как оприходованное в качестве трофеев пришлось бы сдать в казну. Отдельные лица несказанно обогатились; были среди них как выкупавшие сокровища у солдат и ратников, так и имевшие возможность вести поиски на месте сражения. Г.У. Роос вспоминает о майоре, получившем приказание расчистить реку Березину в районе переправы: "Он нашел в сундуках, ящиках и т.д. серебро сплющенное в виде кубов различной величины и веса, золото, драгоценные камни и много красивого и полезного... Он не пожалел всего этого и для своей команды" [55].


Полное изъятие награбленных ценностей было для захватчиков наименьшим и справедливейшим из всех их несчастий. Французы уже в третий раз по ходу своего отступления из России оказались без необходимых продовольственных и вещевых запасов: практически ничего не удалось переправить через Березину из привнесенного с собой корпусами Удино, Виктора, Оршинским и Могилевским гарнизонами, да и остатки собственного обоза были начисто потеряны. Чрезвычайно истощенная армия отступала по пути, на котором она не могла поправить свое снабжение до самой Вильны, а достигнув города, была слишком слаба, чтобы отстоять от преследующих русских войск его запасы. Это была дорога смерти, хуже и безнадежнее, чем от Красного или Вязьмы. Впечатляющий тактический успех Бонапарта не спас остатков его армии.


Как указал Н.А. Окунев, "По переходе через Березину, можно почитать войну 1812 года конченною; ибо изнеможенные остатки французской армии принуждены были пещись единственно о скорейшем отступлении...каждый из составляющих ее пекся только о личном своем спасении, скорейшим уходом за границу" [56].


Вместе с тем, подчеркивая двойственность результатов сражения, он отметил: "Переправа через Березину, которая должна была погребсти почти всю французскую армию в болотах сей реки, совершилась, и не более стоила неприятелю, как 25 пушек и 28000 убитых, пленных и потонувших. Потеря сия чрезвычайна для армии, в которой не было и 40000 человек; но она ничтожна в сравнении с теми трофеями, кои должны были впасть в наши руки. Главнейшие лица, кроме генерала Партуно, ушли от участи, которая, казалось, их ожидала, и от коей они спаслись как бы чудом... [57].


"Ожидания императора Александра не осуществились, потому что врагам не преградили обратного пути, не истребили их до последнего человека, как приказывал государь, и не схвачен был сам Наполеон", - вторит ему А.И. Михайловский-Данилевский [58]. Такую же оценку давали со стороны протиника: "Будь мы на их месте, перехода не последовало бы. Одним словом, мы спаслись сверх всякого ожидания" [59], и несть подобным оценкам современников числа.


Вновь воспалился невежественный ура-патриотизм, в адрес П.В. Чичагова зазвучали те же дикарские обвинения, как против М.Б. Барклая де Толли. Больше всего домыслов было в далекой от места событий главной русской армии: "Узнав обстоятельно о переправе Наполеона, не только низшие офицеры, но даже некоторые генералы говорили, что Чичагов действовал как будто по предписаниям Наполеона. Негодованию не было пределов. Солдаты же решили по своему: что Чичагов изменник и пропустил французов, что его подкупил Наполеон, и даже определили, сколько дал бочонков золота. Офицеры, конечно, не верили такому вздору" [60]. Общественное негодование на Чичагова начало жить своей собственной жизнью, распространяясь среди патриотично настроенных лиц, ровным счетом ничего не знающих и не желавших понимать о событиях на Березине. Как вспоминал Ф.Ф. Вигель, "все состояния подозревали его в измене, снисходительнейшие кляли его неискусство, и Крылов написал басню о пирожнике, который берется шить сапоги, т.е. о моряке, начальствующем над сухопутным войском" [61]. Эту примитивную точку зрения восприняло большинство русских историков, включая современных, но не сам Ф.Ф. Вигель, знакомый с возражениями А.П. Ермолова и Д.В. Давыдова.


Вне критики остались М.И. Кутузов и П.Х. Витгенштейн, не по какому-то реальному разбору замыслов и дел их, но как полководцы, успевшие составить себе положительное реноме. К тому же, события на Березине праздновались в Петербурге как "одержанная победа генералом от кавалерии графом Витгенштейном над французскою армиею под местечком Студенцом" [62], т.к. он один по результатам действий мог предъявить в большом числе захваченные пушки, трофеи и пленных, включая генералов. Впоследствии, чем больше вопросов открывалось к главнокомандующему М.И. Кутузову, тем чаще ортодоксальные историки, "восполняя пробел", позволяли себе критику в отношении командующего Двинской армией, в советское время постыдно дошедшую до бездоказательных германофобских и личных выпадов.


Таким образом, с военно-политической точки зрения, несмотря на чрезвычайные потери, понесенные Наполеоном, переправа "справедливо считалась в глазах людей 1812 года таким событием, которое, не оправдав наших надежд, делает более чести побежденному, нежели победителям" [63]; "событие не соответствовало надеждам, которые движение второстепенных армий российских на сообщения неприятеля внушало россиянам" [64]. По примеру М.И. Богдановича и Д.П. Бутурлина, которым принадлежат приведенные слова, остается исследовать, кому и каким субъективным и объективным причинам должна быть приписана неудача общего плана действий русских армий, предписывавшего "Наполеона с главными его силами искоренить до последнего". Многие факты и действия ряда лиц, имеющие непосредственное к этому отношение, уже были упомянуты и рассмотрены выше, позволяя ориентироваться среди высказанных за два века мнениях. Но многие другие - нет. Своим обилием они окончательно загромоздили бы и без того сложное повествование. Теперь необходимо добавить недостающую часть картины.


1. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 1. П.Я. Корнилов. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 4.

2. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 106.

3. Там же. С. 107-108.

4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 190-192.

5. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 109-110.

6. Подробный журнал исходящих бумаг собственной канцелярии главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского // Труды Московского отдела императорского русского военно-исторического общества. Т. 2. Материалы по Отечественной войне. М.: Тип. Штаба Московского военного округа, 1912. С. 178.

7. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 1. П.Я. Корнилов. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 4-5.

8. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 204.

9. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 264.

10. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 240.

11. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 181-182.

12. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 265.

13. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 327.

14. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 180.

15. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 204.

16. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 150-152.

17. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 266-267.

18. Там же. С. 270.

19. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 261-262.

20. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 192.

21. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 272-273.

22. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 179-180.

23. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 3. Отступление. М.: "Задруга", 1912. С. 211.

24. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 183.

25. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 107.

26. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 244.

27. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 277.

28. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 3. Отступление. М.: "Задруга", 1912. С. 224.

29. Из воспоминаний графа К.О. Ламберта // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 73.

30. Из записок кн. А.Г. Щербатова // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 57-58.

31. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 253. С. 354.

32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 252. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 145.

33. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 249. С. 347.

34. Из воспоминаний графа К.О. Ламберта // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 70, 73-74.

35. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 249. С. 348.

36. Норов В.С. Записки о походах 1812 и 1813 годов. От Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч.1. СПб.: Тип. Конрада Вингебера, 1834. С. 103.

37. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 192.

38. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 194-195.

39. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 246.

40. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 252-253. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 145-146.

41. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 278.

42. Бургонь А.-Ж. Пожар Москвы и отступление французов. 1812 год. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1898. С. 286.

43. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 192, 195-196.

44. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 193.

45. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам Т. 3.. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 285.

46. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 3. Отступление. М.: "Задруга", 1912. С. 210.

47. Фаленберг П.И. Из записок Петра Ивановича Фаленберга // Русский Архив. 1877. N 10. С. 204-205.

48. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 201.

49. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 277.

50. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 253. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 146.

51. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 502.

52. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 249. С. 349.

53. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 273-274.

54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 283-284.

55. Роос Г.У. С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 года. СПб.: Тип. "Луч", 1912. С. 156.

56. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 256-257.

57. Там же.

58. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 185-186.

59. Леглер Т. Записки Томаса Леглера о походе 1812 года // Русский Архив. 1907. N 2. С. 245.

60. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 157-158.

61. Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 2. М.: "Круг", 1928. С. 28.

62. Камер-фурьерский церемониальный журнал 1812 года (июль-декабрь) СПб.: 1911. С. 658-659.

63. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 289.

64. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 285-286.


10.4. К вопросу о том, кто, как и зачем выпустил Бонапарта из России.


Вследствие каких действительных причин могла сложиться выгодная для Наполеона ситуация, позволившая ему избежать сокрушительного и полнейшего поражения, идут споры по сегодняшний день. В российской историографии доныне господствует точка зрения о невозможности осуществления и дефектности петербургского плана Александра I, дополняемая однобоким разбором ошибок П.В. Чичагова, с самого начала ставшего "козлом отпущения"; благо непорочный М.И. Кутузов сам указал на адмирала своим непогрешимым перстом. Вспомогательным "мальчиком для битья" за допущенные ошибки привлекается П.Х. Витгенштейн, а иногда - даже находившийся далеко в Петербурге император Александр. В советское время эта точка зрения стала канонической, а противоречащие ей факты и мнения крупных участников Отечественной войны вроде А.П. Ермолова, подверглись для широкой общественности умолчанию, а в научной среде, - бездоказательному отрицанию.


Составителями базового источника, - сборника документов и материалов М.И. Кутузова под редакцией Л.Г. Бескровного, план Александра без объяснений объявлялся "типично Бюловской схемой". В противовес ему утверждалось о наличии какого-то лучшего, принадлежащего М.И. Кутузову "плана окружения и разгрома армии Наполеона всеми силами" от сообщения которого Чичагову и Витгенштейну полководец воздерживался [1], при полном отсутствии анализа и сопоставления собранных самими же составителями документов и материалов. Разумеется, ничего не объяснялось общественности, почему этот "лучший план" так же очевидно провалился, как и критикуемый петербургский. Если какие-то документы явно не укладывались в избранную схему, их просто не публиковали как малозначительные. Творения всех остальных советских и постсоветских ортодоксальных (вождистских) историков, в каком порядке и составе сию когорту не перечисляй, находятся в рамках той же самой позиции, или недалеко от нее ушли.


В упомянутом сборнике документов содержится цитата, которую можно считать основой, отправной точкой для этой группы "исследований", в которой излагается пресловутый кутузовский план: "Поставив задачу Чичагову выйти на Березину к Борисову, чтобы занять "отрядом дефилею при Зембине, в коей удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля" (ЦГВИА, ф. ВУА, д. 3518, ч. II, л. 614), Кутузов приказал Витгенштейну идти на соединение с Чичаговым, чтобы не допустить отхода армии Наполеона севернее Борисова. Главная же армия должна была исключить обход Борисова с юга. Распоряжения Кутузова обеспечивали стратегическое окружение Наполеона... Из-за грубых ошибок Чичагова, медлительности и нерешительности Витгенштейна стратегическое окружение не перешло в тактическое" [2].


О грубом несоответствии действительности этих утверждений, внимательно рассматривая карту, содержание документов и проверяя даты их оборота по событиям и мемуарам современников, мы уже многое знаем. Во-первых, не Кутузов, а император Александр поставил Чичагову задачу выйти к Борисову. Во-вторых, не могла главная армия исключить обход Борисова с юга, находясь в 150 км позади, в Копысе, и лишь к исходу дня 16 ноября рассчитывая прибыть в район села Сомры. Поэтому речь может идти только о продолжении параллельного преследования Кутузовым предположительно уклоняющегося на юг Наполеона, но отнюдь не о каком-то новом или улучшенном кутузовском плане "окружения и разгрома". В-третьих, распоряжения М.И. Кутузова касательно занятия Зембинского дефиле и движения Витгенштейна к Борисову последовали лишь 13 ноября, то есть тогда, когда их исполнение было уже невозможно (Наполеон утром 14-го начал переправу и отрезал Чичагова от важного дефиле, а распоряжения главкома еще не пришли). Эти предписания поначалу представляли собой лишь расширительные (страховочные) замечания к прежнему, ошибочному кутузовскому соображению действий, а потому продолжали требовать от Чичагова растяжения его небольших сил, указывая адмиралу на самые отдаленные от центра его борисовской позиции фланги.


Не кто иной, как сам Михаил Илларионович ошибочно считал главным южное направление, и с высоты своего руководящего положения навязывал это мнение Чичагову и Эртелю. В итоге получилось то, что получилось: отклонение Дунайской армии на юг и нахождение при входе в Зембинское дефиле незначительного отряда генерала Чаплица, отступившего, дабы избежать своего полного уничтожения. Лишь 15 ноября и после этой даты, когда было уже трижды поздно, и на повестку дня стал вопрос "кто виноват?", указанные распоряжения Кутузова стали преподноситься как главные, а прежние ошибочные и вредоносные - замалчиваться. Равно как сам Михаил Илларионович ориентировал Витгенштейна на неотступное следование за Виктором, облегчив французскому маршалу возможность провести успешный обманный маневр, уведя Витгенштейна к Холопеничам, и занять позицию прикрытия у переправы.


Все клонится к тому, что роль главнокомандующего М.И. Кутузова в провале Березинской операции нельзя исключать из комплекса причин, а его ошибки занимают среди них одно из первых мест. Но все эти тщательно упрятываемые идеологами и сказочниками от военной истории кутузовские ошибки, как бы неразумно они не выглядели с точки зрения правильной военной науки, лишены значения, если неисполним был указанный из Петербурга план. В самом деле: нельзя же, к примеру, порицать человека за то, что он разбил тарелку, и до того не годную, предназначенную на выброс. Поэтому необходимо подробнее рассмотреть исполнимость Александровского (петербургского) плана окружения и уничтожения Наполеона, такой ли уж он был "бюловский"? Только после этого, завершая изучение, чьими приказами и распоряжениями провалилось его исполнение в финальной стадии; соотнося действия командующих армиями с военным законодательством Российской империи; рассматривая, как переваливалась друг на друга ответственность и заметались следы, можно дать окончательную оценку факторам субъективным. В заключение можно будет предположить, чем же фактически руководствовался М.И. Кутузов, когда никаких объективных данных о том, что у него был собственный военный план "окружения и разгрома Наполеона", не имеется, но наличие у фельдмаршала определенной, весьма последовательно и строптиво проводимой стратегической и тактической линии отрицать нельзя.


Почин критике Александровского плана положил Д.П. Бутурлин, заявив: "Если б предначертание сие могло быть исполнено во всем его пространстве, то совершенное истребление Главной армии Наполеона неоспоримо сделалось бы неизбежным. Но по несчастию невозможно было столько усилить российские армии, как означено в предположении; а от того естественно последовало, что сии разные армии не в состоянии были совершенно выполнить предоставленного каждой из них поручения". "Вместо громады 120000 воинов, долженствовавших быть в готовности соединиться на реке Березине, в обеих армиях, адмирала Чичагова и генерала графа Витгенштейна, вместе взятых, состояло не более 75000 человек под ружьем. К тому же сии две армии находились не в довольно тесной связи между собою". В главной же армии Кутузова, по сведениям Д.П. Бутурлина "состояло тогда налицо не более 45000 человек" [3].


Нетрудно, однако же, видеть, что этот главный довод Бутурлина неоснователен. При Березине Бонапарт не располагал и 40000 войск со сниженной боеспособностью, в то время как Дмитрий Петрович неправильно исчисляет его силы в 80000. То есть, наличных русских сил для выполнения задачи хватало. Как сказал Богданович, "Нельзя не сознаться в том, что мы имели достаточно войск для преграждения пути Наполеону" [4]. Гораздо важнее указание Бутурлина о том, что авторы петербургского плана не учли тот факт, что, стремясь переправиться через Березину, французские войска будут располагать хорошей и короткой дорожной сетью, а русские, если замыслят маневр или обход, будут вынуждены обходить неприятеля очень далеко [5]. Ярчайшим примером справедливости этого соображения является то, как попытка продолжения параллельного преследования Наполеона с юга увела М.И. Кутузова к Копысю и дальше "к черту на кулички". Другим примером - эффективность маневрирования Виктора перед Витгенштейном.


Авторы плана, бесспорно, увлеклись красивыми березинскими дефиле, мало думая, как маневрировать русским армиям против втягивающихся в эти дефиле Наполеона. Поэтому узким местом плана был не недостаток войск вообще (120000 солдат на таком изобилующем узостями театре не могло требоваться), а отсутствие тактических разъяснений и недостаточная численность армии адмирала П.В. Чичагова. Она оказалась самой малой из трех идущих друг другу навстречу армий, в то время как на нее была возложена главная задача кузнечной наковальни, о которую расшибется Бонапарт под ударами молота Кутузова и молотка Витгенштейна. Удивительно, что ни М.И. Кутузову не было послано жестких предписаний способствовать увеличению ее состава, ни сам Михаил Илларионович не обнаружил такого понимания, вместо правильных действий занимаясь растлением и без того не храброго Ф.Ф. Эртеля.


Однако эта погрешность петербургского плана и выявляющий ее дополнительный довод Бутурлина недостаточны для его провала. Ибо, если бы П.В. Чичагов не ошибся, Бонапарт никуда бы не делся. Позиция адмирала за Березиной была очень хороша, в 75000 войск он не нуждался. При верном определении места переправы, менее чем 20000 изготовившихся русских солдат с артиллерией (т.е. столько, сколько построил на реальной местности Наполеон 15-16 ноября, и сколькими сумел атаковать его в те дни адмирал, а больше местность применить не позволяла) легко бы воспрепятствовали переправе. У П.В. Чичагова еще остался бы целый корпус на маневрирование и прикрытие собственных флангов. Русские армии подошли друг к другу и сносились между собой в течение 48 часов, а обход за такое время, как уже отмечено, был нереален. Если бы Михаил Илларионович не ослабил преследование противника по пятам, и вовремя ориентировал Витгенштейна, Бонапарта с его армией расплющили бы о Березину, и ей не осталось бы ничего, кроме как сдаться или разбежаться.


Даже если бы фельдмаршал не менял своего, известного нам образа мыслей и действий, но своевременно послал адмиралу необходимые тактические разъяснения (что было его прямой обязанностью как главнокомандующего, к тому же возложенной на него императорским планом), Наполеон не пробился бы через армию П.В. Чичагова. Удосужься Михаил Илларионович исполнить это вместо распространения фанфар о своих победах и рассуждений об отдаленности и пассивности Дунайской армии, не случилось бы уже самой первой неприятности с авангардом П.П. Палена. И мы снова возвращаемся к персональным действиям П.В. Чичагова и М.И. Кутузова, плохо исполнивших предначертанное, как к главной причине относительного успеха Наполеона. П.Х. Витгенштейна из виновников приходится исключить, ибо он пунктуально исполнял полученные им распоряжения фельдмаршала, и посему не мог прибыть к Студянке без опоздания.


Известный апологет М.И. Кутузова, А.И. Михайловский-Данилевский, в своем осторожном (нельзя было грубо порицать царя) скепсисе к Петербургскому плану пошел дальше, утверждая, что далеко разнесенные и разобщенные русские армии вообще не могли выполнить предначертание этого плана, и в результате "Дунайская армия так долго простояла у Бреста, что сколько ни ускоряла после марша от Буга к Борисову, но все не могла поспеть вовремя на Березину", а вследствие этого не получилось должного взаимодействия с П.Х. Витгенштейном [6]. Для опровержения этого суждения не нужны дополнительные ссылки на литературу. Выше по тексту достаточно показано, что армия П.В. Чичагова на Березину до подхода отступающего Наполеона прибыть успела. Достаточно близко подошел к Березине и П.Х. Витгенштейн; он подошел бы еще ближе, не ограничивай М.И. Кутузов его задачу преследованием корпуса Виктора. Что же касается самого Михаила Илларионовича, то только и остается отговариваться тем, что он не мог преследовать Наполеона, пока в тылу у него был Ней [7], с которым вполне могли справиться один из корпусов главной русской армии и казаки, да преувеличивать расстройство войск от длительных маршей и морозов. Конечно, трудности были, но отнюдь не такие, каким подвергался противник.


По этой весьма прозрачной причине, не склонный к политизированной и льстивой болтовне Н.А. Окунев занял более осторожную позицию, указывая на трудности не сближения, но информационного сообщения между собой русских армий, которые сохранялись вплоть до кризиса 12-14 ноября: "В сие время никак не могло быть того соотношения, которое бы давало живость, столь необходимую в больших военных действиях, между адмиралом Чичаговым и графом Витгенштейном; ни же между сим последним и фельдмаршалом Кутузовым... Действительно, если б соотношение между тремя российскими полководцами давало им средство впредь согласить их движения, то без сомнения совокупное нападение с трех сторон представило бы опыт злополучия (для французов) столь же совершенного как примечательного; и может быть войны 1813 года уже бы и не было" [8].


Однако и к этому суждению надо отнестись с подозрительностью. Во-первых, сам же Н.А. Окунев убедительно показал, что общая стратегическая обстановка диктовала очень ограниченный, практически безвариантный набор решений, в чем с ним был согласны Д.П. Бутурлин и К. фон Клаузевиц. Вследствие освобождения 26 октября (7 ноября) Витебска отрядом генерала Гарпе "все запасы, собранные французами в Витебске были потеряны, что почти предрешало направление отступления великой армии на Минск" [9]. В ожидании, когда в длинных днепровско-березинских дефиле появится и попытается дебушировать из них Бонапарт, не требовалось большой коммуникационной живости; больше нужны были хорошая разведка и тактическая грамотность, при условии каковых двухсуточного, и даже более долгого срока пересылки сообщений русским командующим вполне хватало. К тому же мы теперь знаем, что предписание М.И. Кутузова успело вовремя дойти до П.В. Чичагова, но было тактически бессодержательным и стратегически ошибочным, подтолкнув адмирала на ложный путь действий.


Михаил Илларионович мог сократить время сношений и повысить содержательность своих распоряжений, если бы внимательно следил за арьергардами Наполеона и вовремя подался вперед; но к этому решению он пришел только 22 ноября, вознамерившись "лично приблизиться к второстепенным армиям своим, по стечению обстоятельств сделавшихся главными действующими" [10]. В решающие же дни он оставался далеко от места событий, да к тому же умудрился навести анархию в отправке от себя предписаний и сообщений. В чем она состояла, доподлинно уже неизвестно. Как упоминалось выше, Д.В. Давыдов, а также А.П. Ермолов, упрекали Кутузова, что он подписывал свои предписания датами, далекими от реального времени их отправки. Д.П. Бутурлин упоминает, что "Фельдмаршал Кутузов, разчислив, что наставления, посланные к адмиралу Чичагову, не могут прийти к нему вовремя, дал всем командующим армиями приказание производить все действия пятью днями позже, нежели как предписано" [11]. Самому русскому императору Кутузов писал о том, что числа будет выставлять на исходящих бумагах "пятью днями вперед" [12], а потом стал это делать и вовсе приблизительно! Если это способ достичь взаимодействия, - то вся тысячелетняя военная наука - не более чем дом сумасшедших; зато для покрытия каких-то оплошностей и махинаций такая метода великолепна.


В общем, подтвержденный и достаточно своевременный приход в армию П.В. Чичагова извещений от П.Х. Витгенштейна и предписания главнокомандующего М.И. Кутузова о дальнейших действиях, вкупе с незадействованными возможностями для улучшения прохождения и точности понимания сообщений, не позволяет считать плохое качество пересылок между русскими армиями главным фактором березинской неудачи. Собственно, к такому выводу пришел русский военный теоретик А.А. Свечин: "несмотря на такие трудности руководства в ту эпоху операцией по внешним линиям, когда проходило до 28 дней от момента события до получения реагирующего на него приказа, Березинская операция, намеченная сразу в магистральных чертах и основанная на верных предпосылках... получила плавное течение" [13].


Таким образом, наличных сил, как и средств к их правильному взаимодействию, хватало. Русские армии заняли позиции, годные для исполнения финальной части плана. Все течение войны было таково, что петербургский план должен был увенчаться успехом. И это было отмечено как современниками, так и военными историками. Клаузевиц отметил, что в момент выступления из Орши Наполеону "до переправы оставалось еще 18 миль", а "оба русских корпуса, намеревавшихся преградить ей переправу... находились в Чашниках и Борисове на расстоянии около 12 миль друг от друга". Оценивая местность, расположение, численность и состояние противоборствующих армий, он делает вывод: "Никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле. Березина, берега которой сплошь покрыты частью болотами, частью густым лесом, лишь в немногих пунктах представляет возможность переправы и продолжения марша после нее... У неприятеля было всего лишь 30000 человек... 40000 безоружных, отбившихся от своих частей, наконец, голод, болезни и полное истощение всех моральных и физических сил" По мнению Клаузевица, это было "наихудшее положение, в каком находился какой-либо полководец" [14].


Д.В. Давыдов сказал: "Хотя успех и не увенчал этого достойного удивления плана, однакож не увенчал по обстоятельствам, совершенно не зависящим от сочинителей, которые при составлении его, обнаружили необыкновенную дальновидность и прозорливость. Они могли утешить себя мыслию, что история представляет немало примеров тому, что самые превосходные предначертания не были приведены в исполнение лишь вследствие ничтожнейших обстоятельств" [15].


В.И. Харкевич считал, что "по смелости и правильности идеи, вложенной в основании плана, по силам, назначенным для его выполнения, и, наконец, по выбору стратегической позиции для армий, направляемых в тыл Наполеону, план императора Александра вполне соответствовал обстановке и обещал самые решительные результаты" [16].


По мнению А.А. Свечина "Березинская операция представляет величайшее дерзание русской стратегической мысли. Полууспех явился в результате тактических ошибок, но не стратегических недостатков смелого замысла... Березинская операция...являлась прекрасным опровержением наполеоновских замыслов, оторвавшихся от реальных возможностей" [17]. Втройне досадно, что российская военно-историческая наука, увлеченная шаманством вокруг неимоверно раздутой фигуры М.И. Кутузова, не очень-то искала настоящего автора или авторов петербургского плана, этих великих русских стратегов, вопрос о личности которых до настоящего времени является дискуссионным и лишенным веских подтверждений.


По ряду признаков петербургский план восходит к генералам М.Б. Барклаю де Толли, К.И. Опперману и генерал-адъютанту П.М. Волконскому 1-му. По изложению Н.П. Глиноецкого, весной 1811 года "военный министр Барклай де Толли указал князю Волконскому, что внимание офицеров, производящих рекогносцировки, должно быть особенно обращено на окрестности Вильны, Свенцян, Колтынян, и на пути оттуда к Десне, а на южном театре войны, на пространство между Луцком, Дубно, Пинском до Березины и Днепра; вследствие того, новые партии офицеров были командированы в эти местности". Общая сводка этих рекогносцировок была "возложена на заведывавшего военно-топографическим депо генерала Оппермана и на состоящего при нем флигель-адъютанта, инженер-полковника Барклая де Толли". Непосредственно курировал эту работу П.М. Волконский [18]. Имеются воспоминания Н.Д. Дурново о том, как он весь август 1812 года корпел в Главном штабе в Петербурге за черчением военной карты Смоленской губернии, в то время как его коллеги составляли другие карты. Как раз в начале сентября 1812 года, перед тем как к М.И. Кутузову был послан с царским военным планом флигель-адъютант А.И. Чернышев, эти карты отправлялись в войска [19]. Без указанных рекогносцировок и кропотливой их обработки в годные для вождения войск карты, проводимой под руководством узкого круга лиц, невозможно было разработать исполнимый план окружения наполеоновских войск на Березине. Мы так же начинаем догадываться, почему к М.И. Кутузову был командирован так упорно им игнорируемый инженер-генерал К.И. Опперман.


Итак, петербургский стратегический план базировался на серьезных рекогносцировках и был исполним. Его недостатки были исправимы, если бы главнокомандующий М.И. Кутузов в полном объеме реализовал свои права и выполнил свои обязанности, установленные "Учреждением для управления Большой действующей армии" и военным планом императора Александра I. Однако он не собирался работать за Чичагова и Витгенштейна, а потому не подумал о том, что Дунайская армия, долго воевавшая (в том числе под его началом) далеко на юге в степных и всхолмленно-кустарниковых условиях, не имеет опыта ведения войны в частично заболоченных лесах и узких лесных просеках. Никаких тактических инструкций на этот счет ее штабу прислано не было. Вместе с тем петербургский план, зияя тактическими пробелами, так и не восполненными штабом фельдмаршала, по меткому замечанию В.И. Харкевича, "не ограничивался постановкой отдельным начальникам общих целей, а входил в подробные указания относительно самих способов выполнения", и эти "указания предписывались к непременному и точному исполнению... Хотя император Александр в письме, отправленном адмиралу Чичагову одновременно с посылкой Чернышева к Кутузову, и писал адмиралу: "я вовсе не предполагаю, чтобы все могло быть исполнено с буквальною точностью; это только основа, и ваше собственное благоразумие вам укажет, как следует действовать", но, во-первых, разъяснение было сделано одному только Чичагову, а, во-вторых, оно лишь отчасти ослабляло впечатление" [20].


В этих условиях требование петербургского плана занять "Борисов, где должно укрепить сильный лагерь, занимая и далее лес и дефилеи по дороге от Борисова до Бобра и укрепляя по дороге сей все способные к тому места так, чтобы на возвратном пути главной неприятельской армии... тут на каждом шагу могло быть производимо сильное сопротивление" [21], не подкрепленное должными тактическими разъяснениями, но которое адмирал постарался выполнить буквально, а потому поспешно перешел в Борисов, и, расхоложенный победными реляциями Кутузова, направил слабый авангард Палена к Лошнице, сыграло дурную роль.


Вот тут-то мы снова вплотную переходим к рассмотрению действий и предписаний главнокомандующего М.И. Кутузова. Как считает В.И. Харкевич, "было еще одно обстоятельство, неблагоприятное для успешного выполнения плана. План принадлежал не главнокомандующему - Кутузову, а был препровожден свыше. Фельдмаршал не сделал никаких возражений против плана и немедленно отправил повеления по принадлежности, но, по-видимому, он не вполне верил в возможность осуществления плана. По крайней мере в донесении императору о принятии плана к исполнению он высказывал, что "отдаленные диверсии от главного действия войны не могут иметь такого влияния как ближние", и предусматривал возможность препятствий "в подробном исполнении плана, данного адмиралу Чичагову". Далее В.И. Харкевич пишет: "С началом отступательного движения французской армии Кутузов ставил себе более скромную цель и неуклонно стремился к ней до самого конца войны - избегая решительного боя и сохранив по возможности собственные войска от потерь, постепенно ослабить французскую армию и довести ее до полного разрушения. Он остался верен этой основной идее" и после сражения под Красным, когда сильное расстройство французской армии стало для него уже совершившимся фактом" [22].


Действительно, внимательное чтение опасливых возражений М.И. Кутузова от 10 сентября 1812 года показывает, что он всецело находился в рамках воззрений, приведших его через месяц к оформлению идеи параллельного преследования наполеоновской армии, которую и надо считать подлинным кутузовским "планом", ведущим к выпровождению, но никак не уничтожению Наполеона: "все однако же не должен он (Чичагов) терять из виду перейти на неприятельскую операционную линию, или соображаясь с армиею графа Витгенштейна, или сколь можно скорее приближиться к окрестностям Могилева". Сим заботливее сделается положение главных неприятельских сил и тем скорее вынужденным он будет оставить сердце России" [23].


Идею параллельного преследования можно считать своеобразным пассивным планом, но нетрудно заметить, что по способам и средствам исполнения она входит в глубочайшее противоречие с активным планом Александра I, требовавшим соединения сил русских армий в одном оперативном районе для окружения и уничтожения захватчиков. В это же самое время кутузовская идея такого соединения не предусматривала и даже требовала "эскортного" разведения русских сил, идущих лишь в необходимом приближении к Наполеону и оказывающих на него лишь достаточное давление. Это упрямый фельдмаршал и делал, продолжая вводить в заблуждение своего императора и других командующих россказнями о неуклонном исполнении петербургского плана. План же этот ставил командующих в зависимость от двуличного интригана: "ожидать должно, что произойдет в главных армиях, и по тем происшествиям в свое время без дальнейших наставлений оставлены не будете" (!)


Вот и дождались, когда главная армия М.И. Кутузова, избегая генерального сражения, потопала в очередной (уже третий после движений на Вязьму и к Красному через Ельню) эскортный обход на юг. Указания от фельдмаршала последовали разбалансированные и ложные, но даже простого прямого предупреждения П.В. Чичагову об угрозе со стороны Бонапарта, которого он отпустил от себя далеко вперед, не случилось. Последнее более чем странно и даже подло, учитывая тот факт, что Михаил Илларионович не мог не знать: от Павла Васильевича требуют не только занятие Борисова, но выход вперед к Бобру! Это предписывалось доведенным до всех, принятым и обязательным для исполнения военным планом! По данным причинам следует не просто согласиться с В.И. Харкевичем о дестабилизирующей роли М.И. Кутузова, но прямо назвать действия его светлости главной причиной неудовлетворительного исполнения петербургского военного плана, а его самого - соучастником поражений П.П. Палена под Лошницей и П.В. Чичагова под Стаховом, что позволило уйти Наполеону.


Вывод далеко не новый. В частности, И.П. Липранди, также как Д.В. Давыдов и В.И. Харкевич, называет петербургский план "мудро соображенным", а о причинах его неисполнения прямо говорит: "Наполеон, окруженный со всех сторон, но недостаточно теснимый с тылу посланными войсками и партиями, которые вдруг как бы исчезают в то мгновение, когда они могли бы принести пользы более, чем когда-нибудь, дают Наполеону время отыскивать удобную переправу, которую он и исполнил... Под каким бы предлогом ни было, Кутузов всегда будет почитаться виновником выпуска из России Наполеона с ничтожными остатками его полчищ" [24]. Мнение вполне профессиональное, ибо Иван Петрович в войну 1812 года был обер-квартирмейстером 6-го пехотного корпуса Д.С. Дохтурова.


То же самое говорит другой, далеко не крайний в военном деле и знании боевой обстановки человек, - адъютант Барклая, будущий русский генерал В.И. Левенштерн: "Адмирал Чичагов не мог остановить Наполеона, который успел выбрать пункт для переправы, так как наша армия не преследовала его по пятам... Фельдмаршал мог упрекнуть себя в том, что он действовал слишком медленно и осмотрительно. Каково должно было быть разочарование императора Александра, когда он узнал, что его прекрасный план, переданный на операционные линии умным и смелым Чернышевым, был таким образом искажен... Люди тут были ни при чем. Кутузов лишил армию лишней славы!" [25].


А вот высказывание будущего генерала от кавалерии А.Х. Бенкендорфа: "Если бы наша главная армия преследовала неотступно и безостановочно, как и должно бегущего неприятеля, никогда Наполеон, ни один человек из его армии не спаслись бы... Наша главная армия занималась маневрами вместо того, чтобы нанести там последний удар" [26].


В.С. Норов, при своем несомненном пиетете к М.И. Кутузову, замечает: "На противуположном берегу стояла армия Чичагова, Витгенштейн готов был ударить справа, между тем воображали, что Кутузов, со всею армиею, преследует их (французов) с тылу; но он был за Днепром, в Копысе, то есть, за сто двадцать верст!" [27].


Игнорируемый советскими и современными российскими историками Р.Т. Вильсон в полном согласии с этой традицией сказал: "Погрешность, буде погрешности неприятель обязан своим спасением, состояла в потере нами времени у Красного и в Копысе, чем освобожден был неприятельский тыл, за которым бы нам надлежало следовать и угнетать его денно и нощно". Позднее он добавил: "Императору не хорошо служили - война могла бы быть кончена. Красное отдается в ушах моих денно и нощно, и я воображаю безпрестанно о том, что там сделано и что не сделано. Я сожалею тем более, что Бонапарте не только спасся там, но имел даже случай поправить свою военную репутацию" [28].


Интересно, что в исторической дискуссии, ищущей и определяющей виновных, почему-то начисто отсутствует сопоставление обязанностей действующих лиц с военным законодательством Российской империи, которое со своей стороны позволяет разъяснить действия командующих русскими армиями и указать кто из них в ответе за невероятную переправу Наполеона.


Параграф 20 отдела II части I Учреждения для управления Большой Действующей Армии, утвержденного 27 января 1812 года, говорит об ответственности главнокомандующего: "Он ответствует за точное выполнение данного ему плана главных операций". Параграф 26 того же отдела уточняет: "За бездействие власти своей ответствует главнокомандующий как бы за злоупотребление оной" [29].


Власть же М.И. Кутузова была колоссальна: "Главнокомандующий Большою Действующею Армиею представляет лицо императора и облекается властью Его величества" (параграф 1 отдела I части I). "Приказания главнокомандующего... исполняются яко Высочайшие Именные повеления" (параграф 4 отдела I части I). "Он может, без всякого различия званий и чина, отрешать от должности, высылать из армии и предавать суду" (параграф 6 отдела I части I) [30].


Глядя на эти строки, можно лишь улыбнуться рассуждениям Д.П. Бутурлина, пораженного, почему русские генералы из армий П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна не проявили на Березине должной инициативы: "Впрочем, даже в том предположении, что российские генералы имели особенные причины к принятию распоряжений, ими исполненных, всегда остается очевидным..." [31]. Уж конечно, русские генералы имели особенные причины исполнять распоряжения М.И. Кутузова, даже если те казались им сомнительными! Даже общественное мнение, помимо своей слегка повыветрившейся после сдачи Москвы любви к фельдмаршалу, имело основание воздержаться от злословия в его адрес: не всякий будет безбоязненно оскорблять лицо императора. О, военные историки! Почему вы так слепы, не замечая очевидного, и пытаясь на узком поле неполного анализа осветить свой предмет?


По закону, главный виновник невыполнения плана главных операций найден, равно как и причина, по которой Михаилу Илларионовичу следовало избегать так любимых им неконкретных, "гадательных" предписаний, потому что все их адресаты, вплоть до П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна стремились не испытывать служебную судьбу и выполнять их буквально. А то, что фельдмаршал частенько подписывал свои листы придворными фразами типа "ваш покорнейший слуга", - ровным счетом ничего не значило. Петр I иногда тоже подписывался "Петрушка", и часто "бомбардир", но попробовал бы кто проигнорировать его как императора! Все о чем можно дальше говорить, - это только о преступных действиях М.И. Кутузова. Только он один, без оглядки на возложенную на него ответственность, позволял себе экзерсисы вопреки царскому плану, в то время как П.В. Чичагов и П.Х. Витгенштейн его неуклонно исполняли и ждали дополнительных наставлений. Это был корень всех непониманий и рассогласований между командующими.


В отличие от современного положения, все изложенные выше факты были известны царским военным историкам и теоретикам, начиная от Н.А. Окунева и Д.В. Давыдова и заканчивая А.К. Байовым, Г.А. Леером, В.И. Харкевичем, излагаясь ими разве что без особого напора, чтобы не ввязываться в бесперспективную общественную дискуссию.


В высшей степени неудовлетворительным для целей взаимодействия надо считать личное отношение М.И. Кутузова к П.В. Чичагову, с которым у него сложились неприязненные отношения со времен попытки императора Александра заменить его адмиралом в Бухаресте. Опытный сухопутный генерал не только не помогал разъяснениями и наставлениями (что прямо было возложено на него петербургским планом), но путал адмирала, об отсутствии опыта у которого ни у кого не было сомнений. Из воспоминаний А.С. Шишкова: "Какая необычайность, что морскому адмиралу Чичагову поручено начальство над сухопутными войсками". - При сих словах вытаращили мы с Балашовым друг на друга глаза... Все таковые дела и поступки погружали меня в печаль и безнадежность на успехи нашего оружия" [32]. На юг приехали адмиралы наши командовать сухопутными войсками. "Один флот завезли в Англию, другой продали, третий гноят, а сухим путем собрались воевать. Новые планы, прожекты. Тра-ла-ла-ла-ла..." записал в своем журнале генерал-майор В.В. Вяземский [33]. Однако предписания фельдмаршала в адрес П.В. Чичагова были более низкого качества, чем в адрес П.Х. Витгенштейна.


Находившийся в армии П.В. Чичагова английский военный наблюдатель лорд Тирконнелл отмечал: "Отношения (сообщения) кн. Кутузова к адмиралу не только редки, но крайне сокращены: уведомляет его где находится, но не входит в объяснение о силах неприятеля, намерениях его и проч. Недавно приехавший из главной армии офицер описывает плачевный раздор и зависть там существующие и столь предосудительные пользам службы Государя. Если будем иметь неудачу, то, конечно, не от недостатка ревности в нашем главнокомандующем" (Чичагове). Проблема, видимо, была раздражающей, потому что он в одном донесении дважды возвращается к этой теме: "Я получил разные письма от сира Вильсона... мог я многое сообщить адмиралу, чего он не знал. Он недоволен получаемыми от кн. Кутузова письмами..." [34].


Такое положение вещей заставило современников считать, что "старик жестоко мстил Чичагову; он думал погубить нас, но сверх своего ожидания та армия, которая год тому назад дала ему при Дунае лавр победителя, теперь... не устрашилась многочисленности врагов своих" [35]. Тут мы второй уже раз видим свидетельство мстительности М.И. Кутузова, его неумение бесстрастно вести войну против общего врага вместе с людьми, которые были порицателями его слабостей и которым он относился плохо. Это заставляет серьезнее отнестись к прозвучавшим в 1809 году "измышлениям" А.А. Прозоровского: "Будучи обращен в резервный корпус, Кутузов имел бы обширное поле обратить все действие его интриг против меня, так что он принудил бы меня возвратиться из-за Дуная, или же, прижавшись к сей реке, послать к нему отряд; сверх того, будучи тонок и зная службу, он мог бы допустить неприятеля сжечь магазины и, некоторым образом, преподать туркам к тому способ, а вину возложить на частного, на посте находящегося генерала, который бы за то и пострадал; он же сам всегда был бы прав" [36].


Сюда же прижимается оценка полководца, данная профессором С.А. Князьковым в посвященной М.И. Кутузову главе, открывающей 4-й том юбилейного издания "Отечественная война и русское общество": "люди были для него только средством в достижении поставленных им себе целей личного благополучия и возвышения, поэтому он не стеснялся быть как бы двуличным" [37]. В контексте таких отечественных свидетельств уже не выглядят как поклеп слова Р.Т. Вильсона: "Он просто старый прожженный плут, ненавидящий все английское..." [38], хотя надо делать поправку на то, что Вильсон защищал английские, а не русские интересы.


Характерно, что современные исследователи (в том числе апологетического уклона), подробно занимающиеся личностью фельдмаршала, тоже высказывают аналогичные предположения. Так, Л.Л. Ивченко заявила, что аустерлицким поражением М.И. Кутузов отомстил Александру I за невнимание к нему: "Он не боялся посягнуть на авторитет досаждавшего ему соперника, даже если это был сам царь. Именно так он рассчитался с ним под Аустерлицем, когда Александр I с молодыми друзьями отстранил старого генерала от командования, подвергая насмешкам его осторожные советы" [39]. Позвольте, а как же тысячи погибших, престиж и военно-политические интересы России? Да и по законам того времени - это чистейшая измена.


Как бы там ни было, в обстановке, когда императору рассказывалось одно, а делалось другое, и главнокомандующий сторонился своего менее опытного коллеги, не предвидеть возникновения крупной оперативно-тактической коллизии, мог только полный невежа. Просится определение, вслед за современниками назвать Михаила Илларионовича законченным и опаснейшим интриганом, уже который раз ходящим по краю государственной измены. Об этом в очередной раз свидетельствует тщательно оберегаемая историками от анализа его собственная переписка, обнаруживающая, что фельдмаршал на самом деле думал, как клеветал на других и оправдывался сам.


Резким рубежом в этой переписке являются документы, датированные 14-15 ноября. В рапорте М.И. Кутузова Александру I от 14 ноября вдруг появляется отсутствовавшая ранее определенность: "По всем известиям, доныне о направлении далее неприятельской ретирады полученным, заключить должно, что оное последует через Борисов... По пятам неприятеля идет сильный авангард из двух корпусов под командою генерала Милорадовича (ложь, прибыть к сражению не успел)... Адмиралу Чичагову поставлено на вид действовать на головы колонн при переправе через Березину и в особенности пользоваться трудными дефилеями при Зембине (ложь, ибо ничего не говорилось Чичагову о том, что зембинское направление будет главным). Завершается рапорт подтверждением пути следования главной армии к Березино "для воспрепятствования неприятелю взять влево к Игумену" (чушь полная, ибо нельзя было Наполеону ретироваться одновременно через Борисов и Игумен) [40]. И эта чушь изобличает начало смятения в штабе Кутузова: события пошли не по его ожиданиям.


П.В. Чичагов, повторимся, был предупрежден о внимании к Зембинским дефиле только накануне, 13 ноября (и эти предостережения его достигнуть еще никак не могли), в следующей форме: "Если Борисов занят неприятелем (Кутузов писал, не зная, что Ламберт уже взял Борисов), то вероятно, что оный, переправясь прямейшим путем через Березину, пойдет к Вильне, идущим через Зембин, Плещеницы и Вилейку. Для предупреждения сего необходимо, чтобы ваше превосходительство заняли бы отрядом дефилею при Зембине, в коей удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля. Главная наша армия от Копыса пойдет через Староселье, Цесаржин к местечку Березине, во-первых, для того, чтобы найти лучшее для себя продовольствие; во-вторых, чтобы упредить оного, естли бы пошел от Бобра через Березино на Игумен, чему многие известия дают повод к заключениям. Ниже города Борисова в 8-ми верстах при деревне Ухолоды весьма удобный брод для прохода кавалерии. Остаюсь с истинным почтением и преданностию вашего высокопревосходительства покорнейший слуга, князь Голенищев-Кутузов" [41]. Хорош "слуга", имеющий законное право сместить, выслать и отдать под суд своего "барина"! Что же должен был подумать П.В. Чичагов, если бы он даже получил этот "рататуй": иди туда, и сюда тоже иди, к Зембину, Ухолодам и Березину? Но он и его не получил, а только предположения главнокомандующего о направлении отступающего Бонапарта через Березино на Игумен! Соответственно, вблизи Зембинских дефиле оказался только небольшой отряд Е.И. Чаплица, не могущий их удержать и поразить "гораздо превосходнейшего неприятеля".


Однако, надо сделать худшее предположение: 13 ноября в адрес П.В. Чичагова предупреждение не отправлялось. Известный нам сегодня рисунок переписки сложился после того, как 14 ноября до М.И. Кутузова дошли сообщения Платова и Витгенштейна о непредвиденно быстром занятии адмиралом Борисова [42]. Это и было моментом "прозрения" в том, что Чичагов, исполняя петербургский план, двигается на Бобр, куда уже, вероятно и выступил! Следовательно, Дунайская армия неминуемо входит в столкновение с Наполеоном! В предвидении осложнений, в канцелярии главкома пошло обычное "липование" документов вчерашними датами. Чичагову, в предположении, что Наполеон теперь может кинуться между ним и Витгенштейном, срочно и вчерашним числом отписывается предупреждение о внимании к Зембину. Затем паника нарастает, и Витгенштейну, тем же задним числом отписывается более грозное предположение: "Из полученных же разных известий заключить должно, что оная (вражеская армия) продолжать будет отступное свое движение чрез Бобр к Борисову" [43]. Для опытного военачальника угадать было несложно; мы знаем, что так оно и случилось в действительности: разбитый Пален привел на своих плечах маршала Удино прямо к городу на Березине; привод врага на плечах есть "классика жанра". Но осмысление ситуации фельдмаршалом все еще не полное, в том же документе Витгенштейну подтверждается задача следовать за маршалом Виктором.


Это осмысление появляется в последующих документах, датированных 14-м числом. Наконец-то Кутузов ориентирует на движение к Борисову авангард М.А. Милорадовича, армию П.Х. Витгенштейна и правильно ставит задачу: "должно обратить особенное внимание на город Борисов, где в окружностях оного можно нанести неприятелю весьма разительный удар" [44]. Фельдмаршал тут же направляет в Петербург половинчатый рапорт о своем "предвидении" рывка Бонапарта на Борисов, и принятых им мерах; но только на следующий день 15 ноября сообщает о взятии адмиралом Борисова императору. Так образуется кутузовское "предвидение", которого на деле и близко не было.


В рапорте от 15 ноября главнокомандующий обмолвился: "Таковое критическое положение неприятеля, окруженного повсюду, предвещает некоторые последствия" [45]. Еще более определенно Михаил Илларионович выразился в датированном тем же числом личном письме в адрес своей супруги Е.И. Кутузовой: "Чичагов с армией подошел к Борисову и крепость занял. Это на самой дороге, где идти неприятелю: увидим, что бог определит" [46].


Вот такая нехорошая картина получается документально: фельдмаршал знает, что он промахнулся и опоздал. Он, как мог, прикрыл себя от последствий, затаился и ждет. Стремление главнокомандующего напоказ соглашаться с Александром I, но тихой сапой делать свое, привело его к тому, что он банально подставил адмирала, пытавшегося буквально выполнить инструкции императора, и ждавшего от своего главнокомандующего того же. Но "зевес интриг" делал все по-своему! Уяснив наконец-то угрозу, Кутузов приказал запоздалое движение всех наличных войск, какие он не успел еще уволочь на Копысь и Игумен, к Борисову, и готовился делить с П.В. Чичаговым лавры грандиозной победы, либо валить неудачу на него же. В противном случае приходится делать еще более неприятное, откровенно "изменническое" предположение в стиле А.А. Прозоровского: Михаил Илларионович всемерно тянул свою армию к югу на Березино и Игумен, будучи в глубине души уверенным, что Бонапарт идет прямо на Борисов. Он и П.В. Чичагова с Ф.Ф. Эртелем осторожно ориентировал к Игумену и Бобруйску, чтобы они не оказались на пути у Наполеона, и тот ушел.


Последним и единственным оправданием для М.И. Кутузова, снявшего давление с бегущих за Днепром наполеоновских войск, является тезис об усталости и истощении запасов главной русской армии после маршей и боев у Красного, до очевидности недостаточный, а потому сразу же подкрепляемый А.И. Михайловским-Данилевским "необходимостью выждать поражение Нея". Как упоминалась выше, эта пассивность осуждалась А.П. Ермоловым. Упоминает А.И. Михайловский-Данилевский (со слов А.Б. Голицына) и высказанную М.И. Кутузовым необходимость сохранить армию для зарубежных походов: "Европа должна видеть, что наша армия действительно существует, не есть призрак или тень. Правда, она уменьшается на марше, но месяц покоя и хорошие квартиры оправят ее. Только сильная армия может дать нам вес в делах политических и склонить Германию на нашу сторону" [47, 48].


М.И. Кутузов ожидал подвозов, и в Копысе он действительно их отчасти дождался. Но каверзный вопрос возникает в другом. Зачем при такой заботе, Михаил Илларионович (бывший противником заграничного похода и потому произносивший приведенные историком слова с определенной долей лукавства) повел армию в направлении Березино и Игумена по плохим дорогам, в то время как дорога от Орши на запад была "одна из красивейших в Европе. Совершенно прямая, она с обеих сторон окаймлена посаженными в два ряда березами" [49]. Очередные несколько дней похода по морозному бездорожью среди малозначительных белорусских сел произвели в русских войсках те же потери, как если бы они догнали Бонапарта и положили ему конец. Никакие реквизиции припасов в этих селах не оправдывали возникших трудностей. Загнав свою армию на сельские лесные дороги, М.И. Кутузов был вынужден оставить в Копысе 10 наиболее обессиленных артиллерийских рот [50], потому что они там бы не прошли. Подвозы тоже отстали. Полученное в Копысе продовольствие вскоре было проедено, и вплоть до Ошмян и Вильно пополнить запасов не было возможности.


По воспоминаниям И.Т. Радожицкого "От Копыса артиллерия 4-го корпуса, всего 18-ть орудий, под начальством подполковника Тимофеева, шла отдельно от пехоты, занимая для постоя целые деревни. Жителей мы нигде не находили; селения были пусты: как говорится, ни кошки, ни собаки. В амбарах и сараях все было чисто: ни зерна, ни крупинки, и ни клока сена. По крайней мере, были целы избы, в которых мы согревались на соломе, ею же кормили и лошадей" [51]. По русским фуражным нормам 5 фунтов соломы заменяли 5 фунтов сена только, если прибавить к ним фунт отсутствующей муки.


Пехота же на постоях такого комфорта не имела. П.С. Пущин 17 ноября записал в своем дневнике: "Никто не может дать себе отчета, почему мы не опередили Наполеона у Березины или не появились там одновременно с французской армией. Мы изнурены от этого не меньше, а пользы никакой. У нас больлшая убыль в людях от наших переходов, и во всем полку ни в одной роте нет под ружьем более 50 человек". А вот его записи от 23 и 24 ноября: "Этот переход чрезвычайно утомительный; в полку много отставших и пятеро умерло... Поход такой же тяжелый как и вчера, а холод все сильнее. Мы шли все проселками... все без обеда, так как наш обоз не мог своевременно прибыть из-за дурной дороги. Солдаты тоже почти без квартир и обеда. Сегодня убыль в людях еще более, неждели вчера; много замерзло" [52].


Вот записи за те же дни А.В. Чичерина: "Вчера, когда усталый, замерзший, выбившийся из сил, проделав 35 верст в сквернейшую погоду, я вошел в грязную и переполненную избу, она показалась мне дворцом. Сегодня вхожу в комнату после 20-верстного перехода - и всё меня радует... Я весел и доволен, но дела наши идут вовсе не хорошо или, верней, не завершаются так, как следовало бы. Наполеон, говорят, убежал от нас; прекрасный манёвр трех армий, соединившихся, чтобы раздавить и совершенно уничтожить одну деморализованную и обессиленную армию, не удался по воле одного человека в силу несчастной привычки, кажется им усвоенной, - задумывать блестящий маневр и не осуществлять его как раз тогда, когда успех особенно вероятен". Далее Чичерин описывает свой разговор с гвардейским кавалеристом, смело и открыто утверждающим, что солдаты терпят нужду и о них плохо заботятся [53].


"Мы идем совсем в другом направлении, которое названо фланговым движением, хотя мы гоним без пощады лошадей наших и насаждаем стратегию выше сил ея и способностей" - таков был отзыв о маршах от Копыся на Игумен со стороны Р.Т. Вильсона [54].


В высшей степени сомнительно, чтобы этими дорогами русские войска главной армии догнали Наполеона, если бы он действительно повернул от Бобра на Игумен (путь от Бобра был лучше и более чем на 50 верст короче). Тот же П.С. Пущин свидетельствует, что дорога на Игумен была перерезана мерзнущей и истощенной в "ледовом походе" кутузовской армией только 23 ноября! Но иначе нельзя было продолжить параллельного преследования, ставшего "идеей фикс" для фельдмаршала, в то время как пора было перейти к прямому. И состояние французской армии, и география района говорили, что параллельное преследование изжило себя. То же указывал генерал К.И. Опперман, отчаянно пытающийся достучаться до главнокомандующего своими письменными соображениями. Но раз принятые М.И. Кутузовым соображения продолжали схоластически исполняться, даже при неимении хороших дорог, которые ранее позволили ему срезать путь армии к Вязьме, а потом к Красному через Ельню. На нижней Березине для армии Чичагова выйти Бонапарту наперерез было несравненно быстрее и легче; равно как и Кутузову самому туда не идти, а отдать адмиралу такой приказ. Этот приказ, несомненно, был бы получен вовремя, не сиди главнокомандующий в отдаленном Копысе, а перейди к Бобру. Но в этом случае Михаилу Илларионовичу надо было самому наседать на врага и подвергнуться "опасности" вновь сразиться с измученным арьергардом Наполеона. Фельдмаршал, однако, не рвался в бой, а только писал Александру I об этом: "Из всеподданнейших донесений моих ваше императорское величество усмотреть изволили, как сближались (?) армии к Борисову, куда, теснимый авангардом моим (??) неприятель отступал" [55].


Указанный М.И. Кутузовым для своей армии "снежный марш по морозной глуши" совершенно истощил возможности войск. По воспоминаниям И.С. Жиркевича, когда Главная армия вышла на следы отступающего Наполеона и преследовавшей его армии П.В. Чичагова, дела обстояли так: "Из Копыса мы опять пошли боковою дорогою и вышли на большую уже у Ошмян... Очень и очень часто случалось видеть даже гвардейских молодцов, замерзающих на дороге, а пособить было нечем... Почти на каждых 20-ти саженях встречалось или покинутое орудие, или с зарядами фура, и под оными по четыре, по три, по две и одной лошади с упряжью, павших. О взятии этих фур или орудий на подводы никто даже не имел помышления, ибо каждый заботился о личном своем сохранении, или о сбережении вверенной ему команды. Счастлив был тот, у кого имелся тулуп, как у меня, или кто еще не износил своей ватной шинели, а бедные солдаты, хотя в Копысе и получили полушубки, но страшно терпели от несообразной, по времени года, обуви. Тогдашняя форма заключалась в так называемых "кожаных крагах", плотно облегающих икру ноги и застегивающихся медными пуговицами. Для красы в этом месте не вставлялось сукно при панталонах, а пришивался кусок холста. А как солдат не имел возможности ничего подвертывать под краги, то тут и начиналось для него самое гибельное от стужи поражение... Боже сохрани еще от подобных обстоятельств" [56].


Вообще же, потеря нескольких возможностей покончить с Наполеоном и систематическое направление по обходным путям обошлись русской армии дорого: "главная армия, выступившая из Тарутина в составе 97112 человек, считала по прибытии в Вильну в своих рядах 27464 человека. Из 622 орудий, находившихся при армии, оставались налицо только 200; прочие были оставлены вследствие потери лошадей и убыли в прислуге. 48000 больных были рассеяны по госпиталям, а остальные убиты в делах, умерли от ран и болезней" [57]. Следовательно, марш от Копыса по белорусской глуши, безо всякого столкновения с противником обошелся армии М.И. Кутузова порядка 15000 человек (если считать русскую армию под Красным в 45 тысяч), или же в целых 25000-30000 солдат (если считать ее от 50 до 60 тысяч бойцов)! Это были огромные, пусть и частично возвратимые, потери!


Очень смутно изложен вопрос у М.И. Богдановича: "войска князя Кутузова двигались медленно, с растагами, для сохранения людей, и для того, чтобы выждать подвоз запасов, которые отстали на несколько переходов" [58]. Пойди армия прямо, по хорошей дороге, она сохранила бы людей больше, и запасы прибыли бы скорее. В общем, следует сказать, что каковы бы продовольственные, фуражные и климатические трудности ни были, но все же можно и нужно было распорядиться русскими силами экономнее и быстрее. Наличие неиспользованных возможностей подтверждается свидетельствами из гущи войск главной армии: "Известно было, что фельдмаршал идет с нами стороной. Хотя наша главная армия и отстала от французов... полагали, что Наполеон и вся его армия окружены, а на Березине будет конец и им, и войне. Об этом знали не только офицеры, но и солдаты, и потому, не смотря на все трудности, шли бодро и весело, даже пеняли на фельдмаршала за то, что тихо идем" [59].


16-го ноября полководца настигло сообщение о переправе Наполеона через Березину при Студянке и Зембине. В том положении, в которое он себя поставил, М.И. Кутузов не мог предпринять ровнехонько ничего. А потому лишь повелел П.Х Витгенштейну представить соображения о действиях его корпуса [60]. Через сутки Михаил Илларионович набирается наглости требовать пояснений у П.В. Чичагова: "Сему я почти верить не могу, зная, что дорога, по которой неприятель к Веселову идти должен, открывается с правого берегу Берзины. Равномерно, заняв дефилею при Зембине малым (?) отрядом, можно воспретить в сем месте сильному неприятелю переход через Березину" [61].


После того, что нам известно о местности при Зембине, Стахове, Брилях и Студянке, логично спросить - фельдмаршал действительно был необучаемый, или как? Он что, переправу визиря Ахмеда-Паши через Дунай у Слободзеи таким же самым образом предотвратил? Силы сторон там были ровно те же, расположение речной преграды и береговых высот, используемых противником для расстановки своей артиллерии - такое же. Нет, не предотвратил, хотя у него на Дунае была свобода маневра, а турок не прикрывал большой лес. Разве генерал-майор Булатов на Дунае, брошенный сбить с берега неприятеля, добился больших успехов, чем генерал-майор Чаплиц на Березине? Опять нет. Чаплиц хотя-бы пушек и знамен не терял. Чтобы предотвратить переправу 35-тысячной армии, напротив Студянки должен был стоять корпус с артиллерией, но никак не малый отряд. Очень легко писать назидания, самому ничего не делая: "армия завтре, 18 числа имеет растах". Спасибо, хоть Милорадовича переподчинил Чичагову в интересах преследования уходящего Бонапарта. 18 ноября, через два дня после завершения боев, авангард Кутузова (лишившись Милорадовича, он собрал и выдвинул перед собой новый авангард под командованием генерала Васильчикова) наконец-то оказался на Березине в Ухолоде [62]!


Императору Александру I Михаил Илларионович направил донесение об ошибках адмирала П.В. Чичагова при переправе французской армии через Березину. В нем фельдмаршал ничего не говорит о сущности и своевременности своих собственных распоряжений, зато порицает Чичагова за переход Березины в Борисов (предусмотренный петербургским планом, и который, по букве этого плана, главнокомандующий должен был скорректировать своими наставлениями). Далее Кутузов щуняет адмирала за не уничтожение переправы на речке Зайке, причем так коварно, что можно подумать, будто на этой речке действительно был "высокой и узкой на сваях мост... длиною до 300 сажен", который за 4 дня не истребил Чичагов. Мы же знаем, что это ложь, - и речка, и мосток были незначительные, а истреблять надо было трудно уничтожаемые, погруженные в болото гати. В заключение он упрекает его, что не атаковал Бонапарта "большими массами" (это по узким просекам, через Стаховский лес, что ли?) [63].


Хорошо видно, что упреки и замечания М.И. Кутузова тактически ничтожны. Их вполне могла составить пожилая экзальтированная дама без военной практики и образования, на основании обзора мемуаров и переписки военных лет (чем, кстати, напропалую грешат советские и постсоветские историки). А от реальных просчетов собственной руководящей деятельности фельдмаршал всячески как царя, так и других смыслящих наблюдателей, уводит, подготовив к тому почву рапортом от 14 ноября и выслав из армии Л.Л. Беннигсена. И хотя грозу от себя Михаил Илларионович отогнал, никак нельзя вслед за Л.Л. Ивченко повторить, что "мнение Кутузова, определившего главного виновника и причину неудачи, справедливо" [64].


Если ясно смотреть на вещи, озаботиться начальными знаниями тактики и сведениями о поле боя, каковым оно было в начале XIX века, нельзя изречь такой чепухи о битве на западном берегу Березины, как "русские войска, несмотря на свое численное превосходство, не смогли удержать отчаянного натиска колонн". Если бы таким "исследователям" хватило трезвости наблюдения и анализа, они не забыли бы, что в бою на западном берегу Березины не Наполеон (загодя построившийся в линии за лесной преградой), а опоздавшие к месту переправы русские войска наступали колоннами. Это головы русских, выходящих из лесу колонн, нещадно били французы охватывающим расположением массы своих войск и артиллерии, а ударом конницы завершая замешательство! Никакого средства против этого позиционно-тактического проигрыша, кроме того, что применил "бездарный" генерал И.В. Сабанеев, не было. Оно не стало панацеей, но не стоило госпоже Л.Л. Ивченко бездоказательно его судить, утверждая, что Сабанеев "сразу допустил ошибку" [65]. Отметаемое ею (на каком основании?) мнение генерала А.П. Ермолова тут значительно более квалифицированное.


Горько, что пишет эту ерунду автор книги "Кутузов" из серии "Жизнь замечательных людей", никак не прогрессируя в своих взглядах с 1999 до 2012 годы, и с целью "приподнять" своего кумира пересказывая неразобранные ею поклепы не только на Сабанеева, а буквально на всех русских генералов подряд. Так, генерал Е.И. Чаплиц обозван "дураком и коровою" [66]. При этом Л.Л. Ивченко ссылается на цитату из сочинений Д.В. Давыдова московского 1895 года издания. Этого издания автору в электронном виде и каталогах электронных библиотек найти не удалось, но зато в отслеженных при написании данной работы изданиях Д.В. Давыдова 1860 и 1893 годов такого демарша нет. Современниками Е.И. Чаплиц характеризовался совсем иначе: "Любезный характер, скромность и просвещенный, образованный ум составляют отличительную черту храброго, опытного Чаплица. Войска его любят" [67]. При этом все остальное цитирование от Лидии Леонидовны постранично совпадает с петербургским изданием 1893 года, в котором по затронутому ею вопросу на указанной ею же с. 124 говорится прямо обратное тому, что она тщится доказать: "относительно порчи частей в Зембинском дефиле Чичагов в этом мало виноват" [68]. Что это, пересказ сплетен или история?


Неряшливое цитирование всегда служит сплетням, ибо гадкий кутузовский экзерсис про "корову и дурака" на самом деле изложен в записках князя А.Б. Голицына, описавшего, как Михаил Илларионович поначалу обвинял во всем Е.И. Чаплица и П.Х. Витгенштейна. Первого в том, что ему "следовало держаться до нельзя" (вот сам бы и держался против Наполеона, от которого всегда и везде, даже под Красным, бегал); а второго "в самолюбии и нежелании подчиниться Чичагову" (чего вовсе не требовалось, оба были подчинены фельдмаршалу, а он своими указаниями их в заблуждение вводил). Чичагов же оправдывался за исполнение указаний фельдмаршала, и лишь позднее стал новым объектом колкостей с его стороны [69]. Разумеется, автором "Кутузова" розданы зуботычины генералам Ермолову и Витгенштейну, столь же легко опровергаемые.


В частности, если Ермолов со своим отрядом и "потерял из виду неприятеля" вследствие потери времени при переправе через Днепр, то он правильно послал перед собой на Борисов генерала Платова, ориентировав его на поддержание связи с Витгенштейном. Платов не "проспал" и первым поднял тревогу. Чтобы увидеть это, надо было лишь дочитать до конца письмо Ермолова и соседние документы. А из них черным по белому явствует, что главнокомандующий Кутузов в этот же самый день 11 ноября потребовал от Ермолова не спешить, на два дня остановиться в Толочине для ожидания авангарда Милорадовича [70], и выдал войскам главной армии диспозицию на переход в сторону от Борисова, к Копысю! В.С. Норов также пишет, что "Кутузов, прощаясь с Ермоловым в Добром, и вручая ему сей отряд, сказал ему: "Смотри, брат, Алексей Петрович, не слишком горячись, поберегай гвардейцев, наше дело сделано, теперь очередь Чичагова" [71].


Как можно было Ермолову, исполняя такие приказы, не потерять из виду неприятеля, и что он сделал неправильно? Нужно ли русскому народному сознанию и российской истории непомерное возвышение одного человека посредством такого неуклюжего принижения многих других? Не хватит никаких рук, перьев и клавиатур, чтобы указать на несостоятельность множества подобных нападок; поэтому данная полемика приведена здесь лишь в качестве примера. Больше следует уповать на тысячи ссылок на действительную, открывшуюся массам после оцифрования, литературу XIX века, на привлечение внимания читателей не к вождистскому бла-бла-бла с передергами, а к ее подлинному содержанию. Оно же таково, как расписано выше. Источники из наполеоновской армии это тоже подтверждают: "Как кажется, русские, за исключением немногих казаков, прекратили преследование на нашем пути отступления, так как на нем не слышно об арьергардных боях" [72].


В этом контексте неприятны были М.И. Кутузову те доводы, которые озвучил в защиту П.В. Чичагова генерал А.П. Ермолов, тем более, что последнему удалось обсудить их с П.Х. Витгенштейном и П.В. Чичаговым: "Графу Витгенштейну известно уже было, что причиною отдаления адмирала к городу игумену был фельдмаршал, имевший неосновательные сведения, что Наполеон найдет там удобнейшую переправу". Репликой Ермолова Чичагову было: "В звании моем начальника главного штаба 1-й армии мне известны предположения его светлости князя Кутузова. Вы теперь изволите видеть, сколько не сходствуют с ними настоящие обстоятельства". Ермолов указал, что при успешном уничтожении Чаплицем гатей на Зембин, Наполеону не осталось бы ничего другого, как обрушиться всеми силами на растянутую армию адмирала, и прорываться к Минску. Последствия этого могли быть еще хуже [73].


С А.П. Ермоловым был полностью солидарен Д.В. Давыдов: "Я вывожу следующее заключение: если бы Чичагов, испортив гати Зембинского дефиле, остался с главною массою своих войск на позиции, насупротив которой Наполеон совершил свою переправу, он не возбудил бы противу себя незаслуженных нареканий и неосновательных воплей своих соратников, соотчичей и потомков, незнакомых с сущностью дела; но присутствие его здесь не могло бы принести никакой пользы общему делу, ибо... Чичагову невозможно было избежать полного поражения... что было бы для нас по обстоятельствам того времени вполне невыгодно и весьма опасно", и не искупаемо никакими понесенными при этом потерями Наполеона [74]. С ними обоими был не согласен офицер квартирмейстерской части Дунайской армии, будущий генерал-лейтенант С.С. Малиновский, считавший Стаховскую позицию "от натуры крепкой": тут уже наполеоновские колонны, выходя из лесу, оказывались в невыгодном положении; к тому же они были бы вынуждены пересекать речку и болото [75]. Но и в таком случае позицию при Стахове надо было занимать крупными силами и заблаговременно, чего по обстоятельствам движения Дунайской армии на юг с запоздалым возвратом оттуда, не могло быть.


Как раз это обстоятельство - настоятельную необходимость собраться с силами на Стаховской позиции, В.И. Харкевич называет главной причиной промедления адмирала в атаке французских порядков, приводя прямые слова П.В. Чичагова: "Я хотел соединить все мои войска для того, чтобы атаковать его при его отступлении и сделать ему как можно более вреда, или же защищать до последней крайности дорогу в Минск" [76]. И тут, вопреки "традиции" нашей военно-исторической литературы неограниченно побивать адмирала камнями за его яко бы полную военную некомпетентность, он совершенно прав. Было бы крайне опрометчиво из-за желания быстро кинуться в атаку, уступить Бонапарту хорошую дорогу и большие минские склады. По счастью, Наполеон точных сведений о расположении раздробленных сил бывшей Дунайской армии, не имел. Путь, который мог обеспечить спасение большего числа его обессиленных солдат, для французского полководца закрылся.


Факты можно умолчать, но трудно; поэтому сомнения о вине Чичагова в Петербурге все же шевелились, ибо главнокомандующий специально послал для подтверждения своих измышлений инженер-генерал-майора Ферстера для осмотра борисовских укреплений и сбора сведений о военных действиях там происходивших. Свой рапорт, основанный на показаниях таких "светил", как "коменданта Свечина, доктора Гирша, профессора Жакмара и разных пленных офицеров" Ферстер представил в декабре [77].


Вместе с тем, А.П. Ермолов полагал последствия березинского дела вполне удовлетворительными: "Итак, неприятельская армия в полном и решительном отступлении. Кончены на реке Березине все трудные и сложные соображения и расчеты!" К этому времени он вполне постиг осторожную, интриганскую тактику М.И. Кутузова, видел в ней скрытые достоинства, искупавшие ее очевидные недостатки: "Князь Кутузов имел точные сведения о гибельном положении неприятельской армии; со свойственной ему прозорливостью предусмотрел неотвратимые бедствия, непрерывно возрастающие и грозящие ей впоследствии. Ей предлежал далекий путь до границ наших, зима наставала лютая, и необходимость быстрого отступления, при совершенном изнурении от голода и стужи. Ощутительно было, судя по тысячам трупов, застилающих дорогу, что она не избегнет состояния, близкого к разрушению. Напротив, наша армия без пожертвований будет, сколько возможно, сбережена! Постоянна была мысль князя Кутузова о том, на что может решиться Наполеон в крайности, в отчаянных обстоятельствах, и что не существует опасного и отчаянного предприятия, на которые не вызвались бы приверженцы Наполеона... Цель достигнута! Несколько тысяч пленных более и если бы даже некоторые из маршалов не увеличили бы славы и торжества русских!" [78].


Аналогичная точка зрения была изложена в декабрьском рапорте самого М.И. Кутузова императору Александру I, хотя и сопровождалась умолчаниями и неверной оценкой рисков для 1-й (главной) русской армии: "Хотя и удалось Наполеону перейти в виду армии Чичагова, но последствия для него не могли быть пагубнее, как оные оказались" [79].


Клаузевиц подытожил свое мнение о тактике и стратегии М.И. Кутузова следующим образом: "Бои под Вязьмой, Красным и на Березине принесли французам огромные потери, хотя формально отрезанных французских частей было немного. Как бы критики не отзывались об отдельных моментах преследования, надо приписать энергии, с которой велось это преследование, то обстоятельство, что французская армия оказалась совершенно уничтоженной" [80]. Иными словами, идея параллельного преследования и боевые меры, одобренные и принятые фельдмаршалом, были достаточными для достижения результата, а повышенное внимание к результатам Березинского сражения носило и носит отпечаток завышенных ожиданий. За недочеты в преследовании бегущего Наполеона фельдмаршала можно порицать в гораздо меньшей степени, чем за сдачу Москвы; они стоили армии и Отечеству куда дешевле, а результат был достигнут.


Длительное преследование Наполеона, совершенное армией М.И. Кутузова в тяжелых условиях и по плохим дорогам зимней России, Клаузевиц оценивает как "нечто беспримерное" [81], и это действительно так. Со всей отчетливостью сказалось, что как военный администратор, следящий за обеспечением и состоянием войск, Михаил Илларионович оказался несравненно сильнее Бонапарта. Недаром его адъютант, князь А.Б. Голицын вспоминает, с каким нетерпением фельдмаршал ожидал прибытия фур с провиантом: "Это его столько заботило, что в нетерпении своем он посылал каждый час ординарцев на встречу подвод и сам рассчитывал часы прихода их к армии" [82].


К сожалению, этот факт и его результаты заслонили собой, что стратегия М.И. Кутузова сопровождалась слабой, уступчивой к Наполеону тактикой, о чем неустанно говорил тот же Клаузевиц: "Мы не станем отрицать, что личное опасение понести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из главных мотивов его деятельности" [83]. Угнетенная тактика требовала для успешной реализации особых, неблагоприятных для противника условий; обладала высокой ценой в виде уничтоженной Москвы и крестьянского мора в губерниях, а для переноса боевых действий вслед за Бонапартом в Европу такой образ действий был совершенно непригоден. В современном мире им пользуются армии неразвитых стран, многократно уступающие противнику, вынужденно пренебрегающие неблагоприятным соотношением потерь и разгромом собственной инфраструктуры. Но русская армия 1812 года французскому противнику не уступала; разве что в высшем командном звене. Терять России было что. А потому переход к пассивной кутузовской стратегии в ущерб активной тактике, на какую была вполне способна блестящая имперская армия, всегда будет оспариваться и осуждаться. На том простом основании, что любой противник, не скованный неблагоприятными условиями, нанесет исповедующей такой подход армии поражение.


Стратегические недостатки кутузовских идей были восполнены петербургским военным планом, а укоренившиеся тактические пороки и организационные несообразности (при Михаиле Илларионовиче захирели все институты непосредственного и коллективного руководства боевой деятельностью, поскольку он стремился подчинить ее лично себе и обуздать стремление войск идти в бой) пришлось преодолевать в заграничных походах. В армии после смерти главнокомандующего вновь появятся "изжитые", не пригодившиеся М.И. Кутузову лица. Специфическая личность Михаила Илларионовича наложила глубокий отпечаток на ход Отечественной войны.


Ф.П. де Сегюр, придавая определяющее значение личности полководца, пришел к выводу, что "Во время этой войны, как это и всегда случается, особенности характера Кутузова способствовали ему более чем его таланты. Пока нужно было обманывать и замедлять, его лукавство, его леность, его преклонный возраст действовали сами по себе: вначале он показал себя подходящим человеком, но перестал им быть, как только стало необходимым быстро наступать, преследовать, предупреждать, нападать" [84]. Оценки Сегюра во многом перекочевали в царскую военно-историческую литературу. Так. С.А. Князьков по этому поводу написал: "Когда нам поневоле приходилось отступать, медлительная осторожность Кутузова, в которого верило войско, была как раз у места. Но потом эта осторожность старого вождя в соединении с некоторой старческой неподвижностью, болезненностью и усталостью сказалась для успехов нашей армии и с отрицательной своей стороны: привыкнув действовать с оглядкой, Кутузов часто при отступлении Наполеона во время преследования его нашими войсками не находил у себя достаточно сил и решительности для того, чтобы разом покончить с расстроенной французской армией, и пропустил не один удобный к тому случай" [85].


Вопреки озвученной типовой позиции, следует сказать, что адекватных решений в обороне и отступлении от М.И. Кутузова тоже ждать не приходилось. Его размышления над сражениями становились все более тягостными: полководец пытался учесть все возможные сценарии битвы, включая иллюзорные; стремился создать все более крупные резервы и не пустить в бой наибольшее число солдат, что приводило к повышенным потерям дивизий и корпусов, вовлеченных в сдерживаемое таким образом сражение. Затем это сдерживание перемещается на наступательные действия. С маклаческой тактикой Кутузова последовательно знакомятся Багратион (Бородино), Беннигсен (Тарутино), Ермолов (Малоярославец), Милорадович (Вязьма), Тормасов (Красный) и Чичагов (Березина). Целый месяц "обсасываются", принимаются во внимание все возможные пути отступления Наполеона, чтобы совершить, в конце концов, финальную ошибку с поворотом армии на Игумен через Копысь. Оба периода Отечественной войны в исполнении М.И. Кутузова оканчиваются крупными фиаско (Москва, Березина) и нет основания противопоставлять их один другому по уровню полководческого мастерства. Пораженец он был, пораженцем и остался.


Налицо единая и последовательная цепь, выдающая одну и ту же неизменную сущность. Сегюр и прочие французские авторы различают "Кутузова в отступлении" и "Кутузова в наступлении" лишь потому, что особенности характера полководца и методы его руководства войной они стали исследовать не тогда, когда русская армия отступала, и их это устраивало, а когда они сами оказались в тяжелом положении. Это подкрепляет миф о пусть однобоком, но все же наличном полководческом даровании Кутузова, которого на самом-то деле, удручающе не было. Он всего лишь, как опытный военный администратор, умел снабжать, поддерживать и перемещать массы войск, а как тонкий политик и дипломат - видеть отдаленные цели и последствия. Это, конечно, важные составляющие, но не суть боевого мастерства.

Другое дело, что как бы Михаил Илларионович не хвастался, он отдавал себе в своих дарованиях адекватный отчет, что само по себе было полезным, отсутствующим у многих людей как XIX, так и нашего XXI века качеством. А.П. Ермолов свидетельствует, что в одном из разговоров, состоявшихся вскоре после Березины, М.И. Кутузов высказался ему следующим образом: "Голубчик, если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я право плюнул бы тому в рожу!" [86]. Отсюда проистекала "компенсаторная" деятельность по выработке такого плана или образа действий, который возместил бы имеющиеся недостатки и укрепил его высокое положение. В ход было пущено все: ложь монарху, приписки, манипулирование протоколами военных советов, записями в журнале военных действий и датами собственной переписки, устранение конкурентов и прочие интриги, подхалимы, родственники, дипломатические и политические способности, собственные неплохие навыки генерал-губернатора. В результате кутузовская армия, жила бурной политической и тайной экономической жизнью, больше маршировала, чем сражалась, и больше выжидала благоприятного поворота событий войны, нежели стремилась переломить его в свою пользу.


Такое положение дел не могло устроить Александра I. Личная пассивность М.И. Кутузова и отсутствие громких, уже вполне назревших побед выбивали у него из рук политические козыри. Это было крупное и все более обострявшееся противоречие, грозившее фельдмаршалу смещением с ответственного поста. Как только опасность Бонапарта минет, царь вернется в армию и сделает все возможное, чтобы уважительно и тактично, не трогая чувства и заблуждения русского дворянства, отстранить Михаила Илларионовича от реального командования.


Сложные отношения и скрытые коллизии питают, в том числе, не подтвержденную какими-либо серьезными доказательствами версию, будто масон М.И. Кутузов намеренно и тайно саботировал Александровский военный план, выпуская из России Наполеона. Главным инструментом его действий после устранения с дороги Бонапарта основной массы войск П.В. Чичагова как раз и оказался Е.И. Чаплиц, - масон, имевший девиз "В человечности отвага", и поднявшийся высоко в масонской иерархии после 1812 года. Масоном был и А.Ф. Ланжерон, не спешивший на помощь Чаплицу, и позднее возглавивший масонскую ложу в Одессе. Масоном был и П.В. Чичагов. Такую версию, конечно, можно до известной степени принимать во внимание, учитывая тот факт, что Михаил Илларионович принадлежал к шведскому масонству, конкурировавшему с английским, считавшим низвержение Наполеона главной задачей своих лож. В то же время шведские и немецкие масоны все более склонны были считать злом непомерные амбиции Британии, ища ей противовес.


Бытовала такая точка зрения и в России. Но, не смотря на известное англофобство и определенное франкофильство М.И. Кутузова, последовательностью и точностью изложения фактов "масонские" и конспирологические версии событий не отличаются. Они выглядят избыточными, поскольку побудительные мотивы главнокомандующего (если умысел приберечь Наполеона как ослабленного соперника для Англии имел место быть) вполне могут быть описаны, не выходя из рамок его личного видения необходимой и полезной для России внешней политики, и даже исходя из его личных, куда более приземленных задач. Масоны не могли давать слишком уж экстравагантных советов и приказаний Кутузову, поскольку сами под влиянием наполеоновских войн распались на национальные течения.


За месяц до описываемых событий, 13 октября 1812 года, во время совещания в Главной квартире по вопросу об отступлении от Малоярославца, Михаил Илларионович сорвался в адрес Р.Т. Вильсона следующим образом: "Меня не интересуют ваши возражения. Лучше построить неприятелю "золотой мост", как вы изволите выражаться, нежели дать ему "сорваться с цепи". Кроме того, повторяю еще раз: я не уверен, что полное изничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего света. Его место займет не Россия и не какая-нибудь другая континентальная держава, но та, которая уже господствует на морях, и в таковом случае владычество ее будет нетерпимо" [87]. Утверждают также, что ранее М.И. Кутузов сказал Л.Л. Беннигсену (а тот передал Р.Т. Вильсону): "Мы никогда, голубчик мой, с тобою не согласимся; ты думаешь только о пользе Англии, а по мне, если сегодня этот остров пойдет на дно моря, я не охну" [88].


Таким образом, М.И. Кутузов, внешне соглашаясь с планом военных действий, предложенным ему императором Александром I, мог стараться осуществлять свои действия так, чтобы упустить Наполеона, выпустив его из России ослабленным, без армии, но все ещё грозным для европейских континентальных держав. В этом случае последние продолжали нуждаться в поддержке России и союзе с ней, не получая свободы действий; не могли сплотиться против новой державы-гегемона под эгидой Англии. Для такой цели ему действительно не нужно было генеральное сражение, коли Бонапарт сам загнал свое войско на путь агонии и разрушения. Это стратегия высокого уровня, невозможная без крупного интеллектуального потенциала, без политической твердости и способности пойти на серьезный политический риск, поскольку она радикально противоречила устремлениям Александра I, и систематические "щадящие противника" действия могли быть квалифицированы как измена.


Данная точка зрения импонирует современным российским уличным настроениям, ярким подтверждением чему является на редкость апологетическая, англофобская и трескучая статья А.Т. Дробана, опубликованная в сборнике материалов международной научной конференции "Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы", прошедшей в Москве в октябре 1812 года. Упомянутое исследование, становясь на чисто бонапартистскую точку зрения, едва ли не открывается утверждением, что "Английская агентура устранила императора Павла I" и приходит к выводу, что во время визита в Тарутино Лористона "английская агентура подготовила свержение главнокомандующего с его поста. Неизвестно, собирался ли Вильсон уготовить Кутузову участь Павла I... Вся эта история показывает лишний раз, на какие преступления была готова пойти Англия, чтобы подчинить себе политику России, а особенно русскую армию". За малым автор не договорился. Характерно, что А.Т. Дробан так и не смог привести серьезных аргументов своим однобоким и скандальным утверждениям, вынуждено признавая, что "удаление с престола и убийство Павла происходили в условиях недовольства гвардии и широких общественных кругов", а в Стамбуле "Вильсон... оказывал давление на турецкое правительство в пользу ратификации мира с Россией". Критик не привел против Р.Т. Вильсона ни одного высказывания из среды русского генералитета, кроме слов самого М.И. Кутузова, прячась за отзывами младших офицеров Н.Е. Митаревского и А.Н. Муравьева, оставляя всех остальных часто солидаризировавшихся с Р.Т. Вильсоном русских генералов (кроме Л.Л. Беннигсена) безымянными. Ни слова нет о письмах Р.Т. Вильсона, в которых тот часто предстает искренним сторонником, сопереживателем и другом России. Уж конечно, за научную истину А.Т. Дробаном выдаются давно разоблаченные ложные утверждения о целесообразности отступления М.И. Кутузова от Малоярославца к Детчину, о "главной вине" П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна на Березине и пр., и пр. Ни слова нет о крупнейшей английской финансовой и оружейной помощи России. Одним из завершающих пассажей является: "Русский народ, патриоты России своей кровью отстаивали независимость Отечества, завоевывали его победу и славу. Коварный союзник примазывался к этим усилиям в эгоистических целях" [89]. Надо полагать, таким рьяным патриотам, глубоким исследователям и идеологам в стиле мракобесных 1937-1938 годов, союзники вообще не нужны; они готовы допустить, что их неумеренными усилиями у России союзников не будет.


Конечно, Р.Т. Вильсон порой обнаруживал национальный и великодержавный британский эгоизм, но, положа руку на сердце, не больше, чем сами русские великодержавный русский: "Мы должны подумать, какая выгода будет для нас из всякого успеха и употребить к тому все усилия. Я полагаю, то вся твердая земля готова принять наши предложения, но сие не может исполниться по одной к нам наклонности; мы сами должны воспользоваться настоящей минутой и неусыпно действовать, предолевая всякие препятствия. Одной державе должны мы обещать внутренность (the bowels) земли, другой одну поверхность, - но все таковые дары обратятся в пользу дарителя", - так метафорически писал он герцогу Глостерскому. Русский император об этом прекрасно знал; приведенные слова сохранились в сделанном специально для него извлечении из просматривавшейся английской переписки [90].


Действительно ли главнокомандующий М.И. Кутузов действовал вопреки инструкциям и через голову не хуже его информированного царя по "антианглийской" политической стратегии, навсегда останется покрытым тайной. Слишком уж хорошо она прикрывала его полководческую слабость, а потому пикировки с Вильсоном и Беннигсеном по линии англофобства, могли иметь самый обычный, неприязненно-защитительный, и лишь "освященный" некими высокими соображениями характер. Стать на эту линию поведения было просто, поскольку Михаил Илларионович и его супруга были сызмальства воспитаны на французском языке и обожали французские театральные постановки (в которых порой осмеивались англичане). В то же время Александр I говорил: "двор моей бабки испортил воспитание во всей империи, ограничив его изучением французского языка, французского ветрогонства и пороков и, в особенности, азартных игр" [91]. Но этот "культурный конфликт" мало что значил в вопросах любви к родине, мира и войны, чему самодержец и его фельдмаршал, оба вполне отдавали себе отчет. Поэтому вероятно, что истинная мотивация главнокомандующего, как это характерно для мотивации большинства людей, была отнюдь не так глубока и радикальна, как он о том говорил. М.И. Кутузов не предпринял никаких попыток отстоять свою "антианглийскую" линию, когда к армии вернулся император Александр.


Во всяком случае, имеется противоречащее описанной политической тенденции письмо М.И. Кутузова своей супруге Е.И. Кутузовой от 19 ноября 1812 года, в котором говорится: "Не могу сказать, чтобы я был весел, не всегда идет все так, как хочется. Все еще Бонапарте жив... Грустил, что не взята вся армия неприятельская в полон" [92]. Есть также свидетельство очевидца А.И. Щербинина о том, как "в Вильне князь Кутузов однажды воскликнул у себя за обедом, когда произнесли тост победителю: "Ах, не все сделано! Если бы не адмирал, - то простой псковский дворянин сказал бы: "Европа, дыши свободно!" Он намекал на возможное взятие самого Наполеона" [93]. Офицеры главной армии вспоминают, что "Фельдмаршал наш, известившись о прорыве Наполеона с войском, был крайне опечален" [94]. Р.Т. Вильсон писал лорду Кэткарту: "Я не могу смотреть на фельдмаршала без сожаления, хотя он заслуживает порицания. Он верно чувствует свое несчастье. Я очень уверен, что он желал погубить Бонапарте; но думал, что можно это сделать без дальней отваги" [95]. Надо полагать, Михаил Илларионович не отказался прибавить себе славы, если бы мог; ну а свалить с себя любую ответственность для него было за святое.


Таким образом, английский генерал в конце концов раскусил, что сызмальства воспитанный на французском языке и французской культуре М.И. Кутузов имеет определенные культурные предпочтения и предрассудки, но это никоим образом не относится к его деятельности главнокомандующего, истоки слабостей в которой надо искать в других чертах характера, военной подготовки и жизненного пути фельдмаршала. Это снизило градус накала страстей между ними, и в Вильно Михаил Илларионович "оказывал расположение к доброму согласию", и даже возжелал иметь Вильсона "при себе для иностранной переписки и доставления сведений" [96]. Культурное франкофильство Михаила Илларионовича выразилось в том, что он просил Александра I вновь позволить пьесы французского театра. Этим по-детски восторгалась его супруга Е.А. Кутузова, радуясь, что "мы не будем сидеть с мужиками" (т.е. простыми русскими, не знающими французского языка), и навлекла на себя осуждение отдельных лиц из своего окружения: "Не русские ли мужики способствовали славе ее мужа? ... Не стыдно-ли ей это говорить, она правда как полоумная" [97, 98].


О том, что М.И. Кутузов готов был забыть свою "антианглийскую" политику, и к своей славе уничтожить Наполеона, говорит В.И. Харкевич на основании анализа переписки фельдмаршала: "Но вот 15 ноября в Круглом Кутузов получает донесения Витгенштейна и Платова, которые раскрывают ему глаза на критическое, почти безвыходное положение Наполеона... Кутузов убеждается, что благоприятно сложившаяся обстановка сделала конечную цель плана близкой к исполнению. "Ваше сиятельство усмотреть можете, - пишет он Витгенштейну, - сколь пагубно есть положение Наполеона, соединившегося с Виктором, и что одна главнейшая цель всех наших действий есть истребление врага до последней черты возможности". Каких результатов он ожидает от предстоящих действий, видно из слов его в том же предписании, что "неприятелю должны быть нанесены решительные удары, от коих зависит, может быть, благоденствие не одного народа русского, но и всех народов Европы". Кутузов забывает в эту минуту, что полученные им известия рисуют обстановку, имевшую место уже за два дня до того. Не только главные силы его армии отсутствуют на решительном пункте, но и сам он слишком удален от места, где происходит развязка операции. Он добровольно лишил себя возможности руководить действиями в момент кризиса и является простым свидетелем совершающихся событий" [99].


Мечтам главнокомандующего, покоящимся на его негодных военных планах, был нанесен жестокий удар. П.В. Чичагов не справился с удержанием Бонапарта. Михаил Илларионович был настолько огорошен настигшими его известиями о свершившейся переправе Наполеона, так не хотел отказываться от падающей в его руки сказочной победы, что поначалу отказался верить рапортам А.П. Ожаровского и П.В. Чичагова от 15 ноября и Платова от 16 ноября. Застряв мышлением и безнадежно отставая от обстановки, он 18 ноября (через два дня после получения им известия о событии!) пишет письма П.В. Чичагову и М.И. Платову об отсутствии достоверных сведений о переходе Наполеона через Березину и просит подтвердить полученные им данные! "Доколе не узнаю совершенно о марше неприятеля, не могу я переправиться через Березу, дабы не оставить графа Витгенштейна одного противу всех сил неприятельских". То есть, вместо правильной реакции боевого генерала, он отстает все дальше! Тогда же спонтанно возникает его очередное ошибочное намерение двигаться к Вильно в обход Минска с севера, которое вышибет остатки сил из его главной армии на усиленных маршах, окончательно лишив ее надежды сразиться с убегающим неприятелем: "Ежели же перешел, то мне спешить должно переправиться при Жуховце и, оставя Минск в левой руке, держаться к Вильне" [100].


Таким образом, ничто не отменяет ни допущенного фельдмаршалом крупного просчета, ни озвученных М.И. Богдановичем упреков в том, что всех целей главнокомандующего можно было достичь меньшими потерями, ибо русская армия тоже много теряла в "сдерживаемых" М.И. Кутузовым боях без численного превосходства, в постоянном обходном движении холодной зимой. В частности, ничто кроме атактичности главкома не мешало разбить Мюрата на Чернишне, организовать преследование наполеоновских полчищ сразу от Малоярославца, отрезать при Вязьме корпус Даву, а при Красном - не только Нея, но и Богарне. Во всех этих боях не было крупного риска. Будь они твердо проведены, Бонапарт не смог бы ударить на Борисов, где серьезный урон потерпела армия Чичагова, а утек бы от Днепра как Карл XII от Полтавы, после чего условия движения русской армии к границе стали бы несравненно комфортнее, а немцы еще быстрее побежали бы к царю в союзники. Еще более выгодная ситуация могла возникнуть, сумей Михаил Илларионович правильно распорядиться итогами Бородина, не отдай он Москву врагу в тот момент, когда тот уже лишился запасов. Клаузевиц в своем анализе считал, что "если бы Москва оставалась в руках русских, то... опираясь на нее... русскими был бы организован столь мощный отпор, что ослабленные силы Наполеона неизбежно могли оказаться недостаточными", даже если бы ему удалось сохраниться и начать второй год русской кампании [101].


Большинство авторов, однако, не поднимаются до высот М.И. Богдановича и В.И. Харкевича; не утруждают себя тактическим и стратегическим анализом, как Карл фон Клаузевиц. Наряду с поиском виновных на стороне, в российской исторической литературе предпринята попытка растворить ответственность, объявив главной причиной неполного успеха русских войск на Березине отмеченную Д.В. Давыдовым и многими другими общую "неприязнь и зависть существовавшую между военачальниками; Витгенштейн не хотел подчиниться Чичагову, которого в свою очередь, ненавидел Кутузов за то, что адмирал обнаружил злоупотребления князя во время его командования Молдавской армией" [102]. Все это имело место быть, но увлекаться подобной мыслью можно только игнорируя четкие и ясные требования к главнокомандующему, изложенные в обязательном для исполнения "Учреждении для управления Большой Действующей Армии". Закон всегда стоит выше неприязни, а потому главной причиной был тот человек, на которого возлагал ответственность за исполнение всеми одобренного военного плана имперский закон, и который ради личных целей проигнорировал установленные законом обязанности. Только во вторую очередь можно назвать П.В. Чичагова и в третью - П.Х. Витгенштейна и самого Александра I. Легко, конечно, порицать императора за то, что он допустил очередное столкновение М.И. Кутузова с П.В. Чичаговым, но у него не было запасной обоймы военачальников, а отстоять Барклая перед превозносящей Михаила Илларионовича истерической дворянско-патриотической общественностью царь побоялся и не сумел.


Итоги всестороннего рассмотрения таковы, что виновником частичного неуспеха петербургского стратегического плана, в гораздо большей степени, чем совершивший ошибки П.В. Чичагов, является генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов. Он, де-факто, и выпустил Наполеона из России. Скорее всего, не умышленно. Виной тому были его воинствующий эгоизм и полководческая слабость, подкрепляемые и оправдываемые рядом умозрительных соображений. К этому вело все его параллельное преследование, и наконец, в силу очередной ошибки, - неспособности перевести в нужный момент параллельное преследование в прямое - привело. Так Михаила Илларионовича судил Клаузевиц: "он знал, что Чичагов и Витгенштейн преградят путь противнику у Березины и заставят его остановиться, - это было в плане, предписанном императором. В этих обстоятельствах ему следовало именно в этот момент держаться не далее одного перехода от неприятельской армии... Так как в данном случае вопрос стоял не о большем или меньшем общем успехе кампании, а о содействии, которое ОН ДОЛЖЕН БЫЛ оказать подчиненным ему генералам, то здесь надлежит судить по-другому, чем под Красным" [103].


"Если погибли не все до единого французы великой армии, - говорит один из участников войны 1812 года, - то виноваты сами русские. По человеческим расчетам и по всему тому, что ежедневно происходило во французской армии, она должна была найти свою могилу на Березине". Нельзя не признать значительной доли справедливости за этими словами. Грандиозный план, ставивший целью преграждение пути отступления и пленение французской армии, в силу сложившейся обстановки, был близок к осуществлению. В период от Красного до переправы через Березину французская армия переживала критические минуты, и только ошибки исполнителей плана императора Александра и ряд счастливых случайностей дали ей возможность избегнуть гибели... Если бы все стоявшие во главе операций... были преданы военному суду, самые строгие судьи должны были бы признать наименее виновным адмирала Чичагова, потому что один он точно выполнил данные ему предписания и один оказался на месте, прибыв на Березину ранее французской армии, чтобы встретить ее и противодействовать ее переправе" - резюмировал В.И. Харкевич [104].


Тому, кто хочет судить о Березине беспристрастно и найти хоть толику правды, следует взять на вооружение слова С.Н. Марина: "адмирала... здесь ненавидят и раздирают на части, полагая, что он причиной спасения великого злодея. Но в сих случаях я молчу, ибо в проклятом воинском ремесле надо быть на месте и в делах, чтобы судить, кто прав, кто виноват; у нас же репутации возвышаются и упадают очень часто без всякой причины" [105]. По суждению же "бывшего на месте и в делах" Ф.В. фон Лоссберга, полемизирующего с К. фон Клаузевицем и с упреками обрушивающегося на австрийского князя Шварценберга, очевидно, что именно армия П.В. Чичагова стала причиной окончательного разгрома Наполеона. Если бы ее не оказалось у Борисова, "было бы весьма вероятно, что Наполеон достиг бы королевства Прусского с 30000 старых солдат и что тогда не совершился бы этот новый шаг к уничтожению армии. В этом случае Наполеону, вероятно, удалось бы удержаться с 30000 в королевстве Прусском, и Таурогенская конвенция не состоялась бы" [106].


Прошли века. Невозможно уже спросить современников о том, чего они не рассказали, но остается возможность судить от поля битвы и комплекса документов о ней, а не от пристрастной обработки чьих-то глубокомысленных наследий, изначально создававшихся далеко от свиста пуль, грохота пушек и чавканья болотных гатей в те роковые и великие дни.


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1. С. XI; Т. 4. Ч. 2, примечание 1 к док. док. N 123. С. 137.

2. Там же, Т. 4. Ч. 1. С. XXVI-XXVII.

3. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 142-143, 239, 292.

4. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 293.

5. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 291.

6. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 186.

7. Там же. С. 196.

8. Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1841. С. 245-246.

9. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 188.

10. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 284.

11. Там же. С. 143.

12. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 323. С. 268-269.

13. Свечин А.А. Эволюция военного искусства с древнейших времен до наших дней. Т.1. М., Л.: Государственное издательство, 1927. С. 379-380.

14. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 122-123, 190.

15. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 113.

16. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 15-16.

17. Свечин А.А. Эволюция военного искусства с древнейших времен до наших дней. Т.1. М., Л.: Государственное издательство, 1927. С. 382.

18. Глиноецкий Н.П. История русского Генерального штаба. Т. 1. 1698-1825 гг. СПб.: Тип. штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. 1883. С. 243-244.

19. Дурново Н.Д. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Дурново Н.Д. Дневник 1812 // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/01.html , 10.04.2018.

20. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 16-17.

21. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, Приложение 6. С. 464-465.

22. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 17, 203.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 1, док. N 323. С. 268.

24. Липранди И.П. Война 1812 года. Замечания на книгу "История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам", соч. Г-М. Богдановича / Замечания на третий Т.. М.: Университетская тип., 1869. С. 41-42.

25. Левенштерн В.И. Записки генерала В.И. Левенштерна // Русская старина. Т. 105. 1901. N 2. С. 374-375.

26. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 129-130.

27. Норов В.С. Записки о походах 1812 и 1813 годов. От Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч.1. СПб.: Тип. Конрада Вингебера, 1834. С. 81.

28. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 250, 259. С. 350, 363-364.

29. Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Т. XXXII. 1812-1815. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1830. С. 44-45.

30. Там же. С. 43-44.

31. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 296.

32. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Т.1. Берлин, 1870. С. 126.

33. Вяземский В.В. Дневник 1812 // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Вяземский В.В. Дневник 1812 // http://militera.lib.ru/db/1812/03.html , 10.04.2018.

34. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 232. С. 322, 324.

35. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 466.

36. Петров А.Н. Война России с Турцией 1806-1812 гг. Т. 2. 1808 и 1809 гг. Кн. Прозоровский и кн. Багратион. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1887. С. 242.

37. Князьков С.А. Второй период войны и М.И. Голенищев-Кутузов // Отечественная война и русское общество: Юбилейное издание. Т.4. М.: 1912. С. 3.

38. Вильсон Р.Т. Дневник и письма 1812-1813. М.: Инапресс: 1995. С. 79.

39. Ивченко Л.Л. Кто выпустил Наполеона из России // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Бородино: 1999. С. 4.

40. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 395. С. 384-385.

41. Там же. Док. N 388. С. 380.

42. Там же. Док. N 413. С. 400.

43. Там же. Док. N 389. С. 381.

44. Там же. Док. NN 398, 400. С. 386, 388.

45. Там же. Док. N 408. С. 393.

46. Там же. Док. N 411. С. 397.

47. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 196, 198.

48. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 80.

49. Ложье де Белленкур Ц. Дневник офицера великой армии в 1812 году. М.: "Задруга", 1912. С. 311.

50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 385. С. 375.

51. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 121.

52. Пущин П.С. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 74-75.

53. Чичерин А.В. Дневник 1812-1813. М., 1966. См. также: Чичерин А.В. Дневник 1812-1813 // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/Chicherin/chicherin_1812.html , 10.04.2018.

54. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 259. С. 363.

55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 446. С. 429.

56. Жиркевич И.С. Записки И.С. Жиркевича / Русская Старина. 1874. N 10. С. 664-666.

57. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 130-131.

58. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 293.

59. Митаревский Н.Е. Воспоминания о войне 1812 года Николая Евстафьевича Митаревского. М.: Тип. А.И. Мамонтова и Ко, 1871. С. 156-157.

60. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 417. С. 403-404.

61. Там же. Док. N 417. С. 405.

62. Там же. Док. NN 421, 424. С. 406, 409.

63. Там же. Док. N 437. С. 421-422.

64. Ивченко Л.Л. Кто выпустил Наполеона из России // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Бородино: 1999. С. 4.

65. Там же.

66. Ивченко Л.Л. Кутузов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 440.

67. Записки инженерного офицера Мартоса // Русский архив. 1893. N 8. С. 462.

68. Давыдов Д.В. Сочинения. Т. 2. СПб: Тип. Е. Евдокимова, 1893. С. 124. См. также: Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 106-107.

69. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 78-79.

70. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 380, 383 с. 372, 373-374.

71. Норов В.С. Записки о походах 1812 и 1813 годов. От Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч.1. СПб.: Тип. Конрада Вингебера, 1834. С. 75.

72. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 99.

73. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 249-250, 251. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 142, 144.

74. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 112.

75. Малиновский С.С. Записки // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 88.

76. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 161-162.

77. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 438. С. 422-424.

78. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 253-254. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 146-147.

79. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 564. С. 556.

80. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 202.

81. Там же. С. 124.

82. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 77.

83. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 125.

84. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 171.

85. Князьков С.А. Второй период войны и М.И. Голенищев-Кутузов // Отечественная война и русское общество: Юбилейное издание. Т. 4. М.: 1912. С. 4-5.

86. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 151.

87. Вильсон Р.Т. Дневник и письма 1812-1813 гг. СПб.: изд-во Инапресс, 1995. С. 273-274.

88. Фельдмаршал Кутузов. Документы. Дневники. Воспоминания. М.: 1995. С. 413.

89. Дробан А.Т. Два фронта фельдмаршала Кутузова в 1812 году // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. Материалы международной научной конференции (Москва, 8-11 октября 2012 года). М., 2013. С. 175-186.

90. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 186. С. 257.

91. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 130-107.

92. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 435. С. 416-417.

93. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 230.

94. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812 г. Война в России. Киев: Губернская Тип., 1912. С. 122.

95. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 259. С. 364.

96. Там же. Док. NN 267, 270. С. 374, 383.

97. Там же. Док. N 341. С. 464.

98. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка Адмирала А.С. Шишкова. Т.1. Берлин, 1870. С. 176-177.

99. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 204-205.

100. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 427, 428. С. 410-411.

101. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 154.

102. Давыдов Д.В. Дневник партизанских действий // Давыдов Д.В. Сочинения. Ч. 1. М.: Тип. Бахметева, 1860. С. 108.

103. фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров". 2004. С. 125-126.

104. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 202-203, 209-210.

105. Марин С.Н. Полное собрание сочинений. 1776-1813. М.: Изд. гос. лит. Музея. 1948. С. 337.

106. фон Лоссберг Ф.В. Поход в Россию в 1812 году. Киев.: Губернская тип. 1912. С. 108.


ГЛАВА 11. Завершение Отечественной войны и дальнейшие действия русской армии.

11.1. Окончание зимней кампании у границ империи. Обострение разногласий между М.И. Кутузовым и Александром I. Падение влияния М.И. Кутузова и начало перемен в командовании русской армией.


Начиная описание преследования наполеоновских войск от реки Березины к границам Российской империи, М.И. Богданович прибегает к уловке о некоем "совете русских военачальников", примиряющей истинные события с тем взглядом на них, который хотелось иметь патриотическому общественному мнению [1]. Но такого совета не было. Со времен своего потрясенного бегства через Москву, М.И. Кутузов не терял управление действующими войсками, как это опять "ловко" получилось у него на Березине. Совещаться между собой могли П.В. Чичагов и П.Х. Витгенштейн, М.И. Платов и А.П. Ермолов, но никак не М.И. Кутузов, застрявший в снегах нижней Березины, и даже не М.А. Милорадович, не успевший привести к боям у Борисова свой авангард.


Из своей глуши фельдмаршал 19 ноября отписал П.В. Чичагову, П.Х. Витгенштейну и Александру I соображения о плане действий для уничтожения прорвавшегося противника. Основывались они, как нетрудно видеть по документам, на предложениях бичуемого советскими и постсоветскими историками, "плохого полководца" П.Х. Витгенштейна. "Милостивый государь мой граф Петр Христианович! Генерал Ермолов мне доносит, что ваше сиятельство по переправе через Березину намерены итти вправо, дабы отрезать Макдональда и не допустить его соединение с Наполеоном. Сие намерение я не могу инако как одобрить, с тем однакож, что нужно иметь вам весьма тесное сношение с адмиралом Чичаговым" [2].


План был очевиден: крупные русские силы в 60 тысяч человек при обозах и многочисленной артиллерии не могли быстро проследовать за Наполеоном через Зембинское дефиле. Да и что им было делать там, где вполне хватало армии П.В. Чичагова, отряда А.П. Ермолова, партизан Д.В. Давыдова, А.Н. Сеславина и казаков М.И. Платова? Вплоть до 19 ноября П.Х. Витгенштейн наблюдал, как обоз армии Чичагова "загромождает Зембинскую теснину" [3]. Его решение обратиться на Вреде и Макдональда, идти в обход, который некоторые последующие ортодоксальные историки, не дав себе труда подумать, объясняли некими вымышленными целями (дабы и дальше плохому Витгенштейну не сражаться с Наполеоном), было правильным и своевременным. Уведенной фельдмаршалом в пустоту главной армии тоже предлагалась осмысленная задача: оттеснять от Наполеона корпус Шварценберга. Поэтому Михаил Илларионович соглашается с предложениями, и ставит партизанам Д.В. Давыдова и А.Н. Сеславина задачу двигаться как можно быстрее, миновать Вильно и уничтожить вражеские запасы в Ковно, а Платову любой ценой выиграть марш у авангарда Наполеона [4].


Опасаясь, что он сам может быть обвинен в нераспорядительности, Михаил Илларионович оставляет главную армию, 20 ноября прибывшую в деревню Рованичи (армия начала забирать к северу от Игумена в направлении на Смолевичи, по-прежнему безнадежно отставая на плохих дорогах), и с утра 22 ноября кидается вслед за собственными указаниями. Командование главной армией фельдмаршал временно возложил на А.П. Тормасова, поручив вывести ее в обход Минска с севера на дорогу к Вильно. Из этого видно, что он опять не собирается выполнять "свой", а точнее витгенштейнов план, одобренный им 19 ноября. Вместо этого Михаил Илларионович зациклился на своих (высказанных М.И. Платову) личных соображениях от 18 ноября, и в очередной раз водит за нос царя, намекая о каких-то действиях, будто бы предпринимаемых им против Шварценберга: "Сими четырьмя путями, которыми пойдет, армия... может легко воспретить соединение корпусов Макдональда и Шварценберга с Наполеоном" [5]. На деле он уводит главную армию как можно дальше от австрийского корпуса Шварценберга, отряды которого успели за спиной Чичагова занять Слуцк, Пинск и войти с юго-запада в Минск, открывая австрийцам путь на соединение с Бонапартом западнее Минска!


Генерал А.П. Ермолов вспоминает: "Проходя с отрядом моим по большой дороге на Вильну, на ночлег приехал неожиданно князь Кутузов и расположился отдохнуть. Немедленно явился я к нему и продолжительны были расспросы его о сражении при Березине", - описывает А.П. Ермолов. Фельдмаршал прекрасно понимал, откуда тактические ветры дуют, а потому вопрос о лояльности генерала Ермолова стоял для него остро, как никогда. "Князь Кутузов не предпринял склонить меня понимать иначе то, что я видел собственными глазами. Он принял на себя вид чрезвычайно довольного тем, что узнал истину и уверял (хотя не уверил), что совсем другими глазами будет смотреть на адмирала... Он приказал мне представить после записку о действиях при Березине, но чтобы никто не знал о том" [6].


Преследование врага продолжалось само по себе, формально освященное указаниями главнокомандующего. Главная армия все еще выбивалась из сил в белорусских снегах на пустых от неприятеля проселочных дорогах (самая тяжесть этого марша началась после отъезда М.И. Кутузова, как окончательно отстало снабжение). От Дунайской армии непосредственное преследование вели отряды генералов С.Н. Ланского и Е.И. Чаплица. Недалеко от Ошмян атаман М.И. Платов обошел авангард армии П.В. Чичагова, и, не останавливаясь, продолжал движение в ночное время. Еще дальше вперед вырвался А.Н. Сеславин, по ходу своего движения на Ковно предпринявший попытку поймать в Ошмянах самого Наполеона, но был вынужден ретироваться из города по недостатку сил.


Трещали морозы до 25-27 градусов, наполеоновская армия погибала и окончательно разваливалась, вовлекая в свое разложение последние прибывающие к ней резервные подразделения. "На другой день, 17 ноября, мы пошли по пятам за бегущим неприятелем, которые не мог уже делать никакого отпора нашему преследованию, но затруднял оное, истребляя все мосты и плотины. Кто не был очевидцем этого преследования, тот не может вообразить всего ужаса той картины, которая представлялась нам на каждом шагу всего пространства от Березины до Вильны. Ужас сей, превышающий всякое описание, постепенно возрастал с приближением к сему городу. Вся дорога устлана была замерзлыми трупами людей, во многих местах служившими помостом канав для провоза артиллерии, палыми лошадьми, брошенными пушками, зарядными ящиками, фурами и проч., так что иногда надо было расчищать путь для прохода нашего войска; а по бокам дороги тянулись толпы полузамерзших французов, почти нагих, и которым при всем желании и человеколюбии не было возможности подать помощь" [7].


"Множество людей и повозок, столпившихся на узких мостах Гайны, были сброшены во рвы и болота и потонули в грязи еще не совершенно застывшей... Войска совершенно потеряли прежний свой вид: нельзя было узнать в них ни солдат, ни офицеров. Тысячи нищих, окутанных грязными рубищами, едва тащили ноги обвернутые шерстяными одеялами, либо мехом, обвязанные шнурками, лыками, чем попало. У каждого из этих несчастных были отморожены руки, уши, либо ноги... Господствующими болезнями были ревматизмы, простуда легких и кровавые поносы. Для тысячей больных недоставало докторов да и не было никаких медицинских средств. Всякой был предоставлен самому себе... Люди изведанной храбрости, подавленные неслыханными бедствиями, сделались малодушными; почти никто не помышлял о сопротивлении неприятелю; все искали спасения в бегстве и никто не был в состоянии бежать от совершенного истощения сил" [8]. Жесточайше свирепствовал умножившийся еще в Смоленске тиф, в Литве превратившийся в повальную эпидемию, распространившуюся не только в наполеоновской армии, но и между жителями. Переходом в тиф обычно заканчивались все другие, менее тяжкие болезни. От тифа выздоравливали немногие, да и те в большинстве своем страдали осложнениями, делающими их негодными к службе.


Наполеон в своих письмах к Марэ, герцогу Бассано, писал: "Я желаю, чтобы в Вильне не было ни одного иностранного агента. Армия в настоящее время выглядит некрасиво... Продовольствия, продовольствия и продовольствия! Без этого нет насилия, на которое не была бы способна эта масса, утратившая дисциплину... более сорока тысяч, вследствие лишений, недостатка продовольствия и холода. Превратились в бродяг, или вернее, в разбойников. Если Вильна не в состоянии дать нам ста тысяч рационов хлеба, мне жаль этот город" [9].


Баварский корпус генерала Вреде, на который рассчитывал для обеспечения своего отступления Бонапарт, был захвачен общим разложением и бит авангардом отряда генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова. Его соединение с остатками главной наполеоновской армии было предотвращено. Французский арьергард под началом маршала Виктора был жестоко погромлен у Молодечны, застигнутый отрядами генералов Чаплица, Платова и Ермолова. Следом за ними надвигалась вся Дунайская армия; ей противопоставить было нечего. Одновременно с прибытием П.В. Чичагова к Молодечно, главные силы П.Х. Витгенштейна перешли к Долгинову. Генерал М.А. Милорадович достиг Логойска [10].


Маршал Виктор докладывал начальнику штаба Наполеона маршалу Бертье: "Бывшее в арьергарде 23-го числа дело есть последнее наше усилие. Войска арьергарда доведены до крайности, и остатки их в таком жалком положении, что я нахожусь принужденным ставить их дальше от неприятеля, избегая всякой встречи с русскими. Я решился на единственное, остающееся мне средство спасения: продолжать отступление, и буду ночевать сегодня в 4-х лье от Сморгони. Наши ведеты в виду русских; вероятно, сегодня буду я столь же сильно преследуем, как вчера; думаю, что его величеству приличнее отъехать от нас далее" [11]. Командир арьергарда более не ручался за безопасность наполеоновской главной квартиры. В ней самой царили беспорядок и грабежи.


Наполеон, потеряв надежду установить устройство в распадающихся остатках великой армии, решился бросить ее и уехать в Париж для спасения политических миражей проваленной кампании. Продиктовав в Молодечне свой 29-й бюллетень, готовящий Европу к осознанию огромных потерь, он приказал своему последнему резерву, дивизии Луазона, выступить из Вильно в Ошмяны. Ровно через сутки, обеспечив таким образом свое бегство и прибыв в Сморгонь, он объявил о своем решении Дарю, Дюроку и маршалам, а начальство над войсками поручил Мюрату. "Дарю не видел в этом необходимости... но император ответил, что не чувствует себя достаточно сильным, чтобы оставить между собой и Францией Пруссию... что ему совершенно необходимо вернуться во Францию, ободрить ее, вооружить ее и удержать всех немцев верными ей. Наконец, что это неизбежно для того, чтобы вернуться с достаточным, новым войском на помощь остаткам Великой армии". По свидетельству де Сегюра, сцена, которая произошла после этого наедине между Бонапартом и Бертье, была ужасна [12]. Люди, озлобленные неслыханными бедствиями, проклиная Наполеона, кричали: "он бежит, как бежал из Египта, он оставляет нас, предав гибели" [13].


Коленкур сообщает: "Он торопился уехать, чтобы опередить известие о наших несчастьях. Надо сказать, что о них по большей части даже не знали. Вера в гений императора и привычка видеть, как он торжествует над самыми трудными препятствиями, были так велики, что общественное мнение в то время скорее преуменьшало, чем преувеличивало наши беды, сведения о которых дошли до него". Тут же Коленкур вновь порицает неисправимое прожектерство Бонапарта: "Император считал, что в одну неделю он соберет в Вильно для отпора русским больше сил, чем могли бы русские собрать за целый месяц. Он уже видел, как Польша вооружает всех своих крестьян, чтобы прогнать казаков, а французская армия вырастает втрое, так как она найдет пропитание и одежду и уже подошла к своим подкреплениям, тогда как русские от своих подкреплений отдалились". Слова Коленкура о том, что даже переход армии через Неман не прекратит беспорядок, а Вильно следовало заблаговременно эвакуировать, не произвели на него впечатления [14].


За спиной Наполеона дивизия Луазона, наполовину состоявшая из непривычных к северному климату итальянцев, "посланная из Вильны к отступающей французской армии... не могла служить ей подкреплением, когда в виду были уже авангард армии адмирала и атаман Платов со своими казаками. Дивизия из резервных, вновь набранных конскриптов, не вынесла труда, и на расстоянии между городами Ошмянами и Вильною была жертвою лютости мороза; малое число спасшихся возвратилось в Вильну" [15]. Дивизия понесла большие потери еще до столкновения с русскими в Ошмянах. Сохранились упоминания о заговоре против Наполеона, созревшем среди офицеров дивизии под руководством служившего в 113-м (тосканском) полку майора Лапи. Покушение на императора не состоялось по причине быстрого отъезда последнего [16].


П.С. Пущин, имевший возможность в первых числах декабря обозреть путь отхода Великой армии к Вильно, писал: "Проехав от Ошмян большой дорогой около 2 верст, мне представилась возможность видеть ужасное зрелище. Поля были совершенно усеяны трупами; не преувеличивая можно сказать, что их приходилось по 20 на каждую квадратную сажень; все местечки, деревни, трактиры опустошены и переполнены больными и умирающими" [17].


В 28 верстах от Вильно, в Медниках, французского императора встретил Марэ. На его вопрос об армии Наполеон отвечал: "Армии нет; нельзя назвать армией толпы солдат и офицеров, без обуви и одежды, в 26 градусов стужи всюду скитающихся для отыскания пищи и крова... Главный мой штаб ни о чем не заботился, ничего не предвидел" [18]. Пробыв в городе всего несколько часов, Бонапарт в тот же день 24 ноября (6 декабря) отправился по Ковенской дороге дальше. На заре 26 ноября (8 декабря) он пересек обратно русскую границу.


Клаузевиц, проводя анализ наполеоновских потерь, указывает: если на участке отступления от Москвы до Вязьмы французская армия теряла ежедневно 1/35 своего состава, от Вязьмы до Смоленска - 1/26, а от Смоленска до Березины - 1/20, то на участке от Березины до Вильно суточная потеря составляла уже от 1/8 до 1/12 от общего состава обреченной армии. Убыль в людях за 10 дней пути к Вильно составила 18000 человек, в то время как боев было мало. На участке от Вильно до Немана процент ежедневных потерь еще более возрос и достиг 1/5 [19]. Трудно найти более ясный приговор полководческому и стратегическому неразумению Бонапарта. Он самонадеянно и надменно почитал своими функциями командовать на поле боя, охранять свою власть и принимать почитания, а остальное - передоверял и контролировал поверхностно. Между ним и его штабом, состоящим из талантливых и работоспособных людей, сложились ненормальные отношения, в которых не штаб был виноват, а полководец, чрезвычайно урезавший объем собственных функций, но при том никому не дававший через свою голову что-либо предпринять. В результате на границах полномочий зияли дыры и конфликты; собирались огромные силы и ресурсы, которые плохо использовались, водой утекая через эти дыры впоследствии. Поэтому так быстро, даже в летнюю погоду, таяла огромная французская армия. Город Вильно, равно как и Москва, и Смоленск, был завален продуктами и всеми прочими статьями армейского снабжения, но страдающим и погибающим наполеоновским войскам они опять не достались.


Не таков был М.И. Кутузов, исправно следящий за широкой сферой жизни войск, от которой самоустранялся Наполеон. Образно говоря, Бонапарт имел крепчайшие руку и кулак без сердца. Фельдмаршал же, - наоборот, привык поддерживать питающее военный организм сердце, но имел сухую руку, не могущую высоко поднять столь же крепкий русский военный кулак. Направляясь к армии П.В. Чичагова, он первым делом запрашивает самые подробные сведения о снабжении его армии продовольствием, о наличии продуктов питания непосредственно в войсках [20], за что ему честь и хвала.


Конечно, тут не надо преувеличивать: при всем внимании фельдмаршала к вопросам обеспечения, его метода всегда и везде дейстовать не через правильно организованный штаб и подчиненные ему органы, а через доверенных, преданных лиц при слабом личном контроле, вполне пригодная в мирное время, в суровую военную годину давала сбои. Неискоренимы были при такой методе злоупотребления, соединяясь с трудностями избранной тактики параллельного преследования. Транспорты из обывательских подвод, взятыми "угнетами" (т.е. силою, насильно), не поспевали по объездным дорогам за армией, оттого и был систематический недостаток хлеба. Затруднения с продовольствием увеличивались большим количеством пленных, которых тоже надо было кормить. "Гвардия уже 12 дней, вся армия целый месяц не получает хлеба", - записал 28 ноября в своем дневнике поручик А.В. Чичерин [21]. Хлебные затруднения подтверждались П.С. Пущиным и многими другими [22].


Касательно вещевого довольствия, удар которому был нанесен "как с потерею Москвы потеряны и удалены наши комиссариатские запасы", проведенная по приказанию М.И. Кутузова реквизиция в губерниях сапог, шуб и лаптей, не смогла выправить положение. "Только некоторая часть достигла армию до Вильны; остальные прибыли по вступлении уже наших войск в сей край". Отмечались невысокое качество поступившей в армию из губерний обуви, а также факты разворовывания трофейных магазинов, вещи из которых не поступили в интендантское ведомство [23]. Кстати, ничего не поступило в казну из Минска с его обширными магазинами, которыми не успели воспользоваться ни Чичагов, ни Шварценберг, и это было особо оговорено в отчете интендантского управления. Город после повторного оставления австрияками остался в тылу у главной русской армии, т.е. в "зоне ответственности" лиц, пользовавшихся покровительством фельдмаршала. На этом эпизоде войны опять красноречиво зияет белое пятно: все повествования заканчиваются взятием Минска войсками П.В. Чичагова.


И все же вещевые и провиантские дела в русской армии обстояли несравненно лучше, чем во французской. Зато в собственно боевой сфере русский главнокомандующий, при своем преимуществе в логистике, обнаруживает прежнюю неуверенность и склонность раздувать страхи.


Михаил Илларионович, прибывший 24 ноября в Радошкевичи, "не предавался упоению победы, и всегда чрезвычайно осторожный, полагал, что Наполеон мог сделать еще напряжение последних сил и отважиться на крайнее средство - принять сражение под Вильною, с войсками, находившимися в сем городе, присоединив к ним корпуса князя Шварценберга, Ренье и Макдональда" [24]. Еще 22 ноября главнокомандующий отписал Ф.В. Остен-Сакену: "Не зная, какое направление берет князь Шварценберг, спешу вашему высокопревосходительству предписать, чтоб вы все меры приняли воспретить марш ему на Вильну" [25]. Копия этого распоряжения была отправлена П.В. Чичагову. На следующий день 23 ноября беспокойство Михаила Илларионовича возрастает (он-то знал, что "дезактивированная" им главная русская армия не успевает к событиям, будучи направленной по пути, который не позволит ей препятствовать австро-саксонским войскам). Адмиралу предлагается остановиться в Ошмянах, чтобы обождать приближения Витгенштейна и Тормасова [26].


Любопытно, что императору Александру I главнокомандующий о своих опасениях не сообщает. И тут оказывается прав, потому что новые его соображения опять выявляются несостоятельными. Князь Шварценберг на соединение с Наполеоном не пошел, а стремительность русских войск, без главкома воюющих лучше, чем с ним, воспрепятствовала очередной попытке М.И. Кутузова дать наполеоновским войскам долгожданный отдых. Царю 25 ноября докладывается: "неприятель в Вильне не остановится, что полагать можно потому, что неуповательно, чтоб он мог соединиться с князем Шварценбергом так скоро; неверно также и то, чтобы успел или возмог с ними соединиться Макдональд". Теперь он сам предполагает остановить русскую армию на отдых в Вильне [27]. "Приготовления к атаке Наполеона у Вильны оказались ненужными" - резюмировал А.И. Михайловский-Данилевский [28].


Между тем, отступление врага ускорилось, насколько было возможно. 25 ноября (7 декабря) главная квартира Мюрата прибыла в Медники. Провиант не раздавался со времени выхода наполеоновских войск из Орши. Большая надежда была на Ошмянские магазины, но вслед за Сеславиным, воспользовавшись анархией, начавшейся сразу по отъезде Наполеона, в город ворвался отряд Кайсарова, и уничтожил их. 26-го Мюрат был в Вильно, а Е.И. Чаплиц, преследуя к Ошмянам противника, не имевшего уже арьергарда, захватил 61 орудие и до четырех тысяч пленных. На следующий день войска генерала Чапрлица разбили замерзшую и поредевшую дивизию Луазона, захватив еще 16 новеньких пушек и 1300 человек одними пленными [29].


Перед Вильно маршалу Виктору удалось соединиться с таким же обескровленным корпусом Вреде. От Мюрата было получено приказание как можно дольше удерживаться в занимаемой позиции, закрывая город. Но сил одного отряда Сеславина хватило, чтобы выбить с нее остатки двух некогда грозных вражеских корпусов. В два часа пополудни 27 ноября (9 декабря) в Вильно стала слышна канонада. Затем Сеславин ворвался в предместье, но был вытеснен оттуда и стал вблизи города на биваках, ожидая авангард Дунайской армии.


Мюрат оказался плохим главнокомандующим, выехав из города со всем своим штабом, как только появились партизаны Сеславина. В результате город был охвачен безвластием, и, не смотря на изобилие провианта в магазинах, трудно было получить его. Русские подходили со всех сторон, а сражаться могли только остатки гвардии, и дивизий Луазона и Вреде, в числе четырех тысяч человек под общим командованием несгибаемого Нея. В остальных пяти корпусах оставалось всего-навсего 300 человек. Положение не позволяло удержать Вильну, и последовало распоряжение раздавать припасы щедрой рукой без административных формальностей, была предпринята лишь попытка спасти казну [30].


28 ноября (10 декабря) французская главная квартира отправилась по Ковенской дороге. За ней выступили немногие сохранившие порядок подразделения и потянулись толпы безоружных. Прибывшие русские отряды Орлова-Денисова, М.И. Платова и Н.Д. Кудашева не совершили ошибки. Оставив без внимания город, где забаррикадировались отставшие неприятели, они сосредоточили усилия в действиях по противнику у Понарской горы, где его отступавшие колонны наиболее замедлялись. У М.И. Платова и Орлова-Денисова в общей сложности было 10 орудий, и этого хватило. Были захвачены тысячи пленных, французские начальники ускакали по Ковенской дороге и за ними ушел арьергард Нея. Вывезенная из Вильно казна была брошена, и подверглась разграблению. Из всей суммы, "простиравшейся до 11 миллионов франков, было спасено с небольшим 4 миллиона, а разграблено 6 миллионов 800 тысяч франков" [31].


В тот же день 28 ноября Вильно был взят русскими войсками под общим командованием генерала Е.И. Чаплица. Он провел штурм стремительными обходами, и за счет этого сохранил людей и сберег город от уничтожения. Неприятель бросил в улицах и по дороге в Понары более ста пушек, сверх того найдено было 41 орудие в арсенале. В плен были захвачены 7 генералов, 242 штаб и обер-офицера и более 14000 нижних чинов, из них 5000 больных, лежавших в госпиталях. Материальные трофеи были огромны. "В чрезвычайных размерах были заготовления всяких для армии потребностей. Ничто не упущено из виду и ничто не истреблено неприятелем. Ценность казенного имущества может восходить до огромного числа миллионов. Остались и частные богатые магазины", - писал А.П. Ермолов [32].


Таким образом, отнюдь не недостаток продовольствия и прочих припасов послужил невероятному упадку французской армии. Ее сгубило крайне неудовлетворительно организованное дело их непосредственного подвоза и распределения в войска. Один раз безрассудно доведенные своим полководцем до сильного голода, войска буквально взломали не готовую к кризису систему обеспечения в Смоленске, а затем ослабели настолько, что не могли ни защитить своих магазинов в других городах по пути отступления, ни даже воспользоваться ими, как произошло в Вильно. Лишь потерю минских и полоцких складов надо отнести к несколько другой области, - не к бесхозяйственности, но к стратегическому авантюризму Наполеона, оставившему без надежного прикрытия свои фланги. В совокупности же, его бесхозяйственность и авантюризм, постоянная недооценка противника и особенностей русского театра военных действий, дополненные давлением русской армии и многочисленных партизан, привели к невиданной катастрофе.


Виленские госпиталя были переполнены умирающими больными и ранеными. Из многих госпиталей ушли врачи, боясь неминуемой смерти от тифозной заразы. По словам А.И. Михайловского-Данилевского, в той части, что касалась остатков наполеоновской армии, город был обителью смерти. "Бродившие по улицам французы походили более на мертвых, нежели на живых людей. Иные, идя, вдруг падали и умирали, другие были в одурении, вытараща глаза, хотели нечто сказать, но испускали только невнятные звуки. В одном месте находилась стена, составленная из смерзшихся вместе тел, накиданных одно на другое. Большого труда стоило убрать мертвых, привесть в известность больных и пленных, наполнявших без изъятия все домы, и большею частию страдавших прилипчивыми болезнями, гнилыми горячками, злокачественными сыпями, кровавыми поносами. Более 800 артиллерийских и других казенных лошадей были наряжаемы несколько суток сряду для вывоза рупов; до 200 русских и пленных лекарей занимались целый день больными, не успевали осматривать всех порученных им страдальцев... 13000 раненых и изнемогавших неприятелей собраны были в католических монастырях, где в темных коридорах, на крыльцах и дворах навалены были костры умерших и издыхающих; заразительный воздух рассеивал семена болезней". С театра войны зараза распространялась в губернии, далекие от нее: "Новгородскую, Псковскую, Вологодскую, Костромскую и Орловскую, велено было остановить рассылку пленных и оставить их на тех местах, где застигнет предписание" [33].


Главные силы бывшей Дунайской армии прибыли в Вильно 29 ноября (11 декабря). М.И. Кутузов тотчас же перенес туда свою главную квартиру. "Фельдмаршал со своим штабом расположился в замке; там встретил его Чичагов во флотском вице-мундире, с кортиком, держа фуражку под мышкою, подал ему строевой рапорт о состоянии своей армии и вручил ключи от города. Свидетели этой встречи уверяют, что она была холодна до крайности. Чичагов знал, что фельдмаршал обвинял его в несовершенной удаче действий на Березине, а Кутузову было известно, что Чичагов оправдывался полученными от него известиями о намерении Наполеона направиться на Игумен" [34].


Все же М.И. Кутузов не был расположен открыто портить отношения с П.В. Чичаговым. Направляясь к Вильно, он пишет ему благодарность за взятие и сохранение города, просит подождать его приезда. Кутузовские строки "Лестно всякому иметь такого сотрудника и такого товарища, какого я имею в вас" десятилетиями толковались советской историографией, сверх всякой меры унижающей адмирала, как сарказм, но фельдмаршал был не настолько глуп и слишком меркантилен, чтобы бессмысленно иронизировать. Цель кутузовской лести вполне выдает постскриптум: "P.S. Что касается до Тучкова и протчего, обо всем переговорим лично" [35]. Следовательно, речь должна была идти о судьбе Ф.Ф. Эртеля, о просьбе М.И. Кутузова к П.В. Чичагову снять с него обвинения, что впоследствии и произошло. Снятие обвинений с незадачливого командира Мозырского корпуса, обратившегося за заступничеством к главкому, заметно усиливало позицию Михаила Илларионовича в кулуарных обсуждениях березинских ошибок. Адмиралу не следовало проявлять доброты, но успокоенный умиротворяющими заверениями старого хитреца, он уступил.


Возможно, со стороны главнокомандующего имел место зондаж и по другим важным для него вопросам. Ему надо было политически разделить П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна, со стороны которого могли последовать посягательства на слишком большой кусок славы. И это скоро случилось: "Граф Витгенштейн часто, но всегда довольно неловко, давал чувствовать, что петербург обязан ему спасением и путь в Литву проложен его победами... Находя его на первом палне действующих лиц фельдмаршал признавал необходимым иметь основательное сведение о способности и познаниях" Витгенштейна [36]. Важно и то, что М.И. Кутузов имел намерение "представить на монаршее воззрение предположение, чтобы генералов и офицеров, отличившихся во время отечественной войны, наградить поместьями литовских и белорусских мятежников" [37]. Можно было подкинуть П.В. Чичагову эту идею, чтобы он загорелся ею в интересах своих сподвижников, и тем помог главнокомандующему продвинуть ее. Надо помнить, что секвестрированные и подаренные во времена Екатерины II имения составляли основу богатства Михаила Илларионовича, и он не отказался бы добавить к ним еще. Но тут фельдмаршал не нашел себе сильных союзников при царском дворе. Всепрощение, объявленное Александром I, расстроило эти алчные намерения.


Безостановочно продолжалось бегство остатков наполеоновских войск. Более ста верст от Вильны до Ковно было пройдено ими в три перехода, а войсками арьергарда - в четыре. Мюрат прибыл в Ковно в ночь с 29 на 30 ноября, и обнаружил, что весьма значительные магазины и два с половиной миллиона франков, о вывозе которых никто не позаботился, не защищены, так как из-за беспрерывной пропагандистской лжи никто не предполагал бедственного положения еще недавно победоносной французской армии. Для обороны Ковно было оставлено полторы тысячи немецких новобранцев и 42 орудия, из которых только 25 имели конную тягу. К этим скромным силам Мюрат мог добавить еще полторы тысячи гвардейских солдат, далеко не все из которых были способны сражаться. Он собрал военный совет, на котором, приведенный в отчаяние, стал было порицать перед своими сподвижниками Наполеона, обвиняя его в ненасытном властолюбии, погубившем армию. Даву заставил его прекратить эти возгласы, заметив, что люди, возведенные Наполеоном на высокие степени, не должны упрекать его, и что в настоящее время надлежало думать о спасении войск, а не возбуждать их неудовольствие напрасными жалобами.


Решено было, что Ней, остановившись с арьергардом у Ковно, прикроет отступление, а потом отойдет к Кенигсбергу на соединение с Макдональдом. Остатки же прочих корпусов пойдут за Вислу. 1 (13) декабря маршал Ней прибыл в Ковно и начал вместе с дивизионными генералами Жераром и Маршаном организовывать оборону города, попутно пытаясь прекратить начавшиеся грабежи и беспорядки.


На следующий день 2 (14) декабря подошли к городу генералы И.К. Орурк с кавалерией Чаплица и М.И. Платов с казаками. В десять часов утра русские пушки, следовавшие с конницей на санях, открыли огонь. Защищавшие заставу новобранцы разбежались. Ней и Жерар привели подкрепления и отбили заставу, но город был окружен, и его большой периметр нельзя было отстоять при скованных льдом и свободных для прохода реках. Французы, не осмеливаясь больше оставаться в Ковно, зажгли магазины и бежали, частью к Тильзиту, частью к Вильковишкам.


Число не бросивших свое оружие солдат великой армии, вышедших обратно из России, не превышало 400 человек пехоты старой гвардии и 600 человек гвардейской кавалерии. Во всех же прочих корпусах остались только знамена, сопровождаемые несколькими офицерами и унтер-офицерами. Артиллерия всей армии состояла из 9 орудий, увезенных Мюратом из Ковно. Генерал Дюма писал: "Вырвавшись из окаянной России, я отдыхал на своей квартире в Вильковишках, как вдруг вошел ко мне человек в коричневом сюртуке, с длинною бородою, красными, сверкающими глазами. - Вы не узнали меня? - спросил он. - Нет! Кто Вы? - Я арьергард великой армии, маршал Ней. - Действительно, при нем тогда не было никого, кроме генерала Жерара" [38].


К сожалению, на вышеприведенную цифру нельзя опираться при освещении подготовки сторон к дальнейшим военным действиям. Из России в течение ряда дней продолжали разрозненно выходить группы наполеоновских солдат и одиночки, которые приводились в порядок французским командованием. В результате остаточная численность разбитой центральной группировки врага в январе 1813 года оценивалась русским командованием в 20 тысяч человек [39], а по отдельным оценкам - до 30, и даже до 40 тысяч.


В пределах Российской империи еще находились вспомогательные корпуса наполеоновской армии. В подавляющем большинстве своего состава выставленные на войну вынужденными союзниками Бонапарта, - австрийцами и пруссаками, они не помышляли о самостоятельных действиях, поэтому им не оставалось ничего иного, как отступать.


Австрийский корпус Шварценберга, выступивший из Кобрина к Минску 15 (27) ноября, получил лживое известие о победе Наполеона на Березине, и выдвинул свой авангард от Слонима к Несвижу, послав сильные партии к Минску и Слуцку для действий против будто бы опрокинутых русских войск. Австрияки заняли Минск и разорили устроенные там русские магазины [40]. По прибытии в Слоним Шварценберг был введен в недоумение противоречивыми известиями от Марэ, и остановился в ожидании прояснения обстановки.


Корпус Ренье оставался в Бресте до 18 (30) ноября, отогревая людей временным размещением по квартирам, после чего потянулся вслед за Шварценбергом к Ружанам. Ренье прибыл туда 25 ноября (7 декабря) и расположил свои войска в окрестностях местечка.


Русский корпус Ф.В. Остен-Сакена, испытывая острый недостаток в продовольствии, был вынужден отойти к Волыни. Части сил корпуса под командованием П.К. Эссена 3-го было приказано отойти к Ратно, имея в виду прикрытие Пинска и обеспечение связи с действующими на Березине русскими армиями. Получив вблизи Ратно предписания идти на Пинск и дальше на соединение с войсками П.В. Чичагова, П.К. Эссен из-за движения Шварценберга не мог исполнить его, и направился на соединение с Дунайской армией в обход, на Новоград-Волынский и Овруч.


М.И. Кутузов не постеснялся поставить тяжелое положение Ф.В. Остен-Сакена и П.К. Эссена в вину П.В. Чичагову. В своем рапорте Александру I от 9 декабря он писал: "Важнейшее обстоятельство, которое я на вид должен поставить вашему императорскому величеству, есть то, что генерал-лейтенант Сакен по приказанию адмирала Чичагова 15 ноября должен был отделить 10-т. Корпус с генерал-лейтенантом Ессеном к нему на соединение, который, узнав, что Пинск занят неприятелем, вместо того, чтобы возвратиться к Сакену, пошел из местечка Колки через Клевань, Новоград-Волынской, Овруч на Мозырь, куда имеет прибыть 16 декабря. Чрез сие разделение сил лишилась армия на время действия двух корпусов, ибо корпус генерал-лейтенанта Сакена по слабости своей должен был отступить к Любомлю на Волынь, где находился еще 20 ноября, а корпус генерал-лейтенанта Ессена потеряет время в пустых маршах. Я нарочного сегодня послал к генерал-лейтенанту Ессену, чтобы повернуть его на соединение с корпусом генерала Дохтурова" [41].


Как обычно у Михаила Илларионовича, попреки на первый взгляд справедливы и умны, а по существу - безобразны. Верно в них лишь то, что П.В. Чичагову не стоило пытаться притянуть к себе корпус П.К. Эссена 3-го. Но сделано это было потому, что после многочисленных подначек самого М.И. Кутузова к нему не пришел на соединение Ф.Ф. Эртель. Далее, - если фельдмаршал так пекся о соединении русских сил и угрозе со стороны Шварценберга, почему он снова повел утащенную им от березинских боев, главную русскую армию в обход Минска с севера, а для "наблюдения" Шварценберга направил один лишь отряд А.П. Ожаровского? Как он мог рассчитываать, что со Шварценбергом справится ослабленный корпус Ф.В. Остен-Сакена? Запоздалое направление на Минск корпуса генерал-майора С.А. Тучкова 2-го (быший корпус Эртеля) тоже было пустым делом, поскольку корпус получил это предписание главнокомандующего 23-го ноября, успев отклониться на два марша к Борисову и находясь в Якшицах, в 113 км восточнее Минска! [42].


Тем самым М.И. Кутузов опять нехорошо выполнил очередной, одобренный им план общего преследования наполеоновских полчищ от Березины к границам империи, но не был за это наказан противником, что неминуемо случилось бы, будь на месте Шварценберга Ней или Даву. Если бы главная армия обошла Минск с юга, что из ее исходного положения близ Игумена было ближе и выгоднее, она легко оттеснила бы корпус Шварценберга и открыла дорогу П.К. Эссену 3-му, а равно ее мог догнать С.А. Тучков 2-й. Не утрачен был бы смысл тяжелого марша через белорусскую глушь. Имея за спиной главную русскую армию и стремящиеся к ней отдельные русские корпуса, Шварценберг не мог идти на соединение с Бонапартом, нечего было бы о том гадать. Австрийскому корпусу в такой ситуации осталось бы только быстрее убраться из России. Для открытия связи с П.К. Эссеном 3-м надо было своевременно употребить все средства, а не посылать нарочного аж... 9 декабря, равно как запоздало уведомление С.А. Тучкову 2-му. Поддержание связи с отдельными корпусами М.И. Кутузов провалил, и права изменить направление маршей оставленному им командовать вместо себя А.П. Тормасову не дал, заранее детализировав путь движения армии вплоть до Трок [43].


Похоже, фельдмаршал совсем не горел желанием даже гипотетически сразиться с Шварценбергом, как и с Наполеоном. А ну как, напоследок, проиграет? А вдруг Тормасов разобьет Шварценберга, и затмит его? Отбросив свои многонедельные рассуждения об угрозе Шварценберга и "спутав ноги" А.П. Тормасову, допустив разделение и блукание сил куда горше, чем Павел Васильевич, непорочный Михаил Илларионович мчится на главный политический пункт конца войны, на Вильно! Сбор бонусов и дождь наград случится там! И, уж, разумеется, вообще нельзя было посылать адмиралу упрек в "омертвлении" корпуса Ф.В. Остен-Сакена, ибо он изначально предназначался для борьбы со Шварценбергом и охраны Волыни, а не для действий на главном театре войны. Корпус выполнил свою задачу на все 100 процентов.


Впоследствии оказалось, что никакого риска не было, "для побуждения Шварценберга к очищению наших областей не было надобности в силе оружия" [44]. Князь Шварценберг весьма основательно сообразил, что он уже не мог принести пользы остаткам "Великой армии", отступавшей в значительном от него расстоянии, тогда как оставаясь в Белоруссии с ослабленной австро-саксонской армией, он подвергался опасности быть атакованным и разбитым превосходящими русскими силами, но и беспричинно уходить он тоже не хотел, так как прикрывал австрийские границы. Все эти обстоятельства заставили австрийского главнокомандующего ограничиться наблюдением и обратить внимание исключительно на сохранение вверенных ему войск. Ренье, командовавший небольшим корпусом, был принужден во всем соображаться с действиями австрийцев. 2 (14) декабря Шварценберг выступил из Слонима к Белостоку, где расположил главные силы своего корпуса на отдых. Ренье остановился у Бреста.


В январе 1813 года (на месяц позже того, как это случилось бы, поставь фельдмаршал задачу А.П. Тормасову правильно) австрийцы ретировались из пределов России. Д.В. Давыдов 8 (20) января без боя и разрушений, занял Гродно после переговоров с генералом Фрелихом, а 13 (25) января весь австрийский корпус отошел от Белостока к Пултуску. Венское правительство всячески медлило, стараясь поставить себя в нейтральное положение и выиграть время для довооружения своих войск и политических комбинаций. Хотя перемирие между Австрией и Россией официально не было заключено, де факто оно соблюдалось неукоснительно. Сохранявшие враждебность саксонцы в этих условиях были бессильны.


В северной части театра военных действий шло преследование французского корпуса Макдональда и поддерживающих его прусских войск русскими войсками под общим командованием П.Х. Витгенштейна. Забавно выглядят утверждения некоторых советских и постсоветских ортодоксальных историков о том, что П.Х. Витгенштейн будто бы ничего не делал, "не выполнил ничего из того, что от него требовалось" [45]. Равно нелепы глубокомысленные речения фельдмаршала, переданные потомкам А.Б. Голицыным: "отдельные действия Витгенштейна оправдать нельзя, а могут они только прощаться ради тогдашней славы его, ради изгнания неприятельской армии из России и совершенного поражения ее на других пунктах; - что Бог довершил то, что не умели сделать отдельные русские генералы" [46].


Эти "отдельные генералы" подчинялись ему, и на нем лежала ответственность за общий ход операций, но не явил генерал-фельдмаршал М.И. Кутузов широты полководческой мысли. Систематически из его главной квартиры раздавались негодные советы и неверные ориентировки; лишь по этой причине ошибался защитник Петрополя, ибо его главные советники Ф.Ф. Довре и Л.М. Яшвиль к ошибкам были не склонны. Генерал П.Х. Витгенштейн и его штаб как раз добились в зоне своей ответственности "совершенного поражения неприятеля". В это же время М.И. Кутузов на главных пунктах выпустил агонизирующего Наполеона к Смоленску и за Днепр, провалил содействие П.В. Чичагову на Березине, а придя на юг к Игумену, - метнулся на север, проигнорировав Шварценберга. Теперь, когда главнокомандующего больше заботили придворная политика, самооправдания и передел польско-литовской помещичьей собственности, а он сам прочно засел в Вильне, армия П.Х. Витгенштейна снова действовала автономно, достигая выдающихся результатов.


Большой скорости в действиях (в отсутствии которой обычно обвиняют П.Х. Витгенштейна) не требовалось, так как маршал Макдональд все еще оставался в Курляндии. Следовательно, русскому командующему можно и нужно было привести в порядок свои войска и подтянуть резервы, чем он и занимался вплоть до 5 (17) декабря. Затем П.Х. Витгенштейн предпринял попытку отрезать Макдональду путь отступления. С этой целью он отправил отряд генерал-майора И.И. Дибича на Россиены, а генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова и генерал-майора Е.И. Властова - к Тильзиту. Следом готовилась к выступлению вся Двинская армия. Преследование Макдональда с тыла возлагалось на силы рижского гарнизона под началом генерал-адъютанта маркиза Ф.О. Паулуччи, сменившего генерал-лейтенанта И.Н. Эссена 1-го [47].


Макдональд, до которого известия о крахе "Великой армии" доходили с большим опозданием, начал отступление 6 (18) декабря высылкой своих обозов по дорогам в Тильзит и Мемель. На следующий день выступил первый войсковой эшелон. Второй эшелон, состоявший из прусских войск под командованием генералов Йорка и Клейста, двинулся 8 (20) декабря и следовал за первым на расстоянии одного дневного перехода. В тот же день Ф.О. Паулуччи заметил отступление Макдональда и направил вслед за ним генерал-лейтенанта Ф.Ф. Левиза, а сам двинулся к Митаве, вытеснил оттуда арьергард генерала Йорка и занял город на рассвете 9 (21) декабря. Оттуда Ф.О. Паулуччи направился к Мемелю, и этот город капитулировал перед ним 15 (27) декабря.


В день взятия Митавы авангард отряда генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова под командованием полковника Карла фон Теттенборна (в недавнем прошлом адъютанта князя Шварценберга), после небольшой стычки занял Тильзит. Отряд И.И. Дибича, двигаясь наперерез Макдональду от Россиен, находился у Лафкова. Сам П.Х. Витгенштейн вел главные силы к Тильзиту, отдав П.В. Голенищеву-Кутузову приказание занять дефиле у Пиклупенена, чтобы остановить там Макдональда.


Оценивая обстановку, генерал И.И. Дибич предположил, что противник вовсе откажется пробиваться на Тильзит, и обратится на Мемель для дальнейшего движения по косе Нерунг к Кенигсбергу. Это заставило его продолжить указанное ему движение по направлению к Мемелю. 12 (24) декабря отряд И.И. Дибича из 1400 человек при 6 орудиях оказался у Колтынян, вклинившись между двумя эшелонами отступающих наполеоновских войск. Он отрезал не вражеский арьергард, как поначалу решил из расспросов маркитантов, а главную колонну Йорка и Клейста в числе более 10 тысяч человек.


Генералу И.И. Дибичу, вовремя собравшему в единый кулак свой небольшой отряд, суждена была великая слава, в то время как более крупные силы П.В. Голенищева-Кутузова не успели собраться в дефиле у Пиклупенена. Сначала оттуда дивизией Гранжана был выбит авангард генерала Е.И. Властова, затем введение в бой двух казачьих полков Иловайского 4-го и Кутейникова 6-го лишь замедлило наступление противника, а вскоре русскими войсками был оставлен Тильзит. Недочет оказался в том, что Макдональд вовсе не обращался к Мемелю, а всемерно ускорял свой марш на Тильзит, направив войска по двум параллельным дорогам, через Колтыняны и Пиклупенен.


В это время храбрый и дерзающий Дибич, зная уже недостаток своих сил, остановил их на пути следования пруссаков и решился открыть переговоры. На его счастье, генерал Йорк полагал, что у Пруссии нет будущего с Наполеоном, и приходит пора что-то менять. Осторожно, но правильно разбираясь в сложной ситуации, Йорк дерзнул заключить договор без санкции Берлинского двора. 17 (29) декабря он сообщил посланному к нему подполковнику К. фон Клаузевицу, что твердо решился оставить французов. Решающим аргументом стало то, что главные силы П.Х. Витгенштейна после неудачи с Пиклупененским дефиле уже оседлывали дорогу между Кенигсбергом и Тильзитом, о чем прусскому командующему было позволено ознакомиться из адресованного Дибичу письма генерала Ф.Ф. Довре [48].


Как пишет Клаузевиц, "Если бы Витгенштейн действительно осуществил свой марш таким образом, а Макдональд захотел дождаться генерала Йорка в Тильзите... то представлялось весьма сомнительным, удалось ли бы обоим пройти". Для усиления психологического воздействия Йорку дали ознакомиться с перехваченным письмом маршала Макдональда, выдающим его подозрения. Там были слова: "Бомба с генералом Иорком наконец взорвалась", и тот понял, что уже был "сильно скомпрометирован своим медленным продвижением и ведением бесконечных переговоров с неприятелем" [49].


Для русских целей оказалось очень полезным, что в непосредственных переговорах с генералом Йорком участвовали два таких прожженных немецких лиса, как Дибич и Клаузевиц, а в штабе Витгенштейна, возглавляемом французом Довре, на сей счет тоже существовало правильное, а не патриотично-истеричное понимание "о скольких бочонках золота идет торг за Расею". Эта "иностранная шайка" облапошила Макдональда. Характерно, что Клаузевиц не прибавляет к своему изложению никаких высоких принципов и соображений, руководствуясь чистой психологией и формальной логикой: "Первое из этих писем не могло произвести на такого человека как Йорк, особого впечатления, но как лжеоправдательный документ военного характера... оно имело большое значение. Второе письмо должно было, по меньшей мере, снова пробудить в душе генерала Йорка все его озлобление, которое могло несколько ослабеть в последние дни под влиянием осознания собственной вины перед Макдональдом" [50].


На следующий день 18 (30) декабря была заключена вызвавшая восторг в Петербурге и Вильно конвенция на Пошерунской мельнице (она же - Таурогенская конвенция). Генерал Йорк отправил к находившемуся в Тильзите генералу Массенбаху приказание присоединиться к нему, что тот и выполнил, приведя свои войска из Тильзита на соединение с русскими войсками. Таким образом, французы лишились содействия 16 тысяч прусских войск с 48 орудиями. Получив известие об этом, Макдональд со всей поспешностью ретировался к Кенигсбергу. Он был достаточно благоразумен, чтобы не допустить никакого мщения. П.Х. Витгенштейн попытался преградить ему путь под Шилупишкеном, направив туда авангард генерала Д.Д. Шепелева, усиленный частью кавалерии Берга и Штейнгеля. Однако, как пишет М.И. Богданович, из-за задержки в Зомерау, оттепели и разлившихся ручьев русские войска пришли к Шилупишкену тогда, когда неприятель уже миновал его, а четыре казачьих полка полковника Ягодина, не имея возможности удержать 5-7 тысяч французов (все, что осталось от 30-ти тысячного корпуса), перешли в сторону от дороги. А.Х. Бенкендорф язвительно замечал, что Д.Д. Шепелев дал пройти Макдональду "занявшись провозглашением тостов во славу нашего оружия", как бы дополняя М.И. Богдановича в описании того, что происходило во время задержки авангарда в Зомерау [51]. По версии, изложенной составителями советского сборника документов М.И. Кутузова, произошла путаница, из-за которой русские войска вместо Шилупишкена прибыли к селению Краупишкен, расположенному в стороне от пути отступления Макдональда.


Отряд И.И. Дибича, усиленный казаками Ягодина, настиг арьергард Макдональда у Скайгирена, и, преследуя его, захватил около 500 пленных. Для прикрытия отступления французского корпуса из Кенигсберга выступила дивизия Геделе. Тем не менее, авангард Шепелева 22 декабря (3 января) настиг при Лабиау бригаду Ж.Д.Ж. Башелю. Русские потеряли 350 человек, а французы (точнее, поляки, вестфальцы и баварцы, состоявшие под французским командованием) 500 одними только пленными и 3 орудия. Авангард генерала Д.Д. Шепелева 24 декабря 1812 (5 января 1813 года) занял Кенигсберг, где было взято в плен 1300 человек, не считая 8 тысяч отсталых и больных (фактически, весь ушедший корпус и гарнизон), огромные неприятельские магазины и потопленные пушки. Жалкие остатки неприятельских войск (из числа 7-й польско-немецкой пехотной дивизии) бежали к Данцигу; через несколько дней Мюрат, узнавши, что не может рассчитывать на войска Макдональда, перенес свою главную квартиру в Познань [52].


А.Х. Бенкендорф, будучи участником описанных событий начиная от Тильзита, считал, что организация действий русских войск против Макдональда была не лучшей. М.И. Кутузов, ревниво относившийся к успехам П.Х. Витгенштейна, 25 декабря направил ему свое требование "обстоятельно узнать от вас, как мог Макдональд избавиться от предусмотренной для него гибели". С этим предписанием был послан в армию Витгенштейна полковник Ф.Я. Эйхен, - офицер квартирмейстерской части в штабе П.М. Волконского, - обязанный докладом не М.И. Кутузову, а непосредственно царю (влияние Михаила Илларионовича к этому времени упало) [53]. После взятия Кенигсберга никаких немилостей за отступление Макдональда с остатками 7-й пехотной дивизии в числе не более 3000 человек, не последовало.


Такова была прелюдия к заграничным походам, и ее пришлось безотлагательно совершить вследствие того, что добиться уничтожения Бонапарта на Березине не удалось, а его союзники сами собой от него отпадать не торопились. О сохранении боеспособности русских войск по прибытии к русской границе, о желании, "чтобы существование большой нашей армии стало для Европы действительностью, а не химерою", много говорил М.И. Кутузов, но на деле эту действительность продемонстрировали Европе генералы П.Х. Витгенштейна.


В те же дни декабря 1812 года в герцогство Варшавское, а затем в Пруссию вступила армия П.В. Чичагова. А в это время "Главные силы князя Кутузова, авангард Милорадовича и бывший отряд Ермолова (расформированный по прибытии армии к Вильне), расположились по квартирам между Вилькомиром и Воложином" [54]. Оставаясь в Вильне, "фельдмаршал покоился на пожатых лаврах, готовый продолжить бездействие", "наслаждался полным покоем. Ничто до слуха его допускаемо не было, кроме рабственных похвал льстецов, непременных спутников могущества". Михаил Илларионович ждал приезда императора и занимался распоряжениями о приготовлении его встречи. Это было для него "поле обширное, на котором известный хитростию Кутузов, всегда первенствующий, неодолимый ратоборец!" [55].


Главнокомандующий, долго отправлявший перед войной должность литовского военного губернатора и превосходно справлявшийся с нею, имел в городе много приверженцев. "Население, забыв Наполеона и исчезнувшие мечты о восстановлении Польского королевства, приветствовало торжествующего полководца; посыпались оды, речи, на театральной сцене засияло изображение Кутузова с надписью "Спасителю отечества" [56]. Так этот лестный титул был впервые озвучен и визуализирован польско-литовскими коллаборационистами, после чего перекочевал в российскую панегирическую историографию.


П.С. Пущин подтверждает, что в иллюминации города "были употребляемы те же самые украшения, которые употреблялись во время празднеств, устраиваемых Наполеону, с некоторыми необходимыми изменениями, так заменена буквой "А" буква "Н", заменен русским двуглавым орлом одноглавый французский" [57]. Интересно, кого первоначально изображал портрет "спасителя отечества", кому растянули щеки и погнули нос?


Но на сей раз Михаил Илларионович просчитался. Ему не удалось влезть в друзья Александру, как к его отцу Павлу I. Кутузовская боевая пассивность была нетерпима; слишком многих врагов, упорно сдерживая армию и при том яростно защищая свое положение, он нажил. Вероятно, не были тайной для петербургских эмиссаров и денежные злоупотребления. Были вокруг царя люди, понимавшие подлинную цену финальному кутузовскому маршу без боев от Красного на Копысь, Игумен и далее мимо Минска на Вильну. Сам М.И. Кутузов вынужден был проговариваться: "Между тем признаться должно, что ежели бы не приостановясь, а продолжить действие еще верст на полтораста, тогда бы, может быть, расстройка ее дошла до такой степени, что должно бы, так сказать, снова составлять армию" [58]. Через неделю, 7 декабря он снова оправдывается: "Что доныне не посылаются к В.И.В. десятидневные рапорты о числе людей, тому причною то, что Главная армия... чрез необыкновенно большие марши, пришла в такое состояние, что слабость ее в числе людей, должно было утаить не только от неприятеля, но и от самих чиновников в армии служащих" [59].


Стонами фельдмаршала о расстройстве армии и потерях императора было не убедить. Он догадывался, в какой степени главнокомандующий сам был в этом повинен, раздражаясь статистикой, показывающей, что главная армия из 97112 человек, доукомплектованная в пути рекрутами до 102254 человек, без решительных боев пришла к Вильно в числе 27464 человека (менее 27% от своего состава). В то же самое время, в одни числа с М.И. Кутузовым начавший свои бои и движения П.Х. Витгенштейн привел к Вильно 34483 (34493) офицеров и солдат (более 54%). Равным образом, П.В. Чичагов, ведя непрерывные бои и преследуя от Березины Наполеона, сохранил в строю 17454 людей, или 45% войска, выступившего с ним от Бреста [60, 61]. В политических коллизиях Петербурга и боях с Наполеоном выковалась и была замечена Александром I хорошая замена навсегда уходящим "екатерининским старцам"; да и сам царь существенно подрос в компетентности по сравнению с 1805 и даже 1810-1811 годами.


Как указал М.И. Богданович, "Нельзя не сознаться в том, что войска наши, утомленные зимним походом и ослабленные множеством больных, имели необходимую нужду в отдыхе; но зато и Мюрат, пользуясь остановкою наших легких отярдов по переходе их чепрез Неман, собрал рассеянные остатки своих корпусов на Висле: 5-го в Варшаве, 6-го в Плоцке, 1-го и 8-го в Торне, 2-го и 3-го в Мариенбурге, 4-го в Мариенвердере; гвардия, в виде арьергарда, занимала Инстербург, до прибытия туда на смену дивизии Геделе, а потом отошла к Кенигсбергу" [62].


Разбитая наполеоновская армия была подкреплена 16 тысячами войск нового набора, проводимого в герцогстве Варшавском, и опиралась на 8-тысячную группировку гарнизонных войск; а всего с отступившими из России вспомогательными корпусами, вражеские войска у границ России насчитывали в своем составе 124000 человек. Им противостояли 141 тысяча русских войск [63]. Мирных переговоров не предвиделось и соотношение сил было не таким, чтобы почивать на лаврах, тем более, что мобилизационные возможности Наполеона по-прежнему считались выше российских.


Особенно беспокоился по этому поводу Р.Т. Вильсон, который еще 19 ноября, оценив силы, которые способен собрать ушедший Бонапарт в Польше (он насчитал 153000 французских и союзных войск), писал: "Теперь-то фельдмаршал пожалеет о потерянных им случаях; теперь-то венцы совершенной победы, упущенные при Мало-Ярославце, при Вязьме и при Красном, будут мелькать в глазах людей, ослепленных невежеством. Когда-то фортуне угодно будет доставить нам новый случай совершить без опасности или без потери в один день все то, что стоило толик слез, толиких сокровищ и жизни толь многих храбрых воинов... Я отдаю русским всю справедливость и всю честь патриотизму их и мужеству; но то, что Бонапарте спасся с целым вооруженным корпусом, останется навсегда пятном на их подвигах". Вильсон настоятельно советовал русскому императору "приступить немедленно к деятельным операциям, если освобождение Волынии и граница по Висле почитаются предметами первой важности", невзирая на "ослабленное состояние здешней армии". Анализируя обстановку, английский генерал писал: "Соображение многих военных причин ведет к заключению, что при настоящих наших способах можно одержать такой успех в теперешних обстоятельствах, какого нельзя иметь в другое время с тройными силами. И потому, признаюсь, я опасаюсь, что ежели неприятель не будет вытеснен из мест им ныне занимаемых, то настоящий вопрос может кончиться не только потерею того, что мы могли бы приобрести, но и того что до сих пор оставалось в неприкосновенности". Попутно Вильсон указывает на уже известную нам ошибку М.И. Кутузова в обходе корпуса Шварценберга: "Если будет приступлено к наступательным действиям против Варшавского герцогства, то сия армия, двигаясь на Вильну, сделала ложное движение. Мы удалялись вместо того чтобы приближаться к нашему предмету" [64].


Александр I и его штаб были согласны с этими соображениями. Противоречия между устремлениями царя и фельдмаршала обострились донельзя. Император Александр, получив донесение М.И. Кутузова от 25 ноября (6 декабря) с осторожным изложением его намерения остановить главные силы армии у Вильны и преследовать неприятеля только передовыми отрядами армий Чичагова и Витгенштейна [65], и совершенно расходясь с ним во взглядах на текущий военный момент, 2 (14) декабря написал: "Поверхность наша над неприятелем расстроенным и утомленным, приобретенная помощью Всевышнего и искусными распоряжениями вашими, и вообще положение дел нынешних требует всех усилий к достижению главной цели, не смотря ни на какие препятствия. Никогда не было столь дорого время для нас, как при нынешних обстоятельствах. И потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне. Я уважаю причины в донесении вашем помещенные, нахожу полезным оставить в Вильне единственно небольшую часть войск, более других расстроенную, которая собрала бы отставших и выздоровевших людей, равно и батальоны князя Урусова, а прочим всем войскам, как большой армии, так армии адмирала Чичагова и корпуса графа Витгенштейна, следовать беспрерывно за неприятелем, взяв такое направление, чтобы не только внутри, но и вне границ наших иметь в виду ту же цель - отрезывать ему сообщение и соединение с новыми подкреплениями его" [66].


Под техническими разногласиями прятались куда более крупные политические. М.И. Кутузов был сторонником не идти в Европу и завершить войну у границ Российской империи; иначе говоря (что было в таком случае неизбежно) - соглашения с Наполеоном, которого России следовало в дальнейшем использовать в качестве противовеса для амбиций англичан. Он считал, что выход за пределы достигнутой задачи защиты отечества будет эксплуатацией России в чужих, - немецких и английских, - целях. Александр же решал вопрос безопасности своего государства совсем иначе. Его точка зрения лаконично и ясно проявилась в беседе с Р.С. Стурдзой: "Если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже; в этом я глубоко убежден" [67].


В последующей историографии точка зрения императора Александра I многократно порицалась, а М.И. Кутузова превозносилась за "дальновидность" (в итоге Франция стала союзником, Англия - соперником, а Пруссия и Австрия - врагами России), но непременно с амнезией одного чрезвычайно веского "НО". Оно состоит в том, что ни одна большая война, в которой одной из европейских континентальных держав удавалось поначалу получить казавшийся подавляющим перевес, обоюдовыгодным соглашением не заканчивалась. Не были такой ни Первая, ни Вторая мировые войны. Не обещала быть такой и война 1812 года.


Еще в начале кампании, во время мирной мисии Балашева, Наполеон, по свидетельству Коленкура "открыто сказал при мне, при князе Невшательском, герцоге Истрийском и, кажется, Дюроке: "Александр насмехается надо мной. Не думает ли он, что я вступил в Вильно, чтобы вести переговоры о торговых договорах? Я пришел, чтобы раз навсегда покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. Даже при Екатерине русские не значили ровно ничего или очень мало... цивилизация отвергает этих обитателей севера. Европа должна устраиваться без них" [68].


Если Александр, зная о непомерных претензиях Бонапарта, отбрасывающих Россию на задворки цивилизации, не предлагал ему мира, то и Наполеон, после того как понял, что речь идет о его континентальном господстве - тоже перестал его предлагать. Реальность, сложившаяся в ноябре-декабре 1812 года была такова, что он не собирался кончать войну, и вновь наращивал усилия для стабилизации антирусского блока. Россия была истощена и разорена, а Франция и ее союзники - нетронуты. Наполеон мечтал собрать новую армию в 1200000 человек [69]. При отъезде он заявил своим маршалам: "Необходимо стать в такое положение, чтобы мы могли вести вторую кампанию, потому что впервые война не окончилась одной кампанией". Бонапарт требовал держаться на Немане, а в случае невозможности - прикрыть Варшаву и Кенигсберг, формируя для этого новые польско-литовские ополчения и корпуса. То же самое он повторял в Варшаве, обещая полякам: "Я возвращусь к вам весною с новою армией" [70]. При таких обстоятельствах расставаться с английской поддержкой и рисковать снова остаться один на один с Наполеоном, все еще располагающим мощнейшим тылом, было преждевременно, оставаться внутри собственных границ - стратегически убийственно.


История не так быстра; бесплодны аналогии о том, что если что-то случилось через много лет (франко-русский союз), то оно было возможно и по горячим следам кампании. Как не мог спустя 130 лет И.В. Сталин, погнав обратно на запад гитлеровские полчища, тут же отложиться от союза с США и Великобританией, так не мог сделать того же Александр I. Давно зарвавшийся, амбициозный, раздосадованный неудачей Наполеон, как и кайзер Вильгельм или Гитлер (при всей прочей колоссальной разнице между ними), был абсолютно не тем человеком, с кем можно было заключить полюбовное соглашение с позиции силы. Если Михаил Илларионович этого не понимал, - значит, он был недостаточно прозорлив, или (что вероятнее) прикрывал общими политическими соображениями свои личные цели. Не мог М.И. Кутузов не догадываться о том, что в европейских войнах ему несдобровать. Желая сохранить и как можно полнее использовать свое исключительное положение главнокомандующего всеми русскими армиями, он восе не желал оскандалиться там. С другой стороны Александр I вовсе не был филантропом, действующим в интересах Пруссии и Австрии, как то часто представляют. Он действовал в интересах собственной монархии.


Не удивительно поэтому, что, к примеру, Н.К. Шильдер, осуждающе утверждая, что мнение М.И. Кутузова порицалось "вообще людьми, судившими о происходивших военных действиях из глубины своего кабинета", всего через несколько страниц своего же изложения, констатировал положение, прямо противоположное собственному настроению: "Обе враждовавшие стороны поступили однако как раз противно своим собственным интересам. Война продолжалась" [71]. Значит, не в одних "кабинетных стратегах" было дело. Реальная история вполне доказала, что "византийское и патриотическое" мышление М.И. Кутузова оказалось ошибочным, а прав был "расточительно европейски" мыслящий царь Александр. На самом деле корни внезапно возникшего миролюбия были довольно мелки, заключаясь в том, что войной, ход которой оказался ужасен и весьма далек от первоначальных патриотических ожиданий, наелись досыта. Внизу царила разруха, вверху, - усталость, удивление победой, самолюбование на ее фоне и нежелание рисковать дальше. Дележ славы был предпочтительнее таких рисков. Показательно в этом отношении письмо П.Х. Витгенштейна супруге от 3 января 1813 года: "Могу без хвастовства сказать, что сделал прекрасную кампанию. За нее благодарит меня вся Россия. Много со всех сторон шлют приветственных писем. Но, хотя я и приобрел имя в Европе, я не скрываю о себе, что у меня есть завистники, старающиеся повредить мне всеми способами, но это им не удается. Впрочем, я уже не долго буду заботить их. Отечество спасено; я теперь буду заботиться только о том, как бы немного отдохнуть. Остальное пусть делают без меня" [72].


Нельзя, однако, было надежно защитить границу России, остановившись на самой границе, когда у врага остались неповрежденная экономика, союзники и резервы. Даже убежденные противники продолжения "ненужной" и "реакционной" заграничной войны вынуждены признавать это. Поэтому не прижилась обусловленная политическим заказом середины ХХ века изоляционистская мысль Е.В. Тарле, будто бы М.И. Кутузов имел целью "выгнать Наполеона из России, и ни шагу далее. Уничтожение вторгнувшейся армии было достигнуто Кутузовым, а больше ничего фельдмаршалу и не требовалось" [73]. Большинство историков отмахиваются от слов А.П. Ермолова и других "необъективных и недружелюбных" М.И. Кутузову свидетельств, для того, чтобы порассуждать о каком-то более адекватном плане Михаила Илларионовича, направленном на прикрытие границы и склонение Наполеона к миру. К примеру, будто бы Михаил Илларионович еще 19 ноября на Березине начал планировать "перенести военные действия на территорию наполеоновских союзников", завершить войну на Одере, "не допустить соединение остатков разгромленной московской армии Наполеона с обширными резервами Великой армии" и т.д. [74].


При таком подходе можно было бы, подобно процитированному К.Б. Жучкову или Н.А. Троицкому, еще долго путаться в вопросе, кому принадлежала правильная стратегическая инициатива. Увы, все три сосны сего дремучего леса давно срублены, ибо сохранился подлинный операционный план самого Михаила Илларионовича от 30 ноября, отправленный царю 1 декабря 1812 года и давным-давно опубликованный в сборнике документов и материалов М.И. Кутузова. Поразительно, что никто об этом не упоминает. В нем мы читаем, что фельдмаршал планировал всего лишь выдавить из пределов России корпуса Макдональда и Шварценберга, после чего остановиться по линии Гусев (Гумбиннен), Ольштын (Алленштайн), Венгрув, угрожая Варшаве. После отдыха у Вильно, главная армия должна была занять центральное положение у Гродно, фронтом к Варшаве. Чтобы ничего не "начудил" располагавший наиболее сильными войсками П.Х. Витгенштейн, он временно подчинялся П.В. Чичагову. Минимум сил выделялся А.П. Тормасову [75].


В соответствии с этим планом, 1 декабря фельдмаршал направил П.В. Чичагову предписание подойти к Неману не ранее 7 декабря и остановиться на его правом берегу. Еще накануне П.Х. Витгенштейну было указано "стараться быть 5-го сего месяца около Ковно". Инициатив штаба Петра Христиановича и его связей с Петербургом фельдмаршал более всего опасался, а потому заблаговременно отписал в его адрес: "Ежели бы и встретилось обстоятельство, по которому надлежало вам отнестись прямо к государю императору, в таком случае в то же время прошу мне немедленно рапортовать". А.П. Тормасов получил указание остановить авангард генерал-адъютанта Васильчикова в Мостах, на линии Гродно-Слоним, а самому следовать к Ново-Сверженю на верхнем Немане; Д.В. Давыдов получил предписание следовать впереди главной армии к Гродно, чтобы обеспечить ей квартиры, А.П. Ожаровский - к Белице на Немане [76].


Все это громко было названо советскими историками "План преследования французских войск за Неманом, составленный М.И. Кутузовым", в то время как это со всей очевидностью был план остановки русских войск на Немане с выдвижением вперед летучих отрядов прикрытия и превращением армии Витгенштейна в обсервационный корпус против Пруссии. Они же (историки) потрудились замутить воду, поставив в сборнике документов частные распоряжения впереди общего плана и разбавив их прочими бумагами.


Данное фельдмаршалом 2 декабря предписание М.И. Платову (оно одно оказалось в сборнике позади плана, подкрепляя собой крикливый заголовок) "следовать за неприятелем до самой Вислы", ничего не меняет, поскольку в нем четко указано: "В подкрепление назначается часть регулярной кавалерии с пехотою, которые, перейдя Неман, не очень удаляются от армии генерала Чичагова и корпуса графа Витгенштейна, которые впредь до повеления остаются на правом берегу Немана". Более того, в тот же день М.И. Кутузов, "ускромняя" свое планирование от 30 ноября, отписывает царю об остановке своей армии в районе Вильно в связи с необходимостью дать двухнедельный отдых войскам, и указывает: "Армия адмирала Чичагова и корпус графа Витгенштейна идут к Неману и останавливаются на правом берегу сей реки. Остановление сие сделано потому, что не имеем еще подлинных сведений о движении Макдональда". То есть, он сдерживает ВСЕ русские армии. После этого, - какие Гумбиннен и Алленштайн? Какое преследование Макдональда между Неманом и Прегелем? Концовка кутузовского рапорта ясно показывает, что М.И. Платов получил приказ на поиск до самой Вислы в качестве сладкой пилюльки для себя (пограбить и не роптать) и для самодержца. Главнокомандующий в очередной раз убоялся своего же плана, поразмышляв пару дней и найдя его слишком "авантюристичным"; снова подорвал усилия главного штаба, отчаянно пытавшегося протолкнуть (хотя бы в урезанном виде) профессиональный военный взгляд на вещи через сумрак фельдмаршальского сознания! Все это сопровождается явным желанием М.И. Кутузова бездействовать против Шварценберга, против которого он оставляет "сборную солянку" не пришедших к взаимодействию русских отдельных отрядов и корпусов, поручив их А.П. Тормасову (тот будет их еще месяц собирать) [77].


Лишь 3 декабря, получив сведения, что маршал Макдональд задержался у Риги, М.И. Кутузов отдает частное предписание П.Х. Вигенштейну следовать не к Ковно (Каунасу), а к Россиенам (ныне Райсейняй), чтобы отрезать корпусу Макдональда путь оступления в Пруссию; это стало единственным правильным решением на фоне пассивного общего плана.


В такой диспозиции, при таком образе принятия решений по типу "шаг вперед, два шага назад, а вперед бросим камешек", не допустить подхода французских резервов, их соединения с остатками войск противника и совместного выдвижения обратно к русской границе было невозможно. Не затрагивались вооруженные силы и важные центры Пруссии, а потому, не смотря на первоначальное указание П.Х. Витгенштейну остановиться в Алленштайне (неисполнимое при дальнейших задержках), ее отпадение от союза с Наполеоном становилось проблематичным. Границу Австрии было вовсе запрещено пересекать, и какая картина предлагалась наблюдению австрияков? Решились бы отступить от союза с Бонапартом они?


"Если бы нашему отряду позволили тотчас же перейти Неман и преследовать бегущих в Пруссии, почти все маршалы, генералы и офицеры были бы взяты. Вместо этого они имели время прибыть в Кенигсберг, где, при помощи денег, получили от немцев все, в чем нуждались", - досадовал А.Х. Бенкендорф [78]. Вместо регулярных войск сия миссия была по инерции возложена на получивших нерешительные указания казаков Платова, которых офицеры и солдаты регулярных войск считали грабителями. В своих письмах они писали, к примеру, такое: "В Мюльгаузене не посмели два целых казачьих полка атаковать 100 рейтаров французских; они сами признаются, что они слишком богаты, чтобы ввергаться в опасности". В то же время пехота армии Витгенштейна, первой перешедшая Неман, была "от беспрестанных движений в весьма худом положении" [79].


Операционный план М.И. Кутузова от 30 ноября 1812 года озадачивает, как документ стратегически слабый, а его коррективы от 2 декабря вообще повергают в шок. В этой слабости сказались как личные характерологические особенности Михаила Илларионовича (эгоизм, лень, осторожность, алчность к почитанию и подаркам в хорошо известном ему Виленском крае), так и его чрезмерное увлечение одной из политических доктрин. В науке стратегии это недопустимо: она не должна суживаться в зависимости от одной, "любимой" политики.


Пророчество Р.Т. Вильсона грозило сбыться самым неприятным образом. Сколько бы ни кляли панегирические и вождистско-коммунистические авторы пролитие Александром I русской крови под Дрезденом и Лейпцигом, "спаситель отечества" М.И. Кутузов готовил еще более грустную битву с возрожденной армией Бонапарта где-то между Гродно, Луцком и Варшавой, с перспективами по своему обычаю отступить и потаскать за собой врага по Украине. (На разоренную Москву во вторую кампанию Наполеон уже не пошел бы; была отбита охота и к удару на Петербург; оставалась возможность окончательно сломать экономику России). Настроившийся на худшее английский генерал написал: "Я не надеюсь теперь, чтобы мы дошли до Вислы в нынешнем году. Я доволен буду, если достигнем Немана. На не должно-бы было останавливаться; но тот, который не хотел сражаться под Малым-Ярославцем, который не хотел рассеять теней воинов под Красным, тот никогда не отважится действовать наступательно, особливо когда рассчеты в успехе очень уменьшились, а бедствия в случае неудачи весьма многочисленны" [80].


Зато споро собирались трофеи. Когда невозможно было утаить найденного богатства, главнокомандующим хитро находилась возможность оприходовать его так, чтобы иметь возможность тут же запустить в него руку: "Генерал-майор Чаплиц представил взятой при занятии нашими войсками Вильны бочонок с серебряными флоринами... всего 12000 флоринов. Обратив деньги сии в ведомство казенное и записав принять в приход в экстраординарную сумму, имею счастие всеподданейше донести об этом вашему императорскому величеству" [81]. В каком бешеном темпе списывались и исчезали экстраординарные суммы в армии М.И. Кутузова, мы уже знаем из разбора событий в Тарутинском лагере.


По свидетельству А.П. Ермолова "В Вильне нашлись также частных продавцов богатые магазины офицерских, золотых и серебрянных вещей, которые присвоены себе разными лицами... не чуждыми главной квартире и без всякой осторожности". Пресечение этих грабежей, очевидно, не входило в приоритеты главнокомандующего, хотя он следил за тем, чтобы никто из его ближайшего окружения не был прямо замешан. "При сих обстоятельствах генералы Коновницын и Толь вели себя самым благородным образом" [82]. Мера благоразумия была соблюдена и с другой, более важной стороны: фельдмаршал объявил неприкосновенными продовольствие, солдатскую амуницию, госпитальное имущество, аптечные и медико-инструментальные запасы.


Тут же обнаруживаются поползновения фельдмаршала забрать у П.Х. Витгенштейна и П.В. Чичагова резервные эскадроны для укомплектования гвардейской кавалерии и кирасирских дивизий. Понятное дело, не стоило делать такое, всего два дня тому поставив Петру Христиановичу задачу отрезать корпус Макдональда (не пехом же его отрезать), и проектируя Павлу Васильевичу идти далеко к Венгруву; но своя рубашка к телу ближе, надо было латать дыры от умелого командования главной армией. В то же время, ополчение Михаила Илларионовича по-прежнему не интересует. Вслед за Малороссийским ополчением он планирует направить Нижегородское, Тульское и Рязанское ополчения в качестве обсервационного корпуса на Волынь, о чем и сообщает государю [83].


По счастью, Александр I и его петербургское окружение не бездействовали. Русский император, совершивший массу ошибок в 1805, 1810-1811, и даже накануне Отечественной войны 1812 года, в тяжелое время заметно эволюционировал как руководитель; главное, он наконец-то нашел себе адекватных советников. Чтобы принять меры к продолжению борьбы с пораженным, но еще опасным противником, Александр со своим штабом в ночь с 6 на 7 декабря, как только получил донесение об освобождении Вильно, собрался и отправился в главную квартиру М.И. Кутузова. Главной целью путешествия государя было "придание большей настойчивости действиям наших армий". 11 (23) декабря Александр I прибыл в Вильну, принял от главнокомандующего строевой рапорт и с любезным видом повел в приготовленный царский кабинет, где в беседе наедине "упрекал его в бездействии армии при отступлении Наполеона". Не своему полководцу, назначенному им без радости и не оправдавшему царских надежд, но всем собравшимся русским генералам Александр I сказал: "Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу" [84].


Фельдмаршал, успевший к приезду самодержца навести показуху (6-7 декабря последовала серия невыполнимых распоряжений об окружении австрийского корпуса Шварценберга, на основании которых составлен велеречивый рапорт царю об изгнании из пределов России французских войск [85]), продолжал получать причитающиеся ему по причине неизбывной и безосновательной дворянской любви уважение и почести. Еще до отъезда из Петербурга Александр I указал Сенату присвоить М.И. Кутузову титул "Смоленского", "особливо же за нанесенное в окрестностях Смоленска сильное врагу поражение, за которым последовало освобождение сего знаменитого града" [86]. По выходе Михаила Илларионовича из императорского кабинета гофмейстер граф Толстой поднес ему на серебряном блюде орден Св. Георгия 1-й степени (по-лакейски, безо всякой общественной церемонии, как кубик сахара к горькой настойке негодования императора). Это было похоже на акт почетной отставки.


И действительно, в соответствии с параграфом 18 Отдела I Части I "Учреждения для управления Большой Действующей Армии", фельдмаршал утратил начальство над русской армией: "Присутствие Императора слагает с главнокомандующего начальство над армиею, разве бы отдано было в приказе, что главнокомандующий остается в полном его действии" [87]. Такого приказа не последовало. Наоборот, под тем благовидным предлогом, что здоровье и силы фельдмаршала ослабли, император стал сам входить в проблемы и распоряжения по войску. "При особе его величества состоял генерал барон Беннигсен, и к его изведанной опытности и познаниям обращался государь во всех случаях, когда важность обстоятельств могла требовать точнейших соображений" [88].


Незамедлительно появился подле них Р.Т. Вильсон, следующим образом передавший слова, сказанные ему царем: "Теперь вам предстоит выслушать от меня тягостное признание... Мне известно, что фельдмаршал ничего не исполнил из того, что следовало сделать, не предпринял против неприятеля ничего такого, к чему бы он не был буквально вынужден обстоятельствами. Он побеждал всегда только против воли; он сыграл с нами тысячу и тысячу штук в турецком вкусе. Однако дворянство поддерживает его, и вообще настаивают на том, чтобы олицетворить в нем народную славу этой кампании... Мне предстоит украсить этого человека орденом св. Георгия первой степени, но, признаюсь вам, я нарушаю этим статуты этого славного учреждения... я только уступаю самой крайней необходимости. Отныне я не расстанусь с моей армиею и не подвергну ее более опасностям подобного предводительства. За всем тем, это старец. Я прошу вас не отказывать ему в подобающем внимании и не отталкивать открыто оказанную с его стороны предупредительность" [89].


Ситуация внешне выглядела как в 1805 году под Аустерлицем, но внутренне была иной. Александр I стал зрелым, искушенным властью и опасностями войны самодержцем. Он понимал, что в военном деле должно опираться не на группу придворных, а на правильно организованный штаб (которого под Аустерлицем у него не было, он полностью оставил его во власти Кутузова); царь знал, чего ожидать от фельдмаршала, где по-прежнему можно использовать его опыт и способности, а где нет. Главное, параграф 18 Отдела I Части I "Учреждения для управления Большой Действующей Армии" делал положение М.И. Кутузова крайне шатким и зависимым от Александра I, не смотря на формальное сохранение руководящего положения и продолжавшие доставляться ему почести. "Оказывая постоянно высокое уважение фельдмаршалу... государь, желая продолжить его успокоение, оставил при нем громкое наименование главнокомандующего и наружный блеск некоторой власти. В распоряжение армиями входил сам; о состоянии их, о средствах снабжения всеми потребностями нужные сведения поручил собрать находившимся при себе лицам, удостоенным особой доверенности" [90].


Просьбы императора сохранять подобающее отношение к главнокомандующему в значительной степени заглушили хор голосов, готовых начать его критику, подогреваемую тем, что Михаил Илларионович, занятый личными проблемами, не справился со справедливым представлением наград. Н.Н. Раевский писал 13 декабря из Вильно своей супруге С.А. Раевской: "Кутузов, князь Смоленский, грубо солгал о наших последних делах. Он приписал их себе и получил Георгиевскую ленту" [91]. Флигель-адъютант. Полковник А.А. Закревский оставил еще более резкое высказывание: "Надели на Старую Камбалу Георгия 1-го класса. Если спросите за что, то ответа от меня не дождетесь" [92]. Лейб-гвардии полковник и известный сатирик С.Н. Марин писал графу М.С. Воронцову: "Сколько тут зла! За одного порядочного производятся пять дрянных, чему все свидетели" [93]. "Все тщеславятся торжеством над неприятелем и не могут никак по сие время разрешить загадку сего чудного переворота... Интриг пропасть, иному переложили награды, а другому недомерили", - иронично сетовал генерал от инфантерии А.М. Римский-Корсаков в письме к министру внутренних дел О.П. Козодавлеву [94].


Генерал-адъютант князь П.М. Волконский 1-й, как ближайший сотрудник государя и, в будущем, выдающийся русский военный деятель (по-видимому, он был главным автором саботированной М.И. Кутузовым Березинской операции), был назначен начальником Главного штаба всех армий. Михаил Илларионович представил в штаб Волконского главнейшими своими сотрудниками дежурного генерала П.П. Коновницына и недавно произведенного в генерал-майоры генерал-квартирмейстера 1-й армии К.Ф. Толя. В Петре Петровиче, по мнению А.П. Ермолова "блистательного неустрашимостью", но не обладающего современными военными и штабными познаниями, П.М. Волконский и А.А. Аракчеев не усмотрели никакой пользы. Подобно своему шефу и покровителю он был любезно отставлен. Александр I предложил ему возглавить 3-й пехотный корпус [95] и предоставил отпуск. "Отсутствие его в армии чувствуемо было, а вскоре даже не упоминаемо о нем". К.Ф. Толь, наоборот, произвел впечатление своими способностями, и занял должность генерал-квартирмейстера всех армий. Вместе с тем до сведения императора дошла ранее представленная М.И. Кутузову докладная записка А.П. Ермолова о Березине, в которой он показывал "себя очевидным свидетелем, не участвовавшим в приобретенных успехах, и что даже пришедшие со мною войска, составляя резерв, не сделали почти выстрела" [96]. Генерал Ермолов, преодолевший таким способом сопротивление фельдмаршала, получил лестное для себя назначение начальником артиллерии всех действующих армий, оттеснив от этой должности любезного М.И. Кутузову генерал-майора Д.П. Резвого. Фельдмаршал не только не предпринял никакой попытки отстоять кандидатуру своего протеже, но пытался уверять, что имеет солидарное с Александром I и графом А.А. Аракчеевым мнение о генерале Ермолове [97].


Странной оказалась судьба адмирала П.В. Чичагова. По всей вероятности, возмущенный беспочвенными кривотолками в дворянском обществе и армии, он не нашел в себе силы духа Барклая, и под гнетом неудач гораздо поспешней его сложил руки, оставив войска. Трудно, конечно было сохранять спокойствие в условиях, когда по его адресу злословили по примеру престарелого поэта Г.Р. Державина, сочинившего эпиграмму про "земноводного генерала", который "приполз и распустил" гибельную для Наполеона сеть, баснописца И.А. Крылова и статс-дамы императорского двора Е.И. Кутузовой, остроумно изрекшей: "Витгенштейн спас Петербург, мой муж - Россию, а Чичагов - Наполеона". Ее слова были известны даже в Англии [98, 99]. Во всяком случае, Павел Васильевич имел упрямство и неосторожность направить М.И. Кутузову свой рапорт об увольнении от командования армией, который тот не преминул сразу же переслать в Петербург [100]. Ход дела замедлился тем, что Александр, не получив рапорта, сам прибыл в Вильно. П.В. Чичагов мог бы исправить положение, особенно в условиях, когда не справился с окружением корпуса Макдональда П.Х. Витгенштейн. Однако он неправильно рассчитал свои действия. Сохранились сведения о том, что адмирал хлопотал о другой высокой должности, но препоной ему стал собственный рапорт: неразумно было назначить человека, не справившегося с прежней должностью на аналогичную или более высокую.


Оставление генералами своих обязанностей в действующей армии Александр I оценивал как неблаговидные поступки, что прослеживается в его упреках в адрес М.Б. Барклая де Толли и переданных П.С. Пущиным нареканий офицерам Семеновского полка за историю с покинувшим армию полковником Криднером. К тому же П.В. Чичагова не поддерживало английское внешнеполитическое лобби; лорды были хорошо осведомлены о пробелах в его талантах и событиях в бывшей Дунайской армии, приняв сторону генералов И.В. Сабанеева и А.Ф. Ланжерона. Поэтому 3 февраля 1813 года окончательно обиженный всеми адмирал был отрешен от командования "по болезни", а 25 февраля 1814 года получил бессрочный заграничный отпуск с сохранением содержания. В эмиграции он желчно критиковал настроения в России, и близко сошелся с другим высокопоставленным изгнанником - графом Ф.В. Ростопчиным, не вынесшим двусмысленных толков о сожжении Москвы. Известно, что М.И. Кутузов, несмотря на благовидность отношений, до самого своего конца продолжал "делать вред адмиралу, многими замеченный впоследствии" [101]. И в самом деле, собственной супруге язык мог бы и укоротить, да и Г.Р. Державину, с которым состоял в переписке, на необъективность попенять. Это, однако, было ни в обычаях Михаила Илларионовича, ни в его интересах. Но для армии из всего этого получился плюс: на место П.В. Чичагова вернулся М.Б. Барклай де Толли.


Сами же участники боев судили об адмирале иначе, чем экзальтированная патриотическая общественность. В сохранившемся письме одного из офицеров значится: "Я вижу, что в Петербурге совсем не отдают справедливости Чичагову. Хотя, конечно, были ошибки (не один он их делал), но движение его к Борисову прямо, оставляя Сакена занимать Шварценберга, прекарсно и пресмело. Мало из тех, кои его бранят, пошли бы с 30000 прямо в зубы к Бонапарте, у коего было до 80000. Березина можно сказать доконала французов и сражение, что Чичагов имел в лесу, тысяча раз важнее и труднее, нежели взятие генерала Партоннэ с мародерами, о коем так у вас радуются и кричат... Ваши суждения в Петербурге о начальниках часто ложны... Все французы говорят, что погубила их окончательно встреча с Молдавской армиею у Березины... Покажите эту часть моего письма Марину, это послужит ответом на один из его вопросов ко мне" [102].


Помимо кадровых перестановок, последовали высочайшие повеления на счет переформирования кавалерии и войск инженерного ведомства (без приведения в полный порядок этих родов войск невозможно было наступать). Выступление армии за границу определено к 1 января 1813 года. Общий план действий хранился в тайне. Пока же, 25 декабря 1812 (6 января 1813) года, в день Рождества Христова, высочайшим манифестом было возвещено об изгнании неприятеля из пределов России. Этот документ впоследствии был объявлен манифестом о благополучном окончании Отечественной войны, хотя словосочетание "Отечественная война" в нем не встречается ни разу. Не превозносится в нем М.И. Кутузов как спаситель отечества, будучи поставлен в ряд многих деятелей, усилиями которых достигнута победа: "Не отнимая достойной славы ни у Главнокомандующего над войсками нашими, знаменитого полководца, принесшего бессмертные Отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у всего храброго нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. И так да познаем в великом деле сем промысел Божий" [103].


Царь повелел соорудить храм Христу Спасителю и на памятной медали в честь 1812 года с изображением Всевидящего Ока отчеканить: "Не нам, не нам, а имени Твоему!" [104]. Смысл и посыл понятны: главную роль в чуде разгрома нашествия и великой победе сыграл не он сам, непреклонный Александр I, не главнокомандующий М.И. Кутузов, и не кто-либо другой, а все вместе, и один Русский Бог.


1. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 296.

2. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 441. С. 425.

3. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 278.

4. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 442, 443. С. 426.

5. Там же. Док. NN 446, 447, 455. С. 430-431, 439.

6. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 255. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 148.

7. Щербатов А.Г. Из записок кн. А.Г. Щербатова // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы ВУА ГШ. Выпуск IV. Вильна. Тип. штаба Виленского военного округа. 1907. С. 58-59.

8. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 301-302.

9. Харкевич В.И. 1812 г. Березина. СПб.: Военная тип. 1893. С. 202.

10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 303-304.

11. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 228-229.

12. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 194-195.

13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 309.

14. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

15. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 256. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 149.

16. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 310-311.

17. Пущин П.С. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 76.

18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 232.

19. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров", 2004. С. 200-201.

20. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 460, с. 443.

21.Чичерин А.В. Дневник 1812-1813. М., 1966. С. 63; См. также: Чичерин А.В. Дневник 1812-1813 // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/Chicherin/chicherin_1812.html , 05.04.2018.

22. Пущин П.С. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 72-73.

23. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение N 16. С. 705-706.

24. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 226-227.

25. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 461. С. 443.

26. Там же. Док. N 466. С. 448.

27. Там же. Док. N 473. С. 454-455.

28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 228.

29. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 316.

30. Там же. С. 318-319.

31. Там же. С. 320-321.

32. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 257. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 150.

33. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 332-333.

34. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 323.

35. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 498. С. 476.

36. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 151.

37. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 134.

38. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 339-340.

39. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 461. С. 127.

40. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 355.

41. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 578. С. 582.

42. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 285.

43. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 445. С. 428 и др.

44. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 357.

45. Ивченко Л.Л. Кутузов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 441.

46. Голицын А.Б. Записка о войне 1812 года князя А.Б. Голицына // Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. Материалы военно-ученого архива. СПб.: Тип. Главного Управления Уделов, 1911. С. 80.

47. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 366.

48. Там же. С. 378.

49. Фон Клаузевиц К.Ф. 1812 год. Поход в Россию. М.: "Захаров", 2004. С. 140-141.

50. Там же. С. 142.

51. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 135.

52. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 385-386.

53. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 657. С. 645-646.

54. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. Т. 3. С. 341.

55. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 259, 260, 261. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 152, 153, 154-155.

56. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 130.

57. Пущин П.С. Дневник Павла Пущина (1812-1814). Л., Изд-во ЛГУ, 1987. С. 77.

58. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 516. С. 495.

59. Там же. Док. N 563. С. 551.

60. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 327-329.

61. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, приложение к док. N 563. С. 552-553.

62. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 345-346.

63. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 460, 461. С. 126-127.

64. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 258, 260. С. 360-361, 367.

65. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 473. С. 455.

66. Там же. Док. N 529. С. 504.

67. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 128.

68. де Коленкур А.О.-Л. Поход Наполеона в Россию // URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Library/kolencur/ , 05.04.2018.

69. де Сегюр Ф.П. Поход в Москву в 1812 году. М.: "Образование", 1911. С. 200.

70. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 308, 314.

71. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 130, 137.

72. Витгенштейн П.Х. Письма фельдмаршала князя Витгенштейна // Русский Архив. 1913. N 3. С. 360-361.

73. Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию 1812 г. // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти томах. М.: Издательство Академии Наук СССР. Т. 7. С. 709.

74. Жучков К.Б. Русско-французское противостояние в конце 1812 - начале 1813 гг. Проблемно-историографический очерк. М.: "Новый хронограф", 2013. С. 3.

75. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, приложение к док. N 516. С. 495-496.

76. Там же. Док. NN 485, 505, 506, 509, 515. С. 467, 482-484, 493.

77. Там же. Док. NN 521, 523, 526. С. 499-503.

78. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников / Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 131-132.

79. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 322. С. 438.

80. Там же. Док. N 260. С. 368.

81. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 537. С. 524.

82. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 261. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 154.

83. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 539, 540, 543. С. 525, 529.

84. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 347.

85. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 548-552, 560, 561. С. 533-536, 549-550.

86. Там же. Док. N 555. С. 545.

87. Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Т. XXXII. 1812-1815. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В Канцелярии, 1830. С. 44.

88. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 263. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 156-157.

89. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 134.

90. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 262. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 155.

91. 1812-1814. Реляции, письма, дневники / под ред. А.К. Афанасьева. М., "Терра", 1992. С. 236.

92. Цит. по: Безотосный В.М. Российский титулованный генералитет в 1812-1815 гг. (авторская сноска N 46 на ОР РГБ, ф. 41, к. 86, л. 8) // URL: http://www.reenactor.ru/ARH/PDF/Bezotosny_03.pdf , 05.04.2018.

93. Марин С.Н. Полное собрание сочинений. 1776-1813. М.: Изд. гос. лит. Музея. 1948. С. 337.

94. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 291. С. 401.

95. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 350.

96. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 263, 265. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 157, 159.

97. Маевский С.И. Мой век, или история генерала Маевского // Русская Старина. 1873. N 8 С. 164-165.

98. Державин Г.Р. Сочинения. Ч. 3. СПб.: 1866. С. 451.

99. Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи (18 - 1 половина 19 вв.) // Литературное наследство. 1982. Т. 91. С. 403.

100. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 566. С. 557.

101. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: ""Высшая школа", 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года. Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 151.

102. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 351. С. 451.

103. Собрание Высочайших манифестов, Грамот, Указов, Рескриптов, приказов войскам и разных извещений последовавших в течении 1812, 1813, 1814. 1815 и 1816 годов. СПб.: Морская тип., 1816. Оглавление. С. 97-98.

104. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 409.


11.2. Цена войны. Потери русских войск и разоренных губерний.


Русские потери в войне с Наполеоном не были для царских и советских историков предметом специального и систематического исследования. Конечно, вслед за потерями неприятеля подсчитывались потери русской армии, но вопрос об общих человеческих, материальных и культурных потерях России чрезвычайно долго не становился на повестку дня, затеняясь прославлениями народного духа и указаниями на абстрактные выгоды общественного развития от его пробуждения. Патриотическое поглаживание: "Русский народ не есть народ обыкновенный" с верноподданическими экивоками на "боеспособные организационные кадры", которые "наиболее целесообразно могли использовать подъем народного духа" [1], стали лейтмотивом большинства "исследований", имеющих ценность прежде всего в оседлывании народного энтузиазма.


Таким образом, вопрос об эффективности проведенной вооруженной борьбы оказался задвинут на задний план, равно как и сама идея, что персоналии руководства государством, нацией, армией надо оценивать с точки зрения их адекватности и эффективности, а не конкурентоспособности в оглуплении масс и пожирании внутриполитических соперников. Не смотря на очередную смену общественной формации, мало что изменилось в этом вопросе до сих пор. Раз за разом непогрешимым объявляется какое-то новое лицо, проверка настоящих качеств и правильности действий которого никогда не стояла на повестке дня. Если же критику, даже самую конструктивную, пытаются начать, - то "святотатцам" закрываются рты при помощи организации ура-патриотической общественности и агрессивных нападок, ровно так же, как при помощи верхушечных интриг и ура-патриотов вышибали из русской армии М.Б. Барклая де Толли.


Отсутствует оценка общих потерь и состояния России после Отечественной войны у Д.П. Бутурлина, и даже у подробного в других отношениях М.И. Богдановича, попытавшегося в заключении осветить вопрос о ее последствиях. Почти таков же в своей истории Отечественной войны А.И. Михайловский-Данилевский, абстрактно говоря о "кровавом опыте беспримерных ужасов нашествия" [2]. Однако эти авторы нашли необходимым привести для иллюстрирования хотя бы частные цифры по отдельным губерниям. Скромнее всех был родоначальник доныне господствующей тенденции говорить прежде всего о потерях врага, - сам М.И. Кутузов. Неофициально он оставил в своем письме от 16 декабря 1812 года такие данные: "Наполеон вошел с 480000, а вывел около 20000, оставив нам не и менее 150000 пленных и 850 пушек"; и никогда, ни слова о потерях собственных [3]. Литература, в которой намечаются попытки подсчитать цену победы, появляется в заметном количестве много позже, - к юбилейному 1912 году. Советскую историческую традицию в этом отношении можно не упоминать. Лишь после краха СССР, своим развитым вождизмом вновь разбудившего в народе рефлексию царизма, возобновились исследования на эту тему.


В результате, за исключением давно оговоренных, известных и поддающихся учету потерь регулярных действующих армий, данные о человеческих и материальных потерях России, самому опытному и заинтересованному читателю приходится "вылавливать" из литературы фрагментами.


В профильной статье Военного энциклопедического словаря 2002 года издания, созданного "на основе традиций отечественной энциклопедической школы", и, по словам редакционной коллегии, отражающего "мировую военную историю, систему своевременных отечественных и зарубежных военных знаний, процесс создания новой военной организации Российской Федерации" не содержится данных о русских потерях и сообщается только, что "враг потерял на полях сражений до 570 тыс. чел и св. 1 тыс. ор". Сразу за тем начинаются речения "о полном превосходстве русского военного иск-ва над военным иск-вом Наполеона" [4]. Цифра наполеоновских военных потерь, как очевидно, завышена. Исходя из максимальной оценки численности неприятельских войск, вошедших за всю войну в пределы России в 610-612 тыс. человек, учитывая до 80 тыс. вернувшихся обратно и 50-60 тыс. дезертиров, отделившихся до Днепра, он мог потерять в боях и при отступлении не более 470-480 тыс. человек (включая павших от болезней и морозов). Другое дело, что погибло немало гражданского европейского люда, устремившегося за Великой армией либо по родству с ее офицерами и солдатами, либо в стремлении пограбить и заработать. Число их никому неизвестно, и эту категорию лиц никогда не было принято считать в военные потери.


В одном из наиболее авторитетных специальных исследований, принадлежащем Б.Ц. Урланису, число выбывших из строя в бою солдат и офицеров наполеоновской армии за весь 1812 год определяется в количестве 112000 убитых и 213800 раненых. Из них 100000 убитых и умерших (почти 90%) приходятся на "поход на Москву". Но, сверх того, еще 350000 умерло от голода холода и болезней, составляя небоевые потери наполеоновской армии [5]. Русские боевые потери в Отечественной войне Б.Ц. Урланис оценивает в 111 тысяч человек, производя ту цифру от потерь в крупнейших сражениях; и сам говорит о ее недооценке из-за неизвестности потерь во многих малых боях и партизанской войне. Общий размер русских потерь в наполеоновских войнах он оценил в 420 тысяч человек, в том числе 90 тыс. убитых. Вопрос о русских небоевых потерях исследователь не решает, давая частные цифры за период от начала войны до соединения русских армий в Смоленске, и за период преследования Наполеона, сложение которых дает 108 тыс. человек [6]. Как мы знаем, в период оставления Москвы и отступления в Тарутино русские небоевые потери тоже были очень большими. Итак, можно сделать вывод о недоучете Б.Ц. Урланисом русских военных потерь, связанном с нехваткой источников, которые он смог привлечь для своего исследования.


В части наполеоновских потерь цифры Б.Ц. Урланиса практически совпадают с первыми широко опубликованными данными Д.П. Бутурлина (если к умершим от голода и болезней причислить пленных, как оно с вероятностью 95% и было): 125 тыс. убитых в сражениях, 194 тыс. пленных, 130 тыс. "погибших от болезней, голода, стужи и других случайных причин"; всего 450 тыс. человек. Было отбито у неприятеля 75 орлов, знамен и штандартов, 929 орудий, не считая зарытых в землю и потопленных [7].


Касательно русских потерь, по одной из первых оценок, принадлежащей Р.Т. Вильсону, "Россия потеряла в сию войну около 80 тыс. убитыми, умершими и пленными, около 70 тыс. больных и раненых... Потеря собственности русских в сию войну велика. Москва одна стоит 25 миллионов фунтов стерлингов". Наполеоновские потери он оценил в 185000 человек [8]. Все цифры, как следует понимать, занижены. Достаточно сказать, что по ведомости от 22 ноября 1812 года, опубликованной Д.П. Бутурлиным, в одной только главной русской армии М.И. Кутузова числилось 48335 больных, из которых при армии было 777 человек, еще 1276 отправлены в обоз, а остальные оставлены в разных госпиталях. Ведомость, по всей вероятности отражает нарастающий итог с момента выхода армии из Тарутинского лагеря [9]. К этим цифрам можно сразу же прибавить 12826 замерзших и больных (40290-27464 чел., убыль с 22 ноября до новой поверки численности армии, произведенной в Вильно). Итого - 61161 выбывших из строя по болезни в одной только Главной русской армии за период преследования Наполеона, а вильсоновские 70000 могут соотноситься с общим числом заболевших в Главной армии со дня начала войны. Общую же заболеваемость во всех русских армиях и отдельных корпусах надо исчислять цифрой порядка 150 тысяч человек. Помимо военных потерь, Р.Т. Вильсон одним из первых намечает важность вопроса о русских материальных потерях.


М. И. Богданович, решая вопрос, указал: "В продолжение похода, поступило на пополнение нашей главной армии до 134 тысяч рекрут и ратников, что составляло с людьми, находившимися под ружьем в обеих Западных рамиях при открытии войны всего около 280 тысяч человек, а по достижении нами Вильны, в декабре, оставалось в армии князя Кутузова и корпусе Витгенштейна вообще 70 тысяч". На этом основании, произведя допущение о примерном равенстве потерь в остальных русских войсках с числом вернувшихся в строй больных (40 тысяч), он посчитал возможным "почти безошибочно определить общую потерю наших войск в продолжение действий 1812 года, до 200 тысяч человек" [10].


Видно, однако же, что Модест Иванович ошибся уже в том, что по известным ведомостям, у М.И. Кутузова и П.Х. Витгенштейна оставалось к Вильне не 70, а 60 тысяч солдат. Отнять 70 от 280 дает не 200, а 210: отнять 60 - дает 220. Кроме того, неправомерно при таком образе подсчетов присоединять к Главной армии, которая одна включила в себя 1-ю и 2-ю Западные армии, корпус (Двинскую армию) Витгенштейна, и логично было от 280 отнять 27, что сразу дало бы 253 тысячи потерь в 1-й и 2-й армиях. Налицо банальная "подгонка". Рассуждая дальше и рассматривая действия 3-й Западной, Дунайской и Двинской русских армий, легко заметить, что они потеряли много больше 40 тысяч человек. Стоит только сравнить первоначальную численность армий А.П. Тормасова и П.В. Чичагова с численностью армии П.В. Чичагова в Вильно и корпуса Ф.В. Остен-Сакена после боев за Волковыск, чтобы выявить около 55000 потерь! Порядка 40 тысяч убыли определяется по начальному и конечному составу армии П.Х. Витгенштейна. Были потери и в Рижском гарнизоне, в корпусе Штейнгеля до его присоединения к Витгенштейну, и кое-какие в корпусе Ф.Ф. Эртеля. Следовательно, избавленный от ошибок метод М.И. Богдановича приводит нас к оценке русских потерь цифрой порядка 310-320 тыс. не вернувшихся в строй, что он, по-видимому, просто не рискнул показать. Последняя, "откорректированная" оценка весьма близка к современным. Такое же "первое приближение" дал С.В. Шведов, исходя из разницы числа войск, состоявших в русской действующей армии налицо в строю и оказавшихся к началу 1813 года под ружьем у вновь достигнутой русской границы [11].


То, на что не рискнул историк, сделал сам император Александр I. По его оценке, данной в письме к австрийскому императору Францу I, написанному летом 1813 г., он написал о лишениях России в Отечественной войне: "Провидение пожелало, чтобы 300 тыс. человек пали жертвой во искупление беспримерного нашествия" [12]. Но это лишь военные потери, без смертности населения. Помимо самых скорбных, человеческих потерь, очень велики были расходы на войну и вызванные ею разрушения и убытки.


По утверждению М.И. Богдановича, "Жертвы, принесенные всеми сословиями России на алтарь Отечества, неисчислимы. Не считая рекрутских наборов, было выставлено ратников и казаков до трехсот тысяч и добровольно дано до ста миллионов рублей ассигнациями". Касательно состояния губерний, где прошла война, он говорит: "Невозможно с совершенною достоверностью определить убытки, нанесенные жителям непри?ятельскими войсками. Сколько можно судить из сведений, собранных на месте (сведений, частию неполных, частию преувеличенных), каждая из белорусских губерний претерпела разорение на сумму до восемнадцати миллионов рублей. По?теря в народонаселении также была весьма зна?чительна: число душ мужеского пола в помещичь?их имениях Могилевской губернии, по ревизии 1811 года, простиралось до 359 946, а по ревизии 1816 года - только до 287 149" [13].


А.И. Михайловский-Данилевский в своем "Описании отечественной войны 1812 года" приводит следующие цифры: "Ценность сожженного и расхищенного неприятелями имущества обывателей, потери от скотского падежа, истребления хлеба на полях, различных поставок для неприятельской армии, и вообще понесенные в отечественную войну губерниями убытки составляли: в Гродненской - 32 535 616 рублей; Виленской - 19 273 007; Минской - 34 186 976; Витебской - 39 942 110; Могилевской - 33 497 764; Белостокской области - 777 321. Итого: 160 212 794 рублей" [14]. Как видим, по какой-то причине частичные данные (как и у М.И. Богдановича) приводятся историком по западным, но не центрально-русским губерниям.


По мнению современных белорусских исследователей, исходя из материалов ревизий 1811 и 1816 гг., на 19,9% уменьшилась численность мужского населения в Виленской губернии, а в Гродненской - на 14,3% соответственно. В Кобрине население сократилось с 2260 до 642 человек, Лиде - с 1300 до 589 человек, а в Волковыске - с 1277 до 434 человек. Был выбит рабочий и домашний скот. Так, потери поголовья лошадей составили 56,3% в Виленской губернии и 53,2% в Гродненской. Почти в той же пропорции сократилось количество рабочих волов. Количество крестьянских кормилиц - коров, сократилось в Виленской губернии на 43,7% а в Гродненской - на 46,6%. После войны начались эпидемии; последствия разорения ощущались и через десять лет [15].


Весьма пострадала от боевых действий, прохождения войск, реквизиций и крестьянских бунтов, к которым подстрекала польско-литовская шляхта, Витебская губерния, в состав которой тогда входил Полоцк. В сельских местностях губернии царил величайший беспорядок; крестьянские бунты, возбужденные против русских, в итоге усмиряли французские карательные отряды. В довершение всего, Витебская, как и другие белорусские губернии была ограбляема бандами французских мародеров, которых бродило по Белоруссии до 50-60 тысяч человек [16].


По Смоленской губернии опубликованные цифры таковы: "По числу душ мужского пола убыль исчисляется в 57582 души по всей губернии. Но, конечно, эту цифру нельзя назвать точною, она несравненно больше, если к этому прибавить смертность людей от повальных болезней, появившихся с наступлением весны 1813 г. Окрестности городов, селений, большие и малые дороги, поля и леса были покрыты массою трупов, которых сожжено в губернии 61886 и закопано в ямы 107188 человеческих тел. Кроме того, сожжено скотских трупов 27752 и закопано в ямы 81902... Скота расхищено: лошадей 79409, коров 132637, овец 278619. Не засеяно озимых хлебов 57843 и яровых 263223 десятины" [17].


А.И. Михайловский-Данилевский сообщает: "В Смоленской губернии, иные дворяне, имевшие в начале августа по 1000 и более душ, увидели себя в декабре без куска хлеба, принужденными обуваться в лапти. В малом числе уцелевших изб теснились, как могли, помещики вместе с крестьянами и слугами". Что касается мелкопоместных дворян, то они очень часто вообще ничего не находили на пепелище своих домов и имений [18].


По данным Ф.Н. Глинки, составившего записку о потерях Смоленской губернии, "в течение полутора года убыло в Смоленской губернии от войны, мора и голода разного состояния людей мужского пола 100000 человек. Обывательских домов сожжено, кроме городских, 13132. Мельниц разрушено 260. Лошадей погибло 122798. Рогатого скота 130395. Мелкого скота, кроме последнего падежа 250332. NB. Все сие означено здесь по самому верному и умеренному начислению. Сверх того два рекрутских набора извлекли из каждых 500 душ по 18 лучших молодых людей; да из воинов Земского ополчения в дома не возвратились: 4407 человек". Федор Глинка описывает удручающую нищету множества семейств Смоленщины после войны. "Я видел разорение моей родины, я слышал тяжкие вздохи ее" [19].


"В Смоленске до нашествия неприятеля было 15 тысяч жителей, после же 1812 г. не насчитывалось и 10 тысяч... Сгорело 45 каменных домов и 1568 деревянных, 69 лавок каменных и 248 деревянных; из 2250 обывательских домов, лавок и заводов уцелело лишь 350. Убытки города простирались до 6600000 рублей... И прозвали жители Смоленска этот злополучный год "разореньем" [20]. В 1840 году в заново отстроенном Смоленске проживало 11 тысяч человек, т.е. город не восстановился полностью. В 1811 году в Смоленской губернии проживало 1 млн. 190 тыс. населения. Это больше, чем в Московской, где обитало 946,8 тыс. человек. Война "исправила" такое положение дел раз и навсегда [21].


По свидетельству преосвященного Феофилакта, архиепископа Рязанского "Город Сычевка хотя не потерпел от неприятеля... можно сказать, что здесь почти всякий дом - больница. Городничий сказывает, что сие будто бы от поветрия, а я отношу к недостатку насущного хлеба. Больных... очень много; немало также и умирающих. Ежели в столь жалком положении город, спасшийся от нашествия неприятельского, то какая ужасная картина представится мне в Гжатске, Вязьме, Дорогобуже, Смоленске, Красном и Поречье!". Далее, по мере своего путешествия, он пишет: "Вязьма сколько была красива и богата, теперь обезображена и недостаточна. Шестая только часть ее уцелела от разорения... По показанию здешних дворян, хлеба в Смоленской губернии недостанет и на два месяца. Сколько же погибнет людей без подвоза съестных припасов из других губерний, - предоставляю сие заключению вашей прозорливости. Одного только г. Каверина и губернатора квартиры без больных". "Город Смоленск... есть совершенная западня. Не имеет он сообщения ни с какими городами... От Вязьмы на Смоленск через Дорогобуж нет никакого тракта по причине разорения селений и г. Дорогобужа". По данным Феофилакта в Смоленской епархии было сожжено 379 священнослужительских и 14416 приходских домов [22].


Серьезно пострадала Калужская губерния, где опустошению и грабежу более других подверглись Боровский, Малоярославецкий и Медынский уезды. Были сожжены города Боровск и Малоярославец; в Боровском районе было разорено 49 имений и 40 селений экономических крестьян; в Малоярославецком уезде было разорено 33 имения, и в Медынском - 40. Помощь, которую вынуждено было предоставить правительство крестьянам и духовенству, превысила 356 тысяч рублей. Заявления о понесенных в войну убытках принимались до 2 мая 1838 года [23]. Примерно такое же состояние было в Волынской губернии, где военными действиями были разорены несколько уездов, а вся губерния была истощена как ближний тыл 3-й западной и Дунайской русских армий.


Угнетающая общественную жизнь и экономику паника прокатилась по Владимирской, Тверской, Рязанской губерниям, что для современной литературы о войне 1812 года есть "тайна за семью печатями". Из Владимира шла эвакуация ценностей [24], огромные размеры принял выезд населения Твери: в городе не оставалось более половины населения, прекратилась торговля. "Жители, выехавшие из Твери, за сентябрь и первую половину октября, много вынесли и перестрадали. После того как было получено известие об оставлении Москвы французами, население Твери начало мало помалу приходить в себя" [25]. Неспокойно было в Рязани. Население ближайшего к Москве Зарайского уезда бежало, и в городе Зарайске "оставалась обывателей едва третья часть". В Зарайском и Егорьевском уездах процветали анархия и грабежи. Населению пришлось терпеть не от неприятеля, но от своих войск и мародеров. Нельзя было достать лошадей для вывоза церковного и государственного имущества из Рязани. "Всякий спешил куда ни на есть уехать" [26].


Материальные возможности всех названных губерний были истощены, что вынуждало военное командование и царское правительство с одной стороны уменьшать поборы, а с другой - продлевать военное положение для обеспечения взимания необходимых для действующей армии ресурсов. Так, М.И. Кутузов 8 декабря направил рапорт Александру I об оставлении ряда губерний на военном положении, и в то же время санкционировал и ходатайствовал о снятии ряда повинностей с Волынской и Курской (в связи с неурожаем) губерний [27].


Весьма неохотно (как было показывать такое впечатляющее свидетельство "полного превосходства русского военного иск-ва над военным иск-вом Наполеона") говорили в общих исследованиях о потерях сожженной и разграбленной Москвы, в которой по А.И. Михайловскому-Данилевскому "в трои сутки сгорело 6496 разного рода зданий" [28]. Эти сведения М.И. Богданович дополняет тем, что "большая часть церквей была разрушена, либо разграблена... Русские, имевшие несчастье остаться в Москве, были обобраны до рубашки и лишены последней обуви. Многие из этих несчастных питались кореньями с огородов, либо мокрою пшеницею, добытою из севших на дно реки барок". Но Модест Иванович потерь численно не считает, ограничиваясь высказыванием: "Нет никакого сомнения в том, что пожар Москвы нанес огромные потери как казенным, так и частным имуществам" [29]. Н.К. Шильдер кратко приводит высказывание Александра I "После этой раны все прочие ничтожны" [30].


Ф.В. Ростопчин соглашался с мнением учрежденной для установления убытков специальной комиссии, которая определила "убытки, понесенные населением как от пожара, так и от войны не только в столице, но и во всей Московской губернии, не превышали 321 миллиона рублей" [31]. Однако к 1912 году московская историческая традиция перешла ближе к оценке ущерба в несколько миллиардов рублей, указанной в бюллетенях Наполеона. По мнению Д.Н Бородина "Погибшая в огне недвижимость, без сомнения, вряд ли превышала эту сумму, но кто мог исчислить все убытки от истребления съестных припасов, домашней обстановки, предметов роскоши и искусств, научных коллекций и тысячи других! Одна только библиотека графа Бутурлина, насчитывавшая свыше 30000 томов, из которых 379 название принадлежали к чрезвычайно редким (напечатанным до 1500 года), оценивалась в миллион рублей, и от нее не осталось ни одного печатного листа; та же самая участь постигла и библиотеку князя Голицына и такую же тайного советника Мятлева, а обе они представляли также значительную ценность. Университетская библиотека и естественно-исторический музей также погибли безвозвратно... Наконец, как оценить загубленные человеческие жизни?" [32].


Итак, к 1912 году оценка стоимости разрушенной и поврежденной в Москве недвижимости поднялась до 321 миллионов рублей, а стоимость утрат движимого имущества почиталась неизвестной. В этой связи надо отметить, что нам удалось найти у А.И. Михайловского-Данилевского подробные цифры потерь движимого и недвижимого имущества "частных людей" в Москве и московской губернии "по представленным объявлениям" (и это большая заслуга историка, почему-то выпавшая из поля зрения потомков). Он привел данные Московской Казенной Палаты, согласно которым насчитывалось 165 млн. 854 тыс. 758 руб. заявленных убытков от пропажи движимого имущества в самой Москве, и еще 14 млн. 539 тыс. 935 руб. в уездах, а всего - 180 млн. 394 тыс. 693 руб. [33].


Общая сумма потерь движимого и недвижимого имущества по этим данным равнялась 271 млн. 020 тыс. 387 руб. 27 коп. Однако следом А.И. Михайловский-Данилевский уточняет, что "По делам Комитета министров показано разорение в 278 млн. 969 тыс. 289 руб. 69 коп., а по делам Государственного Казначейства в 280 млн. 009 тыс. 570 руб. 70 коп., и в заключении помещено следующее примечание: "Ведомость о разорении составлена на показаниях жителей, которые собраны городничими и земскими судами, и как многие объясняли потерю без цены, по Московскому же уезду от многих и сведений не отобрано за отлучкою, а по Рузскому уезду от помещичьих крестьян объявления поданы без цены, равно и по Дмитровскому уезду разорение числом суммы не объяснено, то общего по губернии заключения о разорении сделать невозможно". К сему исчислению должно присовокупить огромные, но неизвестно до какого количества простиравшиеся убытки в зданиях и движимости, понесенные в Москве и Московской губернии дворцовыми, духовными, военными и другими казенными и общественными ведомствами" [34].


Таким образом, даже самую высокую, приведенную Ф.В. Ростопчиным, комиссионную оценку убытков Москвы и Московской губернии следует считать существенно заниженной, а оценку Д.Н. Бородина, данную 100 лет спустя, - обоснованной. Соотношение между стоимостью утерянного движимого и недвижимого имущества составляло по объявлениям о его утрате примерно 2:1, и это приводит к общей оценке московских городских и губернских потерь до 1 млрд. руб. в ценах 1812 года. Сильные морозы способствовали уходу из города эпидемий, но общее угнетение от повального московского исхода и разорения было таково, что к 11 января 1813 года в столице полагали до 100 тысяч жителей, или 35% от их довоенного числа [35]. Куда делись остальные 200 тысяч суровой зимой, - Бог весть.


В наиболее глубокой тени были и остаются материальные и человеческие потери Московской губернии, где было сожжено 400 сел и несколько городов. К работе по уборке трупов в Подольске было привлечено 2807 человек (что говорит об объеме уборки), а в Можайском уезде было убрано трупов 56811, падали 31664. Сама столица была очищена от тел к 13 марта 1813 года. По донесению обер-полицмейстера Ивашкина "ныне в столице мертвые тела и лошадиные трупы на поверхности земли и мелко зарытых не находятся; могут быть только разве под снегом и под развалинами обгорелых мест. Сожжено: трупов 11958, лошадей 12576" [36]. Но и после этого на поле Бородинского сражения и во многих других местах было полно едва прикопаных трупов и костей. Вероятно, поэтому А.И. Михайловский-Данилевский, ссылаясь на более позднее донесение Можайского уездного стряпчего от 26 мая 1836 года, приводит большую цифру: 58521 сожженных человеческих и 35478 конских трупов только на одном Бородинском поле [37]. Справедливым будет предположить, что там сжигались не одни только жертвы сражения, но и все обнаруженные в окрестностях трупы.


В советское время безудержной апологетики М.И. Кутузова и прославления Отечественных войн тени сгустились еще больше. Как писал известнейший автор и исследователь П.А. Жилин, на хвалебно-ретушированных опусах достигший научного признания и генерал-лейтенантского чина, "по явно преуменьшенным данным Министерства финансов, расходы на войну равнялись 157,5 млн. рублей, а убытки насе-ления составили 200 млн. рублей". Как говорится, "Америку открыл", когда простое сложение давным-давно приведенных А.И. Михайловским-Данилевским и Ф.В. Ростопчиным цифр белорусских и московских убытков дает 481 миллион рублей; все официальные цифры XIX века выше жилинских. На самом деле упомянутая П.А. Жилиным цифра взята не из отчета Министерства финансов, а из отчета главнокомандующего М.Б. Барклая де Толли от 24 марта 1815 года по главным (но не всем) статьям расхода на армию, поданного сводящему окончательную цифру Е.Ф. Канкрину, т.е. является черновой [38].


Как указал старший научный сотрудник сектора экономических исследований РИСИ Н.Н. Трошин, пресловутые жилинские 157, 5 млн. рублей - это только те деньги, что были переданы казначейством в войска. Она не включает другие расходы казначейства на войну, сделанные в обход касс полевого интендантского управления, и тем более не включает реквизиции. Ввиду невызначенности данных по годам, Н.Н. Трошин оценил расходы на Отечественную войну и заграничные походы суммой порядка 950 млн. рублей [39], что в очень общем приближении дает сумму расходов на 1812 год (с реквизициями) порядка 400 млн. рублей.


Другие современные оценки поднимают общую сумму материальных потерь России свыше 1 млрд. рублей [40]. Можно не сомневаться: гораздо более 1 миллиарда, если по одной только Москве и Московской губернии в совокупности с неполными потерями белорусских губерний, прямыми расходами казначейства и реквизициями обрисовывается уже 1,5 млрд. Восстановление растянулось на многие годы.


Когда Наполеон занял Москву, правительство Александра I для покрытия чудовищных потерь и расходов включило печатный станок - за осень 1812 года было напечатано не менее 64,5 млн. бумажных рублей (по не заслуживающим доверия, скорее всего, преуменьшаемым данным). За счет эмиссии покрыли часть расходов на войну, в ее ходе бумажный рубль даже пользовался ажиотажным спросом как средство перераспределения сотен миллионов награбленных в Москве ценностей, но по окончании кампании стоимость бумажных ассигнаций по отношению к серебряному рублю значительно упала. В конце 1812 года за бумажный рубль давали не более 20 копеек серебром.


Устойчивости русской экономики в 1812 году способствовала активная внешняя торговля (т.е. связи с Великобританией), не прекращавшаяся даже в разгар войны. Пока Наполеон занимал Москву, торговля через Архангельск, черноморские порты и даже на Балтике не прекращалась. Общая стоимость экспортированных Россией в 1812 году товаров достигала 150 млн. руб., а положительное сальдо торгового баланса - 59,3 млн руб. ассигнациями. Даже неполный перечень потерь выявляет, что правительство Александра I после "года ужаса и славы" было лишено экономической возможности оставить Россию без союзников и торговых партнеров, один на один с Наполеоном. Этим властно диктовалось царское решение, используя с трудом полученный благоприятный момент, продолжать активные военные действия, отбить от союза с Бонапартом Пруссию и Австрию.


Очень трудно решается вопрос общей убыли в результате ужасной войны мирного населения; тут и недоучет рождаемости (девочек), разные виды смертности, и миграционные причины сплетаются в тугой клубок. Сошлемся лишь на то, что демографический провал в пострадавших губерниях не был преодолен даже 1838 году, за исключением столичной, Московской. Так, по 6 белорусским губерниям в 1811 году числилось 5087,0 тыс. чел., а в 1838 - только 4956,6. По Смоленской в 1811 году было 1190,0 против 1064,2 спустя 27 лет; по Калужской - 986,9 против 914,9; по Курляндской - 510,0 против 503,0. Демографический провал более-менее выправился лишь в 1850-1860-е годы [41]! Это заставляет подозревать, что потери мирного населения от военных действий, голода и болезней заметно превышали собственно военные потери.


По мнению В.М. Безотосного "людские потери России в 1812-1814 гг. можно оценить приблизительно в диапазоне до 1 миллиона человек, но никак не больше. Но... это все предположительные данные. С достаточной долей достоверности сегодня никто не сможет точно сказать, сколько людей в России сражалось против наполеоновской армии и сколько из них погибло. Этим делом, видимо, займутся лишь будущие поколения историков, если они будут располагать новой и надежной методикой подсчетов" [42]. Он же сослался на вычисления А.А. Корнилова, основанные на сличении ревизий 1811 и 1815 гг. По этим данным в 1811 г. население мужского пола равнялось 18 млн. 740 тыс. душ мужского пола, а в 1815 г. - 17 млн. 880 тыс. душ мужского пола. То есть, за четыре года население уменьшилось на 860 тыс. человек, в то время как в нормальных мирных условиях следовало ждать прироста 1 - 1,25 млн. человек. Отсюда было сделано заключение, что "действительная убыль людей от войны и связанных с нею бедствий и эпидемий была около 2 миллионов душ одного только мужского пола" [43].


Применительно к оценке полководческой деятельности М.И. Кутузова желательно хотя бы попытаться определить, какая часть из понесенных астрономических потерь связана с его неправильными действиями полководца. В составе русских гражданских потерь наиболее раздражающе выглядят человеческий урон и убытки Москвы, Московской и сопредельных губерний, понесенные после того, как М.И. Кутузов не сумел воспользоваться прекрасными позициями при Царевом-Займище, Гжатске и Бородине, а равно потрясающим боевым духом своей армии; не отстоял столицу. Конечно, не представляется возможным прямо возложить эти потери на Михаила Илларионовича, ибо нет такой практики, и никому неизвестен другой, альтернативный ход войны. Но от нехороших предположений на свой счет фельдмаршал не избавится никогда, хотя бы потому, что систематически вводил в заблуждение царя и московского военного губернатора о яко бы невозможности оставления его армией русской столицы. По этой причине из ложных посылок исходили все московские эвакуационные приуготовления.


Осталась без должной оценки повышенная смертность раненых. А она проистекала не только из отступательного образа действий русской армии на 1-м этапе войны, но и из-за упорного стремления М.И. Кутузова избавиться от этой материальной, санитарной и моральной проблемы, возложив призрение и лечение раненых солдат на гражданских губернаторов тех губерний, куда они отправлялись. Это привело к тому, что в самой армии оказались без должной поддержки командования функционировавшие при М.Б. Барклае де Толли развозные и подвижные полевые госпиталя, где оказывалась самая эффективная первая помощь. "В армии тогда завелось, что интендант почти один занимался частью госпитальной". Дезорганизация штаба армии при оступлении через Москву и его отвлечение от проблемы раненых сказались в том, что "раненые, особливо пешие, впускаемы были прямо в столицу без билетов на госпитали и без всякого препровождения". За Москвой многие санитарные фуры "вместо раненых везли жен вахтеров, шкафы, сундуки и мебели, нестоющие одного колеса фуры". При трудной переправе через Москву-реку (именно там М.И. Кутузов вернулся к своим войскам) генерал-интендант просто-напросто получил повеление "очистить армию от больных, обратив их на Касимов и Елатьму", где к тому моменту не было устроено никаких госпиталей [44].


Согласно параграфу 9 Главы II Отдела II Части I "Учреждения для управления Большой действующей армии" устройство госпиталей возлагалось на Главный штаб армии, при котором имелись должности Директора госпиталей и Полевого генерал-штаб-доктора. Надзор за состоянием госпиталей возлагался на дежурного генерала (параграф 124 Отдела VI Главы I Части II) [45]. Однако мы ничего не знаем о такой деятельности П.П. Коновницына, в исторической литературе и исследованиях она обойдена стороной, и не случайно!


Московский негативный опыт, вместо следования предписанному и законодательно установленному для русской армии порядку, толкнул Михаила Илларионовича к тому, что "в бытность под Тарутиным госпитальная часть по сделанному особому плану поручена была гражданским губернаторам позади лежащих губерний; но и тут открылись многие естественные затруднения: положение наших провинций... не способствует даже к скорому устройству таких заведений вновь... Также и недостаток разных потребностей, при общем растройстве, весьма затруднял". Когда же армия пошла вперед, началось преследование врага, эта система естественным образом выявилась непригодной для наступающей армии; надо было возвращаться к развозным и подвижным госпиталям, но нельзя было восстановить их в столь малое время. "Когда начали преследовать неприятеля, часть госпитальная была самая печальная и вместе затруднительная". Лишь в Вильно удалось, наконец, учредить для русских солдат "порядочный госпиталь, хотя же первый раз на соломе" [46].


Как сопротивлялся фельдмаршал восстановлению системы подвижных госпиталей и стремился снять эту денежную и организационную "обузу" с себя и своего дежурного генерала, вся порочность устанавливаемой им в обход закона системы, видны из кутузовских рассуждений о "перволинейных временных госпиталях". Он пишет П.Н. Каверину 14 октября, распоряжаясь о дислокации этих госпиталей в Калуге, Туле, Козельске, Белеве и Орле. В ближайшие же дни это стал глубочайший тыл; везти туда с фронта раненых без сортировки и оказания всей возможной медицинской помощи в передвижных госпиталях, сразу после скромного вмешательства полкового или дивизионного медика, - означало морить их наподобие французских пленных. В упомянутом предписании П.Н. Каверину проявилось все: спихивание проблемы на генерал-интенданта В.С. Ланского (соответственно, на другие статьи финансирования, какие тот найдет), маклаческие рассуждения о цене вопроса для подрядчиков, о перевозке раненых насильно ревизированными у обывателей подводами (отдельного, казенного транспорта не было) [47]. Как результат, были "перевозы раненых даже бесчеловечны, без пособий и надзору" [48].


К середине октября 1812 года, когда начиналось русское наступление, у главной армии отсутствовали аптечные запасы, и фельдмаршал соизволил спохватиться об этом лишь с 26 октября с подачи главнокомандующего в Санкт-Петербурге генерала от инфантерии С.К. Вязмитинова (!), хотя потом уж о проблеме не забывал. Увы, как все с опозданием решаемое, она решилась только в последней декаде декабря, в Вильно, за счет "оставленного здесь неприятелем аптечного магазина". Русские полки наконец-то восстановили свои полковые аптеки [49], но теперь их оказалось не на чем возить. Во многих корпусах они оказались только в феврале 1813 года, после вмешательства П.М. Волконского, потому что "аптечные ящики еще из Тарутинской позиции отправлены в Калугу, и где ныне находятся - неизвестно, а потому полки остаются без медикаментов... Прошу... вообще все ящики обратить по нынешнему направлению армии" [50].


В целом, кутузовское управление военной медициной оказалось таким же ненормальным, как его управление артиллерией. Оно игнорировало законодательное "Учреждение" и привело к ухудшению качества лечения и содержания раненых, особенно плохо сказавшись на самой эффективной, неотложной медицинской помощи, а выздоровевшие солдаты не успевали догнать из тыловых губерний ушедшую вперед армию, что внесло свой негативный вклад в истощение наступающих войск.


Легче поддаются учету потери, проистекшие из явных недочетов М.И. Кутузова в планировании и направлении маршей русской армии. Полностью замолчаны историками огромные потери русской армии при оставлении Москвы. Потеряно было до 30000 человек боевого состава (дезертиры, частью плененные французами и погибшие в плену). На состоянии войск заметно сказались еще две ошибки: отступление от Малоярославца со следованием по чрезвычайно плохим дорогам к Полотняному Заводу и трехдневной задержкой в преследовании Наполеона; а еще больше - марши от Копыса к Игумену, вызвавшие недельную задержку армии в морозной глуши, после чего последовал форсированный поход к Вильно. Как уже показывалось, последний марш привел к бесцельной потере не менее 15000 человек, что подтверждается вышеприведенной ведомостью Д.П. Бутурлина; армия, имевшая после боев у Красного не менее 45000 солдат, а 22 ноября - 40290, уменьшилась до 27464 человек безо всякого соприкосновения с противником.


К числу относимых на счет нераспорядительности главнокомандующего может быть с какой-то долей справедливости зачислена негативная разница русских и французских боевых потерь в данных им сражениях. Проистекала она, как уже было показано, из того, что из-за пренебрежения М.И. Кутузовым принципом массирования сил, русские войска систематически дрались в меньшинстве, да еще при плохом управлении (избыточное резервирование) русской артиллерией. Сюда можно отнести лишнюю потерю еще порядка 20000 человек в крупных сражениях. В армиях А.П. Тормасова, П.Х. Витгенштейна, П.В. Чичагова и в главной армии под руководством М.Б. Барклая де Толли столь неудачного соотношения потерь в самый тяжелый период войны не отмечалось, они были 1:1 с неприятелем, а в ряде случаев (Кобрин, Клястицы, Смоленск, Валутина Гора) - даже лучше.


Французам главной наполеоновской армии довелось почувствовать "прелести" ружейного и артиллерийского боя в меньшинстве в самом конце кампании, на восточном берегу Березины под ударом корпуса П.Х. Витгенштейна, в котором массирование огня было правилом: "Сонмы русских палили в нас таким сильным огнем, что после часовой битвы нам пришлось значительно двинуться назад". В ответ уже французские пехотинцы вынуждены были бросаться в штыки, но "через двадцать минут они снова стали одерживать верх и пытались сбросить нас в Березину", - вспоминал Луи Брего, - "Я достиг беспрепятственно большой дороги; но, прибыв туда, подумал, что настал мой последний час. Дорога была изрыта русскими ядрами; они сыпались со всех сторон и катились во всех направлениях... Бомбардировка не прекращалась. В лесу с шумом падали огромные деревья... Нужно самому видеть это ужасное зрелище для того, чтобы представить себе его!" [51].


Изложенное подводит к оценке, что от четверти до трети всех категорий русских потерь в 1812 году, относятся к действию сложных факторов, запущенных совершенными под командованием М.И. Кутузова тактическими и стратегическими ошибками. Тут, конечно, ничего нельзя доказать и данное предположение может быть со всех сторон раскритиковано. Его ценность видится в привлечении внимания к собственным ошибкам на войне, показывать и изучать которые работа крайне неблагодарная, но необходимая. Разумеется, не были свободны от ошибок М.Б. Барклай де Толли и другие русские командующие отдельными армиями и корпусами; но все же не представляется возможным в их отношении говорить о такой массе "автопотерь", а равно выделять на их фоне М.И. Кутузова как наиболее успешного командующего.


Другим, и новым камнем преткновения современной историографии являются огромные потери Белоруссии, на территории которой происходили интенсивные боевые действия. Маленький, недавно получивший свою государственную независимость белорусский народ, не может напирать на великодержавный пафос; он более скорбит, пытаясь с разных сторон осмыслить трагедию, что современными российскими "патриотами" часто трактуется как русофобия.


Действительно, не всегда упреки белорусских авторов справедливы, как, к примеру, выводы работы А.М. Лукашевича "Российская тактика выжженой земли": планы и применение на белорусских землях летом 1812 года". Как не рассматривай приведенные им факты и доводы, все же видно, что отступавшие русские войска не трогали мирное население, его домохозяйства и скот, истребляя лишь запасы, неизбежно подлежащие конфискации наступающим противником. Конечно, существенное уменьшение складских запасов, угон транспортных средств и разрушение транспортной инфраструктуры, вывоз документов и специалистов, владеющих седениями о крае, оказали негативное воздействие на белорусскую экономику, но это все-таки не та деятельность, которая возникает в уме при многократном повторении словосочетания "тактика выжженой земли". Отсутствуют достаточные посылки к выводу, что "местное население обрекалось неминуемо на голод, страшные лишения и даже смерть" [52]. Другое дело, что наполеоновские войска тоже не собирались миндальничать с населением Беларуси, и на ее территории дольше, чем в каких-либо других местностях продолжались интенсивные боевые действия. Все эти факторы в совокупности привели к мучениям и гибели населения, а не одна только русская тактика лета 1812 года, которая будто бы заранее "неминуемо обрекла" всех.


В полемическом запале А.М. Лукашевич местами проговаривается: "Значительные запасы провианта, фуража и даже боеприпасов удалось спасти от уничтожения в Поневеже, Свири, Вилейке, Лепеле и м. Холуи" [53]. Какое отношение боеприпасы имеют к голоду и лишениям, хотелось бы спросить? Вопреки той цели, которую преследует автор статьи, четко видно, зачем и почему русские войска истребляли магазины в этих местах. Но даже такие очевидные ляпы не являются основанием для враждебной полемики и взаимных обвинений: легко видеть соринку в чужом глазу, не замечая бревна в своем. Великодушие и терпимость лучше способны найти правду и расставить множество фактов по своим местам, чем решительная идеологическая сшибка.


1. Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию 1812 г. // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти т. Т. 7. М.: Издательство Академии Наук СССР. С. 736, 738.

2. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 341.

3. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 619. С. 618.

4. Военный энциклопедический словарь. М., 2002. С. 5, 1092-1093.

5. Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: "Полигон", "АСТ", 1998. С. 77, 79, 275.

6. Там же. С. 85-88, 280-281.

7. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 342-343.

8. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 260, 268. С. 367, 376.

9. Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип. Главного штаба Е.И.В. 1824. С. 445.

10. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 3. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1860. С. 396-397.

11. Шведов С.В. Комплектование, численность и потери российской армии в Отечественной войне 1812 года. Саратов, СГУ им. Н.Г. Чернышевского, 2005. С. 18.

12. Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века: Документы Российского МИД. Серия I. Т. VII. М., 1970. С. 292-293.

13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 400.

14. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 319.

15. Цинкевич А.А. Ущерб, нанесенный войной 1812 года Виленской и Гродненской губерниям // Война 1812 года: события, судьбы, память / Международная научно-практическая коференция. Витебск. УО "ВГУ им. П.М. Машерова". 2012. С. 185-187.

16. Литвиновская Ю.И. К ситуации в Витебской губернии в 1812 году // Война 1812 года: события, судьбы, память / Международная научно-практическая коференция. Витебск. УО "ВГУ им. П.М. Машерова". 2012. С. 111-114.

17. Смоленск и его губерния в 1812 году / сост. В.И. Грачев. Смоленск: тип. П.А. Силина. 1912. С. 212.

18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 4. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 318-319.

19. Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год. М.: 1870. С. 244, 246.

20. Смоленск и его губерния в 1812 году / сост. В.И. Грачев. Смоленск: тип. П.А. Силина. 1912. С. 203, 205.

21. Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1813-1913). Статистические очерки. М.: Государственное статистическое изд-во, 1956. С. 28-29, 90.

22. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 289, 290, 300, 347. С. 398, 399, 406-407, 472.

23. В тылу армии. Калужская губерния в 1812 г. Обзор событий и сборник документов / сост. В.И. Ассонов. Калуга. Тип. Е. Г. Архангельской, 1912. С. 50.

24. К событиям 1812 г. в гор. Владимире // Труды Владимирской ученой архивной комиссии. Кн. 12. Владимир.: Тип. губернского правления, 1910. С. 25.

25. Вершинский А.Н. 1812 год в Тверской губернии по запискам и воспоминаниям современников. Старица: Тип. И.П. Крылова, 1912. С. 6-8.

26. Проходцов И.И. Рязанская губерния в 1812 году преимущественно с бытовой стороны. Материалы для истории Отечественной войны. Ч. 1. Рязань: Тип. Н.В. Любомудрова. 1913. С. 54-55, 57-58.

27. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 546, 572, 648. С. 531-532, 577-578, 636-637.

28. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 403.

29. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 2. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 309, 330.

30. Шильдер Н.К. Император Александр I. Т. 3. СПб.: издание А.С. Суворина, 1897. С. 112.

31. Сочинения Ростопчина (графа Федора Васильевича). СПБ.: Тип. А. Дмитриева, 1853. С. 236.

32. Бородин Д.Н. Двенадцатый год. Пожар Москвы. СПб.: Тип. И. Флейтмана, 1912. С. 30-31.

33. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 291.

34. Там же. С. 292.

35. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 327. С. 446.

36. Апухтин В.Р. Сердце России, первопрестольная столица Москва и Московская губерния в Отечественную войну. М.: тип. В.И. Воронова. 1912. С. 15.

37. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 2. СПб.: Военная Тип., 1839. С. 276.

38. Чего стоила война с французами 1812, 1813 и 1814 годов // Русский Архив. 1874. N 9. С. 735.

39. Трошин Н.Н. Цена победы: К вопросу о финансовых расходах на Отечественную войну 1812 г. и Заграничные походы 1813-1815 гг. URL: https://riss.ru/analitycs/994/, 11.04.2018.

40. Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Материалы X Всероссийской научной конференции 3-5.09.2001. М.: 2002, с 152.

41. Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1813-1913). Статистические очерки. М.: Государственное статистическое изд-во, 1956. С. 28-29.

42. Безотосный В.М. Россия и Европа в эпоху 1812 года. Стратегия или геополитика. М.: Вече. 2012.

43. Корнилов А.А. Эпоха Отечественной войны и ее значение в новейшей истории России // Русская мысль. 1912. N 11. С. 148.

44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение N 17. С. 706-708.

45. Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Т. XXXII. 1812-1815. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1830. С. 45-46, 52.

46. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, Приложение N 17. С. 708-709.

47. Там же. Док. N 95 с приложением к нему. С. 103-104.

48. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 11.04.2018.

49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 212, 266, 479, 644. С. 215, 260, 461, 634.

50. Там же. - Т. 5, док. N 111. С. 91-92.

51. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 3. Отступление. М.: "Задруга", 1912. С. 213-214.

52. Лукашевич А.М. Российская тактика выжженной земли": планы и применение на белорусских землях лет. 1812 года // Война 1812 года: события, судьбы, память / Международная научно-практическая конференция. Витебск. УО "ВГУ им. П.М. Машерова". 2012. С. 47, 54.

53. Там же. С. 53.


11.3. Заграничный поход. Дальнейшие операционные планы и союз с Пруссией. Возвращение влияния М.И. Кутузова на военные операции на Эльбе.


Военные операции 1813-1814 годов, и особенно в период до 4-7 (16-19) октября 1813 года, когда развернулось новое эпическое событие, - "Битва народов" под Лейпцигом тоже оказались в тени возвеличенной и мифологизированной Отечественной войны. Это дало полное право современному британскому историку Д. Ливену на юбиленых конференциях 2012 года заявлять: "Русские историки сосредоточили свое внимание на военных операциях 1812 г.; эта тенденция проявилась еще до революции 1917 г. и с новой силой развивалась в советский период. Оборотной стороной этой увлеченности стало то, что... контраст между огромным объемом знаний, имеющимся о 1812 г., и очень ограниченным вниманием, уделяющимся периоду 1813-1814 гг., остается колоссальным и разительным". "На каждую написанную по-русски работу о боевых действиях 1813-1814 гг. приходится тысяча трудов о войне 1812 года". [1]. По мнению Д. Ливена, это отдало перевес в освещении истории Наполеоновских войн авторам буржуазно-националистической прусско-германской школы. Такого же мнения К.Б. Жучков, с сожалением констатируя: "На сегодняшний день об указанном периоде войны нет ни одного монографического труда на русском языке" [2]. Об этом же, даже о схоластически-политизированном противопоставлении "освободительной" Отечественной войны и "феодально-реакционных" походов в Европу говорила старший научный сотрудник музея-панорамы "Бородинская битва" Т.А. Капустина [3]. Малоизученным в нашей литературе назвал заграничный поход 1813 года А.Г. Тартаковский.


Между тем, только исследование указанного периода и его "состыковка" с событиями и документами 1812 года позволяет аргументированно ответить на вопросы о правоте или неправоте военно-политических и стратегических взглядов М.И. Кутузова на европейскую войну и роль России в ней, о наличии или отсутствии, размерах и актуальности его военно-практического наследия. Иначе никак, ибо победоносная русская армия, какую все справедливо превозносят, в своей организационной, кадровой и качественной определенности продолжала меняться и складываться до самого конца наполеоновских войн. Надо знать, что в ней осталось наследием фельдмаршала, а что не прошло проверку войной и жизнью, будучи исправленным в 1813-1814 гг.


Снова начали звучать указания, что "совершенно ошибочно полагать, что поражение Наполеона в 1812 г. привело к краху его империи. В конце концов французский император смог в 1813 г. собрать новую Великую армию численностью в полмиллиона человек... Одна из причин, по которой стоит обратить пристальное внимание на события 1813-1814 гг., заключается в том, что без них стратегия, избранная Россией в 1812 г., не имела бы смысла. Александр I всегда рассматривал оборонительную кампанию на территории России, нацеленную на изматывание военной машины Наполеона, в качестве первого этапа борьбы с целью вытеснения французов из Германии... Пока французский монарх контролировал Германию, а также большую часть Западной и Южной Европы, Россия не могла чувствовать себя в безопасности... Под непосредственным или опосредованным управлением Наполеона находились 63 млн. человек, а Александра - 42 млн. подданных. При столь неравном соотношении сил, с чисто финансовой точки зрения, Россия могла оборонять свои протяженные границы лишь в течение короткого промежутка времени. Поэтому Александр был полон решимости использовать временное ослабление Наполеона в декабре 1812 г." [4].


Желающим отмахнуться от этой точки зрения как от "нерусской", можно указать на аналогичные слова А.И. Михайловского-Данилевского: "Могущество Наполеона, глубоко потрясенное нашею Отечественною войною 1812 года, не было сокрушено ею... Наполеон все еще повелевал Западною Европою. От левого берега Немана до Атлантического океана и Средиземного моря все земли, или находились в непосредственной у него зависимости, или соединены были с ним союзами. Нравственная сила его, следствие прежних побед, еще вполне ослепляла умы... Не о мире, и тем менее не о покорности жребию мыслил он. Новой борьбы, новой победы алкал он, и по прибытии из Сморгони в Париж устремлял всю свою кипучую деятельность на собрание многочисленных сил. С ними хотел он опять явиться на поле бранном, решить роковой спор с Александром... Таким образом, не могло быть мира и после 1812 года". По мнению историка, война в Германии "основною мыслью и самыми событиями сливалась с Отечественною войною 1812 года" [5].


Вопреки этим очевидным резонам, непомерно раздутый культ М.И. Кутузова служит разрыву теснейшим образом связанных периодов; с момента смерти фельдмаршала русским читателям и преподавателям истории все становится неинтересно. Весьма непроработанные стратегические идеи Михаила Илларионовича без всякого анализа на документах и связях событий, объявляются венцом совершенства; едва ли не постулируется, что конечная победа в Наполеоновских войнах была стране не нужна, и достигалась будто бы не в интересах самой России, а внешних сил.


Необходимо вернуться на точку зрения современников, наиболее четко выраженную А.И. Михайловским-Данилевским и в царском манифесте от 1 января 1816 года "О благополучном окончании войны с французами и об изъявлении Высочайшей признательности к верноподданному народу, за оказанные в продолжение войны подвиги". В нем все военные действия 1812-1814 гг., и даже в период "ста дней" 1815 года, рассматривались как одно целое [6]. Лишь в 1823 году для учетно-бюрократических целей последовали высочайший указ и приказ Генерального штаба "О показании кампаний в формулярных списках". Война 1812-1814 гг. была разделена на 6 кампаний: летнюю с 12 июня по 1 октября 1812 г., зимнюю с 1 октября 1812 года по 1 января 1813 г., весеннюю с 1 января 1813 г. до заключения Рейхенбахского перемирия, и т.д. [7]. Эти документы и создали повод обособить Отечественную войну, считая датой ее окончания 31 декабря 1812 года, искусственно отделив ее от непрерывно продолжавшихся военных действий (в тот момент частью русские войска уже перешли на чужую территорию, а частью наполеоновские вспомогательные корпуса продолжали находиться на российской земле).


Дальнейший разрыв периодов был обусловлен чисто политически и идеологически: значительным охлаждением отношений России с Европой из-за грубых патерналистских ошибок императора Николая I и переходом к враждебным отношениям с бывшим союзником - Англией в ходе Крымской войны 1853-1856 годов. Достаточно сравнить оценки намерений Наполеона, высказанные в работах А.И. Михайловского-Данилевского (конец 1830-х годов) или М.И. Богдановича (1859-1860 годов издания, материалы готовились до Крымской войны), с позднейшими оценками войны 1813 года, по традиции называемой "войной за независимость Германии". Труд Модеста Ивановича на эту тему вышел в 1863 году. Казалось бы, всего несколько лет прошло, но в нем видно существенное смещение акцентов, и не в сторону объективности: в начале первой же главы выпячиваются отдельные высказывания Наполеона о возможности переговоров и мира с Россией, никогда не ставшие реальностью и не перешедшие границ зондажа, и лишь потом обезличенно излагается: "На стороне Наполеона были почти все материальные выгоды; а на стороне императора Александра - только надежда на готовность Германии присоединиться к нему, да и то в случае успеха русских войск" [8]. Ровно таков же посыл к читателям от Н.А. Орлова: "Война 1813 г. за освобождение Германии является личным достоянием русского императора, принадлежит ему одному" И далее: "Англия желала войны, ибо всегда в ее интересах ссорить континентальные державы..." [9]. Еще более мощный виток идеологизации произошел в ХХ веке, когда советская Россия оказалась в новой изоляции, с наложением на российскую историю прокрустовой схемы неверно понимаемого марксизма.


Историю надо чистить от наносной идеологии. Иначе созданный идеологическим вмешательством крупнейший пробел, служащий на пользу бездоказательным славословиям в адрес М.И. Кутузова и паразитарным суждениям типа "дальше война пошла ненужная и военачальники у русских остались плохие", идет во вред освещению огромной роли России в окончательном ниспровержении французской империи Наполеона. В то время бонапартистская реакция, подавившая французскую революцию, стала главным угнетателем Европы и лишь побочно несла с собой некоторые прогрессивные буржуазные отношения. Продолжают замалчиваться и унижаться русские генералы, храбро и удачно завершившие целый ряд крупных сражений и боев 1813-1814 гг. Этот пробел позволяет преуменьшить вклад русского государства и народа в значимое общеевропейское дело (чем, кстати, и занимается зарубежная историография). Достаточно сказать, что военные потери России за 1813 год составили 76% от военных потерь 1812 года (по данным Б.Ц. Урланиса); следовательно, страна продолжала воевать с большим напряжением. Русские потери в битвах при Дрездене и Лепциге превышали потери Аустерлица; значительны были потери при Кацбахе, Кульме и Бауцене [10]. Французские же потери в 1813 году превысили урон 1812 года, чего без самого активного участия опытной русской армии, не могло наблюдаться. Остаться с непомерно восхваляемым М.И. Кутузовым (который за рубежом гораздо менее интересен), но с серьезной недооценкой вклада России в мировую историю, это проявление близорукого изоляционизма и ура-патриотизма, - совсем не то, чего своей стране можно и нужно желать.


Дальнейшие военные события, конечно же, не основывались на операционном плане М.И. Кутузова от 30 ноября 1812 года. Этот план, последние распоряжения по которому последовали 10 декабря за подписью П.П. Коновницына [11], был отставлен в сторону за его неадекватностью. "Государь по прибытии своем изъявил намерение двинуть за границу армию" [12]. Продолжавшиеся действия армий П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна, поначалу строго соображавшиеся с указаниями Михаила Илларионовича, начали развертываться более самостоятельно, а затем по доведенному до их сведения операционному плану Александра I - П.М. Волконского. Поначалу такая самостоятельность и неопределенность привела командующих отдельными армиями к нерешительности, которой во многом был обязан своему относительно благополучному отступлению из Курляндии Макдональд.


Среди генералов и офицеров, на плечах которых не лежала основная тяжесть отвественности, обрывание фельдмаршальской "шлейки", наоборот, произвело взрыв инициативы и определенную анархию: "Все хотели перейти границу, и множество отрядов под командой разных начальников и без общего руководства устремились со всех сторон, наводнили эту часть Пруссии...Наконец, прибыл граф Витгенштейн и положил конец беспорядочным действиям" [13]. Эффективность таких действий была низкой, но, если Александром I и П.М. Волконским ставилась цель показать пруссакам многочисленность и решимость русских войск, заставив колебаться короля Фридриха Вильгельма III, - она была достигнута.


Главная русская армия перешла через скованный льдом Неман 1 января 1813 года у Мереча, после торжественного молебна, отслуженного в присутствии Александра I и цесаревича Константина Павловича. Против нового оборота военно-политических мыслей и событий сам М.И. Кутузов, как опытный и осторожный придворный, открыто не возражал. Во всяком случае, в канун этого события он отписал Е.И. Кутузовой: "Что касается до дел, то вот что можно сказать: видимостей нет, чтобы дела военные испортились, ибо все делается осторожно, что же касается до политических, то я, кажется, побожусь, что ничего еще такова не вздумали, чего бы не надобно было непременно" [14].


Более внимательное чтение документов показывает, что определенные опасения у фельдмаршала все же имелись. Он не исключал возможность своей очередной опалы. Определенные надежды сохранить влияние Михаил Илларионович возлагал на К.Ф. Толя, упомянув его в письме к Е.И. Кутузовой от 23 декабря: "Услышишь, что едет сюда Толь, не удивляйся этому - я сам этого хотел. Надобно все продумать. Ну, ежели со мной что сделается, так кто же будет?" [15]. Фельдмаршал мобилизует всех могущих быть ему полезными людей, вызывает к себе раненного под Чернишней А.И. Михайловского-Данилевского с намерением представить его государю. М.И. Кутузовым была также предпринята попытка сохранить влияние на военные суды через обязанного ему заступничеством Ф.Ф. Эртеля, которого он 10 декабря, перед самым приездом царя, назначил генера-полицмейстером всех армий. Идея, видимо, не прошла согласование у царя, потому что вписанный уже в приказ Ф.Ф. Эртель был вычеркнут, и военные суды подчинены Виленскому военному губернатору, то есть, А.М. Римскому-Корсакову, к которому благоволил Александр I [16].


Уже 11 декабря, в день своей первой встречи с Александром I, уловив его решительный настрой, М.И. Кутузов направляет П.В. Чичагову и П.Х. Витгенштейну предписания-ориентировки с указаниями разбить Макдональда: "Главнейший предмет теперь ваших действий должен состоять в том, чтобы сколь возможно не допустить Макдональда к соединению с главными неприятельскими силами". Они сопровождаются осторожными просьбами не рисковать, "не вдаться в бой с гораздо превосходнейшим неприятелем". 12 декабря следует еще более определенная записка в адрес П.В. Чичагова: "Ныне предпринимается общее действие на Пруссию" [17].


13 декабря Михаил Илларионович приказывает быстрее двигаться вперед М.И. Платову, а Е.И. Кутузовой посылает письмо с прозрачным намеком на скорое возобновление больших боевых действий: "с помощью божиею скоро опять буду без постели и генералы опять будут греться у огня" [18]. На следующий день в переписке М.И. Кутузова появляется название "Кенигсберг". Перемена наступает и в отношении к использованию ополчения: 15 декабря фельдмаршал приказывает Тульскому ополчению выступить ближе к основному театру войны, в Витебск [19]. По документам, опубликованным Н.Ф. Дубровиным, проясняется, что Александр I начал давать указания о приближении дружин ополчения на запад еще 3-4 декабря, ссылаясь на ноябрьские предписания М.И. Кутузова о сборе ратников, отставших от своих команд. Но если Михаил Илларионович говорил только о скорейшей высылке беглецов в полки, то царь передвигает и сами полки [20]. Еще через две недели, ища пополнений для армии, император издает указ Правительствующему Сенату о приеме на военную службу всех желающих гражданских чиновников. Одновременно он предписывает сократить число людей в канцеляриях, "чтобы самое только нужное количество чиновников оставлено было; а прочих всех или уволили от службы или бы согласили на определение в полки" [21].


С середины декабря 1812 года М.И. Кутузов по-прежнему подписывает большое количество предписаний и распоряжений; заметно меняется их тональность и они приближаются к полному кругу обязанностей главнокомандующего, установленному "Учреждением для управления Большой Действующей Армии" (наконец-то в обилии появляются документы о раненых и госпиталях, об инженерном оборудовании тыла, - дорог и мостов). Среди них вкрапляются его письма родне и различным российским обществам, с умелым самовосхвалением: "22 августа застал я армию, скрывавшуюся от неприятеля, а 6 декабря неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу. Разумейте языци и покоряйтеся, яко с нами Бог" (во-первых, не 22-го, а 17 августа, и не бегущую от противника, а окапывавшуюся на поле при Царевом-Займище; во-вторых, пределы России еще не были окончательно очищены от неприятельских войск, когда писались процитированные строки) [22]. Заметна ревность М.И. Кутузова к П.Х. Витгенштейну, взявшему Кенигсберг: "Один авангард Витхенштейнов подошел, и Макдональд все бросил и бежал. Все это следствие щастливых действий Главной армии" [23].


21 декабря М.И. Кутузовым был отдан общий приказ по армиям, наименованный впоследствии "в связи с окончанием Отечественной войны", а на самом деле предварявший и провозглашавший скорое продолжение кампании: "Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля в собственных полях его". В тексте этого приказа впервые официально появляется словосочетание "спаситель отечества", применительно к каждому участвовавшему в отражении наполеоновского нашествия русскому офицеру и солдату. Риторика приказа похожа на царские манифесты; скорее всего, текст был составлен при штабе П.М. Волконского и одобрен Александром I, который решил, что никому иному, как М.И. Кутузову прилично подписать его [24]. Себе же император оставил возможность переговоров, поскольку в последовавшем высочайшем манифесте от 25 декабря нет ни слова о наступательной войне, но сказано только: "да продлит (Бог) милость свою над нами и прекратя брани и битвы, ниспошлет к нам побед победу желанный мир и тишину" [25].


Но в глубине души Михаил Илларионович поход и активные наступательные действия по-прежнему не одобряет, это изредка прорывается у него на людях. По словам, приведенным Н.К. Шильдером (к сожалению, историк не сослался на свой источник, а потому нельзя точно привязать по времени эти слова): "Самое легкое дело, - сказал он однажды с негодованием, - идти теперь на Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови" [26].


Было бы интересно провести стилистический и лингвистический анализ документов последнего периода жизни и деятельности М.И. Кутузова. Его язык весьма своеобразен, изобилуя словами и словосочетаниями, смягчающими и размывающими смысл: "так сказать", "надобно сказать", "ежели бы", "должно бы", "сколь возможно" и т.д. Язык Александра I и те его стандарты в документальном общении, которые поддерживал ориентирующийся на царя П.М. Волконский (а на него, в свою очередь, стали ориентироваться генералы и офицеры Главного штаба), - совсем другие. Их риторика более плавна, определенна, величава, а если дело касалось какого-то конретного вопроса, - изобилует ссылками, которые М.И. Кутузов редко давал. Он обычно излагал не твердые ссылки на документы и факты, а свои созревшие желания и предположения. Его стиль лично-волевой, и в то же время не вполне штабной (не видно настояний на последовательности и ясности документооборота), а вкрадчивый и туманный. Такой анализ помог бы установить, в какой мере М.И. Кутузов утратил, и возвратил ли свое влияние.


В современной российской научно-исторической литературе появилась тенденция бездоказательно утверждать, что "Замена начальника штаба не оставила каких-либо следов ни в делопроизводстве штаба Кутузова, ни в формулярах исходящих бумаг главнокомандующего, ни в способе выражения мыслей, ни даже в литературном слоге этих документов, поскольку "производство" документов находилось в руках тех же сотрудников М.И. Кутузова, что и до назначения П.М. Волконского" [27]. Но первый же непредубежденный взгляд говорит, что это не так; разница слога была тем больше, чем важнее документ.


Ярким примером является политическое воззвание к жителям Пруссии, о котором А.И. Михайловский-Данилевский сообщил: "Фельдмаршал немедленно издал следующее печатное на французском и немецком языках объявление, важное по своему содержанию, как заключавшее в себе дальнейшие намерения императора Александра, драгоценное потому, что черновое написано собственною рукою монарха" [28, 29]. На самом же деле, не было никакого черновика воззвания, который М.И. Кутузов яко бы правил, да и не решился бы он менять ни одного слова, вышедшего из-под царской руки. Письмо, которым Александр I препроводил главнокомандующему готовую "прокламацию, которую нахожу нужным, чтоб издана была от имени вашего", опубликовал Н.Ф. Дубровин [30]. Итак, несмотря на подпись под данным воззванием "князь Кутузов-Смоленский", споры об инициативе и авторстве, как говорится, излишни.


Приведенное явление касается и вышеупомянутого приказа от 21 декабря, и упоминавшегося еще ранее предписания П.Х. Витгенштейну от 25 декабря с требованием объяснить причины прорыва Макдональда. Там же появляется имя штабного офицера полковника Ф.Я. Эйхена, которого никак нельзя назвать человеком Кутузова. Место П.П. Коновницына занял полковник императорской свиты по квартирмейстерской части, будущий генерал-лейтенант Н.И. Селявин, благодаря чему вновь состоялось предписанное законом разделение полномочий по должностям начальника Главного штаба и дежурного генерала. То есть, кадровые перемены определенно были значительнее, нежели простая замена начальника штаба. Другое дело, что, несмотря на перемены, масса офицеров-делопроизводителей, конечно же, осталась на своих местах, и текущие, повседневные, шаблонные организационно-распорядительные и хозяйственные документы армии перемен почти не обнаруживают; их надо искать не в литературном слоге, а в круге решаемых проблем и подходах к их решению. Как отозвался на перемены в руководстве А.А. Щербинин: "В обращении с нами нового начальника Главного штаба князя Петра Михайловича Волконского, мы нашли полное вознаграждение. Впрочем, тот же Карл Федорович... оставался посредником между нами и начальником штаба" [31].


В общем и целом, вопреки солидарным указаниям авторитетных современников, огромные усилия доныне употребляются на то, чтобы доказать, будто с приездом в действующую армию императора Александра I и переменами в руководстве Главного штаба, М.И. Кутузов не потерял в объеме своей власти. С этой целью множественные дореволюционные источники выставляются как "некоторые", высказывания высокопоставленных очевидцев вроде А.П. Ермолова объявляются "неосторожными", изобретаются лжедоводы или же просто неправильно интерпретируются данные. Так К.Б. Жучков на основании "анализа формуляров исходящих документов главнокомандующего" умудрился высчитать "долю самостоятельности Кутузова в руководстве военными действиями", которая "в целом составляла 90,8%". Сделано это на том допущении, что "в период с 19 ноября 1812 года по 28 февраля 1813 года 9 из 10... решений принимались лично М.И. Кутузовым, и только 1 из 10 принималось им же со ссылкой на волю императора" [32].


Что сказать? Псевдонаучное безобразие, да и только. Во-первых, на каком основании началом периода избрано 19 ноября, когда царь приехал в Вильно во второй половине дня 10 декабря, и как раз до этой даты продолжалось исполнение операционного плана М.И. Кутузова от 30 ноября? А до этого исполнялся чисто кутузовский (противоречащий ранее данным из Петербурга указаниям) вариант плана окружения Наполеона на Березине с движением Главной русской армии от Копыса к Игумену; после того, как он провалился, - кутузовские же указания о преследовании французских войск, основанные на предложениях штаба П.Х. Витгенштейна. За этот период просто не будет документов со ссылкой на волю императора. Во-вторых, кто удостоверит, что если в документе нет словесно-буквенной отсылки на волю императора, он не соответствует этой воле, не был оговорен или даже прямо прошел перед глазами Александра I и П.М. Волконского, прежде чем быть представленным на подпись Михаилу Илларионовичу? И попробовал бы он не подписать! О таком основополагающем акте, как "Учреждение для управления Большой Действующей Армии", определяющем права и обязанности фельдмаршала как до, так и после прибытия к армии государя (от которого как черт от ладана прячутся современные историки), уже упоминалось выше, и приходится упомянуть снова.


Но тот же К.Б. Жучков с целью доказать недоказуемое, приводит гораздо более интересные и полноценные данные, а именно хорошо обозримую сводную таблицу "Расквартирования главных квартир императора и главнокомандующего с 27 декабря 1812 года по 27 февраля 1813 года" [33]. По его мнению, из того факта, что квартиры главнокомандующего и императора в ряде случаев располагались в разных географических пунктах, следует самостоятельность М.И. Кутузова. Увы, это не так. Взгляд на таблицу сразу же открывает, что вопросы стратегии и оперативного руководства наступательными движениями русских войск, боевыми действиями по ходу их продвижения, были изъяты из сферы прямого влияния Михаила Илларионовича, с оставлением ему руководства деятельностью по снабжению армии всем необходимым, поддержанию порядка, обеспечению тыла и т.п. Замечание касательно терминологии: Главная квартира в армии всегда была и оставалась одна; под ней понимали отнюдь не только апартаменты главкома, но место расположения штаба армии. Поэтому можно и должно говорить не о двух главных, а о главной и императорской квартирах (штабах). Это легко увидеть из такого документа как Журнал военных действий.


Так, в период с 27 декабря 1812 года по 7 января 1813 года император и главнокомандующий располагаются в одних и тех же пунктах. Затем начинается опережающее движение императорской (оперативной) квартиры и запаздывающее движение Главной армейской квартиры (места расположения штаба обеспечения). С 7 по 10 января императорская квартира при войсках продвигается по маршруту Лык-Калиново-Дригален, а кутузовская остается в Лыке, и лишь 11 января он догоняет императора в Иоганнесбурге. Далее император уходит по маршруту Фридериксдорф-Вилленберг, а М.И. Кутузов только 15 января догоняет его в Вилленберге. То же самое происходит с движением к Млаве и Клодаве. В последний из названных пунктов Александр I прибыл 3 февраля, а Михаил Илларионович - 4-го, после 10-дневного стояния в Плоцке. Император всеросийский явно не без русских войск, яко бы оставшихся при главнокомандующем М.И. Кутузове, по странам немецким и польским гулял. А из истории 1-й и 2-й мировых войн мы знаем, как часто руководство боевыми операциями велось не из штаба, а с вынесенных вперед командных пунктов.


Не случайно, по свидетельству А.И. Михайловского-Данилевского, император Александр стремился быть во главе и на виду у всех: "Государь был всегда верхом, одетый щеголем; удовольствие не сходило с прекрасного лица его". В Главной квартире историк и писатель "нашел великую перемену против того, что было в Тарутине... увидел также множество новых лиц... все было в величайшей деятельности, писали и составляли планы будущим военным действиям, но особенное внимание обращено было на формирование запасных войск и на союз с Пруссиею и Австриею" [34]. Что же касается объема военной и политической власти М.И. Кутузова, А.И. Михайловский-Данилевский говорит: "влияние его отчасти и ограничивалось присутствием государя и он не имел, как в отечественную войну, диктаторской власти (явный намек на Учреждение...), но без воли его ни к чему не приступали". И это пишет панегирист, человек, обязанный своей карьерой Михаилу Илларионовичу. Твердой истины в этом суждении видно лишь то, что объем власти фельдмаршала существенно уменьшился, а вот всем кругом вопросов, который сообщали или не сообщали ему для обсуждения и принятия решений, А.И. Михайловский-Данилевский явно не ведает. На зарубежной земле исчезла гражданская власть М.И. Кутузова, а его влияние на союзников уменьшалось тем, что, как тут же отметил Александр Иванович, "его не любили за его лукавство. Приметно было также, что были недовольны неохотою его подаваться вперед с армиею" [35]. Приведенное мнение очевидца впоследствии было растиражировано царскими историками, с присовокуплением: "Без Александра не было бы войны 1813 г." [36]. Так что, к кому перешла вся полнота военной и политической власти на театре войны, а кто остался в роли уважаемого советника и военного специалиста, более чем очевидно.


Симптоматично, что при литературной переработке своего журнала в "Записки о 1813 годе" А.И. Михайловский-Данилевский еще более смягчил оценки и убрал из своего текста все, что явно свидетельствовало об ограничении власти Михаила Илларионовича. Не стало ни "новых лиц", ни "неимения диктаторской власти", ни "лукавства". Осталось только: "Мы настигли около Плоцка главную квартиру, которая, по причине присутствия в ней Государя и счастливого оборота войны, являлась в блестящем и совсем ином виде, нежели в Леташевке... В Плоцке занимались с величайшей деятельностью приготовлениями к новому походу" [37]. А в еще более позднем "Описании войны 1813 года" уже нет и этого. Сентенция "без воли его ни к чему не приступали" перенесена на апрель месяц, где она выглядит более приличной. Не будучи знакомым с первоначальным текстом и наблюдениями автора, действительно может показаться, будто изменения носили характер чисто декоративный. Ко времени издания "Записок" упокоился в земле император Александр I. Защищая свое положение и блага при дворе Николая I, от власти и замыслов почившего в бозе царя можно стало убавить. Культ М.И. Кутузова служил лучшим общественно-политическим прикрытием, чем верность Александру, по своей мягкости и склонности к реформаторству подвергнувшего угрозе стабильность империи (так стало считаться во времена Николая). Уж в чем-чем, а в реформаторстве и демократизме Михаила Илларионовича упрекнуть было нельзя. Крупный помещик, екатерининский вельможа, патерналист, - все это импонировало возобладавшему реакционному течению. Так начинал создаваться исторический миф непомерного благородства, прозорливости, патриотизма и величия М.И. Кутузова, берущий свое начало не в фактах, но в феномене некритической дворянской любви к фельдмаршалу, и подкрепленный нуждами идеологов времен заката империи.


Для сравнения, А.А. Щербинин в своем "Военном журнале 1813 года" кратко упоминает Михаила Илларионовича только однажды в связи с его болезнью в Бунцлау, не освещая никаких его дел и не давая ему никакой характеристики. Зато Князь П.М. Волконский упоминается больше десятка раз, всегда в связи с исполнением руководящих обязанностей, и удостаивается следующих строк: "Находясь лично при князе Петре Михайловиче, я имел случай увериться в великих способностях его. Щастливая память, сопряженная с неутомимою, можно сказать, беспримерною деятельностию, способствовали ему к скорому обозрению дел. Важную должность свою исполнял он с большим успехом. Много обязаны ему должно быть за усовершенствование внутреннего порядка армии" [38].


Странно, как после такого выдающегося полководца, как М.И. Кутузов, приходилось совершенствовать внутренний порядок армии. Не соответствуют тезису о сохранении влияния и власти фельдмаршала большинство других признаков. Как мы знаем, император продолжал личное общение с Михаилом Илларионовичем. Он не только вызывал его к себе и обедал с ним, но сам приезжал на квартиру главнокомандующего, по несколько скандальному признанию А.И. Михайловского-Данилевского "часто заставая неодетым старца, увенчанного лаврами, занимался с ним делами в его кабинете" [39]. Ничего подобного, однако, не наблюдается с семьей Михаила Илларионовича, - с его супругой статс-дамой и дочерьми фрейлинами.


Камер-фурьерский церемониальный журнал 1813 года не обнаруживает заметного присутствия супруги и дочерей полководца при дворе императрицы Елизаветы Алексеевны, что для дворянского общества того времени не типично. Мелькают имена других близких к царственной особе дам и фрейлин. Императрицей, любящей генеральское общество, принимаются такие оппоненты фельдмаршала как М.Б. Барклай де Толли и А.А. Закревский. Принят и П.П. Коновницын (как генерал с фронта), которого можно было бы считать верным слугой главнокомандующего, если бы не его критика оставления Москвы. Когда в Петербург привозят ключи от Варшавы и проводят по этому поводу торжества, указывается, что ключи присланы императором, и лишь как часть церемонии в Казанском соборе зачитывается донесение М.И. Кутузова о взятии Варшавы и Пиллау. По поводу победы над саксонцами под Калишем прямиком зачитывается донесение Ф.Ф. Винценгероде, а к императрице допускается его супруга. Была у императрицы и жена Л.Л. Беннигсена. О взятии Берлина читается безымянное донесение "о занятии российскими войсками под командованием ненерал-адъютанта Чернышева города Берлина". Лишь в мартовские дни поминовения императора Павла Петровича "благодарила статс-дама княгиня Кутузова-Смоленская за пожалование внучку ея графиню Тизенгаузен во фрейлины". О взятии Гамбурга зачитывается донесение М.И. Кутузова, но о его дамах в журнале опять ни духу. За Дрезден - снова чествуется Ф.Ф. Винценгероде. За Люнебург - А.И. Чернышев и т.д., вплоть до похорон М.И. Кутузова, когда его супруга Е.И. Кутузова была удостоена царственным посещением [40]. Совсем не такая картина наблюдалась во времена царских фавор Михаила Илларионовича, и это заставляет думать об основательности мнения современников о том, что с главнокомандующим обращаются скорее как с нужной для царской власти и для страны мифологической персоной, нежели как с реальным фаворитом.


Также, 20 марта 1813 года высочайшим императорским указом "преимущества главнокомандующего большою действующею армиею", до 11 декабря 1812 года нераздельно принадлежавшие М.И. Кутузову, были присвоены генералу от инфантерии князю Д.И. Лобанову-Ростовскому, командующему резервной армией, хотя и "за исключением только наград всякого рода и влияния на гражданскую часть, так как губернии, где армия резервная располагается, состоят уже в военном положении и подчинены генерал-фельдмаршалу князю Голенищеву-Кутузову-Смоленскому" [41].


Думается, Михаил Илларионович по своей инициативе никогда не возвратил бы на должность командующего 3-й Западной армией своего опасного конкурента, М.Б. Барклая де Толли, да еще с формулировкой "со всеми правами и преимуществами, предоставленными в Учреждении о большой действующей армии" [42].


Все эти обстоятельства надо иметь в виду, описывая и анализируя документы из сборника документов и материалов М.И. Кутузова. Пока же понятно одно: операционный план продолжения кампании (Александра I и П.М. Волконского), основные документы по разработке и приведению к исполнению которого приходятся на период конца 2-й - 3-й декады декабря 1812 года, вполне могли быть подписаны М.И. Кутузовым по указанию Александра I и представлению П.М. Волконского. Что же стало происходить в ходе наступления, и как М.И. Кутузов пытался вернуть себе близость к царю и влияние на события (иначе он никогда не поступал и не мог действовать иначе), требуется внимательно изучить.


Сохранившиеся документы об участии М.И. Кутузова к подготовке продолжения зимней кампании за границами России, в большинстве своем содержатся в пятом томе сборника его документов и материалов, в разделе "Наступление русской армии в Пруссии и Польше". Открываются они тем, что фельдмаршал 17 декабря в частном распоряжении о действиях отряда генерал-майора Ланского, сообщает П.В. Чичагову об "общем движении армии в герцогство Варшавское". В тот же день инструкцию о переходах войск "на случай движения главной армии в герцогство Варшавское" А.П. Тормасову отправляет П.П. Коновницын. На следующий день, со ссылкой на повеление генерал-фельдмаршала князя Голенищева-Кутузова-Смоленского, дежурный генерал 1-й армии, флигель-адъютант П.А. Кикин передает великому князю Константину Павловичу распоряжение о выступлении к границе подчиненных ему войск, за исключением корпуса гвардии. Вероятно, тот же П.А. Кикин 19 декабря распоряжается от имени главнокомандуюшего А.П. Тормасову о выступлении войск главной армии к границе по ранее данным маршрутам [43].


Хотя заголовки документов продолжают пестреть словосочетаниями "приказание М.И. Кутузова", "предписание М.И. Кутузова", их большая часть буквально принадлежит не ему. Эта тенденция сборника документов, имевшая место и ранее, обостряется, изобличая неадекватность редактора. Такие непосредственно отдавшие распоряжения должностные лица как П.А. Кикин, П.П. Коновницын, П.М. Волконский, ссылаются в них на волю главнокомандующего, во многих текстах есть ссылки на волю императора. Все 64 содержащихся в указанном разделе декабрьских документа представляются так (звездочкой обозначены неоспоримо относящиеся к инициативе и воле Михаила Илларионовича тексты):


1*. Вышеупомянутое письмо П.В. Чичагову, подписанное "Генерал-фельдмаршал князь Смоленский".

2. Предписание А.П. Тормасову, подписанное П.П. Коновницыным с приложением пространного штабного документа (маршрутов) авторство и написание которого М.И. Кутузовым исключено.

3. Приказание великому князю Константину Павловичу за подписью П.А. Кикина и ссылкой на повеление его светлости князя Голенищева-Кутузова-Смоленского.

4*. Черновик предписания М.И. Кутузова В.С. Ланскому об организации заготовки продовольствия для войск, авторство Михаила Илларионовича угадывается по словесным оборотам "елико можно, без малейшей, впрочем, огласки", "по всей возможности", "необходимо нужно".

5. Приказание генералу И.В. Васильчикову о содействии миссии И.О. Анштетта к фельдмаршалу К.Ф. Шварценбергу с формулировкой "По высочайшей воле государя", без подписи.

6. Полномочия И.О. Анштетту, подписанные М.И. Кутузовым, но со ссылкой на "Его императорское величество".

7. Секретная инструкция И.О. Анштетту, подписанная М.И. Кутузовым, со ссылкой на устные приказания от неизвестно кого, но из комплекта документов по данному вопросу надо полагать, что самого царя.

8. Документ, не относящийся к М.И. Кутузову (Конвенция на Пошерунской мельнице).

9. Приказание А.П. Тормасову о выступлении к гарнице по арнее данным маршрутам, без подписи. Составлял (диктовал) его не М.И. Кутузов видно по фразе: "Честь имею донесть вашему высокопревосходительству" и ссылке на волю его светлости.

10*. Предписание В.С. Ланскому об оставлении в Вязьме для нужд населения продовольствия без подписи, но авторство М.И. Кутузова угадывается по слогу.

11. Приказ о назначении генерал-майора Е.Х. Ферстера начальником инженеров и о формировании в Орле легионов из военнопленных за подписью М.И. Кутузова со ссылкой: "Его императорское величество высочайше повелеть соизволил".

12. Сообщение П.В. Чичагова о благожелательном отношении к русским войскам населения Пруссии, названное в сборнике "рапортом".

13. Приказание Ф.В. Остен-Сакену о сосредоточении его корпуса к Гранно, без подписи, со ссылкой на повеление М.И. Кутузова.

14. Приказание Ф.В. Остен-Сакену об установлении дружественных связей с населением Варшавского герцогства, без подписи, со ссылкой на повеление М.И. Кутузова.

15. Приказ Великому князю Константину Павловичу о выступлении гвардии из Вильно, без подписи, со ссылкой на повеление М.И. Кутузова.

16. Приказ генерал-майору Н.Ф. Титову без подписи, со ссылкой "Его величество высочайше указать соизволил".

17. Приказание А.П. Тормасову о направлении полков Н.Ю. Урусова к Чечерску, за подписью "генерал-адъютант Коновницын" (это проясняет, кому теперь служил П.П. Коновницын и в качестве чьего доверенного лица продолжал подписывать документы) и ссылкой "высочайше повелено". Тем не менее, в сборнике документ уперто именуется приказанием М.И. Кутузова.

18. Письмо М.И. Кутузова к П.В. Чичагову с предписанием об установлении местонахождения французской осадной артиллерии, за его подписью, по слогу его же диктовке принадлежащее, но со ссылкой "Государю императору весьма желательно иметь о том достоверное известие".

19*. Письмо М.И. Кутузова Литовскому военному губернатору А.М. Корсакову с просьбой принять на временное хранение обозы запасных батальонов, за его подписью, его несомненного авторства.

20*. Предписание М.И. Кутузова В.С. Ланскому о заготовке леса для устройства переправ через Неман, его авторства.

21. Приказание великому князю Константину Павловичу об организации ухода за больными и ранеными солдатами гвардейских полков без подписи, со ссылкой на волю генерал-фельдмаршала.

22*. Письмо М.И. Кутузова в адрес П.В. Чичагова, настолько неопределенное, что составители сборника не решились неазвать его приказом, о способах пресечения путей отхода Макдональда. Авторство Михаила Илларионовича несомненно: "скажу вам одно только из моих мнений, что ежели больших сил нет в Кенигсберхе". П.В. Чичагов уже на Березине досыта наелся таких маловразумительных "мнений".

23. Приказание М.А. Милорадовичу об отправке конно-артиллерийской роты Никитина, за подписью "генерал-адъютант Коновницын" и ссылкой на приказание М.И. Кутузова.

24. Предписание Ф.В. Остен-Сакену остановиться на Буге при Гранно, без подписи, со ссылкой на его светлость.

25. Предписание Ф.Ф. Винценгероде о поручении ему командования главным авангардом армии. Без подписи, без ссылок.

26. Письмо М.И. Кутузова к П.В. Чичагову о назначениях П.К. Эссена 3-го и Д.М. Волконского. Подписано "князь Смоленский", но нельзя толковать как его нераздельную волю, поскольку сам Д.М. Волконский пишет, что "21-го получил я от дежурного генерала, что высочайше пожалован мне в команду корпус бывшей генерал-лейтенанта Эссена 3-го, которому и назначено итти в Брест-Литовской". Свое назначение он получил против желания М.И. Кутузова [44].

27. Предписание без подписи генерал-лейтенанту К.И. Опперману о восстановлении крепости Борисов.

28. Приказание А.П. Тормасову принять меры к улучшению положения больных солдат. Без подписи, со ссылкой на волю его светлости.

29. Предписание В.С. Ланскому об улучшении устройства госпиталей и хранения продовольственных запасов. Без подписи.

30. Предписание А.М. Римскому-Корсакову отправить в Орел пленных офицеров, желающих вст упить в формируемые иностранные легионы. Без подписи, со ссылкой "государь император высочайше указать соизволил".

31. Приказание генерал-майору Н.Ю. Урусову об отправке резервных войск в Новую Белицу за подписью П.П. Коновницына, со ссылкой на волю генерал-фельдмаршала.

32*. Предписание об оказании поддержки командированному с особым поручением за границу подполковнику А.С. Фигнеру. Подписано генерал-фельдмаршалом Смоленским.

33*. Письмо А.М. Римскому-Корсакову об устройстве путевых продовольственных магазинов. Подписано князем Смоленским. По слогу - авторство М.И. Кутузова.

34*. Обращение М.И. Кутузова к местным властям и населению Польши. Подписано М.И. Кутузовым.

35. Рапорт П.В. Чичагова о дружелюбии населения Пруссии.

36. Выписка из журнала военных действий с 23 по 28 декабря 1812 года.

37*. Рапорт М.И. Кутузова Александру I о занятии Кенигсберга.

38*. Предписание П.Х. Витгенштейну об установлении порядка в Кенигсберге. Подписано "фельдмаршал князь Смоленский".

39. Объявление Кенигсбергского магистрата.

40*. Предписание П.Х. Витгенштейну о согласовании его действий с П.В. Чичаговым. Подписано генералом-фельдмаршалом князем Смоленским.

41. Приказание П.В. Чичагову о преследовании противника до реки Вислы. Подписано М.И. Кутузовым, но имеет ссылку на общий план Александра I и П.М.Волконского.

42. Приказание А.М. Милорадовичу о сближении войск авангарда к местечку Гониондз. Без подписи, со ссылкой на волю его светлости.

43. Приказание Ф.В. Остен-Сакену об остановке на Буге при Гранно. Без подписи, со ссылкой на волю его светлости.

44*. Предписание И.В. Васильчикову о присоединении к авангарду А.М. Милорадовича. Без подписи, но по слогу похоже на диктовку М.И. Кутузова.

45. Письмо М.И. Кутузова в адрес Е.И. Кутузовой.

46*. Приказ по армиям о порядке получения продовольствия и фуража. Подписан князем Смоленским.

47*. Рапорт Александру I о занятии Кенигсберга (ср. с N 37) Подписал князь Смоленский.

48. Инструкция генерал-лейтенанту С.М. Долгорукому о переговорах с генералом Иорком, подписана "генерал-фельдмаршал князь Кутузов". Однако, из следующего документа выясняется, что С.М. Долгорукий получил поручение "по высочайшему повелению".

49. Приказание А.П. Тормасову без подписи со ссылкой на волю его светлости.

50*. Письмо М.И. Кутузова к А.И. Римскому-Корсакову об уничтожении построенных противником укреплений в г. Ковно.

51. Рапорт М.И. Кутузова Александру I о выдаче генералу Иорку 60 тысяч талеров со ссылкой "во исполнение вашего высочайшего императорского величества повеления".

52*. Письмо М.И. Кутузова министру финансов Д.А. Гурьеву о недостатке в армии золотой и серебрянной монеты.

53*. Предписание генерал-лейтенанту Е.Ф. Канкрину о заготовке продовольствия по пути следования войск. Подписано "генерал-фельдмаршал".

54*. Приказ о полушубках. Подписал Князь Кутузов-Смоленский.

55. Приказание великому князю Константину Павловичу о выступлении 3-го пехотного корпуса к деревне Кибише. Подписал генерал-адъютант князь Волконский со ссылкой на волю М.И. Кутузова.

56. Приказание Д.С. Дохтурову о подчинении ему 6-го и 8-го пехотных корпусов. Без подписи, со ссылкой на волю генерал-фельдмаршала. Но прилагаемые диспозиция и таблица движения армии подписаны П.М. Волконским. Вопросы о командовании корпусами, из того, что нам известно, решал лично Александр I.

57*. Письмо Волынскому гражданскому губернатору. Без подписи. Представляет собой образчик смеси слога М.И. Кутузова и нового, установленного П.М. Волконским штабного стандарта со слками на номера конкретных документов (номер мог внести в текст офицер-исполнитель).

58*. Письмо генералу от инфантерии Д.И. Лобанову-Ростовскому о дополнительном расформировании части пехотных полков. Подписал князь Кутузов-Смоленский.

59*. Предписание Е.Ф. Канкрину об обеспечении госпиталей. Без подписи. Предположительно диктовка М.И. Кутузова.

60. Выписка из журнала военных действий с 29 по 31 декабря.

61. Предписание Ф.В. Остен-Сакену о действии на отступающего Шварценберга. Подпись М.И. Кутузова, ссылка на генеральную диспозицию П.М. Волконского.

62. Аналогичное предписание М.А. Милорадовичу.

63. Предписание генерал-майору Н.Ю. Урусову ускорить свое прибытие в Белицу за подписью П.М. Волконского со ссылкой на волю его светлости.

64. Приказание А.П. Ермолову об осмотре брошенных в Пруссии артиллерийских орудий. Без подписи, со ссылкой на волю его светлости главнокомандующего [45].


В январе 1813 года картина документов почти такая же, за исключением третьей декады, когда Михаил Илларионович предпринимает попытки вернуть себе влияние. Из приведенного никак не получается доля самостоятельности М.И. Кутузова в принятии решений 90%, а выходит что-то около 30-40%, если только можно так измерять. Принимая во внимание отсутствие главнейших документов армии, - операционного плана и основной массы боевых приказов по его конкретизации и исполнению, - и того меньше. Даже если привлечь в выборку пропущенные в сборнике документы, и материалы, опубликованные в конце 2-й части 4-го тома, не получается никакой самостоятельности М.И. Кутузова, зато видны существенные перемены в штабе, а затем и в организации действующей армии. Несомненные распоряжения Михаила Илларионовича касаются не боевых, а маршевых и тыловых аспектов деятельности войск, связей с населением и т.п. Он, конечно, интересуется и пытается снова двигаться в сторону боевого руководства, но вместо отдачи самостоятельных приказов скорее просит, чем приказывает. Более полный анализ документов следует оставить специальным исследователям, чтобы сосредоточиться на освещении основных закономерностей завершения военной карьеры Михаила Илларионовича.


Можно только улыбнуться невольной апологетике К.Б. Жучкова (введенного в заблуждение броскими заголовками документов от Л.Г. Бескровного) и беззубой критике Н.А. Троицкого, перепечатавшего чужие оценки, что "Руководство войсками, координация действий трех армий и обеспечение их всем необходимым отнимали у Кутузова много времени и сил". Разве что он "подписывал распоряжения о заготовке продовольствия и фуража по пути следования войск, об организации полковых аптек, о закупке сукна на обмундирование, о доставке из Вильно в Калиш сапог для воинов, об устройстве бань и т.д." Поэтому-то Михаил Илларионович и "успевал волочиться за нежным полом, привязывая "ленты у башмаков прекрасной 16-ти летней польки Маячевской" [46, 47]. Это отнюдь не собственно полководческая деятельность, но военно-административная, в которой у М.И. Кутузова после его многолетнего губернаторского опыта проб и ошибок было мало равных.


Что касается подлинного объёма полномочий М.И. Кутузова по руководству войсками, уместно сообщить, что 28 января 1813 года по высочайшему соизволению последовали указания П.М. Волконского о перестройке управления армиями. Согласно этим указаниям (конечно же, названными в сборнике документов "приказаниями М.И. Кутузова"), русские корпуса, разошедшиеся в разные точки по стране, были исключены из заведывания дежурства 1-й армии с предоставлением им прав (согласно "Учреждению") отдельных корпусов. Соответственно, они вышли из прямого подчинения фельдмаршалу, под управлением штаба которого остались только войска А.П. Тормасова и вагенбург [48]. После этого за Михаилом Илларионовичем действительно остались только координационные и административно-хозяйственные полномочия, поскольку с непосредственным командованием войсками А.П. Тормасов справлялся и сам. Фельдмаршалу надо было искать удовлетворения амбиций в сфере политической (отношения с союзниками и пр.), где он его и нашел.


Промежуточный итог опыту войны 1812 года и преобразованиям П.М. Волконского, поправлявшим положение дел после избыточно меркантильного и лишне конкурентного, но консервативного М.И. Кутузова, подвел Р.Т. Вильсон: "Русские переименовали своих драгун в конные егеря, вооружив их карабинами... распоряжение весьма полезное. Их егеря много наносят вреда в деле. Пехота их требует мало улучшения; артиллерия их превосходнейшая в мире, многочисленна и деятельна. Комиссариат у них теперь не может быть опорочен. Медицинская часть много исправлена. Прошедшая кампания дает вам самое лучшее понятие о их генеральном штабе. Россия всегда будет могущественная держава со стороны военных успехов" [49].


Наступающая армия после всех понесенных утрат была не особенно многочисленна. Численность русских войск по сводной ведомости от 23 января 1813 года составляла 138318 человек при 645 орудиях, из которых было только 186 батарейных, пригодных к осаде укрепленных крепостей, - образу действий необходимому, чтобы прикончить врага в его логове [50]. Прилагались недюжинные усилия к пополнению армии за счет резервных частей, присоединения к ней отставших и выздоровевших, а главное, - за счет народного ополчения, которое так плохо использовал в Отечественной войне М.И. Кутузов. Соединения ополчения, готовившиеся перейти границу, по ведомости от 26 января 1813 года составляли 65 тысяч ратников [51], (без дополнительно выставленных дружин Петербургского, Псковского, Новгородского ополчений, использовавшихся в армии П.Х. Витгенштейна). В Пруссию перебрасывался также 9-тысячный русско-германский легион, созданный из немецких военнопленных, по планам русского командования должный сделаться средоточием всех враждебных французам элементов в Германии.


Невзирая на недостаток сил, главный замысел операционного плана Александра I - П.М. Волконского исходил из идеи одновременного нанесения ударов сразу на трех операционных направлениях: Главная русская армия двигалась к Варшаве, П.В. Чичагов на важную крепость Торн (Торунь), а П.Х. Витгенштейн - на Кенигсберг и Данциг (Гданьск). На всем протяжении этого широкого фронта русские войска должны были выйти на линию Вислы, а М.И. Платову предписывалось тревожить врага вплоть до Одера. На блокаду Данцига, где со значительным гарнизоном засел неуступчивый французсский генерал Ж. Рапп, был направлен корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Левиза. Отряд генерал-майора К.К. Сиверса отвлекался для овладения Пиллау. С.Л. Ратт осаждал Замостье, И.Ф. Паскевич - Модлин, Ф.В. Остен-Сакен - Ченстохов. Понятно, что такое разделение сил могло быть компенсировано только взаимодействием и скоростью продвижения; нельзя было дать наполеоновским войскам отмобилизоваться, выставить серьезный заслон и разбить русские силы по частям. Во всяком случае, надо было успеть занять оборону по Висле. В случае вероятного успеха предполагалось продолжать наступление, выйдя на линию Штеттин (Щецин) - Бреслау (Бреславль) по Одеру, полностью заняв Восточную Померанию и герцогство Варшавское, уничтожив главное наполеоновское (мюратово) гнездо в Познани. Тем самым оказывался в пределах русских действий Берлин. Далее, при содействии прусских войск, планировалось двигаться вглубь Германии к Эльбе.


План явно эксплуатировал Суворовскую идею "порознь идти, - вместе биться", и был похож на ту наступательную стратегию, которую применяли советские войска в 1943 и 1944 гг. Все его существо таково, что осторожный и медлительный М.И. Кутузов не мог быть соавтором плана. Еще недавно, в своем отвергнутом царем операционном плане от 30 ноября он нарисовал совсем другую, скромную линию продвижения: Гусев (Гумбиннен), Ольштын (Алленштайн), Венгрув (наиболее дальний пункт его скороговорки о приближении к Варшаве). На наиболее угрожаемое из-за неясности позиции австрийцев Варшавское направление Михаил Илларионович направлял армию П.В. Чичагова (очередная "подстава"), оставляя себе максимально прикрытую дислокацию в центре, позади вынесенных вперед флангов операционной линии. Царь решительно оборвал эти эгоистические хитрости, направив на Варшаву главную армию и, вопреки той конструкции сдержек, которую хотел создать М.И. Кутузов, подчинил не Витгенштейна Чичагову, а Чичагова Витгенштейну. Надо сказать, - правильно сделал. К примеру, А.С. Фигнер, выполняющий разведывательную миссию в Данциге, открыто писал М.И. Кутузову: "Не могу молчать о удивительной доверенности здешних жителей к графу Витгенштейну и странной недоверчивости к адмиралу, не токмо жителей вообще, но даже вспомоществующие мне поражены унынием чрез оставление графом начальства" [52].


По документам М.И. Кутузова мы видим, что он никогда и нигде не говорит об этом нелюбезном ему операционном плане, но не возражает: "Не знаем, когда будем в Варшаве, а ежели будем, то не остановимся, и тебе, мой друг, никак приехать будет не можно" [53]. Его скепсис выражается в частных деталях, к примеру, в выраженном в адрес П.В. Чичагова мнении о невозможности осады Данцига, или в проявившемся в письме к М.И. Платову намерении не двигаться к Одеру, а "подать вид" такого движения [54]. Михаил Илларионович очень беспокоится о широкой и вынесенной вперед операционной линии. Функция компьютерного поиска, включенная по отцифрованному изданию 5-го тома документов и материалов М.И. Кутузова, сразу же показывает 12 упоминаний операционной линии, но лишь одно - операционного плана. Это упоминание последовало 5 февраля, и касается не первоначального плана Александра I - П.М. Волконского, а попытки его дальнейшего авантюрного развития, последовавшего по личным указаниям Александра I в период с 1 по 4 февраля, в движении Главной квартиры от Плоцка в Коло [55]. Этот-то новый план Михаил Илларионович сообщает П.Х. Витгенштейну, но, не выдержав, тут же частично дезавуирует царские инструкции о наступлении на Ландсберг своими указаниями на "некоторые обстоятельства", которые "воспрещают еще теперь открыто быть с ним в связи" (имеется в виду, с прусским корпусом фон Бюлова, назначенном в помощь Витгенштейну) [56]. Месяц тому назад Михаил Илларионович разделял (или делал вид, что разделяет) надежды на скорое присоединение к русской армии пруссаков [57], а тут он решается чуть ли не на открытый бунт!


Видно, что М.И. Кутузов действует с чисто административно-политической стороны, по своим глубоким знаниям из близкой работы с прусскими чиновниками Г.-Я. Ауэрсвальда [58], но Александр I и П.М. Волконский соглашаются с обстоятельствами, делающими невозможными активную помощь П.Х. Витгенштейну со стороны прусских войск. Зондаж намерений, как далеко могут зайти без воли своего короля прусские командующие, генералы Йорк и Бюлов, выявил их неготовность вступать в открытый бой на стороне русских войск. Командовавший значительным корпусом прусской армии генерал фон Бюлов не был готов последовать примеру генерала Йорка. Он дал лишь устные заверения о добрых намерениях вступившему с ним в переговоры А.И. Чернышеву. К тому же Йорк тоже исчерпал пределы своих инициатив, колеблясь, кем он станет для прусского короля: фаворитом или изменником. "Отзывы Йорка и Бюлова побудили государя отложить принятое в Колло намерение идти немедленно в середину Германии. Вместо этого император приказал стать Главной армии на кантонир-квартирах около Калиша, в ожидании объявления войны прусского кабинета французам и положительного ответа из Вены" [59]. Решительное наступление вглубь немецких земель временно отменяется. Вот при каких обстоятельствах начинается реванш и возврат М.И. Кутузова к заметному участию в планировании военных операций, органично связанный с тем, что Александр I посчитал полезным снова привлечь на службу сначала его административные, а затем - дипломатические и политические способности.


Возникли эти новые, благоприятные для Михаила Илларионовича условия с прибытием прусского короля из Берлина в Бреславль 13 (25) января 1813 года, когда резко усилились русско-прусские переговоры. Бреславль был значительно ближе к русской главной квартире, а одним из ключевых вопросов для обедневшей Пруссии с целью защиты ее национальных интересов было создание пеших и конных дружин вольных егерей (ополченцев). Это была та самая область организационной деятельности, в которой был силен М.И. Кутузов и мог оказать содействие набирающему военно-политический вес генералу Шарнхорсту. Создание крупных сил антинаполеоновски настроенного прусского ополчения более чем устраивало Александра I, поэтому под эгидой русских военных властей оно параллельно создавалось в Восточной Пруссии "по предложению генерала Йорка", что вызвало у ряда представителей прусского двора (фон Кнезебек) опасения, что русское правительство "стремилось к приобретению Восточной Пруссии" [60]. Для развенчивания подобных опасений вкрадчивый Михаил Илларионович был более чем полезен. Итак, куратор прусских генералов Шарнхорста и Йорка по мобилизационным вопросам, игрок с фон Бюловым, успокоитель и нейтрализатор недружественных представителей прусского королевского двора, - вот новая его ипостась.


Первым документом, свидетельствующим о попытках М.И. Кутузова вернуть себе утраченное влияние не только в политической, но и военной сфере, является его предписание П.Х. Витгенштейну от 21 января 1813 года о блокаде крепости Данциг и оценке общей обстановки на театре военных действий. Начинается оно словами "Государь император совершено опробует мнение ваше...", переходит к предложениям, из которых понятно, что М.И. Кутузову доверены политические маневры вокруг прусского корпуса генерала Йорка, затем излагает движения Главной армии в таком виде, будто Михаил Илларионович возобновил самостоятельное командование ею. Потом следуют вкрадчивые советы П.Х. Витгенштейну и просьбы не оставлять опального главкома без прямых уведомлений. Наконец, в заключение следуют фразы, из которых понятно, что Михаил Илларионович не посвящен в операционные планы и основную массу разведывательной информации, но очень хочет возобновить свое участие в них: "Трудно в нынешних обстоятельствах сделать какое-нибудь основательное положение плана... Все сие еще в такой темноте, что я как вы из моего сего повеления (?) видите, ничего не предписываю категорически... частые ваши со мною сношения дадут нам потребное согласие во взаимных движениях наших" [61]. Попытка выглядит робко, но проходят еще две недели, и, как мы видели по документам от 5 февраля, происходит первое серьезное вмешательство М.И. Кутузова в спланированные без него военные операции.


Развивается эта интрига на том фоне, что декабрьские и январские опасения М.И. Кутузова не оправдались, подтвердив правоту Александра I и П.М. Волконского в обоих смыслах: военном (операции развивались хорошо) и политическом - добиться привлечения на свою сторону Пруссии и Австрии оказалось сложно, и без серьезного военного нажима невозможно. Прусский король торговался одновременно с Александром I и Наполеоном. Король тайно предлагал русскому царю оборонительный и наступательный союз с Пруссией со знаковыми оговорками и требованиями: "в случае, если сие государство будет принуждено вести войну с Наполеоном и просил продолжать безостановочно движение войск за Вислу и Одер". Если бы русские войска оказались на это неспособны, а Наполеон удовлетворил заметную часть прусских просьб и требований, никакого союза не было бы. Король отрешил от командования генералов Йорка и Массенбаха, повелев предать первого из них военному суду. Королевская воля не была исполнена ввиду мощной оппозиции в среде прусского генералитета и офицерства, мечтавшего о реванше за позорные поражения. Наполеону было послано предложение выставить против России вспомогательный корпус "сильнее прежнего", но за французский же счет. Даже о начале переговоров с Александром I прусский король не преминул уведомить Наполеона, обусловив их необходимостью нейтралитета Силезии (на тот момент это было Бонапарту неоспоримо выгодно, так как сильно сужало русское операционное простраство, позволяя сосредоточить силы у Берлина). Двурушничество было налицо, и весьма конкретное. Но Бонапарт не дал Фридриху-Вильгельму просимых 94 миллионов франков и отказался заменить французские гарнизоны в Данциге, Штеттине, Кюстрине и Глогау на прусские войска, т.е. продолжал крайне болезненно давить на прусское военное и народное самосознание. С другой стороны Александр I согласился на все предложения Пруссии, что гарантировало восстановление ее суверенитета, а русские армии продолжали свое наступление. В ожидании, куда склонится чаша весов войны, прусский король как можно быстрее собирал силы, приступив по совету одобрющего и развивающего русский опыт Шарнхорста к созданию ополчений [62].


Еще менее можно было надеяться на быстрое содействие Австрии. В отличие от Пруссии Австрия сохранила и вовремя умножила свою армию, вследствие чего ее правительство выжидало, находясь в весьма выгодном положении. Венский кабинет помнил о потерях, нанесенных стране и ее национальной гордости французским императором, но в то же время "соблюдал безукоризненно условия союзного договора, заключенного с Наполеоном". К тому же, между австрийским домом и Наполеоном возникли родственные связи через Марию-Луизу Австрийскую. Поэтому Австрия предпочитала позицию посредничества между воюющими государствами. Австрияки имели хорошую агентуру во Франции: "по мере успехов вооружения Наполеона, виды австрийского правительства в отношении к России соделывались более и более сомнительны". В венских кругах распространялась идея, аналогичная той, которую высказывал М.И. Кутузов: использовать ослабленного Бонапарта в своих целях, против влияния Англии и России [63]. То, что из реализации кутузовских идей могла в ущерб России извлечь пользу Австрия, окончательно ставит на них не только военный, но и политический крест. Это был тот редкий случай, когда Михаил Илларионович очень серьезно ошибался как политик. Прорусских настроений среди австрийского генералитета и офицерства, мечтающего отомстить Наполеону за нанесенные их стране и гордости поражения [64], было недостаточно. Саксонский король также находился под влиянием Австрии и не решался порвать с Бонапартом; для прочих мелких немецких государей об этом и вовсе нечего было помышлять.


Колебалась Швеция, поддержать ли ей в континентальной войне Россию. Лишь благодаря мощному давлению со стороны Англии, Швеция обязалась "неотлагательно содействовать русским войскам, по меньшей мере, тридцатитысячным корпусом". Но при открытии кампании еще было невозможно надеяться на участие Швеции. России обещались английские субсидии на содержание 150-тысячной армии за границей, но договор о них был подписан только в июне 1813 года в Рейхенбахе на далекую от русских мечтаний и потребностей сумму в 1,334 млн. фунтов стерлингов (13 млн. рублей) [65].


Действия армии П.Х. Витгенштейна продолжали развиваться следующим образом: Наполеоновские войска 31 декабря (12 января 1813 года) очистили Эльбинг и отступили к Мариенвердеру, где 1 (13) января были атакованы с большой решительностью отрядом А.И. Чернышева. Е. Богарне, маршал Виктор и многие французские генералы с остатками своих растроенных войск спаслись бегством по льду в Познань, бросив 15 пушек и несколько сотен пленных. Отряд генерал-майора графа Сиверса 1-го принудил к капитуляции крепость Пиллау. Главные силы Двинской армии до 1 (13) февраля остановились в Старгарде, ожидая прибытия на Вислу отставших войск армии П.В. Чичагова.


Прибывший П.В. Чичагов 16 (28) января облажил крепость Торн и выслал авангард к Познани. Его главные силы расположились у Бромберга. Там он 2 (14) февраля сдал начальство над ввверенными ему войсками М.Б. Барклаю де Толли и отправился в Петербург. Положение французов перед войсками Двинской и бывшей Дунайской армий было непрочно: к середине января они располагали всего четырьмя неполными дивизиями общей численностью 14 тысяч человек. Потерявший веру в победу Мюрат самовольно оставил вверенное ему Наполеоном командование войсками, передав его Е. Богарне, и уехал в свои владения.


Главная русская армия двигалась к Плоцку и Варшаве, правой колонной обходя с фланга австрийский корпус Шварценберга. При этой колонне находилась Главная квартира императора Александра I и князя Кутузова. Фельдмаршал вел себя скромно, "уклоняясь от всяких изъявлений благодарности жителей, повторял, что не он, а сам Бог поразил Наполеона" (т.е. александровскую формулу победы) [66]. Непосредственные же действия против К.Ф. Шварценберга были возложены на левую колонну М.А. Милорадовича с кавалерией Ф.К. Корфа и войсками Ф.В. Остен-Сакена. Это еще уменьшало предполагаемую власть М.И. Кутузова. Крупный отряд под командованием Ф.Ф. Винценгероде, состоявший из двух пехотных корпусов и нескольких летучих отрядов двигался в авангарде, имея целью нейтрализацию саксонского корпуса Рейнье.


М.А. Милорадович 18 января заключил соглашение с К.Ф. Шварценбергом о взаимном неоткрытии военных действий без предупреждения друг друга за 15 дней. Сдача польской столицы была решена 20 января, когда русские войска сблизились с корпусом Шварценберга, (он сам просил об этом, дабы иметь благовидный предлог к отступлению). Через неделю, 26 января (7 февраля) 1813 года, войска Милорадовича бескровно вступили в Варшаву. Польской наполеоновской партии был нанесен смертельный удар. Остатки корпуса Понятовского отступили к Кракову. За ним был отправлен корпус Ф.В. Остен-Сакена.


По описанию А.И. Михайловского-Данилевского, М.А. Милорадович об условиях сдачи Варшавы сносился непосредственно с Александром I, лишь для проформы ссылаясь на М.И. Кутузова. И действительно, в сборнике документов и материалов М.И. Кутузова имеется запрос М.А. Милорадовича об условиях сдачи Варшавы, адресованный в обход фельдмаршала прямо П.М. Волконскому с финальной припиской: "С нетерпением ожидая уведомления вашего сиятельства, с отличным почтением и совершенною преданностию честь имею быть вашего сиятельства, милостивого государя, всепокорный слуга" [67]. От Александра же Михаил Андреевич получил особую награду - именные царские вензеля на эполетах. Михаил Илларионович отнесся к этому болезненно, с прозрачным укором написав Михаилу Андреевичу: "Великие заслуги ваши столь много сблизили вас с всеавгустейшим императором нашим, что сие даруемое им вам преимущество находиться при особе его императорского величества, сделалось необходимым для вас и для него". Угадывается, что фельдмаршал был недоволен опасно мягкими условиями сдачи города: освобождение от постоя войск, оставление лишь формально пленными французских и польских раненых, сохранение вооруженной национальной гвардии. Напоминая царю о враждебных настроениях поляков, ему удается добиться своего: М.А. Милорадовичу посылаются более определенные повеления о полном разоружении Варшавы, взятии под русский контроль арсенала и монетного двора. И это еще один документ, свидетельствующий о постепенном возвращении власти к Михаилу Илларионовичу [68].


Вскоре Ф.Ф. Винценгероде настиг у Калиша корпус Ренье, уже полагавший себя в безопасности от войск Милорадовича. В сражении, состоявшемся 1 (13) февраля, саксонский корпус потерпел большой урон, потеряв полторы тысячи человек убитыми и ранеными, столько же пленными, два знамени и 6 орудий. Потери с русской стороны составили 670 человек убитыми и ранеными [69]. Александр I с удовлетворением отметил этот успех Ф.Ф. Винценгероде в качестве самостоятельного командующего. 8 (20) февраля к Калишу перешел генерал М.А. Милорадович, а 12 (24) февраля туда же прибыла из Плоцка правая колонна Главной армии с русской Главной квартирой. Авангардный корпус Ф.Ф. Винценгероде к 12 (24) февраля достиг Равича на дороге между Познанью и Бреслау, где и остановился, не нарушая границу Силезии.


Одновременно с падением Варшавы последовали сдача порта и крепости Пиллау, имевших важное значение для снабжения русских войск, первые рейды русских летучих отрядов к Познани и Одеру. В ночь на 31 января (1 февраля) отряд А.И. Чернышева наделал много шума с взятием моста через Одер в местечке Цирке и разгромом польского отряда генерала Гедройца. Активные действия русских отрядов Чернышева и Воронцова побудили Евгения Богарне в начале февраля оставить Познань и отступить к Франкфурту-на-Одере. К Глогау на Одере 7 (19) февраля прибыли остатки корпуса Рейнье. Одержанные успехи подавали надежду к занятию русскими войсками линии по Одеру. Приближение русских к Берлину и Бреслау ускоряло момент принятия решения для короля Фридриха-Вильгельма III, союз с Наполеоном становился для него все менее выгодным и более опасным.


Время было дорого. Наполеон формировал новую армию, для создания которой провел два рекрутских набора (первый из которых был повелен еще в день выступления Бонапарта из Смоленска), отозвал часть войск с Пиренейского полуострова, 40000 матросов с флота и несколько тысяч конных жандармов для укомплектования офицерами новоформируемых кавалерийских полков. Его обнаруживаемые в переписке намерения были таковы: "В течение февраля трехсоттысячная резервная армия прибудет к Рейну, Майну и Одеру, и соединится с Большою армиею, находящеюся под начальством вице-короля. Мы откроем поход с двойными силами в сравнении с теми, какие были у нас в 1812 году". Численность французской Большой армии, так и не восстановившейся, но подкрепленной дивизией Гренье и корпусом Ожеро, составляла 40000 человек. Еще 10000 человек оставалось у Понятовского; 85000 войск находилось в гарнизонах, в том числе до 37000 в окруженном Данциге. Всего 135000 человек, - внушительные силы, если бы они не были разобщены стремительными русскими действиями [70].


Как уже говорилось, против этих вражеских сил в распоряжении Александра I в конце января 1813 года имелось 138 тыс. человек, большей частью сосредоточенных в Главной армии, где находилась императорская квартира, и в армии П.Х. Витгенштейна. Армия П.В. Чичагова в то время фактически представляла собой 14-тысячный корпус, осаждавший Торн. В западных губерниях России спешно создавалась резервная армия под командованием генерала от инфантерии Д.И. Лобанова-Ростовского в составе 4-х пехотных и 2-х кавалерийских корпусов, всего 179295 человек пехоты и конницы, не считая состава артиллерии. Комплектование производилось за счет рекрут по набору, объявленному 30 ноября 1812 года: с 500 душ по 8 человек. Инспектору артиллерии, генералу П.И. Меллеру-Закомельскому поручено было сотавить артиллерийский резерв из 37 пеших, 10 конных и 3 понтонных рот (в основном из числа оставленных русскими командующими в разных местах при изгнании Наполеона). Широко использовались трофейные артиллерийские заряды и снаряды; сверх того, был сделан заказ в Англии [71].


Подтягивались к границе наиболее показавшие себя силы ополчения: петербургское и новгородское находилось при осаде Данцига, а несколько дружин - у П.Х. Витгенштейна. Тульский конный казачий полк был при конвое Главной русской армии. Черниговские и полтавское казачье ополчение выдвинулось к польскому Замостью. Башкирские национальные полки сосредоточивались на Волыни. Остальные ополчения несли гарнизонную службу, отправляли полицейские обязанности, состояли при парках и госпиталях, в конвоировании пленных. О том, что М.И. Кутузов по прежнему был противником боевого использования ополчения, показывает его стремление выводить с фронтовой службы ратников, оставляя их при вновь формируемых госпиталях и т.п. [72]. П.М. Волконский и Александр I, однако, решили иначе. Армия П.Х. Витгенштейна 31 января усиливается войсками тульского ополчения, башкирская конница появляется под Данцигом, казачьи полки полтавского и черниговского ополчений последовали в Плоцк. Полтавское ополчение в марте влилось в корпус генерала С.Л. Ратта [73].


Денежные потребности войск покрывались печатанием бумажных ассигнаций: они неплохо принимались в Пруссии, поддерживаясь антинаполеоновским ажиотажем населения и принимаясь английскими торговцами на Балтике, что было даже важнее запаздывающих займов. О хождении бумажных денег по указанию царя было издано специальное объявление на русском, немецком и польском языках [74]. Здесь тоже наблюдается разность подходов М.И. Кутузова и Александра I: фельдмаршал явно опасается инфляции (массу бумажных денег нельзя было больше прятать в обороте грабежей), государь же пренебрегает ею, пока есть благоприятное внешнеторговое сальдо и возможность сбыта бумаг [75]. Русское государство напрягало все силы, искало любые возможности, чтобы добить грозного врага как можно дальше от своих разоренных, с трудом приводившихся в жилой вид и порядок земель.


Приводя в порядок русскую армию, оказывая изо всех сил давление на Пруссию и Австрию, Александр I не мог и не хотел останавливаться, не взирая, что силы наступления, продоложавшегося на всех направлениях около 900 км, были близки к истощению. После ограниченной декабрьской паузы под Вильно и короткой остановки части русских сил в Плоцке, иного не могло и быть. Но русский император, снова зарвавшийся вперед в своих указаниях от 1-4 февраля, не повторяет старой аустерлицкой ошибки. Он оказывается вынужденным все более прислушиваться к осторожным соображеним М.И. Кутузова, использовать его политический такт. Второе дыхание наступлению можно было придать лишь с активной помощью прусских войск, а для этого мало было выкурить прусского короля из находящегося в кругу действий французов Берлина, надо было склонить его, наконец, к активному антинаполеоновскому союзу. Только после этого можно было активно использовать прусский ландсвер, корпус генерала Йорка и прочие, готовые перейти на русскую сторону немецкие войска.


Выявилась невозможность действовать крупными силами, - вперед были посланы партизаны. Отряды Чернышева, Теттенборна и Бенкендорфа перешли за готовый вскрыться Одер, и 9 (21) февраля устроили крупную диверсию на Берлин, ворвавшись в город и дойдя до Александер платц. Хотя городом Чернышев и Теттенборн не овладели, это заставило вице-короля выступить к Берлину. По дороге на них напал Бенкендорф и уничтожил 4-й итальянский конно-егерский полк. Положение французского вице-короля в Берлине следалось поистине осадным [76].


Удаление Фридриха-Вильгельма 10-13 (22-25) января из Берлина в Бреславль стало первой русской политической победой и прологом к заключению союзного Калишского трактата. Одобрение королем создания ландсвера в начале февраля - другой. К королю были посланы от Александра I авторитетнейший немецкий противник Наполеона - барон Г.Ф. Штейн и представители Восточной Пруссии, а от Англии - брошено в атаку британское лобби. В результате, поначалу был достигнут комический результат с предписанием короля от 8 (20) февраля генералу Йорку "наступать к Одеру так, чтобы постоянно находиться позади русских войск" [77]. Пока совершался этот политический поворот, последовал временный переход от активной наступательной стратегии П.М. Волконского к более осторожному образу действий М.И. Кутузова. Эти политические события, а равно успехи партизанских действий на западном берегу Одера, обусловили заметное возвращение к нему военно-политического влияния на продолжение войны.


15 (27) февраля 1813 года в Бреславле был заключен русско-прусский союзный трактат. На следующий день он был подписан в Калише князем М.И. Кутузовым и Г.И.Д. фон Шарнхорстом. Пруссия обязалась выставить на борьбу с Наполеоном 80-ти тысячную армию, не считая крепостных гарнизонов, вести солидарную с Россией политику в отношении Франции (враг), Австрии (которую требовалось склонить на свою сторону), Англии (союзник). Последняя держава незримо стояла за достигнутым соглашением обещаниями финансовой помощи, и обнаруживая притязания на Ганновер. Что касается Михаила Илларионовича, то его положение подписанта и благосклонность короля Фридриха-Вильгельма III выдвигали фельдмаршала на роль главнокомандующего союзной армией, хотя бы и без оформленных надлежащим образом с русской стороны полномочий [78]. Это вновь сделало М.И. Кутузова крупнейшей военно-политической фигурой. Создание нового операционного плана Александра I - фон Шарнхорста, т.е. плана действий союзной русско-прусской армии, "основная идея которого "была предложена генералом Шарнгорстом во время пребывания его в главной квартире императора Александра" проходило через его руки, при его непосредственном участии, что дало Михаилу Илларионовичу большую степень контроля за его исполнением [79]. Начался последний этап его полководческой деятельности.


О заключении прусско-русского трактата первоначально не было объявлено, и потому в течение некоторого времени продолжалась двусмысленность. Прусские генералы, готовые перейти на русскую сторону, были вынуждены соблюдать видимость подчинения французской стороне, а наиболее решительный из них генерал Йорк был угнетен разбирательствами до 12 марта, когда заключенная им на Пошерунской мельнице конвенция была признана "неподлежащею какому-либо упреку". Вплоть до третьей декады февраля фон Бюлов получал распоряжения из главной квартиры французского вице-короля, и был вынужден отвечать на них [80]. Выигрывая таким образом время, Пруссия приступила к мобилизации. Через три недели после заключения союза число прусских войск достигло 128530 человек, из них в готовой немедленно выступить в поход первой линии - 56350 человек [81].


Лишь после завершения первой волны мобилизации и объявления Пруссией войны Наполеону, русский и прусский императоры встретились открыто 3 (15) марта в Бреслау. Прусский патриотизм испытывал величайший подъем: активно издавалась и распространялась исполненная ненависти к Наполеону и французам литература, а равно портреты М.И. Кутузова и Александра I; "появились во множестве оды и песни, возбуждавшие народ к мести и презрению смерти... профессор философии Фихте, возбудив дух своих слушателей чтениями об истинном значении войны, вооружился с головы до ног и стал в ряды ландштурма. Директор академии художеств Шадов собрал из своих подчиненных целую дружину. Даже духовные, вместо слова мира и любви, обращались к своим прихожанам с увещеваниями, - сражаться до последнего издыхания и называли предстоящую войну святой бранью за правое дело". В армию, пряча свой пол, вступали женщины, и некоторые из них впоследствии отметились боевыми заслугами [82]. Сложились условия для продолжения борьбы с выдвигающим новую армию Наполеоном. М.И. Кутузов сдержанно признал стратегическую правоту своих соперников: "Благодарить Бога, а без нынешней кампании этого бы не было" [83], и разногласия были забыты.


В этот последний период своей жизни М.И. Кутузов стал значительно менее злопамятен, ревнив к славе и конфликтен. В письмах он постоянно жалуется родным на здоровье. Он давно уже не любил войну, приходит переоценка и в остальном: "А я все скитаюсь, окружен дымом, который называют славою. Но к чему постороннему не сделаешься равнодушен! Я тогда только щастлив, когда спокойно думаю о своем семействе и молюсь за их Богу". В его письмах появляются невозможные ранее признания и слова: "несколько счастливых обстоятельств для меня стекшихся в 1812 году" (вот как он оценивает свою знаменитую кампанию!); заверения в своей "нелицемерной преданности" [84].


В описанных условиях возобновившегося единства в руководстве военными действиями и отвлечения русскими партизанами противника к Берлину вступил в силу так называемый операционный план Александра I - Шарнхорста. Согласно этому плану, действовавшая на Берлинском направлении армия П.Х. Витгенштейна направлялась к Магдебургу, а армия генерала от кавалерии фон Блюхера - к Дрездену, куда и выступила из Бреслау несколькими эшелонами в течение 4-12 (16-24) марта. Главная русская армия должна была последовать за войсками Блюхера. На Дрезденское направление перемещался и корпус М.А. Милорадовича, смененный в осаде крепости Глогау (Глогов) прусскими войсками. Таким образом, достигалось массирование и эшелонирование прусско-русских сил на левом (южном), первоначально пассивном крыле фронта действий, причем Витгенштейну предписывалось обходить северный фланг противника приданными ему легкими войсками. План был совершенно адекватен, достигая цели вытеснения французов из германских земель и препятствуя любому варианту ответа Наполеона. Этому плану противостояли авантюрные предложения фон Кнезебека сосредоточить все силы против вице-короля, первым делом освободить Берлин и прорваться по кратчайшему направлению с севера на Эльбу, тем самым оголив юг, наиболее близкий для удара наполеоновских резервов.


Численно силы союзников оказались распределены так: Северная колонна под начальством П.Х. Витгенштейна состояла из 20000 русских и 30000 прусских войск. Южная, Г.Л. Блюхера, состояла из 27000 прусских и 13000 русских войск, за которой находилась 30-тысячная русская Главная армия. Она составляла резерв и продолжала оправляться от серьезного ослабления в предыдущей кампании. Ее преимущество было лишь в том, что она сплошь состояла из опытных солдат, прошедших суровую школу 1812 года. Французы тоже даром времени не теряли, их силы на Эльбе достигли 57 тысяч человек, возглавляли их опытные военачальники Богарне, Даву и Виктор, но благодаря политической перемене, они снова оказались в меньшинстве.


По утверждению М.И. Богдановича, "Неограниченное доверие императора Александра к Шарнгорсту заставило союзников предпочесть предложенный им план действий" [85]. Между тем, очевидно, что этот план отстаивал и М.И. Кутузов, не торопящийся идти к Эльбе без решения вопроса, что же делать с крупными наполеоновскими резервами. Впервые в документах фельдмаршала основы нового операционного плана упоминаются рано, в сообщениях П.Х. Витгенштейну и М.Б. Барклаю де Толли от 9 февраля 1813 года [86], что говорит о его параллельной проработке Г.И.Д. Шарнхорстом, М.И. Кутузовым и П.М. Волконским. И это для Михаила Илларионовича просто невероятный шаг вперед. До этого времени "он был враг советов и не требовал мнений посторонних" [87], за что неоднократно платился ошибками и задержками в принятии решений.


Надо особо отметить, что единство мнений трех крупнейших генералов сохранялось до наступления тяжелой болезни и смерти Михаила Илларионовича. Это прямо следует из писем П.М. Волконского генералу Г.И.Д. Шарнхорсту от 28 марта, 5 и 8 апреля 1813 года, и письма самого М.И. Кутузова в адрес И.Л. Голенищева-Кутузова [88]. О том же говорят их взаимные предписания в адрес подчиненных генералов. К этому же лагерю единомышленников примыкал Ф.Ф. Довре - начальник штаба армии П.Х. Витгенштейна, которому досталась нелегкая роль "буфера" и ограничителя прусско-витгенштейновских инициатив. И это беспрецедентное свидетельство продолжающегося полководческого роста М.И. Кутузова, происходящего вопреки его прогрессирующей немощности; никогда ранее фельдмаршал не замечался в такой командной работе. Акселератор личных амбиций был выключен, и это немедленно стало приносить плоды. Благодаря успешной координации действий, следующие месяцы войны прошли в беспрерывных успехах.


20 февраля (4 марта) 1813 года авангард П.Х. Витгенштейна при содействии городских жителей занял спешно очищенный французами Берлин. Вступившим в город через несколько дней главным силам П.Х. Вигенштейна была устроена торжественная встреча. Следом двигались корпуса Бюлова и Йорка, тоже получившие радостный прием. 3 (15) марта торжественно встречаемый Александр I прибыл в Бреславль. На следующий день из Бреславля, по направлению через Лигниц на Бунцлау, начала выступать в поход армия Бдюхера. Перед ней двигались русские авангарды, сменяемые, по мере продвижения, прусскими войсками.


Дальнейшую относительную заминку действий северного крыла русско-прусских войск связывают с несогласием "видов князя Кутузова с планом действий, составленным генералом Шарнгорстом". Однако видно, что это было не так. Михаил Илларионович, вопреки головокружению от успехов, отстаивал первоначальную диспозицию, присланную П.Х. Витгенштейну из Главной квартиры, прямо ссылаясь на "мнение о первоначальных действиях" и противился переправе войск через Эльбу в разное время и в слишком удаленных друг от друга пунктах. Он настаивал на согласованности движений с армией Блюхера, чтобы иметь возможность действовать за Эльбой сосредоточенными силами [89, 90]. Из этого видно, что он на деле отстаивал план Шарнхорста, противясь любой его авантюрной модификации в направлении предположений Кнезебека. П.Х. Витгенштейн уже в конце февраля докладывал о своем намерении перейти Эльбу, тогда войска фон Блюхера вышли к ней в середине марта, а Главная русская армия задержалась на Калишских квартирах до 26 марта.


Неприятную особенность возобновившихся указаний М.И. Кутузова, вредоносную для им же самим поставленных целей, как и прежде, составляла их лексическая неопределенность. Его язык, с множественнымим оговорками, - это по-прежнему плохой военный язык, туманящий смысл на множество предположений, иллюстрирующий, говоря современным языком, низкую штабную культуру. Принятый и начавший исполняться операционный план подрывался приданием лишней самостоятельности П.Х. Витгенштейну, который и без того стал слишком самостоятелен: "уважение, что известия о всех движениях неприятеля по близости вашей к нему вы несколькими днями прежде получать будете, нежели оне сделаются известны мне, все сие и делает необходимым не связывать вас общим планом", - это плохая формулировка. Что происходит на стороне противника у Эрфурта - тоже изложено малопонятно, вместо того, чтобы ясно указать на признаки и резоны к быстрому усилению наполеоновских войск на этом пункте [91]. В предписаниях Михаила Илларионовича снова видно то же безобразие, которое ввергло П.В. Чичагова в ошибку на Березине.


Логичным было бы самому двинуться вперед, чтобы руководить без передоверия, но это не происходило по возрасту и состоянию здоровья; не следовало и отказа от ставшего в физическую немоготу командования. При таких условиях, информация от направляемых вперед партизан (положительный опыт 1812 г.) могла служить лишь частичным подспорьем для принятия верных решений. Передовых генералов, не обладавших широким знанием обстановки, она подстрекала к дальнейшим инициативам, а к главнокомандующему - запаздывала. Отрядом Теттенборна 8 (20) марта был освобожден Гамбург; политически выдающееся достижение, восторженно праздновавшееся во всей Пруссии и еще более увеличившее вес П.Х. Витгенштейна, но почти ничего не дающее для определения намерений противника и целей его действительного разгрома. Враг потерял шесть 24-фунтовых орудий и очень мало бросившей пушки пехоты, а Гамбург выставил на сторону союзников 2000 ополчения и через два месяца был сдан державшим сторону Наполеона датчанам. Два дня спустя, 10 марта был легчайше освобожден Любек. 15 марта русско-прусские войска вступили в столицу Саксонии - Дрезден. Партизаны А.И. Чернышева и В.К.Ф. Дернберга 21 марта одержали победу при Люнебурге над корпусом генерала Морана. Недалеко было до головокружения от успехов. Михаил Илларионович сознавал свою физическую ограниченность, прося П.Х. Витгенштейна об установлении личной связи с генералом Г.И.Д. Шарнхорстом [92].


Видимо, это не очень помогло, потому что 17 (29) марта М.И. Кутузов вновь пишет П.Х. Витгенштейну, в каком-то просветлении найдя для этого письма более прямые, "не лукавые" слова: "Везде, где вы встретите неприятеля слабее себя, он держаться не станет. Все то, что вы в состоянии будете ему сделать, будет ограничиваться малым вредом, который вы ему нанесете. Он будет отступать на главные силы свои и... усиливаться. Я не спорю, сколь полезно было бы захватить более Германии и тем ободрить и поднять народы, но польза сия разве равна будет той опасности, которая нам предстанет от последственного ослабления нашего самым тем отдалением и усиливанием неприятеля по той же самой пропорции? И по сей то самой причине полагаю я необходимым отнюдь не дальше отдаляться как до реки Эльстера, которая черта самая крайняя. Сие последнее не относится до партизанов. Будущие обстоятельствы развяжут нас может и более" [93].


Это же Михаил Илларионович неустанно объясняет и Ф.Ф. Винценгероде, призывая противостоять устремлениям стихийного прусского патриотизма, не менее головотяпского чем проявленный в 1812 году русский: "Я знаю, что во всей Германии каждая мелкая личность позволяет себе порицать нашу медлительность... Я же по долгу своего положения подчиняюсь расчетам и обязан все хорошенько взвешивать... Чем быстрее мы будем продвигаться вперед, тем больше будем отдаляться от наших ресурсов и ослаблять себя. Это налагает на меня обязанность разъяснить такую опасность генералам, которым его величество доверил командование крупными соединениями. И будьте уверены, что любая наша неудача нанесет большой урон нашему престижу в Германии. Я не могу говорить с такой же доверенностью с генералом Блюхером, но вам. Ваше превосходительство, следует повлиять на него в этом духе, не посвящая его во все наши возможности". Предписания М.И. Кутузова вскоре оправдались получением известий, что в районе Магдебурга неприятель успел сосредоточить более крупные, чем предполагалось, силы, - до 50000 человек, представляющих серьезную угрозу для корпуса фон Блюхера и армии П.Х. Витгенштейна. Приближалась новая полоса больших сражений с Наполеоном, а выигрывать их у русского фельдмаршала, как мы знаем, рецепта не было. Соответственно этому он всячески стремится не допустить, чтобы союзные армии преждевременно ввязались в бой и были разбиты по частям: "Повторить должен... быстрое движение наше вперед для главного предмета будущей кампании пользы принесть не может". Дальнейшая переписка показывает, что в этом он нашел понимание у отправленного к П.Х. Витгенштейну генерала Г.И.Д. Шарнхорста [94].


Большие надежды возлагались на освобождение для активных операций войск М.Б. Барклая де Толли, ради чего принимались меры по усилению бомбардировок Торна и резервы, прибывающие на Неман к Тильзиту и Юрбургу. Ради быстрого освобождения корпуса Ф.В. Остен-Сакена для борьбы с остатками сил Понятовского в Кракове, были смягчены условия капитуляции крепости Ченстохов [95].


При Лейцкау 24 марта (5 апреля) были разбиты сделавшие крупную вылазку из Магдебурга войска Е. Богарне. Эта битва показала, что полевая удача способна отвернуться от французских войск: "Наступление ночи препятствовало его преследовать, но не менее того неприятель сим неожиданным поражением был изумлен столько, что на другой день с поспешностию бросился в крепость и почти под стенами оной сжег без всякой нужды мосты на Клуздаме, чем доставил нам величайшую выгоду" [96]. Ф.Ф. Винценгероде 3 (15) апреля вошел в Лейпциг. Крепость Торн капитулировала 6 (18) апреля. Вместе с тем растет напряжение, вызываемое ожидающимся контрнаступлением Наполеона, с 5 (17) апреля следует серия распоряжений М.И. Кутузова и П.М. Волконского, направленных на отражение вражеского удара. Ради концентрации сил М.И. Кутузовым предлагается временно оставить без прикрытия Берлин. В этом же направлении давит на П.Х. Витгенштейна и П.М. Волконский [97]. Свои тревожные для пруссаков распоряжения главнокомандующий и начальник штаба компенсируют тем, что срочно направляют к Франкфуркту-на-Одере войска М.Б. Барклая де Толли, освободившиеся у Торна, и две дивизии из-под Данцига от принца А. Вюртембергского [98].


П.Х. Витгенштейн, получив 7 (19) апреля известия о подходе армии Наполеона, имевшем целью соединение с войсками вице-короля и разобщение союзных корпусов, решился идти на соединение с фон Блюхером. Для этого его корпуса переходили на юг по направлению к Галле и Лепцигу. Тем самым П.Х. Витгенштейн выполнил инструкции фельдмаршала и главного штаба [99]. Тем временем повеления М.И. Кутузова "тяготили Блюхера, порываемого желанием стремиться вперед" [100], но поскольку командующие, хоть и с недовольством, удержались в повиновении, Наполеон лишился возможности провести те же маневры, что при Иене и Ауэрштедте.


В эти дни у командного триумвирата Кутузов-Волконский-Шарнхорст появляется еще одна забота, окромя зарывающихся прусских генералов и сочувствующего им пылкого П.Х. Витгенштейна: вновь начинает активно распоряжаться нетерпеливый Александр I, подгоняя вперед войска. П.М. Волконский пытается умерить императорский пыл, информируя М.И. Кутузова и наставивая на продолжении согласований всех распоряжений с фельдмаршалом. Подполковнику Брозину дается распоряжение скорейше возвращать в Главную квартиру бумаги с пометками и замечаниями фельдмаршала, и непременно сообщать о его здоровье [101].


В этот момент силы окончательно оставляют Михаила Илларионовича. В начале апреля он простудился (как первоначально считали) в Бунцлау, и болезнь неожиданно затянулась, принимая все более тяжелые формы: "Я действительно в отчаянии от своей длительной болезни и день ото дня чувствую себя все слабее. Я все еще не мог бы перенести поездку на почтовых. Пока же надо работать над сосредоточением войск, находящихся за Эльбой" - отписывает он 10 (22) апреля Александру I. На следующий день фельдмаршал уже не может написать собственноручно, как привык, короткого письма домой: "Болезнь такого роду, что в правой руке отнялась чувствительность перстов... Я отстал от государя: он уже в Дрездене, а я за 17 миль от него" [102]. Армии, которые он, вместе со своими бывшими соперниками, превратившимися в единомышленников, готовил к новым гигантским сражениям, вступят в жестокий бой без него. На протяжении последнего этапа своей полководческой деятельности Михаил Илларионович вернул себе военно-политическое влияние и показал личный прогресс. Главнокомандующий более не выступает как одиночка. Он больше не зевес, властвующий над собственной камарильей (благо, прилипал разогнали) и ревниво враждующий с конкурентами. Проделав, как обычно, огромную административную работу, он поднялся на новый, более высокий уровень коллективного командно-штабного дела, до таких высот, каких, к сожалению, не демонстрировал в страшном 1812 году.


1. Ливен Д. Россия и разгром Наполеона // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. VI: Сб. материалов. К 200-летию Отечественной войны 1812 г. / Труды ГИМ. Вып. 166. М., 2007. С. 306. См. также: Ливен Д. Россия против Наполеона // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. Материалы международной научной конференции (Москва, 8-11 октября 2012 года). М., 2013. С. 11.

2. Жучков К.Б. Русско-французское противостояние в конце 1812 - начале 1813 гг. Проблемно-историографический очерк. М.: "Новый хронограф", 2013. С. 6.

3. Капустина Т.А. Александр I и заграничные походы русской армии в 1813-1814 гг. // URL: http://www.reenactor.ru/ARH/PDF/Kapystina.pdf , 08.04.2018.

4. Ливен Д. Россия против Наполеона // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. Материалы международной научной конференции (Москва, 8-11 октября 2012 года). М., 2013. С. 11-12.

5. А.И. Михайловский-Данилевский. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 2-3, 5.

6. Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Т. XXXIII. 1815-1816. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии. 1830. С. 424-429.

7. Там же. Т. XXXVIII. 1822-1823. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии. 1830. С. 1187-1188.

8. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений, 1863. С. 2-3.

9. Орлов Н.А. Война за освобождение Германии в 1813 г. и низложение Наполеона в 1814 г. М.: Тип. русского т-ва, 1911. С. 5-6.

10. Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: "Полигон", "АСТ", 1998. С. 77, 86-87.

11. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. NN 585, 587. С. 589, 590-591.

12. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 262. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 155.

13. Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа // Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-Учебного Архива Главного Штаба. Выпуск II. 1 и 2 западные армии. Главная армия. Вильна.: Тип. Штаба Виленского военного Округа, 1903. С. 136-137.

14. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 661. С. 649.

15. Там же. Док. N 652. С. 642.

16. Там же. Док. N 613, с прим. 1 и 2 к нему. С. 611.

17. Там же. Док. NN 593, 594, 597. С. 597-598, 599-600.

18. Там же. Док. NN 600, 601. С. 604.

19. Там же. Док. N 610. С. 610.

20. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 281, 282. С. 390-392.

21. Там же. Док. NN 293, 294. С. 401-403.

22. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 611. С. 610.

23. Там же, - Т. 5, док. N 45. С. 38.

24. Там же, - Т. 4. Ч. 2, док. N 643. С. 633-634.

25. Собрание Высочайших Манифестов, Грамот, Указов, Рескриптов, приказов войскам и разных извещений последовавших в течении 1812, 1813, 1814. 1815 и 1816 годов. СПб.: Морская тип., 1816. С. 98.

26. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина. Т. 3. 1897. С. 142.

27. Жучков К.Б. Русско-французское противостояние в конце 1812 - начале 1813 гг. Проблемно-историографический очерк. М.: "Новый хронограф", 2013. С. 30.

28. А.И. Михайловский-Данилевский. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 12.

29. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 66. С. 57-58.

30. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 286. С. 394-395.

31. Щербинин А.А. Бумаги покойного гофмейстера Щербинина о военных действиях 1812 г. // Отечественная война 1812 года. Материалы военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба / Отдел 1. Переписка русских правительственных лиц и учреждений / Т. XXI. Боевые действия в 1812 г. (декабрь месяц) СПб.: Тип. "Бережливость", 1914. С. 230.

32. Жучков К.Б. Русско-французское противостояние в конце 1812 - начале 1813 гг. Проблемно-историографический очерк. М.: "Новый хронограф", 2013. С. 26-27.

33. Там же. С. 32.

34. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. С. 316-317. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html, 08.04.2018.

35. Там же. С. 318-319.

36. Шильдер Н.К. Император Александр I. СПб.: издание А.С. Суворина. Т. 3. 1897. С. 137.

37. Михайловский-Данилевский А.И. Записки о походе 1813 года. СПб.: Тип. Императорской Российской Академии, 1836. С. 3-5.

38. Щербинин А.А. Военный журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Щербинин А.А. Военный журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/05.html , 08.04.2018.

39. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html, 08.04.2018.

40. Камер-фурьерский церемониальный журнал (январь-июнь 1813 г.) СПб.: 1912. С. 16, 56, 68-71, 80-82, 90, 113, 116, 124, 143, 150, 244 и др.

41. Санкт-Петербургские Сенатские ведомости. N 17 от 26.04.1813 г. С. 94.

42. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 276. С. 230.

43. Там же. Док. NN 1-3, 9. С. 1-2, 5, 11.

44. Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // 1812 год. Военные дневники. М., Советская Россия. 1990. См. также: Волконский Д.М. Дневник 1812-1814 гг. // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/02.html , 08.04.2018.

45. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 1-64. С. 1-56.

46. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 331-332.

47. Михайловский-Данилевский А.И. Записки о походе 1813 г. СПб.: Тип. Императорской Российской Академии, 1834. С. 67.

48. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 234. С. 199-200.

49. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 326. С. 445.

50. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 131. С. 115.

51. Там же, приложение к док. N 212. С. 183-184.

52. Там же. Док. N 95. С. 78.

53. Там же. Док. N 67. С. 58.

54. Там же. Док. NN 70, 104. С. 60, 86.

55. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 60-61.

56. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 271, 272. С. 225-227.

57. Там же. Док. NN 74, 75. С. 62-63.

58. Там же. Док. N 77. С. 64.

59. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 64.

60. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 34,40.

61. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 184. С. 158-160.

62. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 6-8, 39-40.

63. Там же. С. 8-9, 484-485.

64. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 97. С. 80.

65. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. с. 10, 487.

66. Там же. С. 13-14.

67. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 194. С. 167.

68. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 30-33.

69. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 19-20.

70. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 41-42.

71. Там же. С. 45-47, 50-51.

72. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 109, 118, 203. С. 90, 96-97, 175-176.

73. Там же. Док. NN 236, 250, 268, 462, 466 с. 201, 211-212, 224, 417-418, 419.

74. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 54-56.

75. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 106, 107, с пометами, 136. С. 88-89, 123.

76. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 57-58.

77. Там же. С. 51.

78. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 69.

79. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 67.

80. Там же. С. 52-54.

81. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 68.

82. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 35-37, 74.

83. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 319. С. 282.

84. Там же. Док. NN 342, 344. С. 303-305.

85. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 68.

86. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 296, 298. С. 251-252, 257-258.

87. Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб.: Военная Тип., 1839. Ч. 2. С. 201.

88. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 557, 561, 606, 625, с. 493-495, 497, 529-530, 540-542.

89. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 76-77.

90. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 353, 388. С. 317, 352-353.

91. Там же. Док. NN 421 с приложением к нему, 423, 430. С. 381-384, 391.

92. Там же. Док. NN 446, 453. С. 404-405, 410-411.

93. Там же. Док. N 476. С. 427-428.

94. Там же. Док. NN 525, 531, 551 с прим. 1. С. 466-467, 474-476, 491

95. Там же. Док. NN 535, 536, 544 с. 480, 486.

96. Там же. Док. N 576. С. 508.

97. Там же. Док. NN 607, 608, 617, 625. С. 530, 536-537, 541.

98. Там же. Док. NN 630, 635. С. 546, 549-550.

99. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. штаба военно-учебных заведений,1863. С. 105-106.

100. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 126-128.

101. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 632, 638, 639. С. 548, 551.

102. Там же. Док. NN 633, 637. С. 549, 550.


11.4. Смерть М.И. Кутузова и ее влияние на продолжение военных операций. Трудное возрождение деградированных тактических принципов и институтов управления действующей армией.


16 (28) апреля 1813 года П.М. Волконскому, в то время находившемуся при императоре Александре I в Дрездене, последовало уведомление Е.Б. Фукса, начальника военной канцелярии М.И. Кутузова: "16-го сего апреля в 9 часов 35 минут пополудни свершилось ужаснейшее для нас происшествие. Обожаемый нами фельдмаршал князь Михайло Ларионович кончил дни свои". Событие ожидалось; в тот же самый день, не зная еще о смерти М.И. Кутузова, в Дрездене появился указ императора Правительствующему Сенату о назначении П.Х. Витгенштейна "главнокомандующим соединенных армий, на правах и премуществах сего звания в силу "Учреждения для большой действующей армии", сообщенный новому главнокомандующему П.М. Волконским [1]. Решение царя, согласованное с прусским королем, ускорилось и тем, что еще 13 апреля проявились недоразумения между П.Х. Витгенштейном и Г.Л. фон Блюхером "кому из нас у кого состоять под командою?" [2].


Вероятно, были какие-то движения и среди превосходящих П.Х. Витгенштейна старшинством русских генералов, слишком уж много было формальных претендентов: А.П. Тормасов, М.Б. Барклай де Толли, М.А. Милорадович, Д.С. Дохтуров; первые двое из названных уже командовали армиями, а Милорадович был популярен как "русский Мюрат". В этих условиях царский выбор надо было делать быстро, и пал он на кандидата, пусть и младшего по старшинству, но пользующегося популярностью в германских землях, чьи победы давали основание полагать, что он будет технически успешным главнокомандующим. К остроте соперничества между генералами следует отнести последовавший выезд из армии "по болезни" А.П. Тормасова, в утешение назначенного членом Государственного совета Российской империи [3]. Рассматривался вопрос и об удалении М.Б. Барклая де Толли "в Северную Германию, под начальство наследного шведского принца, долженствовавшего в скором времени прибыть из Швеции в Старльзунд" [4].


К тому моменту, как известие о кончине фельдмаршала 18 (30) апреля пришло в Главную императорскую квартиру, она уже прибыла в Фробург, юго-восточнее Лейпцига. Собранная Бонапартом большая французская и союзная русско-прусская армия двинулись навстречу друг другу; по реке Сале (Заале) завязались авангардные бои, в одном из которых, на ручье Риппах под Лютценом (близ Вайсенфельса), погиб маршал Ж.-Б. Бессьер. Следовательно, как было давно показано в научной исторической литературе, Александр I не находился у смертного одра полководца, и не имел с ним 15 (27) апреля легендарного разговора, который будто бы подслушал скрывшийся за ширмой у постели некто Крупенников: "Прости меня, Михаил Илларионович!" - Я прощаю, Государь, но Россия вам этого никогда не простит!". Жертвой этой панегирической мистификации стал даже академик Е.В. Тарле [5].


На самом деле император Александр I вместе с армией выступил из Бунцлау (Болеславца), где вынужден был остаться Михаил Илларионович, как это видно из приведенного в предыдущей главе его собственного письма. По сведениям А.И. Михайловского-Данилевского и М.И. Богдановича, уважая болезнь фельдмаршала, самодержец задержался в Бунцлау на 3 дня, с 6 по 9 апреля. Но 10 (22) апреля царь был уже в Бауцене, а 12 (24) числа - в Дрездене, откуда 17 (29) апреля он выехал в Герингсвальде, а затем - в Фробург [6, 7, 8].


Всего через четыре дня после смерти М.И. Кутузова, 20 апреля (2 мая) загрохотали пушки в первом генеральном сражении 1813 года - битве при Лютцене. Имя и связь действий фельдмаршала с диспозицией этого сражения в литературе не упоминаются (по принципу с глаз долой, - из сердца вон, при увлечении байками от Крупенникова и гофмаршала Н.А. Толстого). Это совершенно несправедливо, поскольку выгодное для союзников расположение их войск между Лепцигом и Лютценом сложилось в первую очередь благодаря солидарным приказаниям и разъяснениям М.И. Кутузова и П.М. Волконского. По этой причине именно покойному Михаилу Илларионовичу как главнокомандующему, союзная армия была обязана возможностью составления хорошей диспозиции и относительно благополучному исходу битвы; выздоровей он и прибудь к полю боя, Лютцен стал бы самым успешным его сражением с Наполеоном. Даже не отдавай при этом фельдмаршал новых распоряжений, его присутствие (благодаря созданному к тому времени великому патриотическому образу) благотворно повлияло бы на войска, а известие о смерти, напротив, имело бы удручающее воздействие. По этой причине Александр I "приказал держать втайне известие об его смерти, и не объявлять о том прежде конца сражения" [9].


Невнимание к незримому, интеллектуальному участию Михаила Илларионовича в новой великой битве является ошибкой, как его критиков, так и апологетов, обрушивающихся с упреками на Александра I и П.Х. Витгенштейна; ибо планы и идеи, приведшие в движение огромные воинские массы, не исчезают в момент смерти их создателя. Только рассматривая Лютцен, можно выяснить, насколько правильными или ошибочными были приказы и распоряжения фельдмаршала, отданные в последние недели его жизни. Надо прояснить, что же именно успели сделать М.И. Кутузов и П.М. Волконский для успеха Лютценского сражения, и как этим капиталом распорядился П.Х. Витгенштейн?


Главным их достижением, как описал ситуацию еще А.И. Михайловский-Данилевский, стало то, что наступающий Наполеон "думал, что русские и пруссаки находятся за Лейпцигом; он хотел овладеть сим городом поспешнее, для того, что по дошедшим к нему неверным известиям, считал он Блюхера и графа Витгенштейна еще не соединившимися. Занятием Лепцига надеялся он воспретить их соединению, и, двинувшись потом вперед, разбить их поодиночке и отрезать им отступление к Эльбе... Таким образом, перед самым началом сражения, французы, кроме Неева корпуса, продолжали спокойно движение к Лейпцигу, а союзники стояли в ружье, готовясь к атаке" [10]. В тот момент, когда авангард армии Наполеона атаковал у Лепцига 6-ти тысячный русско-прусский отряд генерала Ф.Г.Ф. фон Клейста, занимавшего этот город, маршал Ней, почитая свой корпус в тылу, оставил его и отправился туда, где, по его мнению, должны были развернуться основные события.


Сложилась исключительно благоприятная для союзников обстановка, в которой они получили возможность нанести удар своими главными силами во фланг и тыл наполеоновской армии, что сводило на нет численное преимущество последней. Учитывая, что в наспех собранной наполеоновской армии было много неопытных солдат и сравнительно меньше конницы и артиллерии, правильно и решительно исполненный удар мог стать катастрофическим. Все благоприятствовало обману Бонапарта: и активность П.Х. Витгенштейна на севере, после чего последовал его своевременный переход на юг для соединения с Г.Л. фон Блюхером; равно и занятие Лепцига Ф.Г.Ф. фон Клейстом, - одним из самых решительных и умелых прусских генералов. Перед превосходящим противником он не бежал, а вел дезориентирующее Наполеона сопротивление. Это заставляет констатировать, что план движений Кутузова-Волконского-Шарнхорста увенчался таким же успехом, как и параллельное движение Михаила Илларионовича через Ельню к Красному в 1812 году. Российские апологетические и ура-патриотические историки совершенно напрасно комкают описание войны 1813 года, не видя одного из лучших образцов полководческой мысли и работы своего кумира.


М.И. Богданович, наоборот, упирает на более общие негативные обстоятельства: медленность сосредоточения союзных русско-прусских войск в Саксонии, где они из-за скаредности менее приверженных немецкому патриотизму саксонцев, стали терпеть недостаток снабжения. "Если бы российско-прусские войска безостановочно преследовали остатки французской армии, то могли бы очистить от неприятельских войск всю Германию, что не позволило бы Наполеону присоединить к сформированной им армии войска Рейнского Союза. Потеря союзниками более месяца нисколько не послужила к значительному усилению их войск, а - напротив того, - дала возможность Наполеону увеличить вчетверо армию, действовашую в Германии" [11]. Думается, Модест Иванович недооценил, что для таких "прорывных" действий не было ни материальных, ни прочих возможностей. С весьма ограниченными силами, не начав даже отмобилизовывать Пруссию, зато имея за плечами несколько не покоренных крепостей и 10 тысяч войск Понятовского, продолжающих сопротивление в южной части герцогства Варшавского, такая стратегия смотрится крайне авантюрно. Кроме того, любая стратегия имеет целью доставление своим войскам тактических выгод при столкновении с противником. В данном случае стратегия Кутузова-Волконского их обеспечила. Имели бы русские войска такие преимущества, будучи рассеянными по землям Саксонии и Рейнского Союза, - большой и сомнительный вопрос.


Новый главнокомандующий П.Х. Витгенштейн находился в трудном положении. Прежде всего (как на этот раз справедливо замечает М.И. Богданович), "В 1812-м году он распоряжался совершенно самостоятельно; в 1813-м году, напротив того, он должен был действовать в присутствии своего государя и короля Прусского, доносить монархам о своих намерениях, испрашивать их согласия на исполнение своих соображений. Все это должно было повести к медленности действий" [12]. Действительно, приказа для обеспечения независимости и самостоятельности действий П.Х. Витгенштейна, предусмотренного параграфом 18 Отдела I Части I "Учреждения для управления Большой Действующей Армии", как и в случае с М.И. Кутузовым, не последовало. Было в таком положении вещей и плохое, и хорошее.


Штаб П.Х. Витгенштейна, исходя из прежней переоценки Берлинского направления, выработал диспозицию сосредоточения союзной армии между Лепцигом и Вурценом, но на военном совете, собранном в Голисе, Александр I и П.М. Волконский вмешались, указав собрать союзные войска между Лепцигом и Борном. Это было правильное распоряжение, продолжавшее соответствовать мыслям покойного Михаила Илларионовича. В солидарном предписании-разъяснении М.И. Кутузова и П.М. Волконского от 8 апреля, данном для П.Х. Витгенштейна и его начальника штаба Ф.Ф. Довре, откровенно говорилось: "Опасность, которая, как вы полагаете, будет угрожать Берлину, мосту через Одер у Гюстебизе и операционной линии на Кенигсберг, в случае удаления армии графа Витгенштейна... все это заставляет меня спросить вас: какие крупные военные склады, большие магазины и т.д. и т.п. вынуждают вас держаться за эту операционную линию? И если, к несчастью, вы их уже создали, прикажите перенести их возможно быстрее в направлении Кроссена, Познани и Плоцка, - это то направление, по которому к вам будут прибывать все войсковые резервы и артиллерийские парки, тогда как операционная линия Главной армии пройдет через Штейнау, Калиш на Варшаву. Эти операционные линии облегчают нам возможность возобновить наступательные действия в случае, если бы неприятель захотел двинуться... на Кенигсберг (как вы это предполагаете), потому что тогда мы двинемся прямо на его коммуникации. Вы, может быть, возразите, что Берлин будет оставлен неприятелю на разграбление. Никогда не следует держаться за город, если только это не дает нам реальных преимуществ. Берлин не относится к числу таковых". Там же содержалось предписание двигаться к Борну [13]. Таким образом, на военном совете в Голисе был восстановлен в силе так называемый план Александра I - Шарнхорста, который правильнее называть планом Кутузова-Волконского-Шарнхорста.


После этого была выработана наступательная диспозиция на 19 апреля (2 мая), "основную идею коей многие приписывали Шарнгорсту; но она, по всей вероятности, принадлежит Дибичу", главная идея которой "состояла в том, чтобы атаковать неприятельскую армию с фланга и разбить ближайшие французские корпуса, прежде, нежели прочие могли подоспеть им на помощь". Эта диспозиция, подписанная П.Х. Витгенштейном, опубликована М.И. Богдановичем с указанием на то, что она была приведена в действие на следующий день, поскольку союзные войска не были собраны на исходных позициях после неразберихи, вызванной начавшим исполняться и забракованным движением к Вурцену [14]. Мнение об авторстве генерал-квартирмейстера армии П.Х. Витгенштейна, - И.И. Дибича разделял также русский военный историк Н.А. Орлов [15].


К избранию наступательной диспозиции союзников толкали начавшее проясняться движение французской армии на Лепциг, их заметный перевес в кавалерии (которую не успел отмобилизовать Наполеон, а в результате у него было всего 8 тыс. конников против 20 тыс. союзных), артиллерии (350 орудий противника против 656 союзных пушек) и выучке войск. Не последнюю роль играли моральный порыв пруссаков и желание продолжить моральное давление на прочих немецких князей. Всего же у союзников было 92 тыс. войск против 130 тыс. у Наполеона, и при оттяжке сражения численный перевес французов возрастал, так как к ним спешили резервы [16].


Несмотря на критику М.И. Богдановича за ее неясности, диспозиция была выдержана в лучших традициях наступательных боев армии П.Х. Витгенштейна: "Батарейная артиллерия, в корпус Блюхера назначенная, должна быть в голове его колонн и генерал Блюхер делает ею дальнейшее распоряжение". В продолжение принципа массирования артиллерии приказывалось: "Генерал-лейтенант Винценгероде командует всею прусскою резервною кавалериею и прикажет своим батарейным ротам примкнуть при Вербене к обеим колоннам генерала Блюхера... Если неприятель покажется в значительных силах, то резервная кавалерия и конная артиллерия быстро выдвигаются вперед. Артиллерия расстраивает его картечным огнем, а кавалерия опрокидывает его" [17]. Своевременные распоряжения о выдвижении в бой артиллерии в ходе сражения делал и сам Александр I [18]. По сути, это было первое соединение принципов кутузовской предусмотрительности в выборе позиции с использованием на ней всей мощи артиллерийского огня. Вполне отразила она и характерное для того конкретного этапа русской военной мысли стремление к приданию инициативы частным начальникам.


Недостатком диспозиции было отведение для превосходной союзной кавалерии вспомогательных ролей и нежелание в начале боя активно действовать ею. В этом проявилось намерение сохранить кавалерию для обеспечения отхода армии при неудаче сражения, т.е. избыточное резервирование артиллерии было подменено избыточным резервированием кавалерии, что для наступательной диспозиции было нехорошо. Конечно, сосредоточение резервной кавалерии в одних руках позволяло, при благоприятном развитии сражения успешно бросить ее вперед, но этот момент был упущен. Следует заметить и то, что все свои крупные бои 1812 года армия Витгенштейна вела, придерживаясь тактики пехотных колонн (в лесисто-болотистой местности на конях не разгуляешься), но германский театр был другой, лучше приспособленный для маневра, и его особенности были учтены опасливо и неверно. Точно так же, в 1812 году непонимание возможностей борьбы, вытекающих из особенностей театра военных действий, причинило много вреда Дунайской армии П.В. Чичагова. Другой, связанной с отказом от активных действий кавалерией, ошибкой диспозиции Дибича было отделение целого корпуса М.А. Милорадовича для обеспечения левого, южного фланга союзной армии на Цейц. Там он простоял без дела, в то время как следовало сразу же, в условиях внезапности, ввести слева массы кавалерии, а корпус предназначить для массирования удара во вражеский центр.


К еще большему сожалению, направление диспозиции в войска запоздало, что породило путаницу и задержки в проходе войск на исходные позиции. Излишнее значение для наступательного боя было придано предварительному развертыванию. Когда войска сами по себе задержались от утра к полудню [19], следовало не разворачивать в линию 1-й эшелон, а ввести его в бой по суворовски, - с ходу, колоннами. Вероятно, главнокомандующий и его штаб боялись дальнейшего расстройства войск. Это породило отзыв Гнейзенау: "Основная идея была хороша, а распоряжения плохи. Союзники потеряли много времени на мелочное развертывание войск, вместо того, чтобы внезапно атаковать застигнутого врасплох неприятеля" [20]. С ним были солидарны все последующие русские военные историки: "Замысел был хорош, но исполнен он вяло и неискусно" [21].


В дальнейшем, хотя П.Х. Витгенштейн в правильное время отдал приказ о начале атаки (ровно в полдень, когда силы Наполеона максимально растянулись, удаляясь к Лейпцигу, где с 9 утра гремела канонада, а остатка светового дня хватало для разгрома противостоящих французских войск), он действовал нерешительно. Возможно, им руководила обида за отказ от принятия на военном совете его первоначальных распоряжений. Атака была начата недостаточно массированно, напоминая разведку боем. Поначалу в ней приняли участие всего две прусских бригады, поддержанные пятью ротами артиллерии. В условиях внезапности бригады имели полный успех: "На столбовой дороге по обеим сторонам Люцена, и на пространстве между дорогою и местом сражения, приметны были в неприятельских войсках беготня и суматоха, происшедшие от неожиданного французами нападения нашего" [22].


В этот момент "Наполеоновы войска были растянуты на сорок верст, и если бы союзная армия, сосредоточенная и совершенно готовая к бою, атаковала Нея всею пехотою, отрядив для задержания прочих неприятельских корпусов свою многочисленную кавалерию, то французская армия, разобщенная на две отдельные части, могла быть поставлена в весьма опасное положение" [23].


Не было, однако, понимания того, что по условиям расстояний русские силы имеют фору только в 2-3 часа против экстренно возвращающихся от Лейпцига сил Наполеона. Вполне по-кутузовски осторожничая, союзники упустили удачу, бывшую на их стороне. Атака не была своевременно поддержана главными силами корпуса фон Блюхера, и это дало время прийти в порядок корпусу Нея, а Наполеону, моментально разобравшемуся в обстановке, поспешить с подкреплениями к Лютцену. Со стороны Лейпцига он оставил корпуса Лористона и Макдональда с задачей обходить правое крыло обозначивших себя между Лютценом и Пегау союзных войск.


Пока Бонапарт нацеливался на правый фланг русско-прусских войск, в центре сопротивление опомнившихся французов стало быстро нарастать. Оставшийся командовать за маршала Нея дивизионный генерал Ж. Сугам показал себя хорошо, и к двум часам дня весь корпус фон Блюхера, вместо нанесения мощного и острого удара, был втянут в лобовое сражение близ деревень Клейн-Гершена и Раны с войсками корпуса Нея. Достигнутая стабилизация обороны и прибытие первых резервов дали возможность примчавшемуся во весь опор Бонапарту распорядиться о переходе в контрнаступление. Французы вновь овладели злосчастными деревнями, и вновь были выбиты оттуда вводом в бой прусских войск 2-й линии: корпусов Берга и Йорка. Русские и пруссаки двинулись вперед, заняв селение Кайю близ Лютцена и дороги, по которой перебрасывались французские резервы (что они должны были сделать сразу же, а не топтаться на месте). Этот по-видимости выигрышный момент битвы обозначил полную утрату союзниками своего начального преимущества: теперь они только отвечали на ходы Наполеона; он же успешно исправлял неприятную для себя ситуацию. Прибытие французских войск продолжалось, и долго союзники в Кайе не продержались. Наполеон предпринял все меры к тому, чтобы обезопасить от прорыва центр, в то время как П.Х. Витгенштейн, казалось, думал не о решительных целях, а всего лишь "окончательно выбить неприятеля из селений" [24].


По мере наращивания сторонами своих сил, вместо маневренного сражения стал возникать фронтальный тупик, из которого П.Х. Витгенштейн попытался выйти двойным охватом, направив на правый фланг противника 2-й пехотный корпус Е. Вюртембергского, а на левый - корпус Ф.Ф. Винценгероде. К месту боя приблизились войска русской Главной армии под командованием А.П. Тормасова, расположившись у Домсена. Распоряжения о двойном охвате были ошибочными, вместо этого следовало массировать силы по одному из направлений: "Часу в 7, вдруг поднялось с нашей правой стороны густое облако пыли, и из него стали выходить колонны вице-короля, спешившего от Лейпцига". Теперь уже в тяжелом положении полуохвата оказался корпус Е. Вюртембергского. Он был принужден оставить ранее занятое им селение Айсдорф. "Поставив батареи он (враг) бил вдоль наших линий; ядра перелетали через государя". Оттеснив 2-й пехотный корпус, противник, используя численное преимущество, сам начал стремиться к двойному охвату русско-прусских построений. Главные силы сторон были в бою, и "по всей линии сражение кипело до наступления совершенного мрака" [25]. С неудачей ночной кавалерийской атаки фон Блюхера, надеявшегося на внезапность, битва затихла. В ее последней фазе союзники оказались в полностью оборонительном положении, утратив возможности для ввода в бой своей конницы, перед лицом собравшейся французской армии [26]. Поражения не было, по итогу дня наполеоновские войска даже незначительно попятились в Гросс-Гершене назад, но общее положение союзников ухудшилось, а возможности сократились; исход битвы при ее продолжении на следующий день стал внушать справедливые опасения.


Наполеона опять не сумели ухватить за его крупнейшую и типическую ошибку. Французской армии позволили собраться в кулак; ее командованию стало точно известно расположение противника. Со стороны Лепцига войскам Лористона удалось, оттеснив Ф.Г.Ф. фон Клейстом, создать угрозу северному флангу и тылу союзной армии, что послужило основной причиной отдачи монархами приказа об ее отступлении. Наполеон не воспользовался возможностью охвата со стороны Лейпцига, предпочев немного отступить к Лютцену и удержать там свои войска соединенно, но об этом не было сведений.


Заменителя М.И. Кутузова из П.Х. Витгенштейна не вышло; вполне показал он, что уступает и своему генерал-квартирмейстеру И.И. Дибичу, не сумев использовать в общем-то приемлемую и способную к развитию диспозицию. Будучи по натуре более честным и решительным, стоя на стратегических плечах Михаила Илларионовича, он, тем не менее, повторил все типичные кутузовские тактические ошибки; разве кроме избыточного резервирования артиллерии, что диктовалось ограниченным дворянским сознанием угасающей феодальной эпохи. По не предназначенным для официальной истории откровенным словам А.И. Михайловского-Данилевского, "Войска наши и прусские покрыли себя славою под Люценом. Прусские генералы и офицеры дрались не только храбро, но с истинным ожесточением. Я не мог налюбоваться чиновниками их генерального штаба и адъютантами; они так бесстрашно и хладнокровно развозили приказания, что в сем отношении превзошли наших офицеров. Граф Витгенштейн не явил себя в блестящем виде: распоряжения его были самые плохие. Он не умел сначала воспользоваться победою, когда растянутые силы неприятеля представляли ему к тому способ, он не воспользовался своим великим превосходством в коннице, которую за нашими линиями переводили с места на место под неприятельскими выстрелами, а когда дело было проиграно, он не принял благоразумных мер к отступлению". На рассвете следующего дня А.И. Михайловского-Данилевского "разбудили и послали к графу Витгенштейну узнать от него распоряжения его на наступавший день. Долго я ездил по полям: никто не знал, где главнокомандующий, наконец, я нашел его на поле, сидевшего с большим хладнокровием. Узнав, зачем я был к нему прислан, он мне отвечал: "В армии находится император, и я ожидаю повелений его величества". Таким образом никто не давал приказаний, государь надеялся на главнокомандующего, а тот на государя" [27]. Это был позорный шаг назад, к 1805 году. Штаб П.Х. Витгенштейна был лучше своего командующего, там были выдающиеся генералы, но штаб не мог действовать самостоятельно, без его воли; тем более младшие генералы тушевались перед монархами.


Ущербность принципов дворянского сознания с его соперничеством и попытками либо охранить, либо обойти старшинство, наглядно демонстрируют следующие строки из дневника историка: "После сего меня отправили к Милорадовичу, с повелением ему государя принять начальство над арьергардом, и прикрывать отступление армии. Он был в городке Цейц, наблюдая за неприятелем, но в самом деле для того, чтобы не подчинить ему графа Витгенштейна, младшего его в чине. Я застал его в совершенном расстройстве. Когда мы остались наедине, он сказал мне: "Я вчера плакал, как ребенок, в первый раз в жизни слышал я пушечные выстрелы и не участвовал в деле! Доложите государю, - продолжал он, - что я буду служить под чьею командою он прикажет, ежели не вверяют мне армии, пусть мне дадут батальон или роту; мне все равно" [28]. Н.А. Орлов тоже разделял мнение об отдалении М.А. Милорадовича из соперничества с П.Х. Вигенштейном, из-за чего последний "лишил себя существенной поддержки в 12 т. чел.", "сослав" своего конкурента к Цейцу для обеспечения левого фланга армии от обхода [29]. Увы, М.А. Милорадовичу снова не повезло...


Далее А.И. Михайловский-Данилевский вспоминает: "Из Цейца я поехал едва живой от усталости через Альтенбург в Пениг, где назначена была главная квартира, ибо положено было отступить на правой берег Эльбы. Император и несколько приближенных к нему особ проскакали мимо меня во весь опор в колясках. Князь Волконской, сидевший в одной из них, увидя меня, остановил коляску и сказал: "Напиши в реляции, что мы идем фланговым маршем!" Едва он выговорил сии слова, как закричал своему почтальону "пошел!" и понесся вслед за государем. Какова должна быть история, основанная на подобных материалах, а к сожалению, большая часть историй не имеет лучших источников" [30]. Даже тут, в оправданиях, лицемерно предлагаемых общественности для прикрытия постыдных неурядиц, проваливших прекрасный военный план, чувствуется влияние покойного фельдмаршала! Разумеется, в официальную историю это тоже не вошло.


Ничто не могло возместить союзникам утрату возможности быстрого завершения войны. После разгрома 1812 года, поражение при Лютцене привело бы к новому серьезному ослаблению Наполеона. А.И. Михайловский-Данилевский совершенно справедливо замечает: "Разбитый под Люценом и принужденный отступать, он утратил бы нравственное могущество над умами в немецкой земле, и лишился содействия союзников своих. Тогда отложились бы от него мгновенно многие владетели Рейнского Союза и перешли на нашу сторону. Так, например, Саксонский король, единственно из опасения последствий Люценского сражения, возобновил союз свой с Наполеоном" [31]. Именно по этим причинам Наполеон поспешил объявить ее своей победой. Союзники не замедлили объявить то же самое, хотя имели на это еще меньше оснований. Им пришлось временно отказаться от позы скорых освободителей всей Германии.


Поведение главнокомандующего П.Х. Витгенштейна после битвы напоминало поведение М.И. Кутузова в бородинских и филевских обстоятельствах. На совещании главных начальников войск, созванном в 9 часов вечера на высоте впереди селения Вербена, он, "сколько можно было судить из его первых слов, желал сразиться снова. Но многие обстоятельства заставляли его сомневаться в успехе боя". Закончилось совещание тем, что он, "не отваживаясь принять на себя ответственность в решении предложенного им вопроса, немедленно отправился в главную квартиру союзных монархов, находившуюся в Гройче. Объяснив императору Александру все... обстоятельства, Витгенштейн испросил соизволение государя на отступление к Эльбе. Но надлежало еще согласить к тому прусского короля, что было нелегко" (он оказался в роли Ф.В. Ростопчина, под угрозой разорения Наполеоном своего королевства, как тот - Москвы). Лишь после консультаций с Шарнхостом он согласился на это решение [32]. Зато в личной переписке П.Х. Витгенштейн выставлял не оправдавшую ожиданий битву как победу: "Дело под Лютценом было блестящее. Наполеон разбит. Мы отняли у него шесть пушек и взяли много пленных" [33].


Сравнение поведения и слов двух полководцев позволяет понять, что так некрасиво выглядевшие обманы и поступки М.И. Кутузова под Москвой были на самом деле для представителей генеральской дворянской верхушки того времени поведением вполне типическим. Просто вреда от него в 1812-м году произошло больше, чем в 1813-м: были тяжелые времена отступления, когда лгать было вдвойне убийственно, к тому же Михаил Илларионович гораздо лучше владел литературными приемами, чтобы ему поверили. Такая безответственная линия поведения скоро приведет Петра Христиановича от Лютцена к тому же банкротству, какое постигло Михаила Илларионовича после Бородино. Но, в отличие от М.И. Кутузова, всячески цеплявшегося за власть, русские генералы через посредство М.А. Милорадовича смогут убедить П.Х. Витгенштейна уступить свое место главнокомандующего более достойному. На высокий пост вернется М.Б. Барклай де Толли, вновь признаваемый за крупного и добросовестного военного специалиста. Эти любопытные события были описаны в дневнике А.И. Михайловского-Данилевского.


Увы, сражение при Лютцене следует трактовать как досадное фиаско планов союзников, возникшее вопреки их поначалу выгодному положению. Умерялось оно лишь тем, что не были допущены дальнейшие сумасбродства, и довольно быстро из-под оседающей пыли отступивших колонн начал проявляться нерешительный исход битвы, далекий от мечтаний самого Бонапарта и симптоматичный для пристально наблюдающей за военными событиями Австрии. Александр I не погнался за обманчивой единоличной славой, не поставил все на кон, а предпочел выиграть время, чтобы обрести еще одного союзника.


Умерялось поражение и соотношением потерь, которое впервые в крупных баталиях наполеоновских войн было не в пользу Бонапарта. Этот положительный моментт обеспечило общее превосходство союзной артиллерии на поле боя, и начальный позиционно-тактический перевес союзников, для исправления которого Наполеон был вынужден вводить в бой резервы немедленно по их прибытии, т.е. по частям, как в свое время поступал М.И. Кутузов при Бородино и Малоярославце. Результат не замедлил сказаться: "Потеря французов убитыми и ранеными простиралась до 15000 человек; у нас выбыло из строя: русских 259 офицеров и 2856 нижних чинов; пруссаков 8000... в плен взято 800 французов. До 1000 русских и пруссаков, большею частию тяжело раненых, по недостатку подвод, остались на поле сражения, и достались неприятелю на другой день после нашего отступления" (всего более 12000 потерь) [34]. "Наполеон потерял до 15 т. чел., союзники, - немногим меньше, но захватили до 800 пленнных и 5 орудий" [35]. "Сражение при Люцене стоило французам убитыми и ранеными вообще до пятнадцати тысяч человек... урон союзных войск весьма лишь немногим уступал неприятельскому" [36].


Когда на следующий день 21 апреля (3 мая) союзная русско-прусская армия отступила, как и под Бородино, основными причинами отступления стали собственная тактическая слабость, явленная в ходе сражения, плюс иллюзорная угроза обхода противником. Как и раньше, отмеченные всеми героизм и жертвенность патриотично настроенных пруссаков и отличные боевые качества русских, меньше значили для успеха, чем твердое и компетентное командование. Его не было, и результаты сражений оказались похожими, - невнятные мясорубки с разочарованием и оступлением. Это говорит о том, что те слабые качества полководца, за которые легко критиковать М.И. Кутузова сегодня, в его время и в его обществе были типическими. Нелегко было приподняться над ними.


Если в Лютценском сражении проявился после смерти М.И. Кутузова какой-то прогресс, то он касался лишь попытки возобновления подлинно наступательного образа действий (хорошо подготовленной, но из-за незрелости главнокомандования окончившейся неудачей), да более рационального использования артиллерии. Вероятно, такую попытку, даже с большим успехом, мог произвести сам М.И. Кутузов, если бы выздоровел. Его эволюция как полководца шла в этом же направлении, а способности и кругозор (при условии преодоления своего эгоистического, конфликтного и лицемерного характера, к чему наконец-то возникли предпосылки), были выше способностей П.Х. Витгенштейна. Увы, в реальной истории случилось то, что случилось. А затем ранение при Лютцене генерала Г.И.Д. Шарнхорста, не излечившись от которого он умер от осложнений, и последовавшее вскоре временное разочарование Александра I в П.М. Волконском, нанесли военному наследию Михаила Илларионовича последний удар. Не осталось у руководства крупных генералов, разделяющих его мысли, не было учеников, не были выпущены в самостоятельный полет согласившиеся с его методами руководства, отступившие в тень перед ним А.П. Тормасов и М.А. Милорадович.


Лютценская интенсивная битва сызнова выявила недостаточный возимый боезапас русской артиллерии. Он к вечеру закончился, с подвозом снарядов в действующие батареи возникли проблемы. "Причиною осттупления, как говорили, был недостаток в огнестрельных снарядах" [37]. Это стало неудачей и пятном на карьере генерала А.П. Ермолова. Не он был в том виноват, а предвоенная реформа артиллерии А.А. Аракчеева и глубоко укоренившиеся, закоснелые порядки. Ничего не было исправлено после Бородино, где недостаток проявился со всей очевидностью. В результате самый деятельный начальник артиллерии ничего "на ходу" исправить не мог. Не случайно А.П. Ермолов по этому случаю писал графу Аракчееву: "Общая молва обвиняет меня недостатком снарядов. Я все то имел при армии, что имел в распоряжении; более не мог иметь того, что мне дано. Записки мои объяснят в.с. точное состояние артиллерийской части. Если что упущено мною по нерадению о должности, по недостатку деятельности, я исправшиваю одной и последней милости - военного суда, которого имею я все причины не страшиться и единственным к оправданию средством" [38].


Неудача А.П. Ермолова открывала дорогу Л.М. Яшвилю, который вступил в должность начальника артиллерии главной армии 5 мая 1813 года и отлично распорядился ею при Бауцене (соотношение потерь союзных и наполеоновских войск оказалось 1 : 1,5 не в пользу Бонапарта), а затем довел русское артиллерийское дело до образцового современного порядка. В этом отношении Л.М. Яшвиль превзошел А.П. Ермолова, не смотря на свое артиллерийское "происхождение" бывшего скорее хорошим общевойсковым генералом, чем гениальным артиллеристом.


У военного дела России оказался один единственный путь вперед: исправить ошибку Александра I, шарахнувшегося в августе 1812 года под влиянием истеричных ура-патриотов, и вернуть на высшую ступень М.Б. Барклая де Толли, соединив его холодный, неподверженный интригам ум с лучшими генералами штаба П.Х. Витгенштейна и других русских армий. Но для этого должно было произойти еще одно крупное сражение при Бауцене, 8-9 (20-21) мая 1813 года. Оно, будучи возвратом к чисто оборонительной и стесненной диспозиции типа Бородино, в которой М.Б. Барклай де Толли с малыми силами оказался в положении, напоминающем положение Н.А. Тучкова 1-го, окончательно дискредитировало поднявшегося выше собственных способностей П.Х. Витгенштейна. На Бауценской позиции он маневрировал не лучше покойного фельдмаршала, и противник был остановлен не его искусством, а значительно прибавившей в своей эффективности русской артиллерией [39].


Бауценское сражение завершилось новым оступлением. В трудно оправлявшейся от разгрома Москве "известия, дошедшие сюда из разных мест об отступлении войск наших за Эльбу, произвели страх и уныние... Если неизвестность о военныхдействиях наших продлится доле и не пресечется или победами или занятием вторично Дрездена, то много беспокойства здесь будет" [40]. В обстановке общего недовольства П.Х. Витгенштейн нашел в себе мужество и добрые качества подчиниться голосу генералов и оставить главнокомандование. И то, что Петр Христианович успел привести в Главный штаб Л.М. Яшвиля и Ф.Ф. Довре, по сравнению с "генералопожирательными" устремлениями М.И. Кутузова, оставившего после себя пустое место, тоже следует рассматривать как его доброе достижение.


М.Б. Барклай де Толли вступил в должность главнокомандующего союзными армиями 29 мая 1813 года [41]. Начальником штаба вверенных ему армий, сменив Ф.Ф. Довре, стал генерал И.В. Сабанеев, снискавший полное расположение главнокомандующего при осаде Торна и при Бауцене. Усилия И.В. Сабанеева весьма способствовали приведению в порядок снова расстроившихся армий. Место свое он уступил не менее талантливому И.И. Дибичу [42]. Не было чудес; лишь не всегда правильное, но в целом положительное движение набравших большой опыт военный кадров. Благодаря своим заслугам в Отечественной войне, заграничных походах и относительной лояльности Александра I, они "просачивались" на охраняемые утлым дворянским страшинством высшие командные должности. Благодаря им постепенно отживали свое, демонтировались коррупционные и фаворитические схемы работы штабов, порядки организации войск и их боевого обеспеченния. Только через 14 месяцев после начала войны 1812 года последовало первое "классическое" поражение крупного французского корпуса генерала Ж.-Д. Вандама на поле боя под Кульмом.


Нельзя, конечно, проводить прямой аналогии, но примерно столько же времени потребовалось в ходе Великой Отечественной войны ХХ века на исправление кадровой ситуации в верхах РККА и возврат к незаслуженно ошельмованным распаленным советским ура-патриотизмом военно-теоретическим наработкам и небюрократическим отношениям.


Возвращаясь к наследию М.И. Кутузова образца 1813 года, невозможно обойти стороной его административно-политическую часть. Действительно, у такого опытного администратора и политика как Михаил Илларионович, специально привлекавшегося Александром I и П.М. Волконским для решения этих задач в оккупированном герцогстве Варшавском и направляемой ими к союзу с Россией Пруссии, просто не могло не быть здесь заметных достижений. Даже весьма критичный Н.А. Троицкий, пытавшийся полностью переосмыслить фигуру и роль М.И. Кутузова, не вторгается с критикой в эту сферу его деятельности, констатируя: "В Польше Кутузов снова отлично проявил себя и как администратор. Именно он разработал положение о Временном правительстве Варшавского герцогства, утвержденное Александром I 1 (13) марта" [43].


Конечно, М.И. Кутузов не единолично разрабатывал и писал довольно обширные тексты упомянутого "положения" (подлинное название которого "Образование Верховного временного совета, учреждаемого для управления Варшавским герцогством"), и прилагаемой к нему "Записки о предметах, в начальном образовании Верховного совета особенного внимания требующих" [44]. Но совершенно очевидно, что для редактуры этих текстов он использовал все свои обширные политические и губернаторские знания, оградив при этом свою власть (параграф 3), интересы вверенной ему армии (параграф 18) и вложив в текст весьма действенные пропагандистские и умиротворяющие декларации (параграф 10). Еще больше влияния фельдмаршала чувствуется в прилагаемой записке, надиктовать и составить которую мог только человек, обладающий крепкими губернаторскими знаниями и навыками. Речь там идет об устройстве внутреннего управления под властью Верховного временного совета, даются практические указания и советы в разных областях деятельности: управления казенными имуществами, расчетам по продаже хлеба, способу контроля над продажами табака и пр., даже о конкретных кандидатурах лиц, могущих принести пользу в той или иной области управления. Такой суммой знаний (включая персоналии) мог обладать не просто губернатор, а Виленский военный и гражданский губернатор, хорошо знающий по должности сопредельный польский край.


Из сопровождающего пакета документов видно, что состав Верховного временного совета для управления Варшавским герцогством обсуждался между М.И. Кутузовым и Александром I до издания рескрипта, его утверждающего, и Михаилу Илларионовичу удалось провести в него две желанные ему кандидатуры: В.С. Ланского в президенты и управляющего имениями короля Саксонского в герцогстве Варшавском г-на де Коломба (упомянут в "записке"). Фельдмаршал торопит В.С. Ланского со вступлением в должность председателя Верховного временного совета и вступает с ним в живую переписку по ряду областей деятельности, стремится использовать новый властный орган для воздействия на сохранившего верность Наполеону генерала Понятовского с целью склонить его к прекращению сопротивления против России [45].


На ряду с державными, не забыл Михаил Илларионович и собственные интересы. В.С. Ланской по утвержденному имератором "Образованию" стал прямым подчиненым М.И. Кутузова, и тот сразу же, 4 марта 1813 года, пишет ему: "Вашему превосходительству по прибытии в Варшаву, надлежит с того же времени заняться... самым образованием Совета. В сем вспомоществовать вам будет г. де-Коломб, находящийся в Варшаве и имеющий достаточные сведения не только по части финансов, но и по всем прочим важнейшим предметам, рассмотрению и уважению Совета подлежащим. Для открытия Совета нет нужды ожидать всех гг. членов; но коль скоро, кроме г. де-Коломба, прибудет хотя один еще советник, то Совет тогда же возыметь должен нстоящее свое действие, а между тем ваше высокопревосходительство, яко генерал-губернатор, обнародуете воззвание Совета, предпишете выбор в Центральный комитет депутатов и к замещению праздных должностей в префектурах чиновников..." [46]. Таким образом, М.И. Кутузов стремился получить контроль над всей финансово-распорядительной и хозяйственной деятельностью Верховного временного совета, а чуждые ему кандидатуры со стороны Александра I оттирались в сторону.


Для чего это было нужно, показывает рапорт фельдмаршала, пошедший на высочайшее имя несколько дней спустя, 9 марта: "В настоящих обстоятельствах, когда Пруссия соделалась союзною России державою и когда армиями вашего императорского величества занято почти все герцогство Варшавское, для отвращения могущей возникнуть здесь и в Пруссии дороговизны на хлеб, равно для облегчения способов в продовольствии войск российских и собственно для кругообращения капиталов посредством хлебной торговли, по мнению моему, нужно бы отменить существующее запрещение на вывоз хлеба из России в прусские владения и герцогство Варшавское". То есть, Михаил Илларионович желает занять контрольную позицию в хлебных спекуляциях, которой он и ранее обладал в Вильно. Иного толкования не допускают его же собственные слова в вышупомянутой "записке" к "Образованию": "Весьма полезно как можно поспешнее учредить сие управление, дабы воспользоваться дорогою ценою хлеба и получить с арендаторов следующие по контрактам деньги". И это еще не все. В наш век возвращения коррупции легко понять, какие конвертируемые полномочия давало М.И. Кутузову введение в Польше правосудия "именем Верховного временного совета герцогства Варшавского" [47].


Одновремпенно не обнаруживается причин к робкому и неосновательному скепсису Н.А. Троицкого, будто бы М.И. Кутузов не столь "блистал административными деяниями и на немецкой земле". Тут надо напомнить, что действия Михаила Илларионовича не закончились подписанием 26 марта (6 апреля) 1813 года "объявления" об учреждении административного совета для союзных государств Северной Германии и назначением его временным президентом барона К. фон Штейна [48]. Задолго до того Кутузов работал с чиновниками президента Главного управления Восточной Пруссии Г.-Я. Ауэрсвальда. Плотно общался он в Калише с представителями прусского королевского двора. Эти связи стали важным источником его последнего реванша влияния, как полководца.


Сегодня пора отрешиться от привитого нам советского утопического взгляда на военные, административные и судебные полномочия, как на такие, что доверяются только бескорыстным слугам народа и государства. Тогда управленческие ситуации и документы открываются в новом виде, который гораздо ближе к содержанию реальных отношений XIX века, о которых император Николай I говаривал: "В России не крадет только один человек, - это я!". В те времена считалось нормальным, если крупный чиновник или генерал "закладывал свой интерес" (как сказали бы сегодня) в порученное ему дело. Помимо этого, русские военные власти, опираясь на силу, применяемую на оккупированных территориях, повсеместно занимались деятельностью, сегодня называемой "крышеванием" и вымогательством с отдельных торговцев, торговых путей, даже целых отраслей экономики и оборота товаров; скупкой за бесценок награбленного (трофеев) - это само собой. Об этом говорилось уже при описании ситуации в Дунайских княжествах в 1806-1812 годах и русских военных лагерях 1812 года. Такого рода деятельность уже считалась злоупотреблением, но на нее часто смотрели сквозь пальцы. Свое место в этой системе отношений занимал и М.И. Кутузов, не отличавшийся, судя по массе сохранившихся документов, кристальной честностью. Все это пишется не для того, чтобы очернить Михаила Илларионовича, или с высоты морали XXI века ханжески порицать его за то, что более двухсот лет назад не считалось в дворянской среде предосудительным, а ради точного понимания образа и против бездумной апологетики.


Если М.И. Кутузов где-то недоработал по командно-административной линии, то совсем не там, где это пытаются искать (в доходных), а, конечно же, в недоходных областях руководства. Понятно его желание сократить расходы вверенных ему армий, чтобы успешно содержать их; нельзя исключить и чрезмерно порицать того, чтобы главнокомандующий мог при этом стремиться профинансировать какие-то свои личные проекты и нужды. Но сокращение расходов часто производилось за счет самых беззащитных людей. В начале февраля 1813 года, следуя своей избранной линии избавляться от раненых как только можно, он утвердил "временное положение о заграничных госпиталях", согласно которому "Продовольствие госпиталей за границами возлагается на щет земли и исправление хозяйственной части на местное начальство". За границей заведомо не могли оказывать лучшего попечения о русских раненых, чем внутри страны (где оно тоже было не особо удовлетворительным). Но "экономная" схема была воспроизведена, не смотря на то, что "дошло до сведения генерал-фельдмаршала, что гошпитали, учрежденные заграницею, находятся в весьма худом положении, что больные остаются без всякого призрения и не только нуждаются в белье и прочих потребностях, но даже и в самой пище и медикаментах... местное начальство ни мало о том не заботится и совершенно оставляет часть сию без всякого его внимания" [49].


Развозных и подвижных госпиталей, финансируемых за счет средств, отпускаемых на армию, остро не хватало, что являлось прямым следствием утекания денег из армейской казны на прочие нужды и перекладывания финансирования "на госпитали за счет краев и земель. В связи с этим сбор и вывоз раненых при больших потерях в крупных сражениях были неудовлетворительными". К середине 1813 года это "было расценено командованием как серьезное упущение... однако, формирование полевых госпиталей шло медленно, и к Лейпцигской битве они не были развернуты" [50]. И это тоже "заслуга" Михаила Илларионовича, при всей его проницательности и оборотистости в прочих направлениях. Увы, в те времена не было в обычае "лишне" заботиться о народе и солдатах; очень многими руководящими лицами почиталось достаточным, что приняты хоть какие-то, пусть паллиативные и неэффективные меры. Исправлять эту ситуацию после смерти М.И. Кутузова не думал и П.Х. Витгенштейн, а начал прогрессивно мыслящий М.Б. Барклай де Толли.


На семейные же дела фельдмаршала средства изыскивались и отпускались им без всякой меры. Сколь бы часто и много не посылал он денег своей супруге и дочерям (даже глубоко больной, стоя одной ногой в могиле, Михаил Илларионович выслал им 16 тысяч талеров и обещал прислать еще) [51], ненасытные женщины чрезмерно эксплуатировали и материально напрягали любвеобильного главу рода. Они знали, - ни в чем не будет отказа. К примеру, 23 января 1811 года Михаил Илларионович написал своей дочери Е.М. Тизенгаузен: "В теперешнее время доходы плохи, - это неприятно, но все тому же подвержены; только до тебя это не касается, потому что я не допущу тебя до нужды". Через неделю он высылает ей 2500 рублей [52]. Семьянин М.И. Кутузов был образцовый. Мало кто знает о его отношениях со своим душевнобольным братом Семеном с "793 года находившимся за повреждением ума под опекой" и ограниченно дееспособной сестрой Дарьей. Он устроил и их дела, выхлопотав Дарье Илларионовне пенсию в 2 тыс. рублей в год. По девять тысяч рублей выплатил Михаил Илларионович за имения брата Семена и старшей сестры Анны, чтобы они не ушли за долги [53].


После смерти главнокомандующего оказалось, что долги его женщин не уменьшились, а возросли с 1807 года, когда в обязательства семейства впервые вмешался император. Эти долги стали грозить репутации покойного героя и самого царя (не мог же он допустить, чтобы престарелая супруга и дети М.И. Кутузова были вышвырнуты из своих домов и имений). Поэтому именным указом от 4 декабря 1813 года Е.И. Голенищевой-Кутузовой было назначено пожизненное содержание в размере жалования, которое Михаил Илларионович получал в заграничном походе, то есть более 86 тысяч рублей в год. Сверх того, 30 августа 1814 года Александр I предписал министру финансов выдать на оплату долгов вдовствующей супруге фельдмаршала 150 тысяч рублей и каждой из его дочерей по 50 тысяч рублей. То есть, всего 486 тысяч рублей вместе с пенсионом на 1814 год [54]! Чтобы понять, насколько это много, достаточно указать, что данная сумма примерно равняется 0,25% расходов казначейства на Отечественную войну 1812 года. Четыреста таких бенефициариев - и стране с более чем сорокамиллионным населением войну вести было бы не на что! Надо полагать, что общая сумма долгов мотоватого семейства с 1807 до 1814 года возросла более чем вдвое, намного превысив 500000 рублей. Поставленный на такой "счетчик" М.И. Кутузов, конечно же, искал денег повсюду, при том, что потребности самого старика были невелики.


Потомки Михаила Илларионовича и много лет спустя занимали высокие места в дворянском классе России. В частности, произошел такой истотрический и династический казус: его праправнучка (по линии дочери Дарьи), графиня Дарья Евгеньевна Богарне, 1870 года рождения, была одновременно праправнучкой императрицы Франции Жозефины Бонапарт и правнучкой Николая I, унаследовав это родство от своего отца - Е.М. Романовского, 5-го герцога Лейхтенбергского, - члена Российского императорского дома. В 1918 году она вернулась в Советскую Россию. В 1927 году приняла гражданство СССР и сменила имя на Дору Евгеньевну Лейхтенберг. Работала в Государственной публичной биьлиотеке в Ленинграде (ныне Российская национальная библиотека). В сентябре 1937 года была репрессирована и вскоре расстреляна, не дожив до Великой Отечественной войны и сталинистской "канонизации" М.И. Кутузова, которая, вероятно, обеспечила бы ей спокойную старость.


Еще одной успешной стороной деятельности М.И. Кутузова была его постоянная "работа с патриотической общественностью". Тут мало церемонившийся с подчиненными Михаил Илларионович, отличавшийся по множеству свидетельств холерическим темпераментом, способностью наскоро выносить смертные приговоры и изрыгать площадную брань, был терпелив, скромен, вежлив. Он ясно понимал, что громкое имя - это тоже капитал. Поэтому М.И. Кутузов систематически рассылал письма о своих преувеличенных военных успехах в адрес губернаторов, предводителей дворянства разных губерний и командующих другими действующими русскими армиями. В последнем случае это часто шло в ущерб основному смыслу и содержанию переписки; лучше было бы посвятить больше места и времени тактическим и стратегическим вопросам. Достаточно открыть сборник документов и материалов М.И. Кутузова, и примеров тому - легион. Михаил Илларионович состоял в переписке с Д.И. Хвостовым, Ф.М. Синельниковым, Г.Р. Державиным, А.Ф. Коцебу и многими другими деятелями культуры, которые писали о нем стихотворные и прозаические (биографические) панегирики [55]. При штабе М.И. Кутузова и армейской походной типографии служил поэт В.А. Жуковский, составлявший известия штаба и писавший популярные патриотические стихи. Некоторые авторы, к примеру, И.А. Крылов и А.П. Бунина, не рискуя утруждать самого фельдмаршала, обращались со своими творениями к Е.И. Кутузовой; она пересылала их Михаилу Илларионовичу, получала и передавала авторам его замечания [56]. Сама Екатерина Ильинична, острая и изобретательная на язык, тоже являлась рупором полководца при дворе и в дамских салонах.


В своих письмах и сообщениях Кутузов никогда не перечил самым диким патриотическим слухам, никого не защищал, ничего не опровергал, а лишь скромничал, осторожно подливая выгодную для себя информацию в их русло, но никогда поперек. Он старался удержать свою неожиданно возникшую панегирическую позицию во главе движения, и любое слово кумира ловилось десятками ушей и взрывалось тысячами плоских анекдотов. В результате, отъехавший из армии М.Б. Барклай де Толли был ошарашен дикостью и нелепостью слухов. Потрясенный, он писал царю: "Всемилостивейший Государь! Проезжая губернии внутренние, с сокрушением сердца слышу я повсюду различные толки о действиях армий наших, и особливо о причинах отступления их от Смоленска и Москвы. Одни приписывают то робости, другие недостаткам и слабостям разного рода, а некоторые, чтов сего оскорбительнее, даже измене и предательству!" Эти впечатления послужили для Барклая побудительным мотивом к написанию известного "Изображения военных действий 1812 года", сначала появившемуся в форме короткого объяснения [57].


В отличие от Барклая, М.И. Кутузов, используя свои способности красиво говорить, лицедействовать и принимать эффектные позы, умел представить себя перед армией, солдатами, в дворянских собраниях, да и при любой общественности в самом лучшем виде. Тому есть масса свидетельств. Примером очевидного театрально-политического мастерства Михаила Илларионовича является обыгрывание им полета орла, будто бы замеченного над построившимися для смотра русскими войсками, глядя на которого главнокомандующий снял с себя перед строем головной убор и произнес: "Здравствуй, добрый вестник!". Эта широко разошедшаяся история получила целый ряд вариантов в пересказах, ей были посвящены стихи и картины. Быстро стало непонятным, где же именно парил орел: то ли над Царевым-Займищем, то ли над Бородино. В биографическом издании Ф.М. Синельникова 1813 года орел парит над Царевым-Займищем, а на приложенной к рассказу об этом литографии "Князь Кутузов осматривает армию перед Бородинским сражением, и парение явившегося над ним орла". В биографическом издании военного министерства того же 1813 года издания орел парил над Бородинской позицией "в виде вестника, ниспосланного во знамение предстоящей победы" [58, 59]. Последняя версия является самой близкой к действительности.


Из описания очевидца сцены - Н.Н. Муравьева, познается, что случай с орлом произошел 23 августа 1812 года во время рекогносцировки местности "на небольшом возвышении против левого фланга 2-го корпуса Багговута". Это К.Ф. Багговут, первым заметивший летающего орла, снял фуражку и закричал "Ein Adler, ach ein Adler" ("Орел, ах, орел!"), а следом М.И. Кутузов, "увидя его, снял также фуражку свою, воскликнув: "Победа российскому воинству! Сам Бог нам ее предвещает!" Случай этот тотчас сделался известен во всей армии, и конечно способствовал к вящему ободрению войска" [60]. Таким образом, никаких построившихся русских войск на этом месте не было, а генерал К.Ф. Багговут со снятой и поднятой фуражкой из последующих изображений исчез, остался лишь повторивший его жест, моментально среагировавший на возможность подать себя и поднять воинский дух М.И. Кутузов, в обрамлении домысленных позднее торжественных декораций.


Как писал непосредственно наблюдавший поведение фельдмаршала И.С. Жиркевич, "Кутузов был вообще красноречив; но при солдатах и с офицерами он всегда говорил таким языком, который бы им врезывался в память и ложился бы прямо на сердце", то есть краткими и емкими образами. При том он был хороший рассказчик, если надо было поведать какую-то более обширную историю; повторял свои расказы на разных языках, умея подать себя высокопоставленным лицам со смыслом: "видимо с целью, чтобы от него перешло это выше - в Петербург"; а также пересказывал генералам и офицерам полученные им панегирического оттенка произведения [61]. В Силезии он нашел время и силы пригласить к себе два десятка собравшихся дам, которых, как отписал Е.И. Кутузовой: "позвал к себе и слышал множество комплиментов, что они приехали видеть своего избавителя, что им теперь не надобно смотреть на портреты мои, что мой образ запечатлен в сердцах их. На улицах кричат: "Vivat Kutusoff! Vivat der grosse alte!" Иные просто кричат: "Vivat unser grossfater Kutusoff!" Этого описать нельзя, и такого антузиясма не будет в России. Несть пророк честен во отечестве своем" [62].


Вообще, прусский патриотический шквал много сыграл на укрепление репутации Михаила Илларионовича в России, хотя пруссаки ровным счетом ничего не знали о том, как, кем и в какой мере делалась победа в Отечественной войне. Их более чем русских, устраивала простенькая логическая схема: великий завоеватель Наполеон побит русской армией, которой командовал М.И. Кутузов, следовательно, он и есть выдающийся военный талант, гениальный победитель Наполеона. То, что русских армий было несколько, и в войне активно действовали два русских Главных штаба: в Петербурге и главной армии, да и штаб Двинской армии нельзя сбрасывать со счетов; деятельность крупнейших генералов М.Б. Барклая де Толли, Л.Л. Беннигсена, П.М. Волконского и других, - их не интересовали.


Зато все это доподлинно знал император Александр I, не отрицающий, но совершенно иначе глядящий на личные военные заслуги М.И. Кутузова, потому и вымарал из военного журнала слова А.И. Михайловского-Данилевского о том, что войска после него "осиротели" [63]. Часто говорят, что царь действовал из чистой неприязни; но если подумать, его понимание роли полководца соответствовало русской былинной традиции, любящей и уважающей богатырей-защитников, но ни одного из них непомерно не возносящей, и четко разделяющей ратное дело с властью и политикой.


Иным было понимание прусского короля, в русле немецкой героической традиции, своими песнями и моралью ведущей к слиянию силы и власти (венцом чего вскоре стала молодая и агрессивная Германская империя). На памятнике М.И. Кутузову в Бунцлау (был воздвигнут чугунный обелиск высотой 11 м 63 см с лежащими у его подножия четырьмя львами) было написано: "До сих мест довел князь Кутузов-Смоленский победоносные российские войска, но здесь положила смерть предел славным дням его. Он спас отечество свое, он открыл путь к избавлению народов, да будет благословенна память героя. Ему поставил сей скромный памятник Фридрих-Вильгельм III" [64].


Такого рода рефлексия в течение XIX-XX вв. закрепляется и в общественно-политическом сознании России. Одним из первых ее литературно оформляет лично наблюдавший трогательные сцены всеобщего почитания фельдмаршала в немецких землях А.И. Михайловский-Данилевский, называя М.И. Кутузова в своем дневнике "спасителем миллионов". Ему тут же вторит Ф.М. Синельников: "Бессмертный герой", "Спаситель Отечества", убеждая соотечественников рефлексировать по-европейски: "Ежели вся Еропа чувствует себя признательною к подвигам безсмертного князя... то кому из истинных сынов России не будет приятно знать все подробности, относящиеся до жизни сего великого, сего безпримерного, сего чудесного мужа" [65, 66]. В 1813 году произошел самый настоящий взрыв апологетической литературы о М.И. Кутузове от авторов и издателей, никогда не бывших близкими к покойному князю, а часто не ведавших и основ военного дела. Всякий хотел составить себе на панегирическом поприще моральный и патриотический капитал.


Где сегодня признательность Европы? И сколько шрамов оставил на теле и душе России ослепленный ура-патриотизм и вождизм? Разве истинным сынам России не приятнее было отдать фельдмаршалу соразмерную дань уважения, а себе трезвый отчет в ошибках, чтобы никогда больше не пускать вглубь отечества иноземные полчища, не разваливать собственную страну, таскаясь за лжегероями, сначала зацеловывая, а затем бессильно и запоздало проклиная каждого нового "великого, беспримерного, чудесного мужа"?


Конечно, этими вопросами не задавались массы людей, искренне оплакивавших фельдмаршала. Похороны М.И. Кутузова в Петербурге в июне 1813 года стали не только государственным, а поистине всенародным мероприятием всероссийского масштаба. Но далеко не все, объединенные любовью к родине и скорбью по случаю смерти человека, ставшего одним из ее торжествующих символов, разделяли унизительно несамостоятельные, радикально-холопские выводы, делаемые Ф.М. Синельниковым и ему подобными. Какое бы влияние не оказывал стремительно развившийся культ, через несколько лет стали появляться более серьезные работы, в которых, наряду с оказанием уважения к М.И. Кутузову выявлялись и объяснялись для пользы молодого читающего офицерства некоторые ошибки. Это направление Д.П. Бутурлина, М.И. Богдановича, К. фон Клаузевица и многих других.


Можно лишь присоединиться к словам М.И. Богдановича: "Напутствуемый в вечность благословениями современников, он должен жить в памяти потомков, как орудие Всесильного промысла, поразившее завоевателя... Скажем, что он был вождем русских в великой войне, поколебавшей преобладание Наполеона, что... он принес в жертву последние дни свои великому делу освобождения Германии. История не забудет этих подвигов. Она не допустит в скрижали свои ни возгласов лести, ни шипения зависти, равно оскорбительных для священной памяти великого мужа" [67].


1. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 643, 644. С. 557-558.

2. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 136-137.

3. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 192.

4. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 132.

5. Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию 1812 г. // Тарле Е.В. Соч. в 12-ти Т. М.: Издательство Академии Наук СССР, Т. 7. С. 731.

6. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 642, 646. С. 560, 566.

7. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 133.

8. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 115.

9. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 168.

10. Там же. С. 153-154.

11. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 163.

12. Там же. С.166.

13. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 625. С. 541.

14. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 172.

15. Орлов Н.А. Война за освобождение Германии в 1813 г. и низложение Наполеона в 1814 г. М.: Тип. русского т-ва, 1911. С. 14.

16. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 164-165.

17. Там же. С. 172-174.

18. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 157.

19. Там же. С. 151-152.

20. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 175.

21. Орлов Н.А. Война за освобождение Германии в 1813 г. и низложение Наполеона в 1814 г. М.: Тип. русского т-ва, 1911. С. 14.

22. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 155.

23. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 179.

24. Там же. С. 184-185.

25. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 158.

26. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 187-188.

27. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html , 04.04.2018.

28. Там же.

29. Орлов Н.А. Война за освобождение Германии в 1813 г. и низложение Наполеона в 1814 г. М.: Тип. русского т-ва, 1911. С. 15.

30. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html , 04.04.2018.

31. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 162.

32. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 190-191.

33. Витгенштейн П.Х. Письма фельдмаршала князя Витгенштейна // Русский Архив. 1913. N 3. С. 361.

34. Михайловский-Данилевский А.И. Описание войны 1813 года. Ч.1. СПб.: Военная тип., 1840. С. 161.

35. Орлов Н.А. Война за освобождение Германии в 1813 г. и низложение Наполеона в 1814 г. М.: Тип. русского т-ва, 1911. С. 15.

36. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 191-192.

37. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год. Ч.2. 1813 г. Война в Германии. М.: Тип. Лазаревых, 1835. С. 88.

38. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 365. С. 488.

39. Орлов Н.А. Бауценское или Вуршенское сражение 8 и 9 (20-21) мая 1813 года. СПб.: Тип. В. Безобразова и Ко, 1883.

40. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 368. С. 490.

41. Михайловский-Данилевский А.И. Князь М.Б. Барклай де Толли // Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т.5. СПб.: Тип. Карла Краия, 1849. С. 80.

42. Там же, И.В. Сабанеев // Т. 2, 1845. С. 8-9.

43. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 334.

44. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. NN 370, 371. С. 329-337.

45. Там же. Док. NN 372, 393, 495. С. 338, 357-359, 439.

46. Там же. Док. N 393. С. 358.

47. Там же. Док. NN 371, 434, 486. С. 337, 393, 434-435.

48. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 335-336.

49. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, приложение 1 к док N 316, док N 235. С. 200-201, 272-273.

50. Будко А.А. Журавлев Д.А. Медицинское обеспечение войск в заграничных походах русской армии // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств, 2012. С. 603-610.

51. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 637. С. 550.

52. Кутузов М.И. Письма // Русская Старина. 1874. N 10. С. 353-354.

53. Макеенко Л.Н. Замечательные люди Опочецкого уезда: Голенищевы-Кутузовы и другие (середина XVIII в.- середина ХIX в.). Опочка, 1997. С. 29, 31-32.

54. Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 341.

55. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Часть 2, док. NN 311, 569. С. 300, 559; Т. 5, док. NN 449, 572. С. 406-407, 504.

56. Там же, Т. 4. Часть 2, док. N 661. С. 649.

57. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. NN 203-205. С. 287-294.

58 Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 210.

59. Жизнь и военные подвиги генерал-фельдмаршала, светлейшаго князя Михаила Иларионовича Голенищева-Кутузова-Смоленскаго. СПб.: Тип. Военного министерства, 1813. С. 158.

60. Муравьев Н.Н. Записки // Русский Архив, М.: Университетская Типография, 1885, N 10. С. 251.

61. Жиркевич И.С. Записки И.С. Жиркевича // Русская Старина. 1874. N 10. С. 658, 660-661.

62. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, док. N 578. С. 510.

63. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html , 04.04.2018.

64. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 5, прим. к док. N 651. С. 571.

65. Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // 1812 год. Военные дневники. М., "Советская Россия". 1990. См. также: Михайловский-Данилевский А.И. Журнал 1813 года // URL: http://militera.lib.ru/db/1812/06.html , 04.04.2018.

66. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 419.

67. Богданович М.И. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Штаба военно-учебных заведений,1863. С. 118.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

М.И. Кутузов как реальная личность, герой своего и нашего времени.


Завершая описание жизни и военной деятельности М.И. Голенищева-Кутузова по множеству источников, отдав тщательную дань исследованию его войн и сражений; можно более-менее достоверно определить подлинный образ знаменитого полководца. Он оказывается далек от золоченых лубочных картинок, многие десятилетия разворачиваемых пропагандой и мифологизированной историей. Не обнаруживается ничего гениального, - зато перед нами оказывается образованный и деятельный человек своего привилегированного класса и времени, с присущими его классу принципами, привычками, предрассудками, тягой к власти, роскоши и вседозволенности. Можно без преувеличения сказать, что сегодня мы знаем государственных деятелей аналогичных качеств и дарований, вокруг которых ведутся подобные же попытки "надуть" ореол исключительности.


Ошибки и недостатки М.И. Кутузова оказываются такими же ценными для понимания, как и достоинства, превращая фельдмаршала в яркий, и в то же время типический образ заката екатерининского времени. Наконец-то образ виден в динамике: не как некий героизированный монумент, а реальный человек с развитием пороков и прогрессом достоинств.


Первой не выдерживает критики народность, которую приходится понимать только как широкую известность М.И. Кутузова, соединившуюся в момент угрозы для страны с массовыми иррациональными чаяниями, основанными на тоске по старым добрым екатерининским временам, недоверии к иностранцам и желании восстановления пошатнувшегося имперского величия. Каждый видел в этом какую-то реальную или иллюзорную пользу для себя, даже крестьяне в надежде избежать усиления гнета и военных разорений. Проекция на М.И. Кутузове сословных и общественных иллюзий и комплексов стала первым, еще прижизненным, толстым слоем лака на образе. Создание "золотой маски" было довершено его дальнейшим двойным попаданием в зону профита царской, а затем советской пропаганды. На самом же деле, родившийся в семье крупного помещика и царского генерала М.И. Кутузов не мог воспитываться иначе, как в духе властного и патерналистского, высокомерного и пренебрежительного отношения к зависимым, лично несвободным солдатам, слугам и крестьянам. В том же направлении действовало его упорное стремление в ряды придворных первой руки.


Михаил Илларионович предстает перед нами упрямым и властным, подчас несдержанным, грубым и жестоким, с холерическим темпераментом, проявлявшимся в ситуациях, где можно было вести себя раскованно, и чрезвычайно конкурентным. Но в быту - где он пользовался трудом слуг, - с детства ленивым. При этом М.И. Кутузов как полководец не умел и никогда не ставил себе целью минимизировать народные жертвы. Штрихами отдельных свидетельств указывается, что он был чужд прогрессивным течениям мысли, воспринимая их скорее как угрозу, чем как необходимую дань развитию общества. Будучи главнокомандующим, он не любил и плохо использовал в своем руководстве коллегиальность.


Народность и демократичность М.И. Кутузова есть основанный на его лицедейских качествах и служащий потребностям правящих классов вымысел пропаганды. Ее главной целью всегда было цементирование общества под какой-то определенной властью, подкладывание людям ориентиров, на которые они смотрели бы с обожанием, не озабочивая власть имущих требованиями исправить неудовлетворительное во многих отношениях положение. Избавившись от этой клейкой иллюзии, необходимо ответить на важные вопросы: сначала о значении настоящей исторической личности и деятельности М.И. Кутузова для русской армии, военной науки и государства, а затем - о пользе или вреде эксплуатирующей его образ и искажающей исторические факты общепринятой пропагандистской концепции. При этом не нужно мельчить, обращая лишнее внимание на характерологические и поведенческие детали личности полководца, не связанные с его общественно-значимой деятельностью; лезть к нему в постель или на обеденный стол, чем грешат некоторые современные исследователи. Понятно, что таким способом они хотят в самом эффектном свете показать и опрокинуть обман, но тем, по существу, подменяют критику злокачественных общественно-психологических явлений литьем помоев в адрес одного человека; а это лишает такую критику и привлекательности, и убедительности. Конечно, разбирать постели и столы - проще, чем руководящую деятельность и сражения, но последнее - гораздо важнее.


Хотя от рождения Михаилу Илларионовичу была начертана наследственная военная карьера с инженерным и артиллерийским уклоном, где сделал себе прочное имя и укрепил состояние его отец, не здесь с малолетства лежали главные интересы М.И. Кутузова. Еще мальчишкой оказавшись в Петербурге, он почувствовал преимущества столицы перед псковскими деревнями, придворной жизни перед скучным помещичьим и скудным офицерским военным и пограничным бытием. Молодой Кутузов более охотно принимал дворцовую, политическую и дипломатическую стезю, имел выраженные способности к иностранным языкам, риторике, театральному общению и разбору хитросплетений интриг. Не случайно, прежде чем прочно оказаться в армии, он дважды задерживается в столице: как флигель-адъютант принца Гольштейн-Бекского, и как член Уложенной комиссии. Его дополнительно отвратили от военной карьеры мстительное самодурство П.А. Румянцева и тяжелые ранения. Именно в дипломатии будущий полководец был наиболее успешен, чувствуя себя при царском, султанском и прусском дворах, как рыба в воде.


Увы, М.И. Кутузов так и не сумел построить дипломатическую карьеру. В последние годы жизни Екатерины II он прорвался в послы, но не смог закрепиться на этом поприще. Виной тому частично были обстоятельства: закрывавший многие дороги фаворитизм (из-за чего Михаилу Илларионовичу пришлось прибегнуть к протекции П.А. Зубова, следовательно, позволить ему распоряжаться своей судьбой), вновь окрепшее старшинство или местничество, а потом - резкие переломы от екатерининских к павловским и александровским порядкам. Другой препоной был его характер: путь дипломата при всех способностях к компромиссам и изворотливости требует кристальной честности перед сувереном, государем, а этим качеством Михаил Кутузов не отличался. Он был слишком неискренен, слишком себе на уме. По этой причине Александр I, которого было сложнее провести, чем его отца Павла I, отвратился от него. Михаилу Илларионовичу остались только две стези - военная и административная. Из них он предпочитал вторую.


Рассматривая М.И. Кутузова как администратора и губернатора, виден его постепенный рост. Вряд-ли он был хорошим Литовским военным губернатором в свою первую каденцию 1799-1801 годов, потому что большую часть этого времени провел при Павле I в Петербурге. Неосторожен и не профессионален он был в должности Петербургского военного и гражданского губернатора в 1801-1802 годах; вскрывшиеся протекционистские злоупотребления с вывозом хлеба из страны в неурожайный год и плохая работа столичной полиции вкупе с неискренними и заискивающими докладами государю, вызывают его первую александровскую опалу. По тем же причинам, - из-за материальных злоупотреблений и плохого контроля за делом, - неудачен был дебют Михаила Илларионовича в 1806 году роли организатора новых дивизий, которые предполагалось повести против Наполеона. Но, получив один за другим два крепких урока, в менее ответственной должности Киевского военного губернатора он смотрится более уверенно. Как военный управитель Дунайских княжеств, - уже хорошо, если не считать прежнего гула махровой коррупции, который прямо-таки следует за Михаилом Илларионовичем по пятам; а в должности Литовского военного губернатора в 1809-1811 годах, - отлично. Превосходны его административные навыки, продемонстрированные в Польше и Пруссии в 1813 году; там они удачно сочетались с его природной политичностью. И опять мы видим, как М.И. Кутузов интригует, пытаясь взять под личный контроль управление и доходные статьи экономики герцогства Варшавского.


Отрешившись от ханжества и "розовых очков" елейной пропаганды, отчетливо видны родственная и кумовская порука, взяточничество, коррупционные схемы и методы руководства, сопровождавшие М.И. Кутузова всю его чиновную и командную жизнь; сохранившихся свидетельств об этом более чем достаточно. В Дунайских княжествах в эту деятельность были вовлечены и его полевые любовницы-валашки, коль уж не мог главнокомандующий устоять перед обаянием женщин, выбирая их себе не только по молодости и красоте, но и "по рангу", из влиятельных местных семей. Иного в те времена и быть не могло: государственные гражданские и военные должности всеми воспринимались как средство к кормлению или обогащению, а его размеры были только вопросом потребностей и меры. Потребности Михаила Илларионовича, безупречного семьянина, "тащившего на своем горбу" многих дочерей и родственников, были велики. Но, в общем и целом, к концу своей административной карьеры М.И. Кутузов сформировался в крупного и успешного руководителя. Это, вкупе с личной популярностью, дает ответ на вопрос о природе снисходительности к нему Александра I: такими кадрами не бросаются, тем более, что любые другие конкуренты Михаила Илларионовича были либо не умнее его, либо руками не чище.


Собственно же полководческая деятельность М.И. Кутузова была им менее любима и наименее успешна. Тому было, как минимум, две крупных причины. Во-первых, коррупционные и фаворитические методы руководства, которые хорошо изучил, и к которым постоянно склонялся Михаил Илларионович, будучи терпимы в мирное время, не годятся для действующей армии. Во-вторых, вслед за М.И. Богдановичем, приходится догадываться, что ориентирами в полководческом искусстве для будущего фельдмаршала были не Румянцев и Суворов, а прусский король Фридрих II (Великий), являвшийся скорее успешным политиком и администратором, нежели выдающимся полководцем. Своими успехами Фридрих как бы обозначал торжество тех самых наклонностей, что были у Михаила Илларионовича. К тому же свою карьеру на большой войне молодой Михаил начинал под командованием сторонника прусской системы Ф.В. Боура. Это было совсем не то направление мысли, которое на рубеже XVIII и XIX веков дало военному делу развитие.


От высоких достижений в военном деле М.И. Кутузова отвращали его отнюдь не реформаторский человеческий характер, и посторонние интересы, выражавшиеся в упорных попытках отдалиться от действующих на периферии войск и приблизиться ко двору. При таких условиях увлечение французским театром отнюдь не способствовало тому, чтобы обратить мысль Михаила Илларионовича к переменам во французской военной школе, а наследие аполитичного и колкого А.В. Суворова им отрицалось вовсе, что все более подмечается современными биографами. Полковником, бригадиром и генерал-майором М.И. Кутузов стал в мирное время, ни одно из его сражений в русско-польских конфликтах и русско-турецких войнах XVIII века не было связано с решением задач по первоначальной инженерно-артиллерийской специальности. Подразделения, а затем отряды и корпуса Кутузова действуют преимущественно против слабого, плохо организованного противника, нередко именуемого биографами М.И. Кутузова просто толпами: "Кутузов разбивает толпу мятежников" [1], а действия против них называются "усмирением бунтов" или "восставших" [2].


В таких войнах негде было применить массу артиллерии, не было простора и для совершенствования навыков инженерного дела, не чувствовалось нужды в военных новинках; действеннейшим средством против неорганизованного противника считалась крепкая воинская дисциплина и твердые строи - каре и линии. Не удивительно, что Кутузов не очень-то проникся ни потемкинскими егерями, ни тактическим новаторством и суворовской "наукой побеждать". Даже вплотную столкнувшись с её вдохновляющим (но и ужасным) примером при штурме Измаила, он продолжал следовать типовым шаблонам современной ему прусской линейной тактики. Неизвестны никакие его советы и помощь в приготовлениях А.В. Суворову к штурму, которые он мог бы подать как офицер с профильным образованием. Уже осенью 1792 года Михаил Илларионович вновь отбывает в Петербург и переходит на дипломатическую стезю, а по окончании своего посольства, - укрепляется при царском дворе. Дворцовая карьера оттачивает в нем лицемерие и развивает угодливость и уступчивость по отношению к вышестоящим. Как отмечал А.П. Скугаревский, из хороших администраторов и придворных не получаются хорошие боевые генералы, ибо в этих ипостасях от функционеров требуется определенная, как он называл это качество, "покладистость"; покладистыми они остаются и на войне по отношению к противнику [3].


Равным образом, никакого прогресса в военных навыках М.И. Кутузова не обозначал дарованный Павлом I чин генерала от инфантерии. В итоге человек, могущий быть выше Наполеона (в стратегических наклонностях расчётливый и владевший своими порывами Кутузов, превосходил корсиканца), оказался не ровней своему сопернику, которому значительно уступал в практическом применении артиллерии и тактически, да ещё не умел настаивать на вопросах первостепенной важности перед царём. К войне с французской наполеоновской армией образца 1805 года Кутузов, серьезно отставший от прогрессивных опытов европейского военного дела, был не готов, умея водить войска маршами, разворачивать строями и поддерживать в них дисциплину, громить "толпы", но не вести острую борьбу против серьезного противника. Это вполне показали Кремс и Аустерлиц. Не просматривается его внимания к новеллам формирующейся в то время военной науки; первые труды Жомини замечали на столе у бурно растущего в русско-шведской войне Н.М. Каменского 2-го, интересовались ими и другие молодые генералы, например, А.А. Тучков 4-й [4], но нет таких свидетельств о М.И. Кутузове. Даже в борьбе со сравнительно отсталой турецкой армией победы перемежались у Михаила Илларионовича с неудачами и поражениями; ему требовалось искать себе подпорку в дипломатии.


В дальнейшем продолжались его длительные отлучки из действующей армии, - в 1806-1808, 1809-1811 годах, когда Кутузов назначался Киевским и Литовским военным губернатором. Это, в совокупности со вступлением в возраст, когда самой биологией предрасположено коснеть в предрассудках, не дало ему возможности подтянуться к тактическому уровню Бонапарта, которого он в 1812 году был вынужден рассчитывать не победить, а перехитрить. Как сам Михаил Илларионович на закате жизни, после изгнания французов из России откровенно признавался А.П. Ермолову (и то же самое видно из ряда его семейных писем), он не чаял победить Наполеона, к которому относился как к гиганту, страшившему всю Европу. Он удивлялся его провалу и своему успеху, который, однако же, не забывал всячески приписывать лично себе и рекламировать в обширной переписке. К тому же, после своих ужасных ранений, к концу жизни, М.И. Кутузов отчетливо не любил войну, как следует из моментов его личной переписки: "Когда смогу я, наконец, забыв про бойню, соединиться с вами!" [5].


Как подмечали передовые современники, в прорехах боевого опыта М.И. Кутузов был не одинок. По мнению А.Ф. Ланжерона, из-за специфики балканских и кавказских войн, перемежавшихся усмирением польских и внутренних бунтов, Россия имела "мало генералов, которые командовали, или хотя бы сражались против дисциплинированных армий... Многие русские генералы отличаются образованием и талантом, но они, за исключением двух или трех, не приобрели опыта... в тактических маневрированиях". Среди этих последних он не называет М.И. Кутузова, дав ему в своем единственном военно-историческом труде такую профессиональную и краткую оценку: "Михаил Кутузов также считается одним из военных идолов русских. Трудно иметь более ума; но вот и все, что можно сказать о нем" [6]. Лишь в более вольных и пространных мемуарных записках А.Ф. Ланжерон описывает негативные личные качества Михаила Илларионовича и отдельные ситуации с его участием. Описание событий под Рущуком и Слободзеей может вызвать у читателей, обкормленных ура-патриотическими сказками, неприятие и шок, но, по трезвом размышлении, описаниям А.Ф. Ланжерона приходится хотя-бы частично верить.


Упадок профессионализма с вполне логичными попытками ужесточить прежний дисциплинарный опыт, стал "ахиллесовой пятой" всей "постекатерининской и послесуворовской" императорской армии. Он был резко подчеркнут началом активного участия России в наполеоновских войнах. Русская армия оставалась многочисленной, достойно вооруженной, крепкой духом, но растерявшей своих немногих легендарных полководцев и возглавляемой всего лишь удовлетворительными тактиками с интригами и вспышками соперничества между ними. "Нестало полководцев Екатерины; оставались их сподвижники, но общественное мнение, убежденное в их мужестве, не доверяло их искусству" [7]. Стагнация военных верхов отчетливо осознавалась современниками: "У нас недоставало только искусных военачальников для борьбы с Наполеоном" [8]. До проклятия Аустерлица, где впервые со всей силой этот изъян сказался, русская армия сто лет не проигрывала сражений. У такой армии, сохраняющей хорошую материальную базу мощного российского государства и крепкую солдатскую выучку, по-прежнему трудно было выиграть войну, но нанести ей поражение в ряде боёв, пользуясь негибкостью, отсталостью и местническими склоками русского командования, добившись психологического надлома царя и его правительства, а, тем самым, - победы над Россией, - стало возможно. Наполеон дерзнул, хотя и неудачно, сделать это.


Происходил этот упадок из того, что во все больше кастовой и конкурентной служилой дворянской среде конца XVIII - начала XIX века на высшие военные должности могли претендовать представители узкого круга родовитых семей. Возможности продвижения по службе для мелкого и даже среднего дворянства постепенно закрывались, в то время как отпрыски крупных помещиков и придворных к 17 годам "выстреливали" в капитаны (Кутузов оказался в этом чине и вовсе в 15 лет), а вскоре, перебираясь из гвардейских в обычные полки, - в полковники и генералы. Серьезного боевого опыта за такими генералами не числилось. Помимо этого, русские генералы были вынуждены решать, наряду со своими прямыми армейскими и боевыми задачами, самые разные родственные, придворные, политические и хозяйственные помещичьи дела. Только так они могли поддерживать свою конкурентоспособность и статусность. Кто не успевал в них, - тот беднел и выжимался со службы; кто успевал, - не мог посвятить службе достаточно времени и внимания. Центр тяжести дворянской служилой системы все больше клонился к тому, что она работала на саму себя и не в пользу государства, выдвигая наверх самый оборотистый и конкурентный, но не талантливый и честный человеческий материал. "Закулисный "византизм" настолько перегружал головы военных чинов привходящими обстоятельствами, что на решение чисто военных вопросов часто не оставалось времени" [9]. М.И. Кутузов по своему состоятельному положению и характеру наиболее погрязал в этом "византизме".


Коли успех службы больше решался не на службе, то расцветали злоупотребления, подробно описанные генерал-поручиком С.М. Ржевским: "Неограниченность во власти, присвоенная к существенному вреду... Истребление нечувствительное непременных квартир... Неслыханная дороговизна в подрядах... Обиды в произвождениях честным и заслуженным офицерам... Отдаление генералов от их полков" и пр. "Неужели военная наука так легка кажется, что без всякого разбору произвождение идти может, как будто мундир вселяет в офицера знание, а именной указ сочиняет генерала?" [10].


Так уже в екатерининское время далеко зашло постепенное обратное развращение и "обояривание" перетряхнутой и приведенной в чувство Петром I дворянской служилой верхушки. Дворянское сословие вернулось к типично боярской системе старшинства, уже ввергавшей русское государство в опасный застой в XVI и XVII веках. При последующих, враждебных фаворитизму государях Павле I и Александре I, уже никто не поднимался снизу наверх, как Меншиков, Потемкин, Тормасов и другие "фавориты фаворитов". За влияние на царей продолжал соревноваться и толкаться лишь ближний родовитый и сановный круг, все более приучавшийся угождать и дальше отдалявшийся от реалий, косневший в шовинистических предрассудках, лести, придворных балах, распрях и малоумных анекдотах. Дворянская "середина" и низы, видя свои сужающиеся возможности, начинали поднимать ропот, но не против знати, а, как того и следовало ждать, - полегче, против конкурирующих с ними дворян иностранных фамилий.


Первый болезненный укус дворянское старшинство (возобновившееся местничество) нанесло сразу после смерти Г.И. Потемкина в 1791 году, когда на главнокомандование стали претендовать М.Ф. Каменский и М.В. Каховский. Второй из них был определен для принятия команды Потемкиным, а первый опирался на свое формальное старшинство. "Старшинство по службе Каменского перед Каховским заключалось в одном только годе. И этот-то один год был сильным поводом к местничеству, к спору между этими достойными генералами, кому, по смерти князя Потемкина, занять старшинство в командовании армиями, пока не решится сей вопрос императрицею? В этом споре особенно замечательно и предосудительно для обеих сторон было то, что он происходил ввиду уполномоченных турецких и иностранцев, находившихся при армиях. Спор сей мог послужить к разрыву мирных переговоров" [11]. Еще более ядовитым был укус 1812 года в виде распри между М.Б. Барклаем де Толли и П.И. Багратионом, инициированной последним. Стоит напомнить, что тот же П.И. Багратион устроил изгнание со службы М.А. Милорадовича, который, в противном случае, к 1812 году мог возглавить одну из русских армий.


В довершение намечающегося голода на талантливых, знающих службу снизу доверху генералов, император Павел I погромил и перетасовал екатерининские военные кадры. Александр I, прекратив чехарду, не сумел избавиться от её последствий, не сломал, подобно Петру I гнилое старшинство, и не справился с задачей постоянного поиска и выдвижения в командующие лучших офицеров и генералов, с которой незаметно (частью благодаря осуждаемому всеми фаворитизму) справлялась его бабка Екатерина. Но Александр не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы последовательно и решительно поднимать и защищать своих избранников. Поэтому, после смерти А.В. Суворова и обладавшего большими военными дарованиями Н.М. Каменского 2-го, которого современники называли "светлой надеждой России" [12], ход русских антинаполеоновских экспедиций и Отечественной войны 1812 года был в высокой степени заданным. Гигантские русские силы больше не имели гигантских вождей. Это диктовало для армии пассивную стратегию и тактику. Новую плеяду военных талантов могла вывести в жизнь только устрашающая и потрясающая самые устои империи война, ценой неисчислимых потерь для народа и государства.


Ротации из военного в гражданское управление и обратно в поисках лучшего места и таланта стали почти нормой, но, как и сегодня, это средство было негодное, не решающее проблему. На высокие военные должности продолжали назначаться люди родовитые, но не знающие большой войны. Ярким примером тому был Ф.В. Ростопчин, подобно М.И. Кутузову, пробившийся с должности командира гренадерского батальона ко двору, и вернувшийся оттуда генералом от инфантерии на должность московского военного губернатора и главнокомандующего. По своему незнанию, сопровождавшемуся патриотическим ослеплением, он зря порочил перед царем последнего русского военного профессионала Барклая и не осознал вовремя весьма ограниченные дарования и возможности Михаила Илларионовича. Другим примером был сам М.И. Кутузов: перед своим назначением главнокомандующим в 1805 году он, получивший чин генерала от инфантерии за маневры и парады, не имел в активе крупных, самостоятельно подготовленных и проведенных сражений.


Не один только М.И. Кутузов видел положение дел в обезглавленной армии, делая из него выводы о пределах своих и её возможностей. Не он, а М.Б. Барклай де Толли первым сформулировал и применил стратегическую концепцию отступления вглубь страны с целью истощения наполеоновских резервов и напряжения коммуникаций [13]. Аналогичные идеи высказывал и русский посол в Париже князь А.Б. Куракин. Затем непоследовательный царь лишил своего покровительства и главную свою кадровую находку - Барклая. Мысль о стратегическом отступлении долго казалась царю и дворянско-помещичьей верхушке, зациклившейся на екатерининских подвигах, неприемлемой, как малодушная и ставящая под угрозу основы государства - помещичьи доходы, крепостное право и землевладение. Было бы удивительным, если бы такой взгляд, вопреки всему русскому дворянскому обществу, обосновал М.И. Кутузов - к тому времени состоявшийся придворный интриган, приучившийся не противопоставлять себя верхам, и крупный помещик, имения которого были сосредоточены в западной части страны. Однако он сам высказывал подобные взгляды перед Аустерлицем (предлагая заманить Бонапарта в Галицию), ничего другого не мог предложить, а потому продолжил действовать по ходу событий, заданному военно-политическими ошибками Александра I и трезвым, оценивающим умом Барклая. Его полководческая слабость даже завела это отступление слишком, слишком далеко.


Вместе с тем, М.И. Кутузов был достаточно образован и прозорлив, чтобы, подобно другим представителям передового дворянства России, видеть огромную ахиллесову пяту Наполеона, заключающуюся в перенапряжении сил его армии вторжения и недостатках системы ее материального снабжения. Призвав себе на помощь всю свою политическую устойчивость и дипломатическое искусство обмана, он перечеркнул свои страхи о поражении в войне и сумел воспользоваться ошибками противника. В свою очередь, Бонапарт о предложениях Барклая де Толли и настроениях целого ряда русских политиков, дипломатов и генералов тоже знал, но оказался стратегически недалёк. Надеясь морально раздавить молодого царя, он их проигнорировал, умудрившись, кроме своих приготовительных ошибок, недооценить русскую армию и особенности русского театра военных действий.


Однако же, лишний пиетет и "покладистость" М.И. Кутузова к Наполеону, сильно умеряли стратегические цели русского полководца, и вредили их практическому достижению. Помимо грубых и безвольных военных ошибок, они порой приводили к сценкам, которые сегодня можно назвать патриотическими курьезами, от чтения которых способно вытянуться лицо любого апологета. "Когда Данилевский прочел Кутузову проект первого "Известия из армии", он, по свойственной ему осторожности, переменил только одно слово; известие оканчивалось предсказанием, что враги, ворвавшиеся в пределы России, "найдут гробы свои в недрах отечества нашего". - "Почему ты это наверное знаешь, - сказал фельдмаршал, - что они найдут у нас гробы свои? Напиши, что они найдут их может быть" [14]. Ну, как если бы в 1941 году И.В. Сталин заявил, что победа, может быть, будет за нами. В другой раз Михаил Илларионович потребовал от А.И. Михайловского-Данилевского убрать из текста некоторые смелые выражения против Наполеона.


Такие качества мешали Михаилу Илларионовичу вовремя оценить промахи и быстро сокращающиеся возможности своего врага, который в 1812 году тоже не явил в военном деле ничего гениального, произведя во Франции феодальную реставрацию и войдя в собственный период чванливого декаданса. Многие генералы поражались как бонапартовым ошибкам, так и кутузовской опасливости. Английский генерал и военный наблюдатель в главной русской армии Р.Т. Вильсон в конце ноября 1812 года писал: "Бонапарте потерял однакоже и военное доверие и свою армию. Он сделал такие ошибки, каких не сделал бы человек самый несведущий получив начальство. Их ни с чем сравнить нельзя, судя сколь много он повредил своим выгодам, и если Франция останется ему верною, то он поставил себя в зависимость от Австрии и Пруссии" [15]. По французским послевоенным отзывам, восточная кампания была кампанией удручающих ошибок обеих сторон, и Наполеон просто сделал их больше. Дальнейшая история вполне подтвердила правоту Р.Т. Вильсона, Ж. де Местра и Ф.П. де Сегюра, но М.И. Кутузов так и не сумел без применения жестоких паллиативных мер, своими прямыми полководческими средствами, разбить Бонапарта. Авантюрист был у него практически в руках, но фельдмаршал так осторожничал, изобретая предлоги не продолжать или вообще не вступать в бой, что сдал Наполеону Москву, а затем упустил одну за другой две возможности (под Красным и на Березине) уничтожить Бонапарта и выпустил его из России.


По эмоциональному, интеллектуальному и краткому изложению Ж. де Местра "Генералы Бонапарта говорили ему: "Ваше величество, не входите в Москву, дайте сражение Кутузову; вы его разобьете или прорубитесь через него, и вся слава будет за вами". Но он, как Фридрих, сказал в ответ: "Ну вот еще что!" и вступил в Москву... Вот в этих то обстоятельствах нравственные качества Кутузова (глубоко отрицательные по мнению Ж. де Местра) послужили отечеству на пользу. Несомненно, он провел Наполеона своею непомерною хитростью. Он так ловко сумел обмануть этого разбойника, принимая его посланцев с таким важным видом и делая распоряжения, будто готовился к перемирию, что Наполеон пропустил в выжиданиях 38 дней и через это потерял все. Он и сам сознал свою ошибку, как это делают обыкновенно, когда нет уже средств помочь делу" [16]. Таково одно из ярких описаний кутузовского паллиативного мышления. Но, с другой стороны, цена замены полководческой силы фельдмаршала его выдающейся хитростью, была для России едва вытерпливаема и поистине ужасна.


Собственно военные достижения и действия М.И. Кутузова в Отечественной войне, по снятию с них слоя хвалебных слов, обескураживают. Из такого же впечатления "наготы короля", подкрепленного своим знанием обстановки, исходили многие современники, включая П.И. Багратиона, А.П. Ермолова, Н.Н. Раевского и И.П. Липранди, называя главнокомандующего невеликой птицей и характеризуя усилия поставить князя Кутузова на первый план как безуспешные. В ответ апологетическая традиция, превозносившая "вождя спасения" бурчала, что Липранди (первый по времени литературно выступивший военный критик) отнесся к М.И. Кутузову с "явным предубеждением и извращением истины". Вынужденно упоминая, что "в некоторых его примечаниях, касающихся Кутузова, впрочем, только как полководца проглядывают те же упреки и несправедливые замечания по поводу военных действий" [17], апологеты, начиная с XIX века и по сегодняшний день, тщательно уклоняются от разборов по существу, не желая эту самую, декларируемую ими истину установить. В конце концов, оказались забыты неудобный Липранди, диссонирующие высказывания Раевского и других русских генералов, а Ермолов, которого не получается стереть из истории как лицо, занимающее видное место в пантеоне патриотизма, голословно объявлен необъективным. Конечно же, полностью игнорируется "враждебный" англосакс Р.Т. Вильсон, признанный военный специалист, пользовавшийся доверием Александра I. Подобная позиция простительна разве что процитированному родственнику фельдмаршала П.М. Голенищеву-Кутузову-Толстому и сталинским льстецам, но никак не претендующим на объективность современным исследователям.


На деле обнаруживаются внушительные приписки в пользу М.И. Кутузова от целого ряда генералов, из которых более-менее возвращена потомкам фигура М.Б. Барклая де Толли. Но по-прежнему забыты или даже подвергаются клевете со стороны современных апологетов Михаила Илларионовича Н.М. Каменский 2-й, П.М. Волконский, Л.Л. Беннигсен, А.П. Ермолов, Л.М. Яшвиль, Ф.Ф. Довре, Ф.В. Остен-Сакен, К.И. Опперман, даже вернувшийся при Михаиле Илларионовиче в армию Д.В. Голицын. Не так уж известны подлинные заслуги и ошибки верного фельдмаршалу К.Ф. Толя, крупную роль которого особо отмечал Д.П. Бутурлин; не очень-то упоминают блестящего организатора армейского тыла и снабжения Е.Ф. Канкрина. Значительно выше оказывается роль Д.С. Дохтурова, "изловившего" при Боровском перевозе через Москву-реку растерянного и поникшего фельдмаршала, равно как и значение нещадно обругиваемых за сваленную на них Березинскую неудачу П.В. Чичагова и И.В. Сабанеева.


Список незаслуженно отставленных в сторону и периодически выбираемых на роль "мальчиков для битья" имен, мешающих сиянию славы отполированного и возвышаемого сверх меры идола, можно продолжать. Яркой иллюстрацией постыдного образа мышления навсегда останутся невероятные упреки Д.П. Бутурлина в адрес яко бы забывшего о своем долге командира 3-го пехотного корпуса генерала Н.А. Тучкова 1-го, смертельно раненного при Бородино, а единственным извинением тому - незнание подлинного хода сражения, в котором Бутурлин не участвовал [18]. Они не были поддержаны потомками, и сам историк от своего обвинения отказался, но двести лет спустя, в 2012 году, вновь прозвучали грубые и невежественные нападки в адрес генерала Е.И. Чаплица. И так далее, и тому подобное по кругу, в зависимости от того, какой просчет непогрешимого главнокомандующего и на кого нужно свалить. Если произвольное вознесение в примеры для подражания одних и затаптывание других называется "историей", - то это плохая, лакейская история.


Так затемняется тот неоспоримый факт, что в 1812 году Михаил Илларионович, не смотря на свою долгожданную победу на Дунае, вполне справедливо не числился в претендентах возглавить русскую армию в борьбе с Наполеоном. Но в распоряжении Александра I осталось всего лишь два крупных военачальника: М.Б. Барклай де Толли (стратег) и Л.Л. Беннигсен (выше среднего тактик, довольно умело возмещавший свои огрехи напором). Оба они не принадлежали к титульной русской нации, возбуждая недовольство дворянства. Стратегию Барклая окружение царя не воспринимало. Ему завидовали, как поднявшемуся в обход старшинства. Горячность Беннигсена под угрозой проиграть последнее сражение и потерять армию, начинала пугать. Царь попытался было задействовать обоих генералов, но быстро понял: они не могут работать вместе; чтобы погасить противоречия, ему придётся лично возглавить войска. Александр I был к этому не готов, и, вдобавок, боялся очередного дворцового переворота. Поэтому он сделал уступку начавшему воспаляться национальному чувству и чванству, позволив определить главнокомандующим третье (если не четвёртое-пятое, зато русское) в негласной табели о полководческих рангах и подходящее по старшинству лицо, - М.И. Кутузова, к которому начальником штаба был определен все тот же Беннигсен.


При этом царь обрёк себя на сидение в Петербурге, поскольку в своих военных дарованиях Александр не заблуждался, а неспособность М.И. Кутузова командовать при наличии в армии особ властью выше него, - воочию наблюдал в 1805 и 1809 годах, принесших русской армии позорные и сокрушительные аустерлицкое и брайловское поражения. "Я же только и желал, что быть с армией... отказался же от этого лишь после, отчасти, по воспоминанию, что произошло при Аустерлице от лживого характера Кутузова, отчасти по вашим собственным советам и многих других одного с вами мнения", - так написал Александр I своей любимой сестре, великой княгине Екатерине Павловне [19]. Очень скоро самодержец пожалел о своей уступке. Увы, было уже поздно, Повторная смена командующих могла принести не меньше вреда, чем первая. Тогда царь сделал двойную ставку: наряду с продолжающимися надеждами и нажимами на М.И. Кутузова, он санкционировал петербургский военный план глубокого охвата наполеоновских полчищ (по-видимому, авторства П.М. Волконского) и возложил надежды на его претворение в жизнь на войска П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна. С этого момента история Отечественной войны весьма усложнилась, но внимание историков и пропагандистов сосредоточилось лишь на той ее части, что принадлежит действиям главной русской армии под непосредственным командованием М.И. Кутузова. Это совершенно неправильно, особенно учитывая, что боевые действия этой армии фактически закончились 5-7 (17-19) ноября под Красным, а следующие два месяца остатки сил вторжения громили и в Пруссию вторгались войска П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна.


В главной армии Михаил Илларионович сразу отдалил от себя Барклая и вскоре - Беннигсена, опасного для его полководческого реноме уже тем, что он заведомо мог не проиграть Бонапарту крупного сражения, "сыграв вничью" в битвах при Прейсиш-Эйлау Гудштадте и Гейсбельрге. М.И. Кутузов, конечно, отстоял своё единоличное командование, но заодно саботировал многие дельные предложения своих конкурентов. Между тем, Барклай был лучше как стратег и тактик, а Беннигсен под Прейсиш-Эйлау, Гейсбельргом и Пултуском активнее использовал артиллерию, чем Кутузов при Бородино, что привело к более благоприятному раскладу потерь, - французы потеряли больше людей, чем русские (а под Бородино, как известно, наоборот). Тот же Л.Л. Беннигсен представил отклонённый главнокомандующим план подмосковного сражения, высказал первые ясные предложения о проведении Тарутинского маневра, провёл Тарутинский бой, после которого в сердцах обвинил Кутузова в пассивности и утрате полной победы. Это были на редкость негодные, конкурентно-политические отношения между командующим и начальником его штаба, способные осветить часть причин кровавой Бородинской и Московской драмы.


Подобные отношения пронизывают самый масштабный этап полководческой деятельности Михаила Илларионовича, будучи привнесёнными им в своё военное окружение из дворцового соперничества, в котором он оказался весьма успешен в период 1793-1805 годов. Дворцовые навыки и отношения по самой своей природе не мешали, даже в чем-то помогали главнокомандующему следовать стратегическим ориентирам, но они же - очевидно негативны, враждебны задачам тактического взаимодействия и тактической изобретательности. Отсюда и ниоткуда больше, берут своё начало как геркулесово достоинство, так и ахиллесова пята Кутузова: политическая и отчасти стратегическая прозорливость при низком и однобоком оперативном искусстве, которое по самой природе свойственного ему дефекта (атактичность и нарушение органичной связи стратегии с тактикой), не могло быть у такого человека высоким.


О какой тактике (науке весьма точной и скрупулезно привязанной на многие и многие мелочи) может идти речь, когда при властном характере М.И. Кутузов "труд рассуждать не всегда принимал он на себя, часто предоставляя другим эту черную работу. Служащие при нем близко имеют сильное на него влияние, и весьма часто не принадлежа к числу людей достойных". Это замечание Ермолова в разных изданиях его "Записок" адресуется то Кутузову, то Витгенштейну, будучи справедливым для обоих [20].


Благодаря жизненному пути, сделавшему из гибкого молодого человека сначала неплохого офицера, потом - отличного дипломата и лакея, а затем бросившему его в главнокомандующие, - в личных качествах Михаила Илларионовича была обострена главная беда русской армии начала XIX века: стагнация высшего уровня профессионального военного сознания. Оно больше не соответствовало увеличившей свой размах и мобильность войне. И этих же его качествах был доведен до совершенства единственный видимый способ её устранения, - своеобразный компенсаторный механизм, - более прочно подчинить повседневное ведение войны требованиям и ожиданиям, исходящим из большой политики. Там, казалось, имелось ясное видение, и падения компетентности не замечалось. Увы, как и 130 лет спустя, когда тот же механизм был использован вновь и в ещё больших масштабах, это оказалось не так. Политический и дипломатический талант не является заменой военному, равно как патологическая неискренность мало служит соблюдению военной тайны. Паллиативы и политические сдержки на войне всегда ведут к затягиванию кампаний, большому числу проигранных боёв и огромным, истощающим жертвам.


Когда после такого эрзац-руководства вооруженными силами случается победа, дальнейшие выводы обычно не делаются (или производятся не в полном объёме). Не были они сделаны и после победоносного завершения Отечественной войны 1812 года и наполеоновских войн. Грубейшие промахи в вооруженной борьбе стали маскироваться передергиваниями и купюрами в собственной военно-исторической науке, превознесением наряду с деятельностью Кутузова искусства и таланта Наполеона. И это тоже отнюдь не прогрессивный момент, ибо "образцы полководческой практики Наполеона, возведенные... на степень незыблемых принципов, надолго сковали европейскую военную мысль, прошедшую мимо новых явлений". В этих оковах наступления ради наступления находилась перед Первой и Второй мировыми войнами, русская и советская военная мысль. Многие русские полководцы, начиная от М.И. Кутузова и заканчивая А.Н. Куропаткиным и советскими генералами, приспосабливались, а затем воспитывались "кривым зеркалом" Наполеона [21]. К чему это привело в 1941-1942 годах, мы знаем.


Однако же, в царской России и, особенно в СССР, для целей вящего патриотического воспитания создали и продолжают эксплуатировать еще и кривое зеркало М.И. Кутузова, - чистый "параболоид инженера Сталина". В том, что в глаза и души россиян пускаются ложные лучи от несуществующего источника, убедиться нетрудно. Никакого военно-теоретического и практического наследия М.И. Кутузова не оказалось. Он не создал ничего равного "Полковому учреждению" и "Науке побеждать" А.В. Суворова [22], "Обряду службы" или "Мысли" П.А. Румянцева [23], "Воинскому уставу о пехотной службе" и "Наставлению господам пехотным офицерам в день сражения" М.Б. Барклая де Толли [24]. Не мог он написать и такую работу как "Русская армия в год смерти Екатерины II" А.Ф. Ланжерона [25]. Единственный военно-теоретический труд Кутузова "Примечание о пехотной службе вообще и о егерской особенно" [26], относится к 1786 году и носит черты сильного крена в классическую линейную тактику пехоты, с отсутствием внимания к тактической специфике егерей. В понимании Кутузова егеря - просто меткие стрелки, выносливые для маршей в авангардах, использовать которых надо как пехоту. Даже в год своего издания от этого "Примечания" разило ретроградчиной. Характерно, что при публикации в 1955 году, предисловие Л.Г. Бескровного, введение Ю.Н. Яблочкина и прочие дополнения составили 60% общего содержания книги с кутузовской "нетленкой".


Таким же консервативным было отношение М.И. Кутузова к русскому солдату. Особое внимание, вопреки имевшимся перед ним суворовскому, наполеоновскому и барклаевскому образцам, настаивавших на понимании нижними чинами своего маневра, он придавал жесткой воинской дисциплине, воспитывая слепое повиновение, в том числе телесными истязаниями. "Не тот истинно храбр, - говорил Кутузов, - кто по своему произволу мечется в опасность, а тот, кто повинуется" [27]. Как ни примерял на себя Михаил Илларионович театральную личину отца солдат, за исключением показных сцен перед армией, его командная и дисциплинарная практика остались прежними.


По иллюзорным изображениям кривого зеркала пропаганды, закрывшим собой подлинную военную историю, кутузовским шаблонам стали обучаться и стремиться подражать русские военачальники следующих поколений. Трудно было избежать такой ошибки, когда свободная критика была невозможной, и наряду с хоть какими-то рациональными и критическими соображениями в адрес Михаила Илларионовича, преподавателям и профессорам военных училищ и академий надо было искать "образцово веденные" им кампании, "образцово" занятые позиции, или хотя бы "образцово" проведенные военные советы [28, 29]. Но ни тех, ни других, ни третьих, трезво рассуждая, никогда не было.


Наиболее политично и психологично состыковка несопоставимых исторической правды и мифа была проведена М.И. Драгомировым, по возможности уклонявшимся от прямых указаний на персон, и написавшим в своей рецензии на роман Л.Н. Толстого "Война и Мир" (при оценке образа князя А. Болконского) следующее: "Были, правда, у нас предания чисто русские, другой тактики и других учений, предания Румянцева, Суворова; но к тому времени, когда кн. Андрей должен был начать свою службу, эти придания пришибло морозом, до такой степени основательным, что их как будто и не бывало. Оставались деятели, сформировавшиеся под влиянием этих преданий, но они что-то молчали: вероятно, противное течение было слишком сильно; одни не хотели, другие не умели ему противустоять и держали про себя то, что приняли как священный завет, от гениального чудака, поднимавшего свою армию петушиным криком, вместо барабанного боя, для этого установленного" [30]. Таким образом, никаких особых военных дарований внешне не проявлялось в М.И. Кутузове, лишь некоторые сильные качества, о которых М.И. Драгомиров упоминает в дальнейшем изложении; но будто бы имелся внутри его некий "священный завет", то есть нечто неосязаемо-гадательное. Но, если он и вправду был, - завет (т.е. понимание сути военного искусства), как можно было с таким светочем, будучи "облеченным властью Его Величества" [31], какой ни у Румянцева, ни у Суворова не бывало, находясь во главе стойких и многочисленных войск, уйти от Бородина и сдать обнадеженную им Москву?


Если убрать из образа М.И. Кутузова чуждые военному делу наносные моменты искусственно подогреваемого общественного культа, его подлинное место в российской военной истории окажется довольно далеко от А.В. Суворова и ближе, чем думают, к А.Н. Куропаткину. Генерал Куропаткин (бывший большим почитателем военного таланта Михаила Илларионовича), - храбрый офицер, неплохой придворный и военный министр, но слабый полководец, - стал бы ровно таким же героем вызывавшей поначалу большое патриотическое воодушевление русско-японской войны, если бы японцы позволили ему это, упорствуя, подобно Наполеону, в грубейших стратегических промахах.


"Куропаткин, не обладая талантом крупного военачальника, проявил нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отд. соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали стратегию Куропаткина, что было одной из гл. причин поражения в рус.-япон. войне 1904-05". - Эта характеристика из Советской исторической энциклопедии будто пропечатана про Кутузова, только конец фразы надо заменить на: "что было одной из гл. причин поражения при Бородино, сдачи Москвы, Березинской неудачи, затягивания победоносной кампании, несоразмерных потерь русских войск и жертв среди мирного населения".


Командир 6-го сибирского армейского корпуса генерал Л.Н. Соболев в своей книге "Куропаткинская стратегия" совершенно определенно указывает на бессмысленное сходство образа командования двух полководцев: "Куропаткин, при помощи своего генерал-квартирмейстера, изучал во время японской войны кампанию 1812 г. и, как Кутузов отступал и сжигал запасы, часто грошовые. Телеграммы произвели в отряде недоумение и крайне дурно отозвались на состоянии духа войск" [32].


А.А. Свечин в своем тактическом исследовании по опыту пересеченного и горного театра русско-японской войны протестует против тактической шаблонности и старого способа действий и мышления категориями дефиле (что было в высшей степени характерно для войны 1812 года). Одной из основ управления войсками он называет взаимное доверие, к которому М.И. Кутузов никогда, за исключением последних двух месяцев своей жизни, не был склонен, и за то же самое поплатился А.Н. Куропаткин. "Общая дружная работа, без которой нельзя добиться победы, возможна лишь при знакомстве с идеями плана войны, с вытекающими из него частными задачами; иначе начальники не могут с ними согласовать в каждый момент свои действия". В противном случае, сообщает военный теоретик, "течение событий всецело подчиняется воле противника... Неудачи наши в прошлую кампанию во многом объясняются недостатком доверия и правдивости" [33]. Этот окропленный кровью более современных войн взгляд на вещи кардинально отличается от той шарманки с превознесением недоверия и секретности, которой до сих пор мелют дилетантскую труху апологеты М.И. Кутузова. Консерваторы и вождисты, от покойного Л.Г. Бескровного до ныне здравствующей Л.Л. Ивченко, продолжают пропагандировать, будто один единственный вождь, человечище, полководчище, - в состоянии выиграть отечественную войну, пряча от всех свои замыслы и не подчиняясь общему оперативному плану.


Увы, благодаря трудам нескольких поколений подобных ученых, нет оснований полагать, будто другие войны, проходившие в период между 1812 годом и текущим днем, не несли на себе закоснелый отпечаток; просто о них не представляется возможным высказаться и показать аналогии в рамках отдельно взятой работы. Это - актуальная задача для следующих исследователей. Русско-турецкая война 1829-1830 гг. оказалась отмечена невиданными доселе в турецких войнах потерями, хоть и завершилась победой, а следующая Крымская, - и вовсе проиграна. Первая мировая война 1914-1918 гг., и Великая Отечественная война 1941-1945 гг. из-за упертого царизма и вождизма сверху и бескультурья снизу, тоже явили множество расхваленных, но разрушительных на полях сражений примеров патриотически-химерического вопреки полезному. Академик Е.В. Тарле указывал, что "в основных целях нашествия и в характере действий неприятеля на русской территории существует огромная разница между войной 1812 года и Великой Отечественной войной" [34]. Однако от этой посылки не строился мостик к выводу о том, что устаревшая политическая рефлексия, некритическое копирование старого военного опыта и трудное продвижение современных стратегических взглядов и тактических наставлений, явились причинами еще более крупных, чем в 1812 году, потерь. Причины этих удручающих потерь предпочитали видеть исключительно подальше: в людоедстве Гитлера и жестокости фашистских оккупантов, приучая новые поколения офицеров думать агрессивно, но шаблонно.


Не существует альтернативы возрождению объективной военной истории, которая по емкому суждению давно покойного русского генерала А.П. Скугаревского "должна представить нам законы развития военного искусства, чтобы мы могли правильно понять современное его положение и направление дальнейшего движения вперед. Она должна показать нам все факторы такого прогресса, влияние умственной деятельности, значение действующих лиц и всякие другие влияния. То же самое мы вправе требовать от науки в частностях, по каждой войне. Она должна нам представить как внешнюю сторону каждого факта, так и внутреннее его содержание: под влиянием каких причин событие проявилось, что влияло на его рост, какие общие выводы можно подметить в развитии вопроса, к каким окончательным заключениям можно придти о современном значении факта. Такова научная сторона Военной Истории; реальные, практические задачи ее заключаются в том, чтобы научить делу, как учит действительный опыт. К выполнению такой задачи должны быть направлены все стремления военного историка" [35].


Подчиняясь этим требованиям, надо объяснять, почему, вместо актуального наследия, которого все вправе были ждать от военного ума, выигравшего войну 1812 года, русскую армию постигла носковыпрямительная аракчеевщина; как военная история склонилась под игом громыхающей победной пропаганды с ее неприятием объективности и критики, оказавшись вынуждена прославлять сомнительное и умалчивать негодное. Примеров тому тьма. Помимо дезориентации генерала А.Н. Куропаткина, сошлемся на вышедшую в одном из юбилейных (1912 года) номеров "Военного сборника" статью С. Толкушкина "Способы и средства сохранения в бою свободы действий". В ней многократно упомянут А.В. Суворов, Наполеон и даже немецкий пехотный устав, но ни разу - М.И. Кутузов, и ни одно из его сражений [36]. Ровно так же написаны более важные и объемные труды, такие, как учебник тактики М.И. Драгомирова и "Курс истории русского военного искусства" А. К. Байова [37, 38]. Читая по умолчанию, и держа в уме, к примеру, Бородино, можно прийти только к осуждающим Михаила Илларионовича выводам. Не все, однако, умеют так читать. В советское время положение с объективностью и полезностью выводов оказалось еще хуже. Стало невозможно и небезопасно о чем-либо писать без экивоков на вождей, политической трескотни и похвальбы.


От увлечения ли мифом, от понимания ли того, что правду все равно не дадут изложить, не осталось теоретического наследия не только у М.И. Кутузова, но и у Г.К. Жукова. Вместо проработки на богатейшем материале Второй мировой войны ряда оперативных вопросов, он изрекал глобальные афоризмы и носился с милой Хрущёву атомной бомбой. Советскую, а затем новую российскую армию тихо поразил затяжной кризис, опаснейшим проявлением которого стало отсутствие обратной связи генералитета с политическим руководством. Чего их, военных, слушать-то, когда у них самих идей на нужный случай нет, зато привычка брать перед любой авантюрой под козырек, вполне выработана?


Однако, сравнивая М.И. Кутузова и Г.К. Жукова, приходится констатировать, что это сравнение не в пользу Михаила Илларионовича. Перед отечественными войнами М.И. Кутузов и Г.К. Жуков, - оба имели громкие победы на Дунае и Халхин-Голе, равно приписываемые не их военному гению, а планированию позднее забытых генералов: Сабанеева, Ланжерона и Маркова в одном случае; Богданова и Штерна, - в другом. Оба были серьезными военными администраторами, одолевшими самый верх служебной лестницы. Но, в отличие от Михаила Илларионовича, Георгий Константинович был вынужден начинать Отечественную войну. Таких "буферов" как П.Х. Витгенштейн и М.Б. Барклай де Толли у него не было. Причем И.В. Сталин требовал от него быстрого разгрома противника в приграничных сражениях, чего не запрашивал от своих генералов Александр I. Жуков летом 1941 года проиграл, но мы должны понимать, что летом 1812 года в подобных условиях проиграли бы и Кутузов и Барклай; посему эту неудачу Жукова надо исключить из сопоставления. Но московскую стратегическую битву Георгий Константинович выиграл, невзирая на свои недавние поражения, - а Михаил Илларионович, вопреки колоссальному кредиту доверия к нему, - проиграл, сдав не эвакуированную из-за его ложных уверений столицу.


Беспощадная честность Г.К. Жукова выгодно отличает его от лукавства и беспрерывной лжи М.И. Кутузова. Георгию Константиновичу можно поставить в вину крайние властность и грубость, а Михаилу Илларионовичу, - помимо тех же качеств, еще интриганство и уродливую конкурентность. Такие качества полководцев сильно угнетали подчиненных. Но Г.К. Жуков, когда видел поистине дельного генерала, преодолевал себя и начинал поддерживать его. Так было с К.К. Рокоссовским, к которому он поначалу относился неприязненно. М.И. Кутузову подобные движения в интересах дела были не свойственны. Георгий Константинович в своих директивах брал ответственность на себя, давая четкие указания и тактические разъяснения, а Михаил Илларионович от нее увиливал и разъяснений не давал. Именно это привело к резкому различию результатов белорусских операций 1812 и 1944 годов: Березинская оставила за собой горький осадок командных раздоров и неиспользованных возможностей, а "Багратион" вписал поистине золотую страницу в истории военного искусства.


М.И. Кутузов начинает лучше смотреться лишь к самому концу своей жизни и войны, когда он перестает ожесточенно конкурировать и снисходит до правильной штабной и командной работы. Плодом этой перемены явился прекрасный военный план Кутузова-Волконского-Шарнхорста, только из-за ошибок П.Х. Витгенштейна не увенчавшийся победой при Лютцене. В то же время Г.К. Жуков в 1945-м поддается победному чванству, и в попытке присвоить себе лавры единоличного покорителя Берлина, возобновляет свои склоки с И.С. Коневым и К.К. Рокоссовским. Уравняла двух полководцев лишь медоточивая апологетическая традиция, беспрерывно бьющая в барабаны и бухающая в литавры, но выбрасывающая из сознания поколений бесценный (пусть частью и негативный) боевой опыт. Между тем, если нет орденов имени Г.К. Жукова, то не должно быть и орденов Кутузова. Идеологическая накачка не является достаточным основанием для такого деликатного дела, как перекраивание наградной системы государства.


Ложными представлениями о полководческом даровании М.И. Кутузова, наделившими его титулом "спасителя отечества", мы обязаны ряду совпадений: сначала ужасным и тяжким ранам, сделавшим из Михаила Илларионовича знаменитость; затем - его выдающимся придворным навыкам, удержавшим его при дворе трех государей; неустанной переписке для обработки в благожелательном для себя русле верхов русского дворянства; массовому патриотическому психозу перед лицом наполеоновской угрозы; его положению главнокомандующего на самом ответственном этапе великой войны; и, наконец, усилиям интересантов и государственной пропаганды, создавших обширный и доныне используемый миф.


Как давным-давно сказал В.Р. Марченко, "Эпоха отечественной войны описана в множестве книг; но справедливость их я отношу единственно к битвам и числу войск, а за остальное не держу пари ни рубля. Последнее сочинение генерала Михайловского-Данилевского, которому, по высочайшей воле, были открыты все архивы, должно быть вернее прочих; только я, грешный, при полном уважении к уму и достоинствам Александра Ивановича, не полагаюсь на правдивость его, видя, что он выставляет себя... каким-то близким действующим лицом у фельдмаршала Кутузова и императора Александра; и более, что он черезчур уж льстит некоторым вельможам, играющим теперь важные роли, - отчего и звезды получает за книги и о фрейлинстве дочерей своих говорит, как об обстоятельстве, зависящем от него: "Сегодня представлю, и фрейлина!" [39]. Применительно ко второй серии апологетики М.И. Кутузова в советское время, ее несуразности в писаниях целого ряда авторов, вполне достаточно рассмотрены Н.А. Троицким.


Исследование множества связанных между собой данных не оставляет места некоему априори установленному "спасительному гению" Кутузова. С ним остаются лишь лавры крупного военно-государственного деятеля, скорее военного администратора и дипломата, чем полководца; а равно неотъемлемые привилегии главнокомандующего победоносной армией, совершившего ряд тяжелых ошибок, но сумевшего избежать гибельных авантюр, распознать и поддержать несколько правильных, важнейших предложений и решений. Эти привилегии не освобождают, не могут, и не должны освобождать его от объективного анализа битв и кампаний.


Предметно рассматривая действия М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 года, не приходится соглашаться с Д.П. Бутурлиным, едва наметившим критическую работу, что ошибок у Михаила Илларионовича было только две: Бородинское сражение (которого будто бы не следовало давать), и отступление от Малоярославца. Ошибок было значительно больше, и надо подвести им счет, каким бы нападкам по линии "задним умом все крепки" и "каждый мнит себя полководцем, видя бой со стороны", такая позиция не подвергалась.


1. Срыв армии с двойной Царево-Займищеской и Гжатской позиции в так называемой "Священной долине", на которую установил войска Барклай, был первой и весьма далеко идущей по негативным последствиям ошибкой М.И. Кутузова. Зафиксировавшись мыслью на Можайском рубеже под Москвой, он не просто отдал выгодные и трудные для обхода противником позиции, но утратил глубину пространства для стратегического маневрирования.


2. Тщательно продумываемое М.И. Кутузовым Бородинское сражение, тем не менее, характеризовалось целым комплексом ошибок. Наиболее серьезными из них явились: позиционная квартирмейстерская ошибка; отказ от заблаговременной перегруппировки войск на угрожаемое левое крыло; чрезмерное резервирование орудий и плохое управление артиллерией; игнорирование собственных наступательных возможностей. В результате армия Багратиона еще до полудня оказалась в тяжелейшем положении, неподготовленная инициатива Платова и Уварова воспрепятствовала более серьезным планам Барклая, а общее соотношение потерь оказалось плохим: 45,6 тыс. русских против 28,1-30,0 тыс. французских.


3. Срыв армии с Бородинской позиции после сражения, произведенный до прояснения дальнейших намерений Наполеона и продолжение отступления в линейном восточном направлении надо считать отдельной и самостоятельной крупной ошибкой полководца, окончательно поставившей под неотвратимую угрозу Москву.


4. Кутузовские спекуляции на московском патриотизме, клятвы "своими сединами", ложные сообщения о победе при Бородино, и обещания не допустить врага к столице, раздаваемые, когда они были уже заведомо несбыточны, привели к тому, что огромный по тем временам город с колоссальными запасами и госпиталями был сдан противнику неожиданно. Результатом явились хаос и пожар, гибель невероятных материальных и культурных ценностей, десятков тысяч раненых и мирного населения. Такая сдача Москвы является больше чем ошибкой. Это было настоящее военное преступление, настолько громадное, что представляло опасность для устоев государства. Только благодаря этому М.И. Кутузов избежал ответственности, удачно покрыв свои безобразные действия новой, "жертвенной" ложью. Оставление столицы вызвало большие, сопоставимые с бородинскими и впоследствии глухо замолчанные потери в деморализованной русской армии, что не позволяет говорить о сдаче Москвы как о некоем разумном действии, благодаря которому была сохранена армия.


5. Серьезным непрофессиональным упрямством и промедлением со стороны М.И. Кутузова характеризовалось принятие решения на проведение знаменитого, так называемого Тарутинского маневра, предложенного 1-го, но решенного лишь 4 сентября.


6. Из-за очевидных, документально зафиксированных ошибок в планировании и ведении Тарутинского боя, это сражение не решило ставившихся перед ним задач. При этом М.И. Кутузов неправильно определил направление отступления Наполеона из Москвы, и только случай, а точнее, инициатива генералов И.С. Дорохова, П.П. Коновницына, Д.С. Дохтурова, А.П. Ермолова, Р.Т. Вильсона, предохранили русскую армию от обхода главными силами Наполеона по Новой Калужской дороге.


7. Ошибки при ведении сражения в Малом Ярославце, связанные с упрямым вводом М.И. Кутузовым корпусов в бой поодиночке (из опасения ввязаться в генеральное сражение) и резервированием артиллерии, привели, как и при Бородино, к большим русским потерям. В заключение была допущена непостижимая ошибка с бессмысленным срывом войск с Малоярославецкой позиции, отступлением к Гончарову, Детчину и далее на Полотняный Завод, которое изнурило русскую армию и освободило отступление основательно увязшего и не имевшего сил для продолжения битвы Наполеона.


8. Следующей была сделана очевидная и такая же непостижимая ошибка в марше армии от Медыни на Кременское, увеличившая отставание главных русских сил от собственного авангарда и уходящего Наполеона.


9. Ведение Вяземского боя характеризовалось неподачей подкреплений М.А. Милорадовичу и прямыми требованиями М.И. Кутузова не становиться на дороге у французов, из-за чего не был отрезан арьергардный корпус маршала Даву.


10. В результате аналогичной нерешительности под Красным, не была использована крупнейшая ошибка Наполеона, растянувшего свои силы при выступлении из Смоленска и позволившего бить их по частям. Бонапарту было позволено уйти со своей армией на Оршу, и только корпус маршала Нея потерпел невосполнимые, 90% потери, однако сам Ней с лучшими своими людьми ушел.


11. Тяжелейшей и преступной ошибкой М.И. Кутузова было прикрытое лицемерным согласием неприятие петербургского стратегического плана окружения французов на Березине. В результате Михаил Илларионович самонадеянно перешел к самостоятельному планированию вразрез с одобренным всеми общим планом операций. По военному законодательству Российской империи ответственность за исполнение плана операций несет главнокомандующий Большой действующей армией. Он знал, что по плану армия П.В. Чичагова должна занять Борисов и выйти в лесные теснины к Бобру; но как раз в этот момент отстал от Бонапарта и увел силы главной русской армии к югу, на Копысь и Игумен. Вместе с тем, неверно оценив намерения противника, М.И. Кутузов ввел в заблуждение о его действиях П.В. Чичагова с П.Х. Витгенштейном, направив им неверные, тактически бессодержательные и стратегически ошибочные предписания. Результатом было выскальзывание из ловушки Наполеона со всеми его командными кадрами и целым корпусом войск.


12. Отправление М.И. Кутузовым главной русской армии в длительные марши к Игумену, а по выяснении ошибки в оценке намерений Наполеона в обход Минска не с юга, а с северо-востока, - есть отдельная крупная ошибка. Главная русская армия оказалась выключенной из боевых действий и выполнения какой-либо осмысленной стратегической задачи. Она долго брела по зимним проселочным дорогам без населенных пунктов для постоя, а затем в хвосте армии П.В. Чичагова, неся от холода и голода истощающие потери. Без всякого контакта с противником армия потеряла не менее 15000 человек, то есть вдвое больше, чем потеряли в боях на Березине П.В. Чичагов и П.Х. Витгенштейн вместе взятые. Заданное М.И. Кутузовым направление было бессмысленным для целей воздействия на австрийский корпус К.Ф. Шварценберга. Это вызывало опасения о его присоединении к отступающему на пределе сил и возможностей Наполеону, позволило австриякам еще на два месяца задержаться на русской территории, а затем привело к необходимости доразвертывания русских войск в направлении от Вильно к Варшаве.


13. Глубоко неверным был операционный план М.И. Кутузова от 30 ноября 1812 года, в соответствии с которым преследование отступающего противника было остановлено у границы, а русские армии разворачивались для ее пассивного и неглубокого прикрытия. В результате, в самом коротком времени, его армиям стала противостоять численно почти равная и заново сколачиваемая наполеоновская группировка. Этот операционный план являлся прямым следствием ошибочных взглядов главнокомандующего на продолжение войны, изложенных, в частности в его известном разговоре с адмиралом А.С. Шишковым.


14. Из ошибок, совершенных М.И. Кутузовым не на полях боев и дорогах маршей, а в тиши Главной квартиры, первой надо назвать умаление роли собственного штаба, поощрение враждебных компетентности интриг и фаворитизма, сворачивание и опошление такого важного командного института как военный совет. Его манера управления была скрыто-авторитарной, попирающей прогрессивные принципы, заложенные в "Учреждении для управления Большой Действующей Армии" и насквозь коррупционной. Искоренение этого наследия, этой душившей русскую армию гнилой среды, взрастившей М.И. Кутузова, современники ставили в большую заслугу военным реформам Павла I, Александра I и Николая I, даже если они были малопродуктивны в других направлениях. Сколько-нибудь современная армия так управляться не может.


15. Изъятие М.И. Кутузовым из-под контроля командующих отдельными армиями квартирмейстерских служб и пионерных (инженерных) подразделений, привело к бесконтрольности и заметному ухудшению их работы. Результатом явились неожиданные и грубые позиционные ошибки, недострой укреплений на Бородинском поле и других местах по ходу отступления, плохое состояние дорог, на которых отступающая армия подвергалась опасности. Ситуация начала исправляться лишь по представлениям Р.Т. Вильсона и П.М. Волконского, которому и удалось в конце концов покончить с этим кутузовским "наследием".


16. М.И. Кутузов не продумал и не сумел решить задачу эффективного боевого использования ополчения, которую независимо друг от друга успешно решили в армии П.Х. Витгенштейна и отряде (корпусе) Ф.Ф. Винценгероде. Но главнокомандующий давал ополчению только обозные и "прибиральные" на поле боя поручения, следствием чего явилась деморализация ополчения и его бегство из русской армии после оставления Москвы.


17. Упрямая экономия на раненых и больных привела Михаила Илларионовича к созданию негодной и непредусмотренной "Учреждением для управления Большой Действующей Армии" системы лечения раненых, всецело перекладывающей расходы и обязанности по устройству и содержанию госпиталей на гражданские власти. Эта система привела к ухудшению качества лечения и росту смертности, задержкам и уменьшению процента возвращения раненых в строй. Невнимание к раненым со стороны М.И. Кутузова было поистине вопиющим. Только желанием спихнуть всю заботу о них на московские власти можно объяснить направление большинства раненых в Москву, где 90% погибли при сдаче города и пожаре. От этой системы, которой М.И. Кутузов пытался следовать и в заграничном походе 1813 года, поручая содержание русских раненых совершенно не заинтересованным в этом деле прусским властям, отказался П.М. Волконский, постепенно вернув госпитальное дело в рамки предписаний "Учреждения".


И, наоборот, к числу правильных решений М.И. Кутузова относятся: 1) осознание выгодности маневра армии на Калужскую дорогу, предложенного Л.Л. Беннигсеном, К.Ф. Толем и А.П. Ермоловым; 2) полезности партизанского движения, за развитие которого ратовал и ходатайствовал перед главнокомандующим тот же А.П. Ермолов; 3) проявленная главнокомандующим воля продолжать войну не смотря на сдачу столицы и применяемые им меры по обману противника в сентябре-октябре 1812 года; 4) понимание эффективности идеи параллельного преследования, предложенной К.Ф. Толем и П.П. Коновницыным; 5) приложение им серьезного внимания к вопросам снабжения армии в зимнюю пору; 6) присоединение к плану Г.И.Д. Шарнхорста, отказ от избыточной конкуренции с переходом к совместной продуктивной работе с П.М. Волконским.


Приведенный список неудач и достижений, дополненный, с одной стороны, Аустерлицким и Брайловским поражениями, утратой завоеваний Н.М. Каменского на Дунае, а с другой, - победами при Бабадаге и Мачине, правдивым изложением штурма Измаила и удачных действий под Слободзеей, наглядно показывает, что М.И. Кутузов не является ни гениальным, ни хорошим полководцем. Увы, правы были те современники, которые говорили о его посредственных военных дарованиях, и даже особенном умении драться неудачно. Главных своих успехов он достиг не на полях сражений, а в залах дворцов; переносимые им оттуда в штабы "новеллы" чаще были плохи, чем хороши. Но видно так же, что М.И. Кутузов всю свою жизнь, хоть и медленно, продолжал учиться и прогрессировать в военном деле. К правильным планам и идеям он присоединяется все быстрее и быстрее. На берегу Дуная мы видим многонедельное упрямое и тоскливое стояние против турок под Слободзеей, пока порог Михаила Илларионовича обивали своими предложениями генералы. Тарутинский маневр он решился одобрить несравненно скорее. Главнокомандующий долго мнется с мыслью о партизанском движении, выделив для этой цели Д.В. Давыдову ничтожные силы. Но после оставления Москвы он быстро развивает ее. Идею параллельного преследования и план Шарнхорста Михаил Илларионович уже хватает буквально на лету. И все же, он готов был сдать экзамен на хорошего полководца лишь тогда, когда смерть уже готовилась подвести итог дням его. Своей косой она не дала фельдмаршалу насладиться весьма вероятной и заслуженной победой при Лютцене.


Неудачи главной русской армии под непосредственным командованием М.И. Кутузова были в значительно большей степени, чем это принято считать, компенсированы активной боевой деятельностью фланговых армий А.П. Тормасова, П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна, а пассивность его стратегических планов, - недооцененным петербургским планом разгрома Наполеона, называемым также планом Александра I - П.М. Волконского.


Спаситель отечества от Наполеона оказывается коллективным. Пантеон его ликов на порядок ценнее художественной Бородинской панорамы и двухвековых крестных ходов вокруг одного, превращенного в идола человека. Развенчанный от "пророческой непогрешимости" М.И. Кутузов остаётся в этом пантеоне центральной, интереснейшей и ценнейшей для военно-исторической науки фигурой, изучая достоинства и недостатки которой можно извлечь массу пользы с предостережениями на будущее. Ибо в современном мире вести войны так, как их вёл Михаил Илларионович, категорически нельзя. В личности, образе ведения дел и поведения М.И. Кутузова видны параллели и подобия с рядом современных руководителей; они вернулись на наши глаза, когда возвратилась эпоха коррупции, стремления к обогащению любыми средствами, и богемной пляски олигархов и политиков вокруг первых державных персон.


Видно, что в целом война 1812 года была сделана на низком командном уровне и повлекла чрезмерные жертвы. Вероятно, поэтому император Александр I, в отличие от А.И. Михайловского-Данилевского, не считал ее "прекраснейшей страницей в громком царствовании". Он избегал торжественных в ее память мероприятий, и "не посетил ни одного классического места войны 1812 года, Бородина, Тарутина, Мало-Ярославца и других... Достойно примечания, что государь не любит вспоминать об Отечественной войне и говорить о ней" [40].


Отсюда же возникло облеченное в литературную форму Л.Н. Толстым мнение о самопроизвольном ходе событий войны и низкой роли в ней высшего командования. По разбору М.И. Драгомирова "Мысль, что старшие начальники в бою ничего не делают, составляет основной мотив рассуждений автора" романа "Война и мир" [41]. Сюда же примыкает сокровенное откровение А.П. Ермолова своему лучшему другу А.В. Казадаеву о "злодеях Главной квартиры" и "слабой воле покойного фельдмаршала" [42].


Методическое описание Отечественной войны 1812 года, абсолютно необходимое для объективной оценки М.И. Кутузова, позволяет сделать и другой важный вывод о том, что агрессивный и некультурный, скородеятельный ура-патриотизм, является, образно говоря, палкой о двух концах, несет в себе не одну только пользу сплочения для отпора врагу, но серьезный вред. Поднимаемая ура-патриотами истерия, помимо провокации массы глупых и бессмысленных конфликтов и преступлений внизу, бумерангом давит наверх. Она существенно ограничивает возможности государственной власти, которая больше не может поддерживать те вполне компетентные решения и профессиональные назначения, которые невежественной толпой и такими же распропагандированными руководителями среднего звена, воспринимаются как изменнические. Сужается кругозор, рождается анархическое неповиновение, патриотические настроения используются опасными интриганами в личных целях. Подобная общественная рефлексия может стать прологом к поражению.


Для войны 1812 года вполне справедливым будет сказать, что ура-патриотические крикуны со своими иррациональными ожиданиями и безобразными действиями, оказались не в меньшей степени, чем наполеоновская армия и ошибки Александра I, ответственны за сдачу врагу Москвы и непропорционально огромные для России жертвы кампании. Они буквально настаивали на совершении царем крупнейших ошибок, и упорно препятствовали их исправлению. К сожалению, трудно не видеть для этой ситуации современных аналогий. Расхваливание и поддерживание таких эмоциональных течений - опасная политика.


Недостатки руководства вооруженной борьбой и язвы общественной психологии нельзя замалчивать и тем более возвеличивать как нечто полезное. Это вредит извлечению военно-исторических уроков и сохранению памяти колоссальных жертв. Легковесные и неправдивые панегирические подходы каждую новую войну превращают в сознании масс в героическую прогулку под руководством патриотически безупречных и непогрешимых политиков и полководцев, в то время как война раз за разом проявляет другую природу: ревущего смерча трагедии и боли, самой страшной и непоправимой глупости, которую по старинке все еще позволяет себе хищник-человек.


Сегодня дистанция между сложившейся обстановкой, реальными действиями международных соперников России, и ответными мерами на основе доставшейся в наследство российскому народу и его властям концепции "священности" Отечественных войн, сакральности их вождей и подстрекания охранительных патриотических движений, велика как никогда. Стратегия провокации малой (партизанской, народной) войны, обкладывание разрушенными ею, экономически мертвыми территориями границ державы-конкурента и разорение гражданскими конфликтами его потенциальных геополитических союзников, становится действенным средством не обороны, а нападения на сторону, уповающую на свою якобы народную исключительность и силу (да на ядерное оружие заодно). Кто рассчитывает так обороняться, - только подыгрывает противнику. Пришло время высоких технологий, требующее высочайшей же ответственности. Ложь во благо, воздвижение золоченых героических статуй, поиски и битье внутренних и мелких внешних врагов, чтобы крупные боялись, все прочие ретроградные способы доказательств собственной силы, - более не работают. В пещерах имперского и "совкового" патриотизма ничего, кроме костей и бацилл зомбического помешательства, найдено не будет.


Эпоха отечественных войн ушла, и в условиях, когда для истощения противника нападающим умело обостряется и используется та самая ситуация восторженной патриотической смуты, которая раньше помогала обороняющейся стороне, необходимо иное, более рассудочное и продуктивное качество любви к своему народу и отечеству. Первым предметом приложения патриотизма должно быть повышение уровня жизни людей, научного и технического могущества родного общества, обретение доброй славы и друзей, а не подстрекательский пафос мельтешения "за Россию" или любую другую страну.


Нельзя умалять роль военной силы, но первые рубежи обороны и нападения теперь проходят не по границам и рекам, а через каждый дом и каждый экран. Соответственно, в современных противостояниях больше вреда приносит собственная выспренная и конфронтационная болтовня, превознесение неумеренно восхваляемых и уязвимых кумиров, попытки срочно бежать и бить первого показанного электронным лучом врага, нежели расчетливая подначка со стороны, которая к взрыву этой рефлекторной агрессии приводит. С высоты лет судить надо трезво, ибо тот факт, что "русская улица" ничем не лучше "арабской улицы", а результаты ее ура-патриотических действий значительно хуже, чем в 1812 и 1941-1945 годах, может стать одним из самых неутешительных открытий современности. Да и в прошлых войнах главный вклад в победу внесли не распаленные крикуны, пожухшие от грома и крови первых, таких желанных им битв, а настоящие патриоты, войны не хотевшие, но прошедшие весь ее испепеляющий и ледяной ад, и оказавшиеся после этого способными не к мести, а к добру и восстановлению.


М.И. Кутузов, при всех его недостатках, был лучше наших современников. Пусть к самому концу своей жизни, но он показал способность презрения к "дыму славы" и почти гениальную работу на мировой русский престиж. Он не хранил свои деньги за рубежом. Его отношение к своей семье доныне может служить образцом для подражания. В 1812 году, проигрывая тактически и морально, оказавшись в серьезных неладах с совестью и имперским законом, он все же нашел в себе силы не только защищать себя, но надеяться на политический и стратегический реванш для родной России, работу на который продолжал вести как умел. Такую общественную жизнь, какую прожил он, находясь на крупнейших государственных постах при трех разных императорах, и после этого на века остаться в памяти потомков, мог только высокоинтеллектуальный и волевой человек. Как и у всех ныне живущих, не всеобъемлющи были его таланты, часты совершаемые ошибки, небезупречны моральные установки, хотя в последнем случае судить Михаила Илларионовича надо по морали не XXI, а второй половины XVIII - начала XIX века. По истечению веков он перед Россией, русскими, да и вообще ни перед каким другим народом, ни в чем не виноват. Но крепко виноваты те, кто не хотят видеть весь его огромный позитивный и негативный опыт, плотно закрывают глаза на неудачи, и распространяют мифы. Чтить Отечественные войны, не покрывая их при этом парадной ложью, ханжескими умолчаниями и апокалиптическими подстрекательствами к появлению вновь, - суть вещи не только совместимые, но необходимые.


1. Синельников Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. - Перепеч. с изд. 1813-1814 гг., с испр. - СПб.: "Русская симфония", Библиотека Академии Наук, 2007. С. 30.

2. Михайловский-Данилевский А.И. Александр I и его сподвижники. Т. 3. СПб.: Тип. Карла Краия, 1846. С. 5.

3. Скугаревский А.П. Армейские очерки // "Очерки и заметки", вып. 3. СПб., без года изд.

4. Глинка С.Н. Записки. СПб.: Изд. редакции журнала "Русская Старина", 1895. С. 253.

5. Кутузов М.И. Сборник документов и материалов / под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Воениздат, 1950-1956. - Т. 4. Ч. 2, док. N 619. С. 618.

6. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. N 3. С. 152, 163.

7. Богданович М.И. История царствования императора Александра 1 и России в его время. Т. 2. СПб.: Тип. Ф. Сущинского, 1869. С.1.

8. Бутенев А.П. Воспоминания русского дипломата Аполинария Петровича Бутенева // Русский Архив. 1881. N. 3. С. 43.

9. Епанчин Ю.Л. Споры вокруг фельдмаршала: оценка личности М.И. Кутузова в современной историографии // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 7. Саратов, 2006. С. 334-336.

10. Ржевский С.М. О русской армии во второй половине Екатерининского царствования // Русский Архив. 1879. N 3. С. 357-362.

11. Местничество в исходе XVIII века. Спор о командовании русскими армиями по кончине князя Потемкина // Русский Архив. 1873. N 1. С. 50-51.

12. Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб.: Тип. Штаба Отдельного Корпуса Внутренней Стражи, 1844. С. 198.

13. Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Т. 1. СПб.: Тип. Торгового дома С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и Ко, 1859. С. 104.

14. Шильдер Н.К. А.И. Михайловский-Данилевский. К столетней годовщине со дня рождения. 1790-1848. По неизданным запискам Михайловского-Данилевского и собранным им историческим материалам // Русская Старина. Т. 71. 1891. N 9. С. 494.

15. Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815) // Записки Императорской Академии Наук. СПб, 1882. Т. 43. Док. N 260. С. 367-368.

16. Депеша графа Жозефа де-Местра Сардинскому королю о нашей отечественной войне 1812 года // Русский Архив. 1912. N 1. С. 49.

17. Голенищев-Кутузов-Толстой П.М. Несколько слов о князе Голенищеве-Кутузове-Смоленском // Русский Архив. 1883. N 4. С. 361-364.

18. Бутурлин Д.П. Кутузов в 1812 году // Русская Старина. Т. 82. 1894. N 10. С. 207.

19. Романов А.П. Самооправдание императора Александра Павловича в письме к великой княгине Екатерине Павловне // Русский Архив. 1911. N 2. С. 305.

20. Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М.: "Высшая школа", 1991. С. 258. См. также: Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года, Брюссель-Лондон.: Тип. князя П.В. Долгорукова, 1863. С. 152.

21. Левицкий Н.А. Полководческое искусство Наполеона. М.: Государственное военное изд-во Наркомата Обороны Союза ССР, 1938. С. 5.

22. Суворов А.В. Сборник документов / под ред. А.В. Сухомлина, Д.В. Стырова. М.: Воениздат, 1949-1953. - Т. 1, док. N 24 . С. 73-151; Т. 3, док. N 514. С. 501-508.

23. Румянцев П.А. Сборник документов и материалов / под ред. П.К. Фортунатова. М.: Воениздат, 1953-1959. - Т. 2. док. NN 120, 259. С. 233-254, 516-517; Т. 3, док. N 14. С. 19-33.

24. Военный сборник, 1902, ? 7, стр. 242-244. См. также: Богданов Л.П. Русская армия в 1812 году. М., 1979. С. 126-131.

25. Ланжерон А.Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии // Русская Старина. Т. 83. 1895. NN 3-5.

26. Кутузов М.И. Примечание о пехотной службе вообще и егерской особенно / с введением Ю.Н. Яблочкина. М.: Военное изд-во Министерства Обороны Союза ССР, 1955.

27. Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Т. 3. СПб.: Тип. Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840. С. 155.

28. Леер Г.А. Война России с Турцией 1806-1812 гг. СПб: 1888. Тип. Артиллерийского журнала. С. 26. См. также: Леер Г.А. Тактическое значение местности. СПб.: 1878. С. 12.

29. Драгомиров М.И. Разбор романа "Война и мир". Киев: Изд. книгопродавца Н.Я. Оглобина, 1895. С. 105-107.

30. Там же. С. 25.

31. Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Т. XXXII. 1812-1815. СПб: Тип. II отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1830. С. 43.

32. Соболев Л.Н. Куропаткинская стратегия. СПб: "Русская скоропечатня", 1910. С. 179-183, 279.

33. Свечин А.А. Война в горах. Тактическое исследование по опыту Русско-японской войны. СПб.: тип. Э. Арнгольда, 1906. С. 6-7, 11-13.

34. Тарле Е.В. Наполеон // Тарле Е.В. Сочинения в 12-ти Т. М.: Издательство Академии Наук СССР. Т. 7. С. 436.

35. Скугаревский А.П. О военной истории. СПб.: Тип. Департамента Уделов. 1874. С. 39-40.

36. Толкушкин С. Способы и средства сохранения в бою свободы действий // Военный сборник. 1912. N 1. См. также: Толкушкин С. Способы и средства сохранения в бою свободы действий // URL: http://ejournal6.com/journals_n/1522424500.pdf , 08.04.2018.

37. Драгомиров М.И. Учебник тактики. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1879.

38. Байов А.К. Курс истории русского военного искусства. Вып. 7. Эпоха императора Александра 1. СПб.: Тип. Гр. Скачкова, 1913.

39. Марченко В.Р. Автобиографическая записка Государственного секретаря Василия Романовича Марченки. 1782-1838 // Русская Старина. Т. 85. 1896. N 3. С. 499-500.

40. Дубровин Н.Ф. После Отечественной войны (Из русской жизни начала XIX века) // Русская Старина. Т. 117. 1904. N 1. С. 6.

41. Драгомиров М.И. Разбор романа "Война и мир". Киев: Изд. книгопродавца Н.Я. Оглобина, 1895. С. 84.

42. Письма А. П. Ермолова // ОР РНБ. Ф. 325. Ед. хр. 33. Л. 49.