# "Хмара" часть 1

Анатолий Гончар

Всё никак не мог решиться представить на всеобщее обозрение прозу. И вот... Ругайте меня, ругайте...

ХМАРА


Тягучие осколки моей души причудливо извиваются и падают в бесконечность, ложась каплями чернил на бумагу. Одинокие точки, словно пули, обрывающие мысль, выглядят абсурдно и нелепо в этом удивительном продолжении чьей-то жизни... Мне хочется красиво писать о чем-то возвышенном. Вместо этого перо вычерчивает на бумаге ломанными, кривыми линиями историю, в правдивость которой с каждым днем я и сам верю всё меньше и меньше. Моя рука, неподвластная разуму, спешит запечатлеть на бумаге воспоминания о Росслане. Сердце сжимает тоска, а в мысли холодным ужом заползает грусть... Но кто знает, где заканчивается сказка и начинается быль?!


Первое моё ощущение: боль. Холодно. Лежу на спине, правой рукой сжимая тяжёлый, липкий от крови, теплый, пахнущий гарью предмет. Что это не помню, но знаю: бросить нельзя. Со стоном переворачиваюсь на живот и пытаюсь встать. Со второй попытки мне это удается. В голове пусто. Кто я? Где я? От чего так больно и холодно? Обрывки каких-то мыслей проносятся со скоростью метеора. Не успеваю ухватить. Почему-то в голове отчетливо стучит: надо идти. Преодолеть невыносимую, сковывающую разум боль и идти... идти... на восток. Почему именно на восток - не знаю. Может быть потому, что там небосвод уже окрашивается первыми лучами восходящего солнца? Или есть что-то еще? Что-то неуловимое для моего разума, но властно зовущее меня вперёд. Первые шаги даются с неимоверным трудом. "Нечто тяжелое", что в руках, беру за ремень и со стоном, но привычно забрасываю за спину. Грудь пронзает острая боль, в глазах красное марево. Сейчас бы упасть и не двигаться, но нужно идти. Внезапно непонятная тревога, волна пробирающей до костей жути, накатывает откуда-то сзади. Хочется обернуться и посмотреть, что там позади, но нельзя. Стоит мне только остановиться и оставшихся сил не хватит, чтобы снова сдвинуться с места. А с запада, становясь всё громче и громче, заставляя трепетать и без того гулко бьющее сердце, доносится пробирающий до костей вой, вой кровавого торжества дикого зверя, напавшего на след добычи. Ему вторит другой, далекий, но еще более устрашающий голос. "Волкодлаки"? - сумасшедшая мысль от чего-то не кажется сумасшедшей. Иду, почти бегу вперед, стараясь как можно скорее уйти от завывающих преследователей. Вой всё ближе. Мне кажется, что я уже слышу стук когтей, бьющих по корням деревьев, и щелканье зубов в жадно распахнутой пасти. Провожу рукой по лицу, сдирая следы запёкшейся крови. На правом виске глубокая, продолговатая ссадина. Грудь разрывается от бешеных ударов объятого жаром сердца и тяжело вздымающихся, сипящих, раздувающих этот жар легких. Так некстати попавшийся на пути сучок цепляется за окровавленное плечо. Пульсирующая злая боль заставляет зажмуриться. Проваливаюсь словно в небытиё, но чувствую, что ноги по-прежнему продолжают нести вперёд. В затуманенном мозгу внезапно всплывает имя "Николай". Меня так зовут?! -спрашиваю себя сам и понимаю, что это так и есть. А перед мысленным взором красными всполохами мелькают виденья: маленький домик на берегу большого озера, крик петуха на утренней зорьке, извилистая лента дороги, ведущая в перелесок, белоствольные берёзы, окружающие квадраты полей, знакомые и такие родные лица... Видение меркнет... Мысли ускользают... Вновь погружаюсь во тьму... Открываю глаза: я ещё продолжаю идти, точнее - брести, вяло переставляя непослушные ноги. Надо мной легкой дымкой проносится серая бесшумная тень. Мои зенки лезут на лоб: этого не может быть! Но силуэт женщины на фоне розовеющего востока видится отчетливо. Мой взгляд провожает удаляющуюся фигуру. Ум заходит за разум: помело.., ступа... - бред. Пока я прихожу в себя, видение меркнет, уносится на запад и, мерцая средь звёзд, окончательно исчезает в ночном небе. Делаю еще несколько шагов, обессилено опускаюсь на землю и вновь закрываю глаза. Сил чтобы сопротивляться навалившейся усталости и боли нет. Через несколько секунд страшные звери будут здесь и... Но странное дело, непрекращающийся вой внезапно поворачивает на север и, постепенно затихая, растворяется за линией далекого горизонта. Давившее на сердце чувство обречённости отхлынуло. Дышать стало легче, но все мышцы сковала непреодолимая усталость и тянущая жилы боль. Болит каждый атом моего тела. Думается: стоит застонать и станет легче. До скрежета сжимаю зубы. Надо идти. Поднимаюсь и, еле переставляя ноги, вновь движусь навстречу солнцу...


Главарь банды чеченец по кличке Хайлула широко улыбнулся, вытащил из разгрузки нож и, легко перепрыгнув лежавший на его пути большой валун, стал быстро спускаться с насыпи, торопясь прирезать слегка пошевелившегося русского. Его сердце возбуждённо и радостно трепетало. Он воевал давно. Так давно, что почти забыл своё прошлое и прежнее имя. В его сердце, переполненном злобой, не осталось ничего: только неуёмная жажда убийства, поглотившая его душу. Вид крови его пьянил. Он жаждал чужой агонии и смерти, как иссушенный ветрами и солнцем пустынь путник жаждет глотка воды.

"Я убью русских трижды, нет, четырежды. Я умоюсь их кровью. Я порежу всех их на мелкие кусочки и разбросаю по лесу. Их тела будут пожирать шакалы и дикие свиньи, - презрительная ухмылка Хайлулы стала ещё шире. - А этого - живучего я буду резать медленно. Его поросячий визг усладит мой слух, когда я стану вытягивать из него жилы, а потом... - бандит, не в силах подыскать подходящее по его мнению изуверство, в раздумье замедлил шаг. По мучительно напряженному лбу пробежала лишняя морщинка, но она тут же разгладилась, а на губах вновь заиграла довольная улыбка. - Этого русского я, как и прочих, порублю на куски и скормлю свиньям , русским свиньям. Из его мяса сварят плов, которым я накормлю паршивых рабов. Ха, ха, - главарь так же мысленно рассмеялся. Живя как зверь, уже сам став почти зверем, он привык все делать молча. Молча сам с собой вести беседы, молча убивать, молча молиться. Он молчал и неторопливо приближался к истекающему кровью русскому, а мысли его текли дальше. - Уже вечером мы будем дома. Сегодня я отдохну, а завтра... Завтра убью Араба. Я не потерплю у себя в отряде трусов. А я сегодня видел, как он трясся от страха, как кланялся вражеским пулям и никак не мог дрожащими пальцами сменить магазин. Ненавижу! И Карима тоже убью. -Хайлула косо посмотрел на своего, идущего чуть поодаль, заместителя. - Надоел, стал дерзким, пытается спорить, грубит". - Всё больше и больше распаляясь, главарь банды, наконец-то, поравнялся с распластанным на земле тихо стонущим русским и остановился. Затем, нарочно ступив левой ногой в сгусток растекшейся по камням крови и глядя, как изливается во все стороны красно-бурая масса, правой сделал шаг вперёд и, вертя в руках остро отточенное оружие, наклонился над раненным...

Радость от предвкушения чужой агонии уже отразилась на обветренном лице бандита, когда он внезапно почувствовал, как произошло нечто непонятное. Его вдруг с неудержимой силой потянуло и закружило, словно в речном водовороте, утягивая куда-то вперёд и вниз, заполняя сознание мельканием света и теней. Через мгновение Хайлула погрузился во тьму и перестал видеть.

-Аллах, что это? Что это, Аллах? - испуганно воскликнул он, едва его тело заволокло липким серо-чёрным туманом. Но вопрос, прозвучавший во внезапно заполнившей всё тишине, канул во мрак и остался без ответа. Хайлула застыл, со страхом, но привычно прислушиваясь, принюхиваясь, вглядываясь или, точнее, впитывая в себя окружающее пространство. И не почувствовал ничего: ни шороха, ни звука. Затем судорожно вздрагивающий нос уловил запах каких-то трав. Хайлула вздрогнул и полной грудью, с лёгким сопением, втянул в себя неведомый аромат. Его голова тут же закружилась от внезапно нахлынувшего разнообразия запахов: смеси цветов, листвы, трав, еще по- дневному отдающей тепло земли и какой-то особенно приятной свежести, едва ощутимо коснувшейся его лица. Хайлула пошатнулся, сделал шаг вперёд и неожиданно для себя понял, что стоит на земле. Густой, вязкий сумрак, окружавший боевика, исчез. Но он всё ещё ничего не видел и скорее почувствовал, чем разглядел, что по-прежнему находится в лесу. Только вокруг почему-то царила ночь.

-Я был без сознания?- вопросил у неба главарь банды и снова вопрос остался без ответа. - Я ранен? - он осторожно ощупал своё тело: руки, ноги, грудь, спину.

-Если я ранен, то почему стою на ногах и не чувствую боли, не ощущаю своих ран? Где кровь? Где скрывающие её бинты? А может, мне всё это лишь снится? - не переставал допытываться у окружающей тишины постепенно приходящий в себя бандит. Он переступил с ноги на ногу и, оставаясь во всё той же болезненной растерянности, провёл рукой со сжатым в ней кинжалом по стволу висевшего на ремне автомата.

-...а шайтан, - ствол оружия оказался неимоверно горячим. "Чех"* вскрикнул от обжигающей боли, ругнулся сквозь стиснутые зубы и, непроизвольно тряхнув обожженной рукой, разжал пальцы, сжимавшие рукоять кинжала. Узкий, остро отточенный клинок сверкнул лезвием и, зашуршав в листве, отлетел в заросли густого, с растопыренными во все стороны ветвями, кустарника. Хайлула зло выругался. Некоторое время он дул на обожженные пальцы, пытаясь притупить боль. Затем на мгновенье застыл, словно окаменев: значение самого факта ожога, наконец, дошло до его сознания. Всё окружающее не могло быть сном.

-Араб, Карим! - позвал он своих приближённых, но никто не отозвался. Хайлула снова выругался. Его мозг, его разум, всё его существо твердили, что уйти далеко они не могли. - Карим, отзовись! - он прислушался. Тишина, стоявшая вокруг и наполнявшая его сознание звоном недавнего боя, подсказала: рядом никого нет. Бандит скривился от боли, машинально вытащил из кармашка разгрузки, помял в пальцах, сунул в рот кусочек насвая* и снова задумался. Обожженные пальцы ныли, но он всё же решился и вновь коснулся ствола кончиками пальцев. Сделал он это быстро и осторожно, так что лишь почувствовал кожей тепло раскаленного металла, но не обжегся. Отдёрнув руку и поднеся пальцы к лицу, Хайлула, на всякий случай, подул на их кончики. Раскалённый металл всё же успел напитать их жаром. Подушечки пальцев слегка ныли. Окончательно выбитый из колеи бандит коснулся губами обожжённого места и озадаченно хмыкнул: ему не показалось. Боль настоящая, и висевший на ремне автомат по-прежнему горяч. А значит, с момента, когда ствол выбросил последнюю пулю, прошли секунды... Ночь не могла наступить так скоро. Тогда что же произошло? Почему вдруг стало темно? Солнечное затмение? Нет. Хайлула был достаточно образован, чтобы знать: солнечное затмение не наступает внезапно. Ненасытный в своей злобе, алкающий чужую кровь "борец за веру" почувствовал, как по его спине пробежал озноб, а ноги стали ватными.

-Может, я на мгновение потерял сознание, а мои глаза стали хуже видеть? Но тогда где мои братья? Где поверженные враги? Я не слышу их стонов, я не чувствую запаха крови. Где они? Куда исчезли? - Ненависть наполнила сердце моджахеда и, на мгновение помутив сознание, привела в бешенство: - Где русские? Где их истекающие кровью трупы? Их нигде нет, и местность вокруг другая, и запахи... Да и звезды на небе... Их не должно быть! - Хайлула растерянно уставился в расстилающийся над головой небесный простор, усыпанный бесчисленными, сверкающими звёздами. Если бы он ослеп, разве бы эти солнца других миров блистали для него словно огромные сапфиры? Бандит вздрогнул, невероятная истина с трудом пробивалась в его сознание. Он никогда не видел таких ярких, таких восхитительно, ослепительно искрящих, мерцающих звёзд. Небо казалось таким близким и от того каким-то чужим. Да и сами звёзды... Они были другие. Хайлула попытался найти хоть одно знакомое созвездие, но не нашел. Поежившись от заползающей под одежды свежести, он задумался. Но не успел как следует поразмышлять над этим фактом, когда ему послышался едва улавливаемый шорох чьих-то шагов, а привыкшие к темноте глаза уловили какое-то движение, смутное смешение теней на краю поляны, близ которой он созерцал звезды. Бандит вскинул автомат, но, не видя цели, стрелять не стал. "Пусть подойдут ближе", - с остервенением подумал он и тихо скользнул за толстый ствол разлапистого старого дерева.

-Повелитель, - донесшийся до него хриплый голос, обдавая зимним холодом, стелился по покрытой росой траве, и казалось, исходил из самого окружающего мрака. - Ты явился и мы пришли, повинуясь твоему молчаливому зову, что бы принести тебе клятву верности. О, Повелитель, ответь нам и позволь припасть к твоим стопам.

Хайлула в который раз вздрогнул и зябко повёл плечами. До него не сразу дошло, что голос, звучащий из темноты, обращается именно к нему, и что это его назвали Повелителем. Хайлула нервно икнул. Всё это было столь странно, что с трудом верилось в реальность происходящего. И хотя он сам в своих мечтах уже давно именовал себя не иначе как Повелителем, но никогда всерьёз не думал, что его мечты станут явью так скоро. И вот, кто-то другой назвал его не шахом, не королем, а именно повелителем, это удивляло и... восхищало. И было сколь неожиданно, столь и приятно, ибо Хайлула знал, что рано или поздно такое должно случиться. Во сне он часто видел себя вознёсшимся над всеми остальными, человеком, одним мановением руки посылающим умирать тысячи и миллионы, человеком- богом, повелителем мира. Он знал, что рано или поздно так и будет, что это его путь, его рок. И если ему было суждено повелевать судьбами народов, то почему бы этому величию, началу пути к заветной цели не начаться здесь и сейчас? Что, если волей Всевышнего он обрёл столь заветную власть?! Может, Аллах совершил чудо, и теперь его мечты начали и впрямь сбываться? Хайлула внезапно для самого себя со всей отчётливостью понял: надо ответить. И быстро. Иначе неведомый собеседник может исчезнуть, как призрак ночи, исчезающий с первыми лучами солнца. Но кто этот таинственный собеседник со столь замогильным, пробирающим до костей голосом? Хайлула колебался. С противоположной стороны поляны донеслось нетерпеливое ворчание. Человек, закопанный глубоко в душе Хайлулы ещё решал, а безжалостный бандит уже отбросил всяческие сомнения. К чему глупые вопросы...

- Я здесь, - отозвался он, вглядываясь в темноту и не снимая пальца с пускового крючка... Повелитель, - вновь прохрипел всё тот же голос, - нас предупредили.., нам сказали- ты придешь... Мы ждали... мы долго ждали... Приказывай, Повелитель! Мы чуем твоего врага. Только скажи, и мы разорвём его в клочья. Ты жаждешь его смерти, ты хотел убить его, но он спасся. Мы найдём его, мы убьем его для тебя, - из темноты, к изумлению и страху Хайлулы, выскользнули две продолговатые тени. Страшные клыкастые морды, под горящими красным огнем глазами, одним прыжком преодолев поляну, распластались на земле в трех шагах от оцепеневшего бандита. Его указательный палец так и застыл на спусковом крючке. Прыгни эти образины вперёд, и у застывшего как каменное изваяние Хайлулы не достало бы сил, что- бы привести спусковой курок в действие.

-Приказывай! - вблизи голос говорившей зверюги показался еще более хриплым и зловещим. Хайлула едва сдержался в своём желании попятиться.

-Да-да, убейте же его! Убейте! - поспешно воскликнул он, не столько торопясь покончить со своим противником, сколько стремясь поскорее отослать от себя этих огромных говорящих чудовищ. Удивительно, но теперь уже и он сам почувствовал присутствие русского, того самого, которого намеревался прирезать. От этого израненного, почти умирающего человека до сознания бандита стала доходить пока еще слабая, непонятная и от того ещё более пугающая угроза.

-Будет исполнено, Повелитель, - отползая назад, одновременно прохрипели волкодлаки, затем, жутко взвыв, поднялись на ноги и бросились в темноту ночи выполнять приказанное.

-Принесите мне его сердце, - вздрогнув от звука своего голоса, вслед удаляющимся зверюгам прокричал Хайлула, но ночь оставила его слова без ответа. Еще какое-то время спустя он слышал топот быстро бегущих ног, но вскоре всё стихло, а на поляну, освещенную тусклым светом мерцающих звёзд, вынырнув из-под полога леса, бесшумно выскользнули новые, тускло-размытые фигуры.

-Повелитель тьмы, мы подчиняемся тебе, - рухнувшие на колени тени приняли очертания нескольких заросших волосами, одетых в невообразимое тряпьё мужиков, державших в руках длинные круто изогнутые луки.

-Кто вы? - присев на выступающий из земли корень, спросил почти успокоившийся Хайлула.И, подумав, добавил: - Кто прислал вас?

-Мы лесные люди, господин. Охотой да трудами ратными прозябаемся, а пришли сами мы, без приказания и велений. Шаману нашему виденье случилось, зазерцало* перед ликом его, тьма разверзлась, и сказано было: отправь людей своих к древу старому. В ночь третью человек черный явится, ему и служить будите, а он повелевать вами. Так было сказано и пришли мы, зову твоему повинуясь. Служить готовы, аки собаки цепные. Всё исполним, приказывай!

Хайлула довольно хмыкнул.

-Что ж, раз так, то слушайте и повинуйтесь. Ступайте по душу моего врага, вслед за пущенными по его кровавому следу собачками. Найдите его и убейте! Сердце дерзкое в страхе трепещущее из груди вырвите и мне принесите.

-Будет исполнено, - склонившись к самой земле, пролепетали странные люди и, вскочив, кинулись выполнять приказанное.

А Хайлула посмотрел вслед удаляющимся фигурам и зябко поежился. Ночная прохлада мелкими капельками росы опускалась на сгибающиеся от собственной тяжести не кошенные луговые травы, мокрой дымкой висела в воздухе и, оседая на плечах бандита, с легкостью пробиралась под его тонкие одежды. Некоторое время он еще стоял, в ожидании новых гостей прислушиваясь к ночным звукам. Затем, когда его начало колотить от холода и внезапно прорвавшегося наружу нервного напряжения, решительно забросил оружие за плечо, собрал небольшую кучу валежника и вытащил из кармана новую китайскую зажигалку.

Прошло несколько минут, но костер по-прежнему не горел. Проклятая зажигалка только искрила и никак не хотела загораться. Разозлившись, Хайлула зашвырнул бесполезную штуковину в ближайший куст и со злостью уставился на высившуюся кучу веток. Ярость вскипела в его груди и он, подняв кулаки, потряс ими в воздухе.

Вырвавшееся из-под пальцев пламя на мгновение ослепило и заставило его отпрянуть назад. Хайлула почувствовал, как его спина заиндевела, словно покрываясь толстым ледяным наростом, а по лицу крупными каплями заструился горячий пот. Он растерянно оглядел свои ладони, но никаких следов ожога не обнаружил. Задумчиво постояв с минуту на одном месте, "чех", наконец, решился и снова сжал кулаки. Ничего. Новоявленный повелитель нерешительно потряс кистями, но результат остался прежним.

"Что это - сумасшествие?" - подумал он, и от этой мысли в его сознании с новой силой вспыхнула не контролируемая злоба. В тот же миг из-под пальцев правой руки с шипеньем вырвалось и тут же погасло синевато-фиолетовое пламя. Эмир* вздрогнул и, осмотрев свои ладони, надолго задумался. Затем, выставив вперед руки, раскрытыми ладонями вниз, направил так кончики пальцев, что они смотрели в сторону сложенных горкой веток и представил лицо так некстати ускользнувшего от него и потому ещё более ненавистного русского, недобро помянул Карима и всё время лезущего со своими советами Араба. Злость в сердце разрослась до неимоверных размеров, и тут же из-под его жёстких, черных от грязи ногтей с громким шипением слетели две переплетающиеся меж собой молнии, и ударили в сложенные шалашиком сухие ветки. Багровые искры с треском рассыпались в разные стороны, и в свете ночи полыхнуло пламя быстро разгорающегося костра. Бандит заскрежетал зубами, и новый сноп молний ударил в уже вовсю полыхающее пламя костра, затем ещё и ещё. Хайлула вскочил на ноги и простёр к небу свои объятые пламенем руки.

-Я нарекаюсь Повелителем тьмы, - вскричал он, и над ночным лесом пронесся громкий хохот народившегося мага.


Деревья расступаются, и я оказываюсь на небольшой полянке. В блеклом свете неясной луны, едва мерцающей за дымкой облаков и багровом мареве зарождающегося утра, моему взору предстает маленькая, обветшалая избушка, стоящая на восточной окраине поляны и взирающая на мир вытаращенными зенками квадратных окон. Высокий фундамент, аккуратно выложенный из серого камня, поднимает избушку ввысь и, кажется, та парит над буйно разросшимися травами. Деревянные ступени порога ведут на маленькое крылечко, манящее приветливо раскрытой дверью. От внезапно налетевшего порыва ветра дверь неистово скрипит и распахивается во всю ширь, а на крылечке появляется худощавая, высокая старушка в цветастом платочке и, обеспокоено охая, бежит мне навстречу. Я, делая очередной шаг, слышу за спиной щелчок сорвавшейся тетивы, и новая неимоверно-жгучая боль от раздирающей бедро стрелы пронзает моё тело. В глазах мутнеет, кажется, мир подернулся красным. Старушка вскидывает руки и, бог мой, с её ладоней срывается длинная ослепительно-белая молния. Краем сознания скорее чувствую, чем слышу за спиной чей-то пронзительный не то крик, не то визг. Из последних сил переставляю непослушные, словно набитые ватой ноги, зацепившись носком "берца" за ставшую вдруг неимоверно высокой траву спотыкаюсь, и не в силах устоять, падаю на подхватившие меня женские руки. Сознание покидает моё скованное безмерной тяжестью тело, и я проваливаюсь в долгое, тяжелое беспамятство, лишь иногда прерываемое пронзительной болью, обрывками каких-то видений и мыслей. В просветах небытия: темные, почти черные стены увешанные пучками трав и густо оплетенные белесыми нитями паутины, морщинистое лицо склонившейся надо мной бабульки, резкий, едкий, удушливый запах, казалось бы, источаемый самими стенами. И бесконечно повторяющийся то ли сон, то ли видение: бородатые, перекошенные злобой рожи, внезапно возникшие из-за насыпи, грохот в ушах, резкая боль в груди и несущее холод и смерть цоканье, плюханье, шуршание под ногами, стоны, кровь, крики и снова спасительное беспамятство. Всё это продолжается бесконечно долго. Только чередующиеся свет и тьма говорят мне, что дни сменяются днями и я еще жив.

-Эка тебя угораздило, касатик, - всё та же худощавая бабулька сидит напротив меня в кресле-плетенке и прядет веретеном странную, источающую несильный, но едкий запах, шерстяную пряжу, - ей- ей, повезло тебе, еще чуток- и никакие припарки не помогли бы.

Действительно, везения хоть отбавляй: да лучше б я умер! В груди ощущение такое, будто по ней проскакало стадо мамонтов, голова раскалывается как чугунный котел, ноги словно ватные. И везде, куда не кинь взгляд - бинты с виднеющимися из-под них травами.

-Ничего, ничего, - бабулька улыбается, - с недельку еще полежишь и будешь как новенький, даже рубчиков не останется. Разрыв-трава не тока клады сыскивать, замки открывать, но и раны врачевать назначена. А то как же. Кто знает, тот всё с толком применить может. Оно иной раз и зло во пользу идет. Вот и травка не воровска, значится, а целительная. Ты токмо лежи, лежи не шевелись, рано тебе шевелиться-то. И молчи, пока я сказывать буду. А то вижу, маешься ты, всё думу думаешь, а разгадки сыскать не можешь. Молчи и тока глазками хлопай, ежели я, старая, что не так говорить стану. Нельзя тебе сейчас говорить (можно подумать я могу). Смекаю я, касатик, не нашенский ты, и доспех на тебе чудный и оружие странное, - старушка на мгновение смолкла, затем продолжила тише и задумчивее, - не нашенский ты, совсем не нашенский. С других краев, что ль? Ан нет, говор-то наш, росский, это ты в бреду разговаривал, все наговориться не мог. Думается мне, с другой стороны ты пришёл, то-то глаза выпучил, когда я над тобой пролетала. (Пролетела надо мной? Женская фигура в ступе... - опять бред. Я снова брежу?! Но вот она, старушка, стены, стол - всё как наяву...) Ага, в точку, не видывал ты такого, по глазам вижу, не видывал и с трудом верится, но ничего-ничего, пообвыкнешься, все на свои места и станет. С Другой Стороны ты! Бают, такое случается. Так и порешим и на том стоять будем. И, стало быть, у тебя цель есть заветная, просто так такого не вершится. Здесь ли, там ли, не ведаю, только явился ты из мира своего весь израненный, странными стрелами исколотый, исполосованный, эвон, сколько металла из тебя травка-то повытянула, не запросто зря. (Ничего не помню, только какие-то полуразмытые картины и боль). Странно говорил ты, не всё мне понятное, но кое-что я разобрала: вой ты - витязь по-нашему. Ратишься давно и умеючи. Много ворогов от руки твоей полегло. Ох, много, куда как до тебя здешним-то. Но зла в тебе нет, не чую я его. Сердце доброе и с ворогами бьешься других спасаючи. В твоем мире, - старушка неопределенно махнула рукой в сторону, - враги у тебя могучие остались, но и друзья верные тоже. Душа твоя стонет и обратно рвется, но держит её здесь что-то. Знать, предназначение есть, недаром ты всё на восток рвался, дуром через чащёбник пёр. Но не горюй, ежели сполнишь всё как надобно, то все хорошо и сладится. Значится, коль так, и я все верно понарассказывала, то с обычаями и людями местными знакомствами не водишься, традиций не ведаешь и мне всё объяснить, поведать тебе надобно, - она нахмурилась от каких-то своих мыслей и, глядя мне прямо в глаза, спросила, - а не утомила ли тебя, часом, беседа нашенская?

Я попытался качнуть головой в знак отрицания и едва не ухнул в забытье от пронзившей меня боли.

-Вот дурной, я же сказала, если не согласен, похлопай глазками, - бабулька неодобрительно покачала головой. - Ну, так, ежели не устал, слушай далее. Перво-наперво познакомится надобно. Как тебя зовут, я позже выведаю, а я Тихоновной прозываюсь, это ежели по батюшке, а ежели в миру - то Матрёна имечко, а так всё кому не лень Бабой-Ягой кличут, по профессии, значится. Сотоварищ мой разлюбезный, дядька Леший, Степанычем по отечеству нарекается, а как зовут, он уже и сам не помнит. Кикимра Еремеевна - это соседка моя, что в изумрудных топях на болоте трясинном живет. Кот-баюн, тот ещё охламон, только и делает по местным урочищам бродит да деток малых стращает, Ништяком Палычем Гадским себя величает. Волкодлаки, что за тобой в ночи приударили, да упыри местные - безымённые, одно слово - нечисть. - Она поправила платочек и надолго задумалась, а когда начала говорить снова, в голосе ее послышались тревожные нотки. - Но это всё так, к слову, для начала разговору значит, но вот что мне спокою не дает: кому в нашем мире про тебя ведомо-то? Кто ж на тебя Лешалых людей (по-вашему, по мирскому, разбойников) с их стрелами калеными науськал? Да и волкодлаки опять- таки не просто так по твоему следу охоту вели. О-хо-хо, непросто... Ну, да ладно, и хватит на сегодня, вот поправишься, тогда ещё побалакаем. - Старушка решительно встала, одернула передник и, беззвучно шевеля губами, спорым шагом вышла за дверь. Я остался один. И в полной тишине, воцарившейся после стремительного ухода моей благодетельницы, постарался переваривать услышанное. Баба-Яга, леший, кот-баюн, упыри, волкодлаки... Бог ты мой, толи я сошел с ума, толи брежу, толи всё так и есть? Если это правда, то... Не всякий разум выдержит такое. Время шло, я и так и так раскладывал факты, пытаясь сложить из них стройную теорию. И, увы, ничего путного у меня не вышло. Но, странное дело, за этими раздумьями я не заметил, как в моей голове прояснилось, и я отчетливо вспомнил кто я, где жил, чем занимался... А надо сказать, моё прошлое оказалось весьма и весьма интересным. Оно, прорвав пелену, укрывшую мою память пологом забвения, расправило крылья воспоминаний и единым мигом пронеслось в моей голове. Всё произошло так неожиданно, словно некто дёрнул нить прожитой жизни, закрученную в тугой клубок памяти. И тот, размотавшись, открыл мне самого себя: детство, юность, служба в Армии, Афганистан, спецназ ГРУ. Первая командировка в Чечню. Отъезд во вторую... И всё... На этом воспоминания обрывались... Дальше я не помнил, и если честно, то почему-то даже не хотел вспоминать, будто за этим таилось нечто такое, что я интуитивно стремился забыть. Когда калейдоскоп воспоминаний промчался, словно скорый поезд, оставив лишь призрачно качающийся последний вагон и перестук колёс, эхом отдающий в висках, я закрыл глаза. Неимоверная усталость накатила на моё тело, и я снова погрузился в бесконечные путы до остервенения надоевшего мне сна.

... -Брр, - дрожь так и пробирает, вылезать из-под плащ-палатки не хочется. -А-а- а, где наша не пропадала, плащ-палатку в сторону, ать-два. Рука, держащая автомат, закостенела, ни фига не слушается. Блин, как же тяжко подниматься на затекшие ноги... Мать, мать моя женщина. Всё-таки что бы я себе не твердил, а возраст есть возраст. Старая закваска пока еще позволяет давать фору молодежи, но... Впрочем, что это я прибедняюсь?! Мы еще о-го-го.

Рогозов, повернув голову в мою сторону, недоумённо поднял брови, но ничего не спросил. А что спрашивать? Ясно, что далеко не уйду. Так что, дорогой, сиди дальше, наблюдай, а я погуляю. Делаю ему ручкой и ухожу. Рогоз всё понял, отвернулся, вперил свои очи в изрядно опостылевшую ленту дороги и затаился. Бди, бди.

Блин, разгрузка съехала на бок. Поправить её- секундное дело. Но,как выясняется, сдвинуть её непослушными руками не так-то просто. Фу, поправил. Выползаю наверх почти на карачках, а что делать? Кустики невысокие, а противника хоть и не видно, но кто его знает, где он бродит: может вон за той полянкой или на той сопочке? Поди угадай, не будешь же проверять. А то проверишь на свою шею. Теперь тихой сапой в лесочек.

Ну, вот теперь можно и распрямиться. Чав-чав, насыщенная влагой земля мягко пружинит. Прохлада ба..ба..ба..бодрит. Автомат привычно оттягивает руку. Вот только подствольника не хватает. Но да ладно, первое Б/З* в этом годе, чай обойдемся без него, к тому же сегодня уже "крайний"* день. К обеду будем в ПВД. ПВД - это пункт временной дислокации, живем мы там. Ну, надо же! Над головой, направляясь куда-то на юго-восток, прошелестел снаряд, а вот и звук орудийного выстрела. Это морпехи долбят из самоходки. Интересно, по цели или так, на всякий случай? Снаряд улетел далеко, отзвук разрыва едва слышен. Но для нас чем дальше, тем лучше. Рвущиеся под боком - зрелище не из приятных. А где же наши доблестные радисты? Ага, вон они, притаились под кустиком. И лишь едва видная на фоне ствола дерева антенна, одинокой стрелой утекая ввысь, выдает их присутствие. Сами радисты в предрассветном мареве как два бугорка. Так, так, а где командор? Командора не видно, похоже, всё еще спит. Да бог с ним, пусть спит. Мне он пока, слава богу, не нужен. По-тихому подбираюсь к радистам.

-Что там у нас? - садясь на корточки, спрашиваю у стучащего зубами, но, тем не менее, деловито отключающего радиостанцию рядового Косимова.

-Для нас что-нибудь есть? - переспрашиваю я, поняв, что из-за наушников он не расслышал моего заданного тихим шёпотом вопроса. Косимов не в силах что-либо произнести, словно китайский болванчик несколько раз подряд кивает, затем суетливо лезет за пазуху. Едва заметная улыбка кривит его губы, он зябко передёргивает плечами и дрожащей рукой протягивает мне новый, но уже слегка потрёпанный блокнот. Отвечать, щелкая зубами, ему явно не хочется, ждать, пока я закончу чтение и верну блокнот, тем более, и он с головой зарывается в промокшую, но все еще мало-мальски держащую тепло плащ-палатку.

В лесу царит полумрак. Солнце, пробирающееся вверх где-то далеко на востоке, никак не может пробить густую завесу тумана и вязкую патоку нависающих над землей облаков. Написанное видится с трудом. Итак, что тут новенького? - неровные буквы, начертанные синей пастой на белом листе бумаги, кажутся черными. Их корявые завитушки переплетаются, словно сказочные эльфийские руны. Не Косимов, а прямо-таки Кирдан Корабел* или как его там? Да черт с ним. (Надеюсь, великий сказочник меня простит). Нда. Разобрать по буквам эти иероглифы невозможно, но понять написанное - запросто. Оно и нацарапано- то всего ничего: короткий приказ об эвакуации и цифры: время и координаты. Всё. Значит, сегодня уходим. Собственно, как и предполагалось, но до заданного квадрата чапать и чапать. Я пытаюсь вспомнить карту. Тщётно. Линии подъёмов и спусков перемещаются в моей голове, ориентиры расползлись по сторонам, короче- каша. Пойду будить лейтенанта, будем думать, как нам топать. Да кстати, блокнотик-то нашему "первопечатнику" надо отдать.

На моё: "Держи", - из-под плащ-палатки высовывается озадаченная морда радиста, с минуту Косимов таращится на протянутый ему блокнот. Только затем до него доходит, что к чему. Он стремительно, словно лягушка языком, сгребает рукой свой "бортовой журнал" и снова исчезает под плащ-палаткой. Прямо черепаха под панцирем, а не радист.

Лес. Чеченский лес. Лес это хорошо - когда на пикнике, а на войне, тем более на такой, приятного мало. Под ногой предательски трещит небольшой сучок, екарный бабай! Стараюсь идти осторожнее. Пройти по этому лесу и не наступить на сухую валежину почти невозможно, хотя как идти... Ага, во-на-на наша лейтенанта, только ноги из-под пончо торчат. Спит себе и в ус не дует. Правда у него и усов-то нет, только трехдневная щетина, зато какая - любой ежик позавидует. С этой щетиной да еще в его панамке вылитый "чех". Вот увидел бы такого, не задумываясь поливать бы начал... Из чего?! Ну не из лейки же... Одно радует- что, пожалуй, чехи его не убьют, а вот свои могут...

Небо, постепенно очищаясь, давало робкую надежду на первый после выхода день без дождя, а значит, и долгожданную возможность просушиться. Влага, беспрестанно сыпавшаяся с небес, проникла, казалось бы, до самых костей. И если одежда еще кое-как успевала просыхать от тепла тела, то в берцах постоянно хлюпало. Противное, мерзкое ощущение. Небольшой ветерок, порывом налетевший с запада, заставил поежиться. До чего же все-таки холодно. А солнце, уже полностью выползшее на востоке, виднелось мутным пятном и ни черта не грело. Итак, иду к нашему командиру. Наш командор - это отдельная тема: рост выше среднего, плечи - косая сажень, борцовская шея, лицо широкоскулое, в серых глазах нет-нет, да и мелькнёт признак интеллекта, нос на удивление прямой и тонкий. Почему на удивление? Так ведь эта куча мускулатуры- мастер спорта по боксу. Тонкий и целый нос в боксе- это, по меньшей мере, странно. Зовут Сергей, фамилия Бидыло. Если немного поизгаляться, то получится не хуже чем с яхтой капитана Врунгеля. Родом с Ленинградской области, окончил какое-то морское училище, а попал к нам. Эх, Бидыло, Бидыло, ходить бы тебе по морям-океанам и пользы было бы больше и нам спокойнее.

-Сергей, подъем! - опустившись рядом со спящим лейтенантом на корточки, я осторожно потряс его за плечо.

-А? Что? - сонно откликнулся тот и, откинув с лица камуфлированное полотнище, уставился на меня тупо вытаращенными глазами. Затем, машинально притянув к себе автомат, сел. На его заспанном лице с четко отпечатавшейся лямкой рюкзака, служившего ему подушкой, медленно проявлялось осмысленное выражение. А насчёт автомата он молодец, оружие всегда должно быть под рукой. Да и проснулся быстро, еще секундочку и можно будет говорить в надежде, что буду понят. И вот он - миг просветления!

- Сергей, там радиограмма на эвакуацию. Идти прилично. Надо поднимать бойцов, чтобы укладывались, а как уложатся, то сразу и выходить. Дай-ка мне карту, хочу глянуть, как лучше топать.

Я замолчал, теперь оставалось только ждать командирского решения, но в это утро мозги у Бидыло ворочались с великим трудом. Он и раньше-то туго соображал, но тут его что-то совсем заклинило или это мне только показалось?

Наконец, он в глубокомысленном молчании переварил информацию, и так же молча, медленно, словно нехотя вытащив карту, протянул в мою сторону.

Ага, вот она наша сопочка-хренопочка, а вот и место эвакуации. Чует моё сердце, что попрёмся мы опять по дороге, ибо, если идти по лесу, чапать мы туда будем до китайской загвини. А по дороге идти чревато... Да фик с ним, чему быть- того не миновать. Надеюсь, что "везунчик" от нас не убежит, как убежал месяцем ранее от одной из групп соседней роты. И было это всего в одном километре отседова. Два двухсотых.* Никак не могу вспомнить лицо погибшего контрактника, а ведь он мне земляк...

-Колян, - лейтенант наконец-то вышел из оцепенения, - давай поднимай всех, пусть собираются, - он посмотрел на часы, - в восемь выходим.

-Добро, - я кивнул и, поднявшись, неторопливо направился к ближайшей тройке разведчиков, но не отошел еще и на пару шагов, когда до меня донесся приглушенный голос лейтенанта.

-Мины пусть не забудут снять.

Не оборачиваясь, я снова кивнул и, завернув за куст, ушел из поля зрения командира группы...


Всё оставшееся до рассвета время Хайлула метал молнии, наполняя лес звуками шипящего пламени и запахом обгоревшей плоти, а ещё он чувствовал как небывалая мощь наполняет его тело, как обостряются чувства. Он слышал как шуршат, разрывая дерн и пробиваясь вверх, проростки будущих деревьев, как где-то глубоко под корой вгрызается в плоть дерева червь древоточец. И пьянея от своего всё возрастающего могущества ,он внезапно ощутил тысячи новых запахов, забивающих его ноздри. А еще в голове у Хайлулы не- иссякающим потоком мудрости звучал бесконечно далекий, но такой завораживающий, сладкой полудрёмой обволакивающий его сознание голос. Голос, облекавший обрывки его слов в законченные мысли. Голос, понуждающий действовать. Словно далекий учитель, напутствующий своего ученика, уходящего в жизнь, этот голос направлял его к источникам силы, что -бы найдя их, нести смерть и разрушения...

Уже совсем рассвело, когда на поляну выползли обессиленные от долгой погони волкодлаки. Их бока ввалились, шерсть на загривках спуталась в безобразные лохмы, избитые об острые сучья лапы кровоточили. Скуля, словно побитые собаки, они доползли до середины поляны и, не в силах двинуться дальше, застыли в покорном ожидании. Вслед за ними туда же вышли менее измученные, но не менее удрученные разбойники. Рухнув на землю, лесные люди склонили головы.

-Мы не смогли выполнить твоего приказа, Повелитель, - голос говорившего дрожал от страха. - Его спасла проклятая ведьма. Она его укрыла, она сбила со следа волкодлаков, она привела его к своей избушке. Она защитила его. Мы едва спаслись. Но, Повелитель, мы его ранили, ранили отравленной стрелой, он должен умереть.

Повелитель тьмы криво усмехнулся, и бросив презрительный взгляд на говорившего, отмахнулся от его слов, словно от назойливой мухи.

-Твоей ведьмой и русским мы займемся чуть позже. Сейчас нам потребуются лопаты, кирки и ваши крепкие руки... И лапы тоже, - Хайлула кивнул волкодлакам, - мы будем рыть землю.

-Могилы?! - потерянно произнес кто-то из разбойников. А волкодлаки при звуке этого слова вздрогнули. - Вы нас убьете?

-Не сейчас. - К Хайлуле вернулось благостное расположение духа. - Мне нужно раскопать два-три древних могильника. И вы мне в этом поможете.

При этих словах разбойники, с явно написанным на лицах облегчением, упали ниц, а волкодлаки покорно завиляли хвостами.


Моё пребывание в гостях у этой странной старушки подзатянулось. В беспамятство я больше не впадал, а раны мои стремительно заживали. Травы, чей острый запах так резко шибал в нос, оказались воистину чудодейственными. Разорванное, истерзанное плечо и простреленная грудь зарубцевались, а сами рубцы постепенно светлели и исчезали. И хотя пробитое отравленной стрелой бедро по-прежнему ныло по утрам, но уже не было тех ночных болей, от которых хотелось выть и рвать на себе вены. Избушка Тихоновны стала привычной и почти родной. К тому же она оказалась совсем не такой убогой и ветхой, какой сперва почудилась. А может ,она преобразилась за время моего пребывания у Яги?! Не знаю. Но во всяком случае, бревенчатые стены, померещившиеся мне вначале едва ли не черными от столетней копоти, теперь белели свежим деревом. Столы и полы были тщательно выскоблены и вымыты. Огромная русская печь побелена и разукрашена затейливым рисунком. На полу расстелены вязаные из лоскутков коврики. На широких подоконниках- цветы. На стене у моей - гобелен. Одним словом, всё по высшему классу. А забота и внимание, коим я был окружен все эти дни? Не успевал я проснуться, а на столе уже стоял дымящийся самовар, лежали свежие ватрушки и красиво сплетенные плюшечки. Сразу же по моему подъему мы принимались за завтрак. Обычно ни я, ни Яга никуда не спешили. Она со своими делами управлялась еще на зорьке, а мне- то куда было спешить? И мы, по полдня сидя за самоваром и неторопливо поедая бабушкины крендельки да прянички, беседовали. До сих пор я вспоминаю эти дни как одни из самых замечательных дней в моей жизни. Постепенно я смирился со своим положением, и всё произошедшее уже не казалось мне такой уж невероятной сказкой. Баба-яга - мудрая собеседница и необыкновенная рассказчица, знающая тысячи историй и сказаний, любую даже самую незамысловатую байку превращала в увлекательный загадочный рассказ...

-Мне всю ночь снились черные кошки. К чему бы это? - как-то раз, сидя за утренним самоваром, спросил я у Яги, прихлебывавшей чай из блюдечка. Ласковое солнечное утро, неторопливо поднимаясь над лесом, поглаживало своими лучами чирикающих на крыше воробьев. Легкий ветерок приносил запах распустившихся цветов и меда. Жизнь казалась тихой и умиротворенной. Яга сделала неторопливый глоток и блаженно прищурившись, улыбнулась.

-Черные кошки - это замечательно. Люблю черных кошек!Чёрные кошки - это хорошо, - ответила она и, протянув руку, взяла со стола узорчатый, пахнущий непередаваемым ароматом русской печи, золотисто-коричневый пряник.

-Говорят, черные кошки приносят удачу, - меланхолично заметил я, глядя в широко распахнутое окно, за которым расстилался зеленый луг с шелковистой травой, по которой пушистым комочком носился маленький черный котенок.

- Смотря для кого, - улыбка Тихоновны стала заметнее, а её глаза озорно заблестели.

- Как это? - уточнил я, отправляя в рот очередной изыск кулинарного творчества моей доброй феи.

-А вот так. Удачу- то они приносят, но кому? Своему хозяину. А другим людям, глядишь, и беду накликать могут. Чтобы в одном месте прибыло, нужно чтобы в другом убыло. Закон сохранения энергии в школе-то, поди, учил?

Я задумчиво почесал затылок. Какая все-таки образованная ведьма ,и как, оказывается, всё просто.

-Так что же это получается, хозяин черной кошки заключает сделку со злом?

-Ну, это, милый, когда как. Ежели человек завел котеночка по доброте душевной аль по глупости глубокой, так, почитай, и греха-то на нем никакого нет. А ежели сознательно, с умыслом, тогда значит, бес в его чувствах воду мутит. А на меня ты не смотри, добрые люди здесь редко ходят, а от злых не убудет. Мне от хорошего человека ничего и не надобно, а от злых, тьфу, одно непотребство. А котенок... Так ведь живая душа рядом, да и престижу ради. Какая ж я ведьма без черной кошки? - она улыбнулась ещё шире и, совершенно довольная собой, подлила себе в чашку с чаем несколько капель сливовой настойки.


Дни шли своей чередой. В маленьком озерце квакали лягушки. Сороки трещали, разнося по лесу свои птичьи новости. Пауки продолжали вить паутину. Утки, проносясь в небе, счастливо крякали. Совы, вечерами вылетая на охоту, тихо кружили над крышей, выискивая притаившихся мышей. Идиллия. Но ничто не может длиться вечно. Тучи сгущались. По настороженным взглядам, которые Яга иногда бросала в сторону лесной чащи, по ненароком оброненным словам, по лишней морщинке нет-нет да набегавшей на и без того морщинистое чело, было заметно, как растет в её душе непонятная тревога.

-Сердце беду чует, - Тихоновна тяжело вздохнула, - гадала я на тине болотной да на нити веретенной. К соседке Кикимре Еремеевне хаживала за клюквой и гадала. Ждет тебя дорога дальняя. (Ну, об этом я и без гадания знал. Сколько уж разговоров переговорено, и в груди жмёт что-то, в путь зовет. В душе будто компас, нет-нет да глаза к горизонту и обратятся, словно выпытывая: - Что там за кромкой леса? Давно я уйти собирался да всё откладывал. Хоть и самому себе не признаюсь, но страшно вновь в незнакомый мир окунуться. А у Яги оставаться нельзя, и на себя, и на неё беду накликаю).

-Не можно тебе на одном месте засиживаться. Черная темь со всех сторон сползается, будто тебя выискивает. Идти надо, след запутывать, - моя спасительница кивнула головой в сторону пробегающего по полянке зайца. - Придется тебе, вот как ему - малость побегать, покудова все не вызнаешь и не спознаешь: кто ты и для чего здесь надобен. А ужо потом посидим, поболаекаем, по полочкам разложим. Может ,чего и скумекаем. А мож оно всё и само собой образуется. Так что, дитятко, завтречко на рассвете я тебя и спроважу. Дорогу укажу, но ты уж извини, провожать не стану, дела у меня будут. Дух твой по всему лесу разнесу, на ветвях понавешаю, следы заговоренные по всем тропочкам пущу. Иди ,не бойся, никто в след не кинется. Как дойдешь до избушки дядьки Лешего- привет от меня передай. Он тебя и приютит, дорогу к городу покажет. Только короткой дорогой не ходи, иди окольною. К вечеру, не спеша, доберешься. Доспех свой и оружие чудное захватишь али как? - словно спохватившись, спросила Баба-Яга, кивая в уголок, где лежало моё армейское снаряжение: разгрузка, автомат с пристёгнутым магазином и так, кое-что ещё по мелочи ,типа ножа и прочее.

Я отрицательно покачал головой. Как не велик был соблазн, но от чего-то думалось, что оружие, пришедшее со мной из иного мира, в ином мире и больше понадобится.

-Вот и чудненько. Я его в ветошки сухонькие заверну да за печку запрятаю, если что, искать знаешь где. Седмицу в городе поживи, никуда далече не хаживай. Осмотрись, обвыкнись, а я покудова татей твоих неведомых и дальше по обманным следам направлю да ещё охранных заклятий по всему лесу понаставлю. Глядишь, кого и отпугнет. На осьмой день можешь в путь собираться, на свои тайны разгадки искать. Ах да, совсем старая осклерозилась, забыла про гадание-то. Тина болотная да пряжа длинная вот что сказывают: не один ты в наш мир с другой стороны явился. Из зерцала сопредельного, уж не скажу какого именно, твоего ли аль другого какого ли, пришло Зло, коему "Ужасы" наши древние и в подметки не годятся. Оно пока токмо силу набирает, оглядывается, а как наберет мощи, так никто с ним не совладает. По всему выходит: раз уж оно за тобой на охоту выбралось, то лишь тебя и опасается. Знать в тебе надежда нашенская. Нечисть местная его сразу прочувствовала, властелином признала. Ить как волкодлаки за тобой приударили. Так что ты, милок, в путь иди да не оглядывайся. А ежели нужда будет, мои двери завсегда распахнуты, хошь один захаживай, хошь с товарищами. Другой раз придешь, приму тебя родного по-царски, по-королевчески. Сейчас-то не досуг было.

Я благодарно закивал головой, хотя так и не понял, что означают её слова про приём по- королевски.

-Бабуль, не получится ли так, что я уйду, а недруги на Вас злобу выместят? - спросил я ,ибо в душе моей росло беспокойство.

-За меня не переживай. Только ты за порог, от меня и отвяжутся. На мне перед властелином дивидендов не заработаешь. В мире ж нашем всё по простому делается: есть злодей главный и есть богатырь наипервейший. Меж ними в битвах и решается ,каким миру быть. В последней битве не победил никто. Вот непонятно что и творится. И злодеи не злодеи , и люди не люди. То одни, то другие волнами накатывают и все разбой да разор творят. Но не об том речь. Тебе же пока надо спасаться, уходить отселева, свет истины искать. А как найдешь, возвратишься, так в битву и ввяжемся. Чует моё сердце (вот это я понимаю прибор: и то чует ,и это понимает. Не бабка, а РЛС* с аналитическим отделом в придачу) здесь всё началось, здесь всё и закончится, а сейчас ни-ни. Знание да понимание на стороне врага твоего. Он со своей целью уже определился, всю нечисть собрать торопится, тайными тайнами овладеть, - она ненадолго задумалась, затем поправила платочек и тихо, как бы про себя ,добавила: - Курган намедни ночью светился. Я утречком слетала. Все разрыто там, разворочено. Искали что-то да не нашли.

-А это-то вы откуда знаете?

-Поживешь с моё, многое понимать начнешь. Вокруг во злобе неудержной все идолы древние побиты, поколоты, кости древние разбросаны. Дух разочарования над местом витает. Я ж говорю тебе, ищет он что-то, ищет. Магические вещи и знания в руки просто так не даются. Пусть ищет. А ты побегай пока, побегай. Одежку свою поколь у меня оставишь. Я тебе смену с кожи змеюк подколодных приготовила. С виду она, одежка-то, правда, неказиста, сразу и не спознаешь- пахарь ты, аль кузнец, но пошита добротно. А уж о прочности я и говорить не буду, сам знаешь. Ой, что это я? Отколь тебе знать - то?! Одним словом, ножа и стрелы не боись, меча остерегайся, но случись что - выдержит. По утру в путь -дорожку и отправишься.

На том и порешили.


Убытие моё не заладилось с самого начала. То котенок, прибежавший из леса, щетинился на меня и фыркал, а затем и вовсе тропиночку мою вдоль и поперек избегал; то внезапно с запада наползла туча, и дождь хлынул; то волкодлаки завыли тоскливо так, настойчиво. Яга лишь сокрушенно головой качала, да помалкивала. Про котенка-то я и так понял: не хочет он меня пускать, недаром тропку исследил, а затем прибежал ,на руки просится, виновато так об ногу трется.

А волкодлаки и впрямь не на шутку расшалились: воют и воют, отродясь здесь такого не слыхивал, и не в два голоса, как прошлый раз, а стаей, в дюжину рыл.

-Спозднились мы малость, - Матрена Тихоновна повертела в руках ухват, словно собираясь вытащить из печи фыркающие духовитым паром чугунки и чугуночки, коими был заставлен весь печной под, но, видимо, затем передумала и, аккуратно поставив его рядом с кочергой, продолжила. - Вишь, только вечереет - солнце из-за горизонта еще лик кажет, а тьма наползает серая, туманистая, злая, лес укрывает фатою черною. Не к добру это. И я, как на грех, охранные зелья лишь с утра варить сподобилась. Но ничего, ничего, - (это она, глядя на мою кислую рожу), - образуется. Утро вечера мудренее, нам бы только до утра продержаться. Тайком в дверь не войдут, мной заклятие на непрошеного гостя наложено, а напасть, чай, не осмелятся. Вечер в полночь перевалится, а там и рассвет, утро солнечное. Охранные и обманные зелья сготовлю, все сделаю, как уговаривались. Токмо тропка прямая теперь тебе заказана. Котик-то мой, почитай, недаром тебя на неё пускать не отважился. Видит, значит, беду неминучую. Пойдешь тропкой окольною. А к дядьке лешему уж в другой раз зайдешь. Из ларца злат монет в карман понасыпь. Много не бери, но не думай, что это я из жадности. Мне-то злато в лесу не требуется, держу для заезжих путников. Но и тебе много не надобно. Золото- оно зло притягивает. Спознает кто, что у тебя золотишко водится, и жди беды. Так ты уж возьми на пропитание и на крышу над головой, не более, да прежде чем расплачиваться - присмотрись, за что сколь платить следует. Меру во всём знай.

Я благодарно покивал головой и сделал все как велено. Из большого кованого сундука (тоже мне ларец, уж скорее ларь зерновая), насыпал себе в карман полную пригоршню полновесного золота, серебра тусклого жменю и дюжину медяков с королевским вензелем. Разгрузку* с дюжиной магазинов, с пятью гранатами и автомат Калашникова аккуратно в тряпицы уложил и замотал. Яга все это добро за печь запрятала и только тогда накрыла на стол. Ужинали молча. Все было рассказано, выговорено. На душе гадко - муторно. И ведь вроде не навек уезжаю, да и гостил от силы дюжину дней, а на душе грусть непонятная. Спать легли едва стемнело. Уснул сразу, как только голова коснулась подушки. Толи подушка такая заговоренная, толи замаялся за последние дни.

Ночью снился все тот же сон: окровавленное плечо, сбившаяся на бок, простреленная в двух местах разгрузка, стонущий неподалеку пулеметчик и непрекращающийся грохот боя.

- Засада! Ложись! - мой крик потонул в грохоте выстрелов. Радист Серега перекатом скатывается за куст и замирает в неподвижности. По его окровавленному лицу бежит пульсирующая ярко-алая струйка. Пули, словно крупный дождь, шлепают по камням совсем рядом. В груди горячо, каждый вздох отдаётся болью. Кругом царит смерть. Хочется вжаться в холодную землю и не подниматься, но за мной пацаны... Я должен прикрыть их огнем и дать отойти, вырваться из-под свинцового шквала. Но не могу. Руки налились неимоверной тяжестью. Пальцы, державшие автомат, разжались. Ну же! Но рот наполняется утренней росой напополам с кровью. Сволочи... Боль пронзает всё моё существо. Я поднимаюсь и из последних сил жму на курок. Длинная, бесконечно-длинная очередь. Каждый удар вздрагивающего автомата бьёт по сердцу. Вместе с последней выброшенной гильзой проваливаюсь в кровавую пустоту беспамятства. В багровой пелене растворяются разбросанные по полю трупы...

Грохот разрыва прервал опостылевший сон. Еще один взрыв вывел меня из сонного оцепенения. Третий, самый мощный взрыв-грохот, заставил меня вздрогнуть и едва не раскатал избушку по брёвнышку.

-Беги, Колюшка! - пронзительно прокричала Баба-Яга, в одном исподнем бросаясь к жалобно застонавшей двери, и оба-на, ударом ноги выбивая её из петель. - Беги, - повторила она, и с её ладоней в кромешную темноту ночи посыпались желто-серебристые искры. За стенами взвыло и какая-то большая, черная тень метнулась в сторону чащи. Еще один удар потряс стены, и с потолка посыпалась штукатурка, запахло озоном и плесенью. Я привычно провел рукой по кровати, но верного АКСа* рядом не было. Я метнулся к печи, но был остановлен грозным окриком.

-И думать не думай, уходи, пока поздно не стало, - новый сноп искр ударил в ночь, на мгновение высветив размытые очертания черной фигуры, сгорбившейся за смородиновыми кустами, - котик дорогу покажет!

Сгусток бардового пламени рванулся навстречу искрам, сливаясь с ними в ослепительную вспышку. Мне показалось или на самом деле высветившаяся в глубине леса черная фигура была смутно знакомой?

-Ф-фы, - зашипел котенок, шерсть на котором вздыбилась и искрила зеленовато-сиреневыми всполохами и, шмыгнув промеж моих ног, уверенно юркнул под печку. Я замешкался и он, высунув мордочку, снова раздраженно зашипел в мою сторону.

-Со мной ничё не сдеется. Царапки коротки, - донеслось до меня бабкино, и я, уже не медля, опустившись на четвереньки, юркнул в узкое отверстие лаза. К моему удивлению вместо тесной "дыры" я ввалился в довольно просторный подземный ход, освещенный тускло мерцавшими во тьме гнилушками. За спиной снова громыхнуло, и до моих ушей донеслось трёхэтажное ругательство разгневанной Тихоновны. Ай да бабка! В звуках голоса лишь молодецкая удаль и ни тени страха или паники. Похоже, схватка её только раззадорила. Такая, несмотря на свои годы, не только коня на скаку, но и дракона на лету остановит. Уверовав, что Яга справится, я поднялся на ноги и, уже не раздумывая, кинулся вслед за котиком.

Я бежал размеренным, скупым бегом, сохраняя ровное дыхание и не торопясь расходовать силы. Довольно скоро в воздухе запахло свежестью, а ещё через полсотни шагов мы выскочили на поверхность и оказались посреди густого, высокого малинника. Глаза Барсика, бежавшего впереди, словно два тусклых фонарика освещали путь. Он безошибочно петлял среди лабиринта тропок и вскоре вывел меня на узкую лесную просеку, на которой виднелись едва заметные следы тележных колес. Здесь он остановился и, указав лапкой направление, на мгновение прильнул к моей ноге своим мягким теплым тельцем. Я было хотел взять его на руки, чтобы на прощание погладить, но он только фыркнул, ловко увернулся и скрылся в кустах, направившись туда, где по-прежнему гремел гром и сверкали, переливаясь, разноцветные молнии. Вздохнув, я отогнал мрачные мысли и, успокаивая себя тем, что Яга лучше моего знает, как поступить, зашагал в указанном направлении. Вскоре звуки и всполохи продолжающейся битвы скрылись за деревьями и перестали долетать до моего слуха и взора. Я чуть замедлил шаг, чтобы отдышаться и привести в порядок свои мысли. Ничего путного из этого не получилось. Мысли скакали будто напуганные слоники. Мало-мальски вырисовывалась лишь одна: надо давать деру. И поправив на плече холщовую сумку, я продолжил своё бегство.

Я топал уже с полчаса, когда позади раздался еще далекий, но быстро приближающийся вой. По телу неприятной волной пробежали холодные мурашки. Волкодлаки начали свою охоту, но на этот раз я вышел в путь подготовленным. Расстегнув нагрудный карман, я запустил туда пятерню, и вытащил на свет божий несколько одинаковых свертков. Выбрав один, я размахнулся и, изо всей силы (как учила Баба-Яга), шмякнул его о землю. Сверток лопнул, рассыпая во все стороны "гремучую" смесь жгучего перца, тарабарского нюхательного табака, едкой соли и еще каких-то дурно пахнущих и неизвестных мне трав. Вся эта мешанина светилась. В темноте образовавшееся облачко казалось белесым и призрачным. Бросив на него всего один взгляд и уже слыша шум преследования, я развернулся и снова побежал по дорожке, едва угадываемой в черноте ночи. Не успел я отбежать и полверсты, как позади раздался вопль-визг, тут же перешедший в пронзительный, разрывающий уши, жалобный хоровой вой-стон. Но вместо того, что бы пожалеть незадачливых преследователей, я облегченно вздохнул, злорадно ухмыльнулся и, уже не спеша, продолжил свой путь дальше. Что ж, смесь сработала как нельзя лучше, и я мог гордится собой: как никак, а идею и основные ингредиенты (табак и перец) противоволкодлакового снадобья присоветовал Яге ни кто-нибудь, а я. Немного переведя дух, я снова побежал, но через пару сотен метров дорога уперлась в частый, почти непролазный мелколесник и лишь сбоку виднелась маленькая, еле заметная тропка, ведущая куда-то вправо. Постояв на месте с минуту и немного поколебавшись, я махнул рукой, отметая все сомнения и, свернув в сторону тропинки, решительно зашагал в сгущающийся мрак чащи.

Темень, стоявшая под кронами, была непроглядной. Я выставил перед собой руки, защищая глаза от всё чаще хлеставших по лицу веток и, не сбавляя шага, поспешил дальше. Под ногами, заглушая моё тяжелое дыхание, трещали и хрустели старые ветки непролазного валежника. Перелезая через очередной ствол, лежавший поперек тропинки, я больно ударился об торчавший в сторону сучок щиколоткой и приглушенно ругнулся, совсем некстати помянув при этом дьявола. Где-то вверху, словно досадуя на моё присутствие, ухнул филин и призрачной тенью заскользил дальше.

Прошел час, еще час, еще, а я все шел и шел. Под ногами всё чаще и чаще попадались то сухие ветки, то полусгнившие стволы деревьев. Постепенно тропинка, похоже, являвшая собой остатки некогда широкого тракта, перешла в непролазные дебри. Когда же я, наконец, решил плюнуть и остановиться, дожидаясь утра на месте, в густых тучах, нависавших над моей головой, возник разрыв, и свет одинокой звезды, пробившись сквозь туманную завесу, словно далекий маяк осветил мне путь. В десятке шагов я увидел небольшой просвет и, продравшись сквозь густые ветви, выбрался на опушку леса. На ней, высовываясь из-за разросшихся терновых кустов, коньком соломенной крыши, стояла небольшая избушка. С первого взгляда копия Матрениной, но не такая ухоженная, кособокая, с подгнившими, давно не белеными углами, с прохудившейся в двух-трех местах крышей. И на поляне перед избушкой царило полное запустение. Как я всё это смог углядеть при тусклом свете одной единственной звездочки, до сих пор не пойму, но факт остается фактом. При свете дня она оказалась именно такой: забытой и неухоженной. Едва я вышел на поляну, как дверь избушки протяжно заскрипела и, освещая округу огромным факелом, на порог вылезла дородная женщина, неопределенного возраста, в мятом переднике, с искусственной улыбкой на губах и с крепкими, блестящими, и от того кажущимися металлическими, зубами. На широком лице торчал нос величиной и формой с крупную картофелину, придававший ей поразительное сходство с моей деревенской соседкой.

-Госпидя, и кого же нам бог послал ноченькой темною, - слащаво замурлыкала Яга .(Что это именно Яга Костяная Нога я не сомневался, хотя в классический образ лесной старушки эта дородная бабища никак не вписывалась, одно слово - ведьма). - Заблудился, поди, голубок сизокрылай. Скорее в дом заходи, ночью- то в лесу опасно. Чайком напою, накормлю щами росскими, спать уложу на перинке лебяжевой.

- Здоровеньки булы, тетенька! И Вам добр ночь буде! Не местные мы, казанские, не обессудь, приюти заплутавшего! - ох и не знаю, толи речь приторная, толи пресловутое сходство с соседкой, но не понравилась она мне сразу и напрочь. Да и чаю мне её не надо. Но только одно плохо: куда идти- не знаю, куда забрёл -не ведаю.Без карты еще долго плутать буду, а так в тепле и утра дождусь, и о дороге порасспрашиваю. Я не спеша подошел к поджидавшей меня на пороге женщине (вблизи оказавшейся много старше, чем подумалось с самого начала) и, следуя её приглашающему жесту, протиснулся во внутрь хибары.

-Ох, росским - то духом как шибает, как шибает, - восторженно разохалась старуха, с шумом втягивая носом застоявшийся избяной дух с приторным, невесть откуда взявшимся запахом сирени.

-Джордж Милославский, князь, - ни с того ни с сего ляпнул я, поворачиваясь к ней лицом. Бабка явно смутилась, и даже перестав втягивать в "сопла" воздух, неуверенно промямлила.

-Нурингия Лещеевна, Кощеева внучка, - затем, подумав, добавила, - младшенькая, - и глупо заулыбалась.


Внутреннее убранство хибары "поразило" моё воображение. Полная убогость в сочетании с королевской роскошью. Грязь, налипшая на золотые фужеры; мусор, устилающий мраморные изваяния; пыль, толстым слоем покрывающая золоченые рамы старых картин, висевших на засаленных стенах и какие-то черные коренья, безобразной кучей сваленные в ближнем углу, переплетенные нитями серебристой плесени, а в довершение: огромная серая паучиха с оторванной по самое брюшко лапой, восседавшая на своей сети и с хрустом пожиравшая большущую серую крысу.

-Проходите, Джордж, проходите, - старуха, очевидно проникшись ко мне почтением из-за княжеского титула, перешла на Вы. Она поверила в мою шутку, а я не спешил переубеждать её в обратном. - Присаживайтесь, - "Костяная нога" резким движением смахнула с табурета какую-то утварь и ногой подтолкнула его ближе к столу, заваленному сомнительной свежести овощами и фруктами (отродясь таких не видывал).


Чай, поданный на стол в золотых чашах, выглядевших инородными телами в убогих стенах этой халупы, был приторно-сладким и слегка отдавал мятой. Сделав один глоток обжигающего губы напитка, я скосил взгляд в сторону старушенции, на лице которой появилось самодовольная улыбка, а в глазах загорелось злое торжество.

"Ого, - подумал я про себя, - не всё спокойно в королевстве Датском, надо держать ухо востро, а то что-то расслабился я, на Матрениных-то харчах". Дальше я только делал вид что пью и, выждав момент, когда бабуся отвернулась, выплеснул содержимое чашки в темный, опутанный пыльной паутиной угол.

-Благодарствую, хозяюшка! - я слегка склонил голову и, приготовившись притвориться безмерно сонным и уставшим, с блаженным видом встал из-за стола. И тут меня повело. Туман застелил взор, глаза слиплись, и я провалился в бездну. Чтобы сбить меня с ног с лихвой хватило и одного глотка, но часть моего сознания бодрствовала, я слышал звуки и чьи-то грубые прикосновения. Наконец меня схватили за ноги и куда-то поволокли. Сколько я провалялся, не помню, но когда смог открыть глаза, на дворе было утро. Лучи солнца пробивались сквозь многочисленные дыры чулана. Я лежал на полу. Вокруг валялись какие-то черепки, косточки, обрывки холстин, судя по их виду бывших когда-то одеждами, иссохшие трупики летучих мышей и лягушек. В углу стояла сломанная кочерга и старая, с переломанными прутьями метла. А на потолке плела свою паутину всё та же паучиха с оторванной передней лапкой. Руки мои безвольными плетями лежали вдоль тела. Правое бедро, едва зажившее от раны, противно ныло. Но мизинец на левой ноге уже покалывало сотней иголок. Значит еще не все потеряно. Пут на мне не было, и если Нурингия не заявиться в ближайшие полчаса, то она сильно пожалеет о сделанном. Я попробовал пошевелить ступней, тщетно. На лбу холодной испариной проступил пот. Я приложил новое усилие, и моя нога сдвинулась с места. Пару секунд передохнул и попытался двинуть рукой. Пшик. Постарался проделать ту же операцию со второй ногой и тоже безрезультатно. Тогда, скрипя зубами, я стал сгибать начавшую слушаться левую ногу. Медленно, очень медленно она сдвинулась с места, и моё колено поползло вверх.

Вверх-вниз, вверх-вниз, до полного изнеможения, до тошноты, до нестерпимой боли в висках сгибаю и разгибаю ногу, разгоняя по жилам застоявшуюся, скованную проклятым зельем кровь. Ух, правая рука наконец-то съехала с мышиного трупика, пальцы медленно разжались. Вновь сжимая ладонь в кулак, я едва не застонал от жгучей боли, пронзившей мои суставы. Но фокус удался, ладонь медленно сжалась, и благодатное тепло заструилось по моей всё еще практически беспомощной ручонке. Через несколько минут, сжав зубы, я приподнялся на локте и, с трудом удерживая норовящую свалиться на бок голову, заглянул в широкую трещину, украшавшую низ плотно прикрытой двери.

Посреди старухиной хибары на том месте, где совсем недавно стоял достопамятный стол, возвышалось мрачное сооружение, состоявщее из огромного закопченного котла, под которым пылал жарко растопленный костер. Дым от него, извиваясь подобно гигантской змее, удушливой волной проползал через всю халупу и вытекал в огромную дыру чердачного отверстия. Для чего этот котел предназначался, отгадать особого труда не составляло. В качестве рождественского гуся, кажется, в супчик должен был попасть я. Ведьма, назвать эту людоедку Ягой у меня язык не поворачивался, готовила завтрак, но самой её видно не было. Большая часть комнаты скрывалась от моего взора, и оттуда, из невидимого мне пространства, доносились какие-то звуки и шорохи. Я прислушался. Мой слух уловил едва внятное бормотание старухи. Она что-то бормотала - будто шаманила. Затем послышался скрип открываемой двери и на "сцене" появился новый сказочный персонаж. Маленький, расфуфыренный, выглядел он преотвратительно. Его черные глазки-бусинки воровато бегали по сторонам, длинные руки-плети дергались подобно змеям. Все очертания тела казались зыбкими, расплывчатыми, а в целом мужичок как мужичок, неопределенного возраста, национальности и цвета кожи.

-Как поживать изволите, Нурингия Лещеевна, как здоровьечко? - пропел вошедший таким сладеньким голосочком, что у меня внутри чуть было всё не вывернулось, и дурнота удушливой волной подкатила к горлу.

-Здравствуй, здравствуй, Пантелемон Савелыч, вашими молитвами да пожеланиями всё слава бесу, - на середину комнаты выплыла раскрасневшаяся ведьма, в руках она держала огромный кочан капусты, который, не глядя, швырнула в начинающий закипать котел.

-Как там наш путничек? Не прозябши, не заболевши?

-Не юродствуй, - строго одернула его старуха, доставая из передника приличного размера кухонный нож.

-А всё же не худоват ли будет, не жилист ли?

-В самый раз, мне в моём возрасте жирного нельзя. А что жилист, так ничего, покипит, разварится.

-Опять переварить удумала, старая!- мужичонка аж побагровел с досады. - Ты ж знаешь, я мясцо с кровью люблю, что б недопеченное, недоваренное.

-Ничего с тобой не сделается, и такое слопаешь! А не хочешь, забирай свою долю и уматывай. Вари как знаешь.

-Да ладно, ладно, - примирительно согласился незнакомец. - А как я тебе его поставил, а? Аккурат к дому вывел.

(Да тут против меня, оказывается, целый заговор! Ну ,бестии, держитесь! Сейчас только руки окрепнут, и мы малость позлобствуем).

-Ну, в этом деле ты завсегда мастер был, кто ж лучше тебя путника заплутает?! То-то же, никто!- старуха громко икнула и, вытерши нож о грязный передник, двинулась в мою сторону. В душе моей повеяло холодом. Я попробовал встать, но ноги меня не слушались, а руки были слишком слабы, чтобы оказать достойное сопротивление. И хотя мне противостояли "всего лишь" маленький человечек и древняя старуха, обольщаться не стоило. Первая заповедь солдата в боевых условиях гласит: нельзя недооценивать противника. А у меня от чего-то не было сомнений, что будь я даже в полном здравии, эта парочка представляла бы серьёзного супостата, с которым было бы не так уж просто справиться. А сейчас, когда мои руки и ноги были словно ватные, серьезно рассуждать о сопротивлении и победе не приходилось. Но умирать просто так не за понюшку табака - недостойно и не профессионально. Стыдно, в конце концов, я же не баран какой. Что делать? - извечный вопрос застучал в моих висках барабанной дробью. У меня не осталось выхода, кроме как притвориться беспомощным и ждать до последнего в надежде на его величество случай.

-За ноги его бери, - я из-под опущенных ресниц пристально наблюдал за входящей в мою "камеру" ведьмой. Слава богу, ножа у неё в руках не было. Значит, убивать меня пока не собирались.

-Ты посудку под свежую кровь приготовила? - человечишка бесцеремонно ухватил меня за ноги и, не дожидаясь помощи от сообщницы, попёр к выходу. "А дури в этом паршивце немерено", - с тоской подумал я, почувствовав, как мои плечи поволочились по каменному полу чулана.

-Да погодь, погодь, не торопись, сейчас подсоблю.

-Так что с посудкой-то? - уточнила эта мелкая сволочь, рывком выдергивая меня на центр комнаты.

-Что-то ты мил-друг совсем к свежатине пристрастился, так и в вурдалака превратиться недолго, - сердито поведя глазами, хмыкнула старая ведьма и весьма неодобрительно покачала головой.

-Тебе-то какое дело? - в тон ей ответил Пантелемон и довольно больно пнул меня сапогом в бок, - как хочу, так и обедаю. Ты мясо опять переваришь, а эта свежая кровь мне какая- никакая, а подлива.

-Вот-вот, превратишься в вурдалака, станешь по ночам по могилкам шастать, косточки рыскать, с волкодлаками якшаться, на луну выть. Еще и волкодлачков наплодишь.

- Лещеевна, не шути так больше, не люблю я этих шуток.

-Да ты погодь, погодь, я тут на днях вот что пронюхала, - (я невольно навострил уши, может, и жить мне осталось считанные секунды, но разведчик должен оставаться разведчиком до последнего вздоха), - появился в наших краях не то злодей видный, не то колдун черный. Нечисть к нему со всех сторон так и повалила. Вот я и думаю, может и нам к нему ходы поискать надо бы?

- Нет, Лещеевна, даже разговоров слышать не хочу! Нечисть она и есть нечисть, не чета нам. Мы господа свободные, сами по себе издревле, родами знатные, корнями древние, кровью чистые, а нечисть - голь перекатная без роду, без племени. Прах. Им бы лишь пресмыкаться пред кем да на луну выть, долю свою оплакивать. И не уговаривай, с волкодлаком быть - себя не уважать.

-Не горячись, Пантелемон Савелыч! Попомни прошлое-то, когда Стылые-то пришли, родаки наши тоже ни к кому не примкнули, в сторонку отступили, в тиши отсидеться хотели. И что из этого получилось? Сколь ты сиротой бездомным маялся, а? Молчишь. Ты подумай, подумай, а я пока горло-то ему перережу да кровцы тебе свеженькой наберу.

Пантелемон недовольно закряхтел, но смолчал. В словах ведьмы было предостаточно веских аргументов, заставивших беднягу призадуматься. А сама Нурингия, взяв со стоявшего в углу стола нож и, небрежно держа его в правой руке, стала деловито пристраивать мою шею над заботливо подставленной плошкой. Я незаметно сжал кулаки и...

...дверь с визгом распахнулась. Мои мучители, мгновенно забыв о моей персоне, прыснули в разные стороны. В дверном проеме показалось осунувшееся, перемазанное слоем копоти и сажи, но такое родное лицо бабки Матрены.

-Опять паскудники за старое принялись! - физия моей доброй феи пылала гневом. Мои мучители, словно застигнутые врасплох крысы, кинулись в разные стороны.

-Стоять! - гаркнула Тихоновна и на её ладошках заплясали язычки пламени. - Всё пожгу! - пригрозила она, входя в помещение и окидывая его изучающим взглядом. - Да-а-а, как была ты неряхой, так и осталась. Жаль, родители твои тебя не видят, вот бы порадовались.

-А ты моих отца и матушку не трогай, - Нурингия как бы случайно сделала шаг вперед.

-Да мне до твоих родаков и дела нет, такие же, как ты сволочи были, как жили по-скотски, так скотами и умерли.

-А чем это мои родители хуже твоих будут? Что тех, что тех Стылые забрали, - гневно бросила ведьма и шагнула еще раз.

-Что верно то верно, те и те от одной нечисти погибли. Только мои в бою праведном, лес и детишек лесных защищая, в то время когда твои в бегстве постыдном укрывались. Только когда все защитники погибли бежать-то некуда стало.

-А коль и так, что с того?! - зло выкрикнула ведьма, одним прыжком преодолевая разделявшее нас расстояние. Холодная сталь, рассекая кожу, уперлась в моё горло. - Всё, добрая моя подруга, руки за голову, к стене и не шевелиться, покуда Пантелемон Савелыч тебя вязать будет.

Моя рука, как бы случайно свалившись, опустилась около ведьминой ноги и медленно поползла , соскальзывая за её пятку.

-А почем я знаю, что ты его после не убьешь? - сквозь мои прикрытые веки было видно, что глаза её озорно заблестели, от пристально взгляда Бабы-Яги маневры мои не укрылись вовсе.

-А тебе и знать нечего. Может, отпущу, а может, и оставлю, в услужении. Давай, давай поторопись, а то кровушку-то пущу, Пантеле... - почва ушла из-под ног старушенции. Дернутая за пятку,она откинулась назад и, роняя нож, с грохотом шлепнулась на спину. Ведьма взревела от досады, но сдаваться не поспешила и в её правой руке вспыхнула молния, которая её же и ударила. Людоедка взвыла еще громче, со стремительностью юного каратиста вскочив на ноги, схватила в руки суковатое полено и бросилась на бабку Матрену. Я попытался ей помешать, но не дотянулся. Подняться на ноги не удалось, тем более и мне ничего иного не осталось, как широко раскрытыми глазами наблюдать за продолжением схватки.

Тем временем ведьма взмахнула своим оружием и... отброшенная небрежным жестом бабки Матрены, отлетела аж к противоположной от входа стенке. И тут я, вдруг вспомнив, что в пылу "битвы", разгоревшейся меж женщинами, совершенно упустил из виду ведьминого сотрапезника, быстро окинул помещение взглядом. Мужичонки нигде не было, но к моему удивлению и ужасу из дальнего полузатененного угла, вытягиваясь и разрастаясь, выползала огромная клыкастая зверина, гибридная помесь кабана и саблезубого тигра. При виде этого чудовища мне стало малость не по себе. Матрена же только хмыкнула и, успокаивающе подмигнув, сделала шаг вперед навстречу доисторической уродине. Та злобно рыкнула и клацнула зубами, но Яга и бровью не повела, а, глядя в глаза противнику, лишь нехорошо усмехнулась.

-Ты меня не стращай, мне твои фокусы еще в детстве надоели. И не скалься, а то клыки поотшибаю. Вот щас огоньком-то тебя промеж шерстки как приглажу, враз присмиреешь.

Зверина заскулила и, затравленно озираясь, попятилась в угол.

-Ты ,Коленька, не лежи, вставай на ноженьки и ступай с богом. Иди на север от солнышка, аккурат к лешему попадешь, тут недалече. Ба-альшой такой дуб увидишь, он подле него и живет. Верст десять будет, да у тебя ножки молодые - мигом добежишь. А мне с этими еще погуторить надобно. Ну что ты лежишь-то, окаянный?

Я виновато развел руками: мол, я бы рад, да...

-Ох, дура я старая, они ж тебя дурман - травой опоили! А я-то все думаю, какой-то ты не такой, не живой что ли. Да стал бы ты тут лежать, если б силах был, - Яга сделала пас рукой, и по всему моему телу заструилось благодатное тепло. Я почувствовал, как всё моё естество наливается благодатной силой. Через минуту я поднялся и, приложив руку к сердцу, склонился в низком поклоне.

-Как же Вы, бабушка, ночью-то справились?

-Потом, потом, - отмахнулась бабка Матрена, выпроваживая меня за дверь. - Ступай, тебе еще до ночи в город попасть надобно, а дорожка неблизкая. Вот через недельку, коль путь будет, заявишься, тогда и поговорим.

Я согласно кивнул, захватил валяющуюся на пороге сумку и, покинув негостеприимный кров, снова пустился в путь. На этот раз я не шлепал ушами, надеясь, что дорога, мол, выведет. (Да и дороги-то, собственно, никакой не было). А строго выдерживал заданный курс, ориентируясь по солнцу. Как и сказала бабушка Матрена, через пару часов хода я оказался на лесной поляне, посреди которой стоял огромный раскидистый дуб, увитый хмелем. Под его корнями прямо из небольшого земляного холмика торчала кривая труба, из которой шел сизый духовитый дым.

-Здравствуй, вой!- из-за дуба показался сухонький старичок, державший в руке суковатую палку.

-Здравствуйте, дедушка! - поздоровался я, с опаской поглядывая на его "тросточку". - Я, извиняюсь, а Вы кто будете?

-Хочешь сказать, не признал?! Да леший я, леший, не веришь? - дед почесал лысину. - Вот ведь какие все не верящие пошли. А ладно, - он махнул рукой, наклонился и, откинув незаметный для глаза люк в своё убежище, юркнул в его утробу. Что-то там загремело, зашуршало и из-под земли высунулась сперва голова, затем руки, а затем и вся фигура дедка с ног до головы разодетого ни дать- ни взять в точную копию нашего армейского маскировочного костюма. Я едва не расхохотался и, спрятав улыбку, отвернулся в сторону, делая вид, что разглядываю окрестности.

Леший, кряхтя, наконец-то выбрался на поверхность.

-Теперь-то веришь?

Я кивнул головой, по-прежнему едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Леший для порядка немного посетовал на сегодняшнюю молодежь, затем, совсем по-нашему протянув руку, представился:

-Степаныч, леший.

-Николай, прапорщик Российской Армии, - в свою очередь отрекомендовался я, пожимая сухонькую, но ещё крепкую ладонь лесного деда.

-Ждал я тебя. Барсик с утра прибежал, про тебя сказывал. Сестрица моя названная просила до города тебя проводить. Провожу, как не проводить. Хорошего человека завсегда уважить можно.

-Так я готов, идемте.

-Ишь ты, расспешился. Сёдни у меня переночуешь, а завтра с утречка в путь и отправимся.

-Так ведь бабушка Матрена сказала: "Поспеши, к вечеру в город попасть надобно."

-А я говорю, не гоношись, парень, утро вечера мудренее, до ночи в город всё одно не поспеть. Отдохнешь, сил наберёшься и по дорожке, по дорожке. За ночь враги твои со следа собьются, да и охранные заклинания в силу войдут, глядишь, и проскочим в спокойствии. Ты вот что мне лучше скажи: как тебя угораздило с дороги-то сбиться?

-Так я шел, шел, а потом дорога кончилась, и только звезда в небе...

-Кончилась, говоришь?! - дедок задумчиво почесал лысину. - Исчезла, стало быть?! Ха, ха. Ничего просто так даже в волшебном мире не исчезает, на всё своя причина должна быть. Бегал я сегодня на большак, твои следы разыскивал, аккурат Барсик появился - я и побёг. На месте твоя дорога, а следы твои на тропку свернули, да только тропка та -одна видимость. Я враз всё смекнул и Матрене, значится, про энто знать дал. А ужо она своё дело знает, - скинув с себя маскировочные одежды, дедок вновь юркнул в укрытое от посторонних глаз подземное жилище.

-А раз дорога никуда не исчезала, так что же это было? - глядя вслед лешему я вздохнул и вдруг ощутив себя в этом мире неопытным солдатом - новобранцем, которому надо всё показать и объяснить, виновато развёл руками. Давно забытое чувство никчемушности оплело меня путами стыда.

-Морок, - пояснил леший, выползая из своего схрона, - так что и звезда твоя путеводная - обман, да и только.

-Так ведь мороки, они ж вроде шутники-обманщики, а этот каннибал какой-то.

-Шутники, говоришь?! Эт как посмотреть. Они и раньше-то любили заплутать путника до смерти. Ну, а этот один рос, одичал, ел что попадя, нехорошие компании водил, вот и вырос в такое чудовище. Потом с Лещеевной связался, теперь на пару работают, - пояснил леший и, плюхнувшись на большой гладкий пенёк, махнул мне рукой, приглашая садиться. Я не заставил себя ждать и, утерев со лба выступивший от быстрой ходьбы пот, уселся рядом.

-Ведьмы, кругом одни ведьмы, что ни женщина так стерва, - зло, с утра кипевшее в моей груди, вырвалось наружу потоком бранных слов. Леший, сидевший рядом, молчал, давая мне выговориться, и лишь изредка кивал головой, то ли подбадривая, то ли наоборот, порицая, а я все говорил, говорил...

Много позже я, наконец, выговорился и поток моих слов иссяк. На поляне наступило непродолжительное затишье, но уже через пять минут наши голоса раздались вновь. Минуты бежали вперёд, отмеряя часы, а мы всё сидели на старом пне и всё вели непринужденную беседу. Впрочем, теперь по большей части говорил леший.

-Ведьмы, они, милок, тоже разные бывают. Вот взять, к примеру, Тихоновну. Кумекаешь, да? А вот Нурингия Лещеевна не чета ей, это если по части колдовства. (Да, с колдовством у неё неважно, - мысленно согласился я, и задумался, - может оттуда и злоба? Хотя нет. Хороший человек он и в трудностях хороший, а если нет, то и цена ему грош). И характеры у них совсем разные. Тихоновна не смотри что колдунья- добрая, душевная женщина, а Нурингия? То- то же... Ведьма. Так что ты, милок, зря про наших женщин так, нехорошо это. Да и Морока не спеши осуждать-то, не спеши. Голодно у нас было, мерли, как мухи, могил копать сил не было, вот некоторые мертвечиной и прозябались.

Я задумался. В словах старого лешего было много правды, а уж про Матрену Тихоновну и говорить нечего. Таких еще поискать. Она уже дважды спасала меня от верной смерти. Нет, даже трижды. А первый раз это случилось, когда я, весь израненный, плелся через лес, спасаясь от преследовавших меня волкодлаков, это она сбила погоню с моего следа. Второй раз излечила мои раны, третий не позволила сварить из меня бульончик. Три раза. Это ж подумать, только и кому я в жизни еще так обязан? Нда...

Солнце скрылось за горизонтом, темнело, на землю опускались густые сумерки, окутывая лес и примыкающую к нему поляну. Стало свежее. Спустившись в подземное убежище лешего, я улегся на отведенный мне топчан и, утомленный бессонной ночью, тут же уснул, попав в липкие объятья бесконечно продолжающегося сна:

... Как ни осторожны были мои шаги, но сидевший на стреме разведчик обернулся, когда до него оставалось еще довольно приличное расстояние. Глаза хоть слегка сонные, но ясные. В них явно бьётся осмысленная жизнь. Значит и врага не прозевает. С тыла-то ему опасаться нечего, с тыла вся группа, но прислушивается. Впереди видит, сзади слышит, хорошо. И кто это у нас? А-а-а контрач, зовут Димка. В Чечне второй раз.В первый заход отпахал свое в пехоте, а это, я вам скажу, ещё то. Это сейчас она (в смысле пехота) прохлаждается, яйца парит, а в начале кампании всю кровь на себе тащила. Как говорится "пехоте кровь, десанту слава".

-Буди мужиков, собираемся, в восемь выходим, - вот и весь разговор, ни здрасте, ни до свидания, долго лясы точить некогда, мне и самому шмотки собирать надо. Иду к следующей точке, прямо как почтальон Печкин: "Получите... у нас заметка про вашего мальчика". Туман начинает редеть, глядишь и вправду распогодится. Хорошо бы.

Два часа дня. Взмок как мышь. Ещё и шея болит. Солнышко наконец продрало глазки и теперь пялится из-за небольшой тучки на растянувшуюся цепочку разведчиков. Рогоз, идущий впереди, настороженно замер. Не задаваясь вопросом, что он там увидел, резко ухожу вправо и опускаюсь на корточки, готовый в любой момент прыгнуть за валяющееся на дороге бревно. -Уф, свои. Добрались. Теперь в глубь леса, быстрее, топаем, топаем. Правая рука на автомате, левой машу: давай, давай. Живее, мать вашу. Всё. Алданов (он замыкающий) скрылся в кустах. Взмахом руки приветствую Романа - разведчика - контрактника из соседней группы и вслед за Алдановым торопливо растворяюсь в тенистой зелёнке леса. Теперь можно перевести дух и чуть-чуть расслабиться. Три группы вместе - это сила. Садимся обособленно, на дистанции поддержки огнём. Позиция не ахти какая, но вполне приемлемая. Для обороны сгодится. Фланг с востока у нас прикрыт 322 группой, с запада обрыв - не поднимешься, тыл защищён группой Володьки Аясова. Красота! Теперь наше дело сидеть и ждать. Даже не верится, что Б/З закончилось. Ой ли, а кончилось ли? А то с чего бы это наши радисты закопошились... Ага, второй номер шлепает в нашу сторону. Так- так, блокнотик в руках, значит, передали какую-то информацию. Пойду узнаю какую.

К командиру группы мы с радистом подходим почти одновременно. Ха, как говорится, не ждали, а мы приехали. Действительно приехали... Вот тебе и будем в ПВД. Ни хрена мы там сегодня не будем - пришла вводная: выдвигаться в квадрат Х... У.... Вот ведь незадача: и не то обидно, что Б/З продлили, и на то плевать, что с подошв моих размокших ступней содралась кожа не хуже, чем с той козы, а то, что идти надо назад, туда, откуда причапали, а затем и дальше. Это же надо, пропёрлись столько квадратов и теперь будем наматывать их вспять. М-да. К тому же нашей группе как по блату идти дальше всех, хотя две другие ходили сегодня куда меньше. Где логика? Ладно, приказ есть приказ. Так, где мой рюкзачок?

-Что, уходим? "Домой"? - это приподнялся мне навстречу Женька Рогозов. Отрицательно качаю головой, огорчать парня не хочется, но...

-Б/З продлили, - коротко бросаю я и, сделав еще три шага, останавливаюсь, отыскивая взглядом свой рейдовый рюкзачок. Вот он, легонький мой, до двух пудов не дотягивает. Чуть-чуть.

-Гремучий - вонючий, - Рогоз в сердцах костерит вышестоящее начальство. В чём-то он прав. У большинства бойцов жратвы уже не осталось. Что бы полегче нести, жрачки брали меньше чем на трое суток. Так что запасы кончились почти у всех, что ж, придётся делиться. Я в отличие от Женьки и прочих "вьюношей" все три пайка в рюкзак упихал, да и ел понемногу. На сей день у меня осталось: три банки рыбы, тушняк, две каши и несколько пачек галет. Кстати о пайках: меня мучает смутное подозрение, что на солдатскую тушёнку идет то, что, как говорится "есть противно, а выбросить жалко". Каша отдает привкусом керосина. Галеты и те, хуже чем были раньше. Раньше, (это в доброе советское время), они были плотнее и, на мой взгляд, гораздо вкуснее. Хотя калорий в пайках вполне хватает.

Бойцы в полголоса матюгаются. Впрочем, по-моему, они давно подозревали, что не может быть все так хорошо. Но одно дело подозревать, а другое дело точно знать, что сегодня вместо теплой баньки и отдыха тебя ждет приличный марш-бросок по пересеченной местности и холодная, бессонная ночь. Сборы недолги, экипировка подогнана и подтянута, рюкзаки взвалены на горбушки. Перестраиваемся в боевой порядок и начинаем выползать на дорогу.


В глухом лесном бору Хайлула зализывал раны. Покончить с ненавистным русским с наскока не удалось, уж больно сильна оказалась в магии укрывшая его ведьма. Да и в разрытых могильниках не оказалось ничего стоящего, так, некоторые безделицы, слабая человеческая магия, но зато теперь он уже знал, где искать. Странный голос, приходящий из ниоткуда, нашептал и где раздобыть амулеты и как черпать силу. (А сила - он это чувствовал, струилась, приходила в него с каждой новой жертвой: перво-наперво он убил тех пятерых, что упустили русского, затем пришла очередь волкодлаков, благо их места тут же заняли другие. Его воинство всё прибывало. Ощутив его силу, повинуясь его зову, из черноты небытия выбрались исчадья тьмы. Упыри лобызали его ноги. Оборотни, скинув человечье обличье, стояли стражей, охраняя его сон, да и сон ли это был? Прежний Хайлула может и нуждался во сне, а нынешний Повелитель Тьмы, Черный владыка уже не принимал и не понимал этой простой человеческой слабости.

"Нет, - подумал он, поглаживая обожженные магией ведьмы плечи, - не стоит рисковать своей шеей раньше времени в торопливом нетерпении пытаясь покончить с осточертевшим, но вместе с тем всё время ускользающим от него русским. Сперва нужно набраться сил, найти искомое. А пока, пока за этим проклятым русским пусть погоняются верные вассалы". Довольный принятым решением, он снова погрузился в раздумья, но это были уже другие раздумья - сладкие и счастливые.

"Резать, резать, убивать, так что бы кровь врага текла по лезвию ножа, по рукам, разбрызгивалась по лицу и крупными каплями падала на одежду. Я хочу умываться кровью моих врагов. О Аллах, дай мне сил! Хотя какое мне теперь дело до Аллаха, спрятавшегося где-то в черноте неба. Здесь его нет, я сам скоро стану Аллахом. Повелитель! Они все называют меня Повелитель. Да, я Повелитель. Я силен. Я готов покорить Восток и Запад. А затем... Затем я вернусь в свой прежний мир и раздавлю всех, кто встанет на моём пути. Я уничтожу верных и неверных, всех, кто посмеет встать на моём пути. Мир содрогнется под тяжестью моей длани, содрогнётся и запомнит. Я установлю свой правильный порядок и не будет никакого бога. Я сам буду бог, бог на земле, единственный, могущественный и непобедимый... - на этой мысли что-то в голове у Хайлулы щелкнуло и впрямь опустив его на бренную землю. -Но прежде, я должен покончить со своим врагом. Мне нужна его сила, его любовь, то что я смогу обратить в ненависть. И мне нужны его боль и кровь - кои я обращу в силу и могущество..."


Проснулись мы поздно. В землянке Степаныча царил полумрак, только несколько солнечных лучиков, непонятно каким образом пробившихся в подземное жилище, весело плясали на покрытых зеленоватой плесенью стенах. Дед хлопотал у допотопной печки, готовя какое-то на удивление вкусно пахнущее варево.

-Что, Николай, проснулся? Ну, раз проснулся, утро доброе тебе, и давай живенько вставай. На дворе кадка с водой студеной стоит, тебя дожидается. Ополоснись, умойся, да на завтрак поспешай. У нас сегодня рыбка свежая, на льняном масле жаренная, травами пахучими приправленная. Ах да, в дупле свежий хлеб лежать должен, Матрена спозараночку присылает. Будь добр, прихвати.

Я потянулся, еще не проснувшись окончательно, неловко сполз со своего ложа, что-то буркнул и, протирая кулаком глаза, полез наверх.


Вода, набранная в бьющем прямо из-под корней дуба родничке, прозрачная, искрящая на солнце, приятно обжигала обнажённое тело. Облившись из ковшика, я умылся, тщательно растерся рушником, прихватил из дупла огромный каравай хлеба и, ведомый умопомрачительными запахами, исходившими от непонятно каким образом приготовленной рыбы, юркнул в дедово убежище. Завтракали мы неспешно, тщательно обгладывая и смакуя косточки огромного, изжаренного целиком, сазана. Затем еще долго пили духовитый мятный чай с липовым медом и только потом стали собираться в дорогу. Выйдя в путь уже ближе к обеду, шли неспешно, поглядывая по сторонам и ведя беседу. Точнее говорил в основном Степаныч, а я всё больше поддакивал да головой кивал. Когда мы оказались у того злополучного места, где меня морочили, он, наконец, перешёл от лесных баек да побасенок к цели моего путешествия:

... город тот не шибко старый. Почитай на днях 137 годовщину отмечали, вино рекой лилось. Костры до небес горели. Поговаривают, еретиков жгли. На ближайшие сто верст град самый крупный будет. Я тебя до березовой рощи провожу, а там и сам не заплутаешь. Флаг ихний издалека видно, над полем золотом вышитым лазурь небесная, а в синеве три мухи здоровые лётают, отсюдова и название. Про мух-то этих всякое в лесу говаривают. Одни говорят, град на месте зловонной пустоши строился, мух по первости не считано было, оттуда и прозвание. А другие утверждают, жил, мол, когда-то богатырь великий, да чарами злыми в сон обращен был. Так и спал он сотни лет непробудным сном, никем не востребованный. А когда беда нагрянула, многие будить его пробовали. Да не получалось у них ничего до тех пор, покудова не нашелся малец малый, сладкой патокой лицо богатырское намазавший. То ли знал-ведал чего, толи так с озорства-шалости. Ни пчел, ни ос, ни шмелей, ни шершней в ту пору уже в наших краях не пооставалось. Спасаясь от Стылых (а Стылые, это я тебе скажу, твари ещё те), в другие места подались. И только три мухи, невесть как рядом оказавшиеся, на сладкое позарившись, возвернулись и на богатыря севши, по лицу туда- сюда забегали. Раз богатырь отмахнулся, два отмахнулся, в третий раз так себя по лицу хлопнул, что и мух прибил и сам проснулся. Узнал о беде великой и на бой поспешил. Куда богатырь сгинул- неведомо, только и лихоимство пошло на убыль, а вскоре и вовсе все Стылые запропали куда-то, будто и не было их вовсе. А город на том месте, где богатырь спал, основали. С тех пор так и стоит, флаг мухами украсивши. А где правда- я не знаю, да и ни кто не знает. - Степаныч закончил свой рассказ и, пристально посмотрев на меня, спросил:- А ты как думаешь?

Я ничего не ответил, только молча пожал плечами. Мне ли, пришедшему из другого мира, судить и разбираться в хитросплетениях и тайнах этого со всех сторон сказочного мира?!

-Ни царя, ни короля над ними нет, - не дождавшись ответа, продолжил своё повествование леший. - Во главе града богатые господа стоят - магистры наук и магии. Ну, уж какие из них ученые- не знаю, а магии они и не нюхали. Думаю, это они по привычке эдак прозываются. У людей-то и раньше магия так себе была, одно шарлатанство. А с тех пор, как последняя битва случилась, и вовсе всё подрастеряли. А уж когда в граде святую инквизицию ввели (закон такой али уложение, не ведаю), и вовсе всё верх дном встало. Последних чародеев поизвели. Кого огню предали, а кто сам в бега пустился. Лобных мест понастроили больше чем древних памятников. До сих пор никак не остановятся. Ты уж там поостерегись, чтобы за еретика не приняли.

-Дедушка, а у них что, вера какая особенная? Может мне молиться по-ихнему выучиться?

-Да какая у них вера, видимость одна! Молчи да в случае чего в колени падай - вот и вся вера. Денег у тебя с собой немного, чай не позарятся. Главное веди себя незаметно, лишнего не говори, других выслушивай, небось и обойдется.

За разговорами дорога оказалась близкою, и в скорости в просветах между дубов завиднелись первые белоствольные березки.

-Ну, вот почитай и дошли, - Леший остановился и показал пальцем куда-то на восток. - Вишь вон флажок трепещется?

Я посмотрел в даль. Но сколь ни всматривался, так ничего и не увидел. Но не желая разочаровывать лесного деда, утвердительно кивнул головой.

-Вот аккурат на него и ступай. Ежели поспешишь- дойдешь засветло, солнышко еще только- только клониться начнёт. А не поспешишь, всё одно до темна успеешь. Ну, ступай, прощаться не будем, не люблю я этого. Чай еще не единожды свидимся, - он замолчал и, хитро подмигнув, заспешил в обратную дорогу. Я и опомниться не успел, как его фигура исчезла среди деревьев. Пора было и мне двигать ножками. Я перебросил поудобнее суму с нехитрыми припасами и почти бегом припустил в указанную сторону. Уже совсем скоро моему взору предстала довольно живописная картина.

Раскинувшись на холме, взирал на округу со своих (трех) полуразвалившихся башен славный город Трехмухинск. На сине-золотом флаге, гордо развевающимся над самой большой башней, трепетали крылышками три мухи-освободительницы. И, судя по всему, в случае вражеского нашествия добрые трехмухинцы уповали лишь на их незримое покровительство, ибо стены, укрывающие город от злого ворога, совсем обветшав, местами осели и потрескались, а в самой непосредственной близости от главной башни и вовсе виднелся широкий пролом, к великому счастью горожан уже доверху заваленный нечистотами. С тучами летающих над ними мух он являл собой живое олицетворение этого славного города. Постаравшись больше не отвлекаться на чужую головную боль я зашагал быстрее и вскоре оказался под городскими стенами. Большие полусгнившие ворота, едва держась в ржавых петлях, были распахнуты настежь. Привалившись к ним, в развязных позах стояли разодетые кто во что горазд красномордые, слегка подвыпившие стражи и лениво лузгали жареные семечки.

-Господа стражники! - как можно ласковее пропел я. - Не могли бы пустить одинокого путника, истомившегося в долгом странствии и жаждущего тепла и уюта, под надежную защиту городских стен и святой инквизиции.

Они даже не посмотрели в мою сторону.

-Господа стражники, - я немного повысил голос, надеясь хоть так привлечь их внимание, - не могли бы...

-Ходють тут всякие, - перебил меня ближайший стражник и попытался ткнуть меня в бок тупым концом копья. Я с легкостью уклонился и, отступив на шаг, попытался закончить свою фразу.

...не могли бы вы пропустить путника за стены славящегося своим гостеприимством города?!

-Пшёл отсюда, - уже двое стражников зло зыркнули в мою сторону, и плотоядно усмехнувшись, поудобнее перехватили, оказавшиеся в их руках, дубины.

-Извините, может быть, вы не поняли. Я хочу пройти в город и готов заплатить пошлину, - быстро проговорил я, совершая свою первую ошибку, то есть, доставая из кармана не серебряную, не медную, а золотую монету.

-Золото?! -хором воскликнули охранники и их глаза загорелись алчным огнем. - Давай сюда, живо.

-И вы меня пропустите? - на всякий случай уточнил я и тут же совершил свою вторую ошибку. - А может быть за вход хватит и серебряной монеты?

-Так у него есть еще? - удивился стоявший чуть в стороне верзила. - Да что мы с ним разговариваем? Отберём и вся недолга.

Стражники, которых оказалось пятеро, стали не спеша обходить меня полукругом. Чувствовалась выучка, видно, подобную процедуру они проделывали не единожды. А я ведь собирался раствориться в серой людской массе. Вот так и веди себя незаметно. Быть запросто так избитым, обобранным и вышвырнутым прочь от города не хотелось. Нет, может в иной раз подобное и сгодилось бы как тактический маневр, но за последнее время меня так часто били исподтишка, что невольно хотелось дать сдачи. Я плюнул на все возможные преимущества отступления и ввязался в драку. Стражники, не ожидавшие отпора, не успели опомниться, как уже валялись в придорожной пыли, хрюкая разбитыми носами и утирая кровавые сопли. Я поправил на плече сумку и, перешагивая через их помятые тела, гордо задрав голову, вошел во врата, жалобно скрипевшие под всё усиливающимися порывами ветра.


А городишко был хилый, так себе, захудалый городишко. Может, лет пятьдесят назад он и не выглядел так убого, но ныне всё пришло в упадок. Даже винокурни одряхлели и развалились. Видно прозябающих здесь жителей уже не хватало на то, чтобы потреблять всю массу выпускаемого алкоголя. Некогда обширные цеха пустели, склады разрушались, а лучшие вина превращались в перебродившую брагу. Я оставил позади покосившиеся ворота и неторопливо направился к ближайшей корчме, стоявшей на отшибе и украшенной незамысловатой вывеской: на бледно-розовом фоне гарцевал на рыжем коне такой же рыжий бородатый всадник. В руках он держал большой золотой рог. И было непонятно, толи он собирается в него трубить, толи выпить нечто в него налитое. Во всяком случае, буквы, идущие поверху его кичливо вздернутой головы, ясности не вносили. "У Якова" гласили они, но мне это ничего не объясняло. "У Якова" так "У Якова", - мысленно подумал я и слегка пнул легко распахнувшуюся калитку. Из приветливо распахнутой дверцы местного "ресторана" доносилась занудная, навевающая тоску мелодия, но запах, коснувшийся моих ноздрей, был весьма и весьма недурственен. В предвкушении сытного ужина я взбежал по широким ступенькам и оказался внутри просторной трапезной, заставленной деревянными столами и стоящими подле них деревянными скамьями. Помещение было наполнено едва ли на четверть. Я без труда занял пустующий столик и, вальяжно развалившись на скамейке, окрикнул снующего туда- сюда официанта.


Закусь и впрямь оказалась неплохой, но не успел я насладиться поданным мне ребрышком барашка, как в трактир ввалила целая толпа стражников.

-Вот он! - показав на меня грязным пальцем, возопил охранявший ворота верзила, и на всякий случай спрятался за спины товарищей. Толпа, злорадно загалдев и подталкивая друг друга, двинулась в мою сторону.


Ну и славно же мы повеселились! Скамьи, перемещаясь с места на место, с треском переламывались о спины незадачливых посетителей и прислужников, табуретки летали под потолком "аки птицы небесныя". Временами мне казалось, что я сам по себе, а драка сама по себе. Разобрать, кто кого бьет и с кем дерется, было невозможно. Так, веселуха потехи ради. В конце концов, меня всё же скрутили и, запеленав веревками, выволокли на площадь, сплошь хранившую следы средневековой "демократии". Остатки кострищ чередовались с кривыми виселицами, виселицы перемежались плахами и прочими местами для казней. В общем, впечатление было еще то. На одном из покосившихся заборов корявым почерком было нацарапано: "Возлюби казнь как искусство, как средство самореализации". Сначала я подумал, что здесь мой путь и закончится, ан нет. Толпа, восторженно вереща, подняла меня на руки и прохлынула дальше. Мои глаза с удивлением и непониманием взирали на кучи отбросов и нечистот, лежащих прямо посреди улиц, на источавшие неимоверное зловоние раскрытые выгребные ямы, над которыми летали стаи больших, зелёных мух. Похоже, в этом городе царил хаос. Покосившиеся дома и домишки с выбитыми стеклами дополняли всеобщий пейзаж запустения, но среди утопающих в грязи и нищете улиц, возвышался целый квартал огороженных высоким крашеным забором зданий, которые иначе как хоромами я бы и не назвал. Туда-то меня и потащили.


Вблизи эти "замки" оказались не столь роскошными как показалось в начале. На самом большом и помпезном из них висела кособокая вывеска "МАГИСТРАТ". Около него меня уже поджидали. Десяток сытых, откормленных мужиков в одинаковых красных прикидах, с тяжелыми золотыми цепями на шеях и тонкими деревянными посохами в руках, обступив полукругом невысокий постамент, со скучающим видом наблюдали за подходящей процессией. Стоящий на постаменте "дядечка" разительно отличался от прочих "властей" своим видом: во-первых - был он мелковат ростом и худощав, во-вторых - одет в черный вполне приличный фрак, а в-третьих - глаза выдавали в нем какой - никакой умишко.

Меня подтащили к подножию постамента и бесцеремонно опустили на землю. Несколько мгновений царила тишина, затем из толпы выступил кособокий мужик со здоровенным мечом, болтавшимся на перевязи. Он низко поклонился и скрипучим голосом обратился к главам города:

-О высокородные господа, мы привели на ваш суд это греховное существо в облике мужчины, незаконно проникшее в наш славный город и посмевшее телесно оскорбить его достопочтенных жителей.

-В чем же заключены дьявольские деяния его? - стоявший на постаменте мужичок в чёрном костюме, внимая, склонил голову.

-Мы составили список, о великомудрый Илларион, - кособокий вытащил из-за пазухи засаленный пергамент, чуть ли не в метр длиной, и почтительно кланяясь протянул его "великомудрому". Оставалось только дивиться их оперативности: и когда это они успели накатать этакую бумаженцию?

-Ого, сорок два выбитых зуба, двадцать четыре сломанных ребра, три свёрнутых челюсти, разбитые головы, несчетное количество синяков и ссадин, - глава местной администрации восторженно покачал головой, - воистину здесь не обошлось без дьявольской помощи...

-В костер его, в костёр! - восторженно завопила толпа, но тут же умолкла под гневным взглядом главного магистра.

-Я еще не закончил, - в голосе его зазвенел металл. (Тертый калач, ничего не скажешь). - Действовал он по дьявольскому наущению и с дьявольской помощью, это неопровержимо, но есть ли он суть порождения дьявольского? (Во загнул). Что ежели поступки его, что дитяти неразумного и молитвами очистительными сможем мы его в лоно священного пути возвернути? - мужичок замолчал и пристально посмотрел на притихшую толпу. В этот момент мне отчего-то показалось, что относительно моей дальнейшей судьбы он уже определился и по мою душеньку у него в имелись свои собственные далеко идущие планы.

-Развяжите! - приказал "дядечка бургомистр" и толпа, мгновенно подчинившись, принялась раздирать многочисленные узлы на моих путах. Через несколько минут веревки опали к моим ногам, и я неторопливо, словно ничего не произошло, со стойкостью и спокойствием идиота стал растирать затекшие кисти рук. Тем временем толпа, отосланная одним движением руки великородного и великомудрого Иллариона, тихо перешептываясь, быстренько рассосалась по своим делам, а сам глава магистрата, легко соскочив с постамента, бодреньким шагом направился к моей персоне.

-Так- так, молодой человек, - проворковал глава, вблизи оказавшийся на полголовы ниже меня ростом и с приличной лысиной, запрятанной под тонким слоем зачёсанных набок волос, - я думаю, Вы не безнадежны. Как я понял, Вы нуждаетесь в приюте? Да- да, не отрицайте, мои агенты рассказали мне больше, чем написано в этом жалком пергаменте. Мы могли бы это для Вас устроить, но Вы понимаете, - он сделал театральную паузу, - мы не можем сделать это просто так, народ нас не поймёт. Требуется искупление. (Ага, вот мы, наконец, и добрались до сути). У нас, понимаете ли, есть свои собственные проблемы и, увы, решить их некому. Измельчал народ, измельчал. Вы же, я думаю, вполне способны выполнить одну маленькую, можно сказать малюсенькую задачку, тем самым доказав своё стремление идти от тьмы к свету. (Тянет как кота за хвост, дать ему ,что ли, в лоб?). В двадцати верстах отсюда, на южном перевале, стоит черный замок. В нем поселилось зло. И по ночам оттуда исходит страшная смерть. (Ого!) Черная тень слетает с его башен и проникает в дома наши, умерщвляя жен наших, стариков наших. (Странненький какой-то выбор). Правит в том замке вампир-оборотень по прозванию Дракула. (Ну, то, что вампира зовут Дракула, меня почему-то не удивило). Если ты отважишься и древний завет исполнишь, то, - он на мгновение задумался, - первое задание по пути очищения выполнишь.

-А какое, собственно, заданьице? - я первый раз за все время нашей, так сказать, беседы ,подал голос.

-Да простенькое дельце, совершенно простенькое, графа осиновым колом к земле пригвоздить и всего делов-то. (Мда, проще некуда, интересно, как они себе это представляют?). Возьми за двором кол и молот и ступай себе с богом. Заблудиться не бойся, до замка тебя наши стражники сопроводят. Это что б не обидел кто. (Ага, что б не сбежал, значит. Понятненько).

-Так я могу идти?

-Да- да, ступай, и пусть твой путь усыплють розы. (Какой вежливый человек, аж слеза прошибает). Я развернулся и двинулся в указанном направлении.

-Ах да, - донеслось мне во след, - совсем забыл! (Вот она ,где собака-то порылась! Ну-ка, ну-ка, выкладывай самое главное. А то Дракулу надо убить! Вампира сничтожить! Людей от беды избавить! Тьфу! С самого начала знал, что должен быть у этого поганца свой корыстный интерес). У него в замке щит заговоренный есть. Когда обратно пойдёшь, так и быть, прихвати. Да и где сокровищницу прячет, разузнай. Но сам не трогай, это мы уж без тебя как-нибудь.


На ночь глядя никто из "почетного эскорта" из города выходить не захотел. Пришлось мне ночевать в небольшой келье с зарешеченными окнами, дверями, закрывающимися на засов (снаружи), для моей, так сказать ,безопасности и деревянными нарами, стоящими у дальней стены. Кое-как перекусив великодушно поданным мне на ужин черствым хлебом с прошлогодним салом, запив все это невесть из каких трав приготовленным отваром, пахнущим слегка сопревшей травой, я улегся на соломенный матрас и, укрывшись дерюжным одеялом, уснул беспокойным сном.


Местные жители торопливостью не отличались. В поход мы вышли ближе к обеду. Скрипучие старые ворота распахнулись, и мы (под бравурное звучание моего живота) выдвинулись к близлежащей пустоши, за которой начинался густой сосновый бор. Широкий тракт лежал под нашими ногами, безошибочно ведя нас к мрачным владениям графа Дракулы. Впереди шёл я, держа в одной руке метровый заостренный кол из осины, а в другой ржавый-прержавый молоток. Это значит, что б в случае чего не жалко было. А позади, огибая меня правильным полукругом, плелось окосевшее от жары воинство. Парило как в пекле, предвещая скорый дождь. И правда, не успели стены города скрыться за вершинами сосен, как на горизонте показалась большая черная туча, то и дело перечеркиваемая ослепительно белыми молниями. Докатывающиеся до нас раскаты грома, подобно беспрестанно повторяющимся ударам гонга, заставили моих спутников нервничать и озираться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Как на грех вокруг расстилался светлый сосновый лес с длинными и прямыми, как мачта, соснами.

-Чё деется, чё деется! - идущий от меня слева краснорожий мужик в куцем армяке остановился, тыкая пальцем в сторону надвигающейся тучи. - Мефодий, мож, брат, завернем до города, а? Пока яще не далече?

Тот, кого завали Мефодий, огромного роста рыжий детина, как и все стражники с круглой, откормленной рожей и выступающим животом, по-видимому бывший здесь за старшего, покосился на говорившего и, ни к кому конкретно не обращаясь, мрачно обронил:

-Кто желат на кол, милости просим! Мне держать вас тут без надобности, чай и вдвоем дело справим, - он протянул свою лапищу и по-приятельски похлопал по моему плечу. Удар гулко отозвался по лесу, силушки этому дитяти было не занимать, но и мы не лыком шиты, удар держать можем. Видя, что его хлопок не возымел нужного эффекта, Мефодий стал приноравливаться, чтобы приложиться покрепче, но я пристально посмотрел в его сторону и вполне красноречиво покачал головой:

-Даже не думай.

Дитятко шарахнулся от меня как от прокаженного, видно, вчерашнее побоище не осталось незамеченным. Как всегда слава бежит впереди героев.

Под дружное молчание приунывшего воинства и аккомпанемент грома наша "сводная группа" пересекла тянущийся с запада на восток сосновый бор и вошла под полог смешанного леса, состоявшего преимущественно из старых, почти отживших свой век ветел, ив и только-только начинающих свой путь ольхушек. Едва мы перешли незримую линию, разделявшую эти два столь непохожих лесных массива, как наверху грянул разрывающий барабанные перепонки гром и небеса разверзлись: на землю потоками гигантского водопада хлынул ливень. Смывая листву, сбивая с ног, размывая почву, потоки воды хлынули на наши головы. Мне показалось, что начался библейский потоп. Преодолевая достигающие моих коленей мутные воды, я добрался до ближайшей разлапистой ветлы и укрылся среди её огромных переплетающихся наподобие грота корней. Странно, но одежда, подаренная бабкой Матреной, хоть и блестела от попавшей на неё воды, но была изнутри совершенно сухая. Подивившись такому факту, я присел на торчавший из земли корень и спокойно стал дожидаться конца стихийного бедствия. Но дождь лил не переставая. Мои конвоиры, испуганные, жалкие, мокрые словно курицы, метались из стороны в сторону в поисках укрытия, и слава богу, за плотной завесой летящих друг за другом капель не замечая меня и моего убежища. Когда же молнии, под оглушающий грохот грома рассекающие гигантскими сполохами небосвод, стали стихать, и гроза неспешно покатилась на восток, унося с собой последние капли дождя, солнце уже село, и в полузатопленном лесу царил мрак ночи. Ноющая, дрожащая, напуганная стража, пытаясь хоть как-то согреться, сбилась в кучу. Я, немного позлорадствовав над их жалкими потугами, неторопливо выстелил остатками прошлогодней листвы небольшую площадку и, завалившись спать, мысленно поблагодарил мою добрую Тихоновну за подаренную одёжку. Спал я спокойно и без сновидений.


День входил в свои права с медлительностью черепахи. Сгустки облаков, устилающие еще по ночному черное небо, забагровев на востоке, в зените сделались темно-лиловыми и от того еще более тяжелыми, странно похожими на литую броню, сковавшую небосвод. Морось, всю ночь опускавшаяся с беззвездного неба и мелкой холодной водяной пылью оседавшая на лицах и руках стражников, медленно истаяла, превратившись в густой, промозглый туман, окутавший высившиеся вокруг сопки и заполнивший кусками расплавленной "ваты" раскинувшиеся на западе низины. Всю ночь не сомкнувшие глаз "вои", словно сонные мухи, расползлись по поляне в поисках солнечного света и боле менее сухого места ,где можно было бы перекусить. Но увы, увы ,съестные припасы, намытые немилосердным дождём, превратились в раскисший студень. Теперь мои стражи останутся голодными. Так им и надо, о пропитании "бедного странника" никто и не подумал. Хорошо, денег не отняли и мне еще загодя удалось перекупить у рыжего Мефодия каравай хлеба, бутыль кваса и приличный кус густо посыпанного специями сала. Так что пока моя "группа" разогревалась, я неспешно завтракал, уплетая за обе щеки сало с хлебом и запивая всё это мятным, слегка забродившим квасом. Разогревалась братва долго. Вышли в путь, когда солнце поднялось высоко над лесом, а туманная мгла окончательно рассеялась.

Дорога, петляя из стороны в сторону, вела между пологих холмов, перемежающихся небольшими болотцами, где среди трясин, покрытых какими-то желтыми цветочками и вод, сплошь заросших колючим водорезником, нет-нет да и виднелись небольшие бочаги открытой воды, в которой с шумом плескались то ли мелкие водяные животные, то ли большие рыбины. Постепенно местность, до сей поры болотистая и равнинная, стала переходить в пологие предгорья. Небольшие хребты, словно путь летящей ввысь стрелы, вырастая до лысых гор, вели на юг.

Чем выше мы поднимаемся, тем становится холоднее и холоднее. Да уж, юг так юг. Приветливые южные горы, солнце, воздух и вода, что-что, а воды здесь действительно хватает, и из всех щелей так и брызжет, то с неба, то из-под земли. Под каждым хребтом ручей, под каждой сопкой ручеёк и тьма тьмущая родничков и родничёчков. В хорошую жару они наверняка пересыхают, но где эта жара? Не вижу и не слышу. В тени деревьев ни лучика света, все закрывает сплошной завес листвы. Лес тёмный, неприветливый и чем-то неуловимо похожий на Чеченский. Только деревья еще более колючие, кора темнее, а ветви гуще. Холодно. Очень холодно, короче, холодрыга ещё та.

Наконец-то лес кончился, выбираемся на лысую середину хребта. Под лучами всё еще вынужденного пробиваться сквозь завесу белых облачков солнышка становится значительно теплее, и мои спутники, вытирая обильно струящийся по лицу пот, с ностальгией вспоминают лесную "прохладу". Почва под ногами становится всё более каменистой, и вскоре на нашем пути завиднелись настоящие скальные гряды. Умаявшиеся от непривычно долгой ходьбы мужики, завидев среди камней и валунов большую щель с благодатной тенью, вознамерились "воздохнуть". Я же, привычный лазить по горам и сопкам с сорокакилограммовым рюкзаком, сунув в суму молот и оставив в руках только деревянный дрын, пошел немного прогуляться по окрестностям. Задерживать меня или хотя бы сопровождать в дальней дороге никто не стал. То ли поостереглись, то ли, справедливо предположив что "куда он с подводной лодки денется" оставили всё в руках божьих. Двигался я не спеша, размеренно, сберегая силы и внимательно поглядывая по сторонам. Дорога ,убегая в даль, и теряясь между больших валунов и хаотичного нагромождения более мелких камней, постепенно уходила вниз к подножию хребта, образованному огромным скальным монолитом, упиравшимся в черное отверстие каменного ущелья. Вот там у самого горизонта и виднелся островерхий шпиль высящейся над местностью башни, стоявшей на подступах к приземистому средневековому замку. Вот теперь я стал маскироваться по-настоящему.

На то ,чтобы преодолеть разделяющие нас мили, у меня ушло три часа, но оно того стоило. Предмет моего поиска высился передо мной во всей своей красе. Я вполз на вершину скального образования и, улёгшись среди каменных глыб, стал вести наблюдение.

Замок, стоящий на середине утеса и подобно хищной птице всматривающийся вниз в пролегающую под ним дорогу, ничем особенным не отличался. Замок как замок, ничего зловещего. А что касается мрачности, так, по моему мнению, все замки немного того - в смысле мрачноваты. Стены строения, представляя из себя вырубленный из каменного монолита прямоугольник, казались неприступными. Единственные ворота ,выполненные в виде двустворчатой арки, выкованные из блестящей, многослойной стали, которой позавидовал бы любой меч, с помощью хитроумного механизма вбирались вовнутрь стенного монолита и при необходимости тут же закрывались, входя в специально приспособленные пазы. По периметру стен протянулся глубокий ров, заполненный зловонной жижей и, судя по раздававшимся звукам, "зарыбленный" какими-то монстрами. Лишь с тыльной стороны замка, где стены вплотную подступали к бездонной пропасти, рва не было, но сама пропасть являлась непреодолимой преградой. Внутри периметра бегало с десяток весело поскуливающих животных пегой окраски, сильно напоминавших наших собак, но передвигавшихся какими-то странными лошадиными скачками. Издалека эти животные казались вовсе не страшными, а ,даже наоборот, веселыми и беззаботными. Они прыгали и кувыркались, таскали друг друга за хвосты, одним словом, веселились вовсю, но изредка доносившийся до меня лязг их челюстей наводил на некоторые размышления. Да, замок действительно был неприступен для наступающей армии, но для одиночного лазутчика в нем оставалось слишком много уязвимых мест, что тоже заставляло задуматься. Значит, нужно было придумать что-то неожиданное. В замок, вопреки всем существовавшим мнениям ,я решил пробираться в полночь, когда нечисть, по моим весьма не проверенным сведениям, просыпается для охоты и ответного хода не ждет. Итак, узнав всё необходимое для скрытного проникновения, я осторожно спустился вниз, и лавирую среди камней, заспешил обратно к поджидающей меня "дружине". Можно было и не возвращаться, но мне хотелось в ожидании полночи хорошенько выспаться под надежной охраной и не отвлекаться от столь благородного занятия на различные шорохи и звуки.


Когда я возвратился уже вечерело. Я шёл осторожно и услышал, как среди сопровождавших меня мужиков разгорелся спор, едва ли не переходящий в драку. Мне стало интересно. Я остановился за большим валуном и прислушался.

-А я гуторю, всё едино казнят. Вот тока сполнит заданьице и на плаху, - громко увещевал своих оппонентов рыжий Мефодий. - И ты, Фрол, не печалься, - (я осторожно выглянул из-за камня. Ага, Фролом звали того краснорожего мужика в куцем армячишке, что никак не хотел идти. О чем это он ,интересно, печалится? Уж, не обо мне ли? Вряд ли.) Меж тем Мефодий продолжил, - казнят его, как пить дать казнят.

-Так я што, я раз ж спорю, - Фрол виновато развел руками и на мгновение замолчал. Затем на его лице появилось мечтательное выражение, - хорошо, если б четвертовать, колесовать оно тоже ниче, но как-то всё не по- нашенски...

-Повесют его и вся недолга, - весомо заметил стоящий чуть поодаль коренастый мужик, время от времени почёсывавший свою репу широкой мозолистой пятернёй.

-С чагой-то тебе сберендилось, что повесют? - Мефодий недовольно взглянул в его сторону.

-Да вот ни с чего, от думается и всё так.

-Нет, ты не темни, - настаивал рыжий, нервно теребя в руках коричневый булыжник, величиной с собачью голову, - всегда ты, Григорий, темнишь, думаешь, думаешь, а потом как ляпнешь...

-Да чё темнить- то, ты сам-то скумекай, что четвертовать, что колесовать время надобно, а человек он пришлый, в наших краях неведомый, мож какой князь удельный? Никто ж не выпытывал, а сам-то он помалкивает, тока как зыркнет на тебя сразу оторопь и берет. Мож за ним войско уже скачет? А верёвка- она что, раз и готово.

-Ну, эт ты хватил, про князя-то. Каков же он князь, ежели пешим в город явился?

-Не ведаю, хто знает? Мож корысть есть какая, али зарок даден. Их благородеев раз же разберешь?

-Эх, мужики, ежели веревка, то такда и смотреть неча, - тяжело вздохнул Фрол и сокрушенно покачал головой. В его глазах отразилась беспросветная тоска.

-Не о том, дурень, печалишься. Опасаюсь я, как бы оно всё хуже не повернулось. Неспроста он в наш город заявился, ох неспроста...

-Так чё ж делать-то?

-Я так мыслю, мужики, токась он вернется, порешить его надобно, - понизив голос, предложил Григорий, как-то странно поглядывая на своих спутников.

-Эт как жа? А магистрам што скажем?

-Што, што... Ушел в замок и запропал, мало ли что там с ним приключилось.

-И то верно, - одобрительно закивал Мефодий, отбрасывая в сторону тяжелый булыжник. Тот, пролетев с десяток метров, с грохотом покатился вниз по склону, увлекая за собой всё новые и новые камешки.

-На том и порешим?! - уже громче, то ли спрашивая, то ли утверждая проговорил Григорий, и его правая рука потянулась к стоявшему чуть в сторонке большому двуручному мечу. Ухватив рукоять, он поднялся и весело поигрывая железной "игрушкой" неспешно направился в мою сторону. И в этот момент наконец-то вырвавшееся из-под завесы облаков солнце осветило его лицо. В свете прямых лучей оно показалось мне каким-то неестественным, с расплывчатыми, неровными чертами, под которыми проступали черты другие, странно знакомые, но он приближался, и задумываться над этими странностями времени у меня не было. Я осторожно отпрянул за валун и неслышными шагами двинулся по уже знакомому маршруту, ведущему в сторону замка. На этот раз я двигался значительно быстрее и поминутно оглядываясь назад, но погони не было. Лишь один раз мне показалось, что за дальними валунами мелькнула и пропала чья-то размытая тень. Судьба моя на данный момент, как бы это помягче сказать, немного определилась, возвращение в город ввиду раскрывшихся обстоятельств казалось невозможным. Оставалось одно: овладеть вражеской крепостью и заставить её владельца капитулировать. А убивать графа или нет, с этим можно было определиться уже на месте.


Быстро темнело. Замок, черной громадой нависая над расстилающейся под ним пропастью, казался огромным доисторическим животным, ощетинившим свой спинной панцирь в бесплодной попытке защититься от неминуемого нападения. Я порылся в своей суме и, вытащив из неё моток тонкой, но прочной веревки, закрепил один её конец на каменном выросте, торчавшем из земли, вторым обвязался сам и, мысленно перекрестившись, начал спуск в пропасть. Спуск должен был завершиться на виднеющимся внизу выступе, затем нужно было пройти по нему с десяток шагов и начать трудный подъём на гребень стены, а уже оттуда снова спускаться, но теперь на крышу зданий. Несмотря на черноту ночи скольжение вниз оказалось не сложным: два- три углубления, небольшие шероховатости- и я на нужном мне уровне, внизу бездна, а под ногами неровный скальный выступ. Вжимаясь всем телом, обдирая до крови подушечки пальцев, пробираюсь под стену и начинаю путь вверх, потихоньку стравливая веревку. Стена, издали казавшаяся монолитной, на поверку оказывается сложенной из небольших прямоугольных плит, тщательно подогнанных и скрепленных каким-то подходящим по цвету раствором. Даже не пользуясь ножом, я легко продвигаюсь вперёд. Выступы и неровности, должные показать естественность камня, на самом деле оказались искусной подделкой, как собственно и весь "каменный монолит", "изваянный" из особым способом приготовленного кирпича. Временами "камни" под моими пальцами разваливаются мелкой крошкой и сыплются на мою голову, попадают в глаза и ноздри. Нестерпимо хочется чихнуть. Вот под ногами обваливается кусок стены, и я чуть не улетаю в радостно приветствующую всякое падение пропасть. Едва сдерживаюсь, чтобы не закричать, запоздалый страх сковывает мышцы, но зато чихать уже не хочется. Мышцы снова приходят в норму, но по спине всё еще бегают мурашки, в прочность опоясавшей меня "стропы" не очень-то верится. Ну, вот не верится и все тут, и это несмотря на то, что Яга чуть ли не с пеной у рта уверяла: "Нет нитей крепчее, чем нить ,спрядённая из шерсти, выдранной с хвоста зимнего волкодлака в ночь лунную. А уж веревка-то, сплетенная из энтих нитей хошь быка, хошь буйвола, хошь самого дракона варнакского сдержит". Веревок у бабуси было, если мне не изменяет память, с десяток. По этому поводу я почему-то раньше не задумывался. Наверное недосуг было. Но теперь вися на этой самой верёвке мне не было покоя от мысли: это скольких же зверюжин надо было обесхвостить , чтобы сплести такое непотребство? Представили? А теперь представьте мою милую Матрену Тихоновну, гоняющуюся в лунную ночь по всему лесу за обезумившими от такого посрамления волкодлаками. Прямо-таки рождественская картина маслом. Почему маслом? Да фик его знает. Смешно, да? А мне почему-то не очень. Тяжело, слегка страшновато и жарко. Лезу дальше. Пот заливает глаза, и когда начинает казаться, что сил тащиться по отвесной стене больше нет, я наконец-то оказываюсь на плоской, покрытой мелким гравием и непонятно для чего здесь сделанной площадке размером с теннисный корт. Уф, можно немного отдышаться. Приваливаюсь спиной к стене и, переводя дыхание, внимательно оглядываюсь по сторонам. Из-за туч выглядывает ущербная луна и одноглазо таращится на раскинувшиеся внизу земли. Её свет, опускаясь все ниже, падает на башни и бойницы, на стены, затем на лежащую под моими ногами площадку, высвечивая стоящие поодаль странные аппараты, в первый момент показавшиеся произведениями сюрреалистов с больной фантазией. Но вглядевшись попристальнее, я едва не присвистнул от удивления. Напротив меня, блистая отполированными поверхностями, стояли три небольших летательных аппарата, несмотря на весь свой сказочный антураж сделанные весьма искусно, и если отбросить лишнюю декоративную мишуру, сильно смахивающие на укороченные дельтапланы.

-Чудны дела твои, господи, - тихо пробормотал я, зачарованно рассматривая это творение рук... человеческих ли? Но слишком долго сидеть и созерцать нельзя, лунный свет, освещавший все вокруг словно гигантский фонарик, высвечивает "взлетно-посадочную полосу" и мое место пребывания на оной. Поднявшись и размяв уставшие кисти, я подпрыгнул, зацепился за край стены и подтянувшись, вылез наверх. Прямо под моими ногами располагалась кухонная пристройка, из трубы которой, несмотря на поздний час, шёл, едва заметный на фоне ночного неба, дым. Я осторожно спустился на крышу и, тихо ступая, перешел на её противоположную сторону. Здесь меня кажется ждали: десять рыл в собачьем обличье поглядывали снизу вверх и, вовсе не скрывая своих намерений, облизывались длинными, слегка фосфоресцирующими в лунном свете, языками. И все это происходило в полнейшей, даже можно сказать зловещей тишине, лишь изредка нарушаемой шорохом осыпающейся со стен крошки. Я сел на слегка влажную черепицу и не спеша принялся рассматривать собранные мне в дорогу снадобья. Радикальные средства типа "Белобыльского потравителя" или "Зеленогорского мора" и слишком слабые вроде "Чесотки временной" или "Леворожского слабительного" я отложил в сторону и остановился на не таком звучном, но вполне подходящем "Лесном соннике", призванном усыплять всё его единожды откушавшего. Вытащив из сумы остатки хлеба и сала я обильно посыпал их "Лесным сонником" и, привязав к концу веревки, осторожно опустил вниз. Собаки есть собаки, легкое повизгивание с небольшой, но яростной потасовкой подсказало мне, что моё угощение принято с благодарностью. Через пару минут внизу раздался мощный храп уснувших от обильной дозы снотворного собачек. Неплохое начало. Я выждал еще пару минут, спустился по веревке на каменную брусчатку и, перешагнув через безвольно раскинувшиеся тела, скользнул под тень замка. Время давно перевалило за полночь. И судя по всему, что я знал и слышал о вампирах, тому уже давно была пора отправиться на охоту, но ни скрипа раскрывающихся оконных ставней, ни легкого шуршания крыльев я не услышал. Насчет крыльев я уже сильно сомневался. Зачем ночной твари иметь дельтапланы, ежели у неё есть собственные крылья? Или это предназначено для слуг? А может это такое хобби?

С гор налетел прохладный ветерок, приятно освеживший мое разгоряченное тело. Я перебежал к замку и решительно полез вверх. Окно верхнего этажа было приветливо раскрыто, я перевалил через подоконник и оказался внутри башни, но не успел я сделать и пары шагов, как в помещении вспыхнул ослепительный свет...


Граф стоял на небольшом возвышении и сверлил меня глазами. Его пронзительный взгляд, казалось, забирался прямо в мою печень. Мне стало, как бы это мягко сказать? ...немного не по себе, и по- прежнему вертя в левой руке кол, я попытался спрятать за спину правую руку с зажатым в ней молотом на полугнилой рукояти, чувствуя, как она (то есть рукоять) ,крошится под моими пальцами. Тем временем граф ехидно усмехнулся и, разведя в сторону руки, словно намереваясь заключить кого-то в свои объятья, двинулся в мою сторону. Впрочем, кого уж он так искренне желает обнять и к кому хочет присосаться в страстном "поцелуе", было яснее ясного. Поняв, что терять мне больше нечего я, уже не стесняясь, вытащил из-за спины "грозное" оружие пролетариата, годившееся теперь лишь разве для забивания гвоздей и отбросил его в сторону. Затем, перехватив поудобнее осиновый дрын, с видом и решительностью последнего камикадзе встал в боевую стойку. А Дракула сделал ещё шаг и остановился. По пальцам его вытянутой вперед правой руки перебегали маленькие язычки пламени:

-Кто ты такой? - его голос с шипением змеи распространился по комнате, наполняя её, как мне показалось, удушающим запахом сырости. Ответить просто и вразумительно мне не позволил мой совсем недавно "присвоенный" княжеский титул:

-Граф Гончаровский, владетельный князь Вестландии и Бастонии, рыцарь пурпурного сердца, магистр непостижимых наук и, - ну и ересь же я несу, - почетный донор королевства...

-Короче, шарлатан, - Дракула едва заметно улыбнулся. Пламя в его ладони погасло. Он неторопливо прошествовал к огромному старинному столу, целиком вырезанному из красного дерева, на котором стояли большая светло-сиреневая бутылка, до половины наполненная какой-то жидкостью и два одинаковых пузатых бокала, выполненных из такого же стекла ,что и емкость. С грацией истинного аристократа он разлил напиток по бокалам и только после этого небрежно бросил:

-Присоединяйтесь, - подкрепив приглашение кивком головы, он плюхнулся в стоящее подле стола кресло и, лениво развалившись, закинул ногу на ногу. Ну, это уж слишком, для аристократа со столетним стажем вот так вульгарно закинуть ногу на ногу? Да он, похоже, свой парень. Наш человек, ваще...

-А вино не отравлено, кровь там и прочее?!

-За кого ты меня принимаешь? - хмыкнул он и шумно втянув в себя аромат, исходящий из бокала, слегка пригубил искрящуюся от света свечей жидкость.

Аромат налитого в стакан зелья приятно щекотал ноздри, вино слегка терпкое, пилось легко, горяча кровь и располагая к непринужденной беседе. Торопиться нам было некуда. (Как-то так с налета убивать Дракулу не хотелось, впрочем, он тоже не спешил напиться моей крови). Взгляд графа рассеянно бродил по комнате, перебегая с одного угла на другой, с другого на третий, меня он откровенно игнорировал. Даже обидно.

Когда мы усидели первую бутылку и на столе появилась вторая, граф словно бы спохватился:

-А не желаете ли малость перекусить?

Смакуя очередной бокал и находясь в самом благостном настроении духа, я лишь снисходительно кивнул, как бы говоря: "Что ж, раз уж вы настаиваете, я не прочь и отобедать, хотя всё это исключительно уважения ради." Причем всё это выглядело бы вполне изыскано, если бы не предательское урчание, периодически раздававшееся в моём желудке.

Мы "малость" перекусывали третий час. За это время наша компания дружными усилиями слямзила жареного поросёнка с марципанскими яблочками, индейку в красном абиссинском соусе, две курочки, разваренные в сметане с добавлением анисового корня и разодранные прямо голыми руками, плов из золотистого месопотамского риса с мясом дикого оленя, несколько видов салатов с такими заковыристыми и длинными названиями, что ни одно из них не отложилось в моей памяти, и закончили мы всё это роскошным речным омаром, к которому было подано белое вестландское вино почти столетней выдержки. Затем все пошло по новой...

-Так всё же, уважаемый, кто Вы такой? - слегка наклонив голову, спросил граф, - Ваше почтение, - добавил он, поднося к губам уже на две трети опустевший бокал.

Я тоже пригубил свою чарку и, поскольку тон заданного вопроса не требовал быстрого ответа, сделал три больших глотка, каждый раз тщательно смакуя. Однажды моя искренняя импульсивность уже едва не стоила мне головы. Хорошо еще нашелся доброхот, предложивший заменить мою казнь добровольной подпиской на пришпиливание Дракулы. Но двугорядь мне могло бы и не повезти, а значит теперь прежде чем отвечать мне требовалось крепко подумать.

-Убивать меня пришел? - в голосе Дракулы, который с лёгкостью перешёл на ты, не было угрозы, только бесконечная скука.

Я неопределенно пожал плечами.

-Да ладно, ладно, не скромничай. Не ты первый, не ты последний. Слушай, князь владетельный, ты мне понравился, да и делить нам, собственно ,нечего... Ты на самом- то деле кто? Герой по найму?

Я отрицательно помотал головой.

-Если нет, какого черта приперся?

Я снова пожал плечами, вдаваться в подробности не хотелось.

-Значит, тебя чокнутые послали, угадал? Угадал!- граф, довольный своей сообразительностью, улыбнулся и потянулся за бокалом. Чокнувшись, мы еще малость выпили и малость перекусили, только после этого Дракула продолжил, - и никакой ты не граф. Так, человек без роду, без племени. Откуда пришел не знаешь, куда идти не ведаешь. Вот и подрядился на мое убиение. За последние годы не ты первый, не ты, стало быть, и последний. А я, признаться, убиваться никак не желаю. Парень ты ничего, свойский, жалко тебя. В подвалы сажать корысти нет, но и отпускать тоже нельзя, твои работодатели и убьют. Давай знаешь что сделаем, - граф заметно оживился, - мою "смерть" с умом обтяпаем, так что б все поверили и доказательствами тебя снабдим, меч там какой "заговорённый" аль копьё возьмешь, что б магистрам показать. То-то они обрадуются. Да ты не смотри на меня так, мне это только на руку. Я ж потом воскресну. А после моего "очередного" (я так и думал) воскрешения меня еще больше бояться станут.

-И часто ты так воскрешался?

-А, - досадливо отмахнулся граф, - раза три или четыре. А может тебе щит дать? (Я согласно кивнул головой) .Щит у меня добрый, сам ковал, не ахти какой с виду, но и впрямь чудесный, ни одним мечом не разрубить, это я тебе как спец говорю. Я в мечах толк знаю.., хотя.. был один.. колдунец звали.. или ведунец? Да не важно, главное, что это меч так меч, всем мечам меч. Только добыть его нелегко, да и не каждому он служить будет... Граф замолчал, задумавшись, - ну так что, берёшь щит али как?

-Да мне, если честно, без разницы...

-Как так?

Я дожевал куриное крылышко и рассказал всё как есть, без утайки.

-Да, паря, - протянул граф выслушав мою историю, - попал ты в переплёт. Но знаешь, чует моё сердце (ха, вот и у этого сердце как барометр), не зря я про меч-ведунец вспомнил, ой не зря, и теперь думаю, что знаю как тебе и в город попасть и на плаху не взойти. Магистры -они народ жадный, ежели уж на щит мой польстились, про кой я сам слух-то и распустил, то о древнем мече волшебном и говорить нечего. Зря обнадеживать и златые горы сулить не стану, меч тот добыть тяжелее тяжкого, можно и головы не сносить. Только думаю я, без того меча здесь тебе быть погибельно. В град вернешься, магистрам про меч скажешь: мол, поведал тебе Дракула под пытками, на осиновом колу корчившись историю древнюю и про то, как меч волшебный найти и какие слова знать, что им с толком пользоваться. Они поверят, уж очень поверить захочется, да и наслышаны они, поди, про него. Здесь все про него слышали, некоторые добыть пробовали, да никто не вернулся. Видно силы да удали мало было... Или ума недостало. Последний удалец лет сто назад на поиски вызывался, а потом вроде бы уж и не слышно стало, что б за мечом идти кто отважился. Я бы сам сходил, да на кого границу оставить? Детей нет, жены тоже, а слуги одни не справятся. Орки что не год все в нашу сторону прорваться пробуют. Я бы давно плюнул на Трехмухинск и на запад аль на восток подался, да только есть за ним и другие города росские и люди другие. А про тот меч я тебе много не расскажу, сам не знаю, ты у Яги повыпытывай, она, поди, подольше моего живет, побольше знает...

-Как это подольше живет? - у меня глаза полезли на лоб от удивления. - Ты ж вроде как бессмертный, ну типа Кощея, отродясь здесь живешь, чуть ли не триста лет с соседних сел женщин таскаешь?!

Граф, тяжело вздохнув, покосился в мою сторону.

-Так ты так ничего и не понял? (Я отрицательно покачал головой). Род наш и правда почти три столетия здесь границы охраняет. Прапрадеды, деды, отец мой и вот теперь я сам, все мы Дракулы по прозванию. Улук-ка-шен - родовое имя наше. Но оно только нами и помнится. Уж какие мы вампиры ты и сам видишь: вместо крови сок вишневый, взамен крыльев машины летательные. А про вампира еще прародитель наш Еремей Батькович придумал, чтоб врагов отпугивать. Да одной славы мало оказалось, приходится время от времени пускать стрелы каленые, мечи кровавить булатные. Мечи да доспехи мы сами куем. Да такие, что нет им равных.- Дракула гордо кивнул в сторону стены, на которой крест накрест, под огромными разлапистыми лосиными рогами, прибитыми на широком, изукрашенным затейливым рисунком щите, висели два великолепных клинка. Даже на мой неискушенный взгляд оружие показалось великолепным.

-Да, признаться, мечи -одно загляденье. Любо дорого. Я тут таких ни у кого не видел.

-И не увидишь, - граф расплылся в довольной улыбке. - Дал бы я тебе такой, да боюсь, (мало ли что), вдруг в чужих руках окажется, секрет стали раскроется и люди по недомыслию своему на замок с новым оружием кинутся? То-то же. Хотя, меч у меня для тебя есть. Не ахти какой, правда. Ржавый весь, иззубренный, но глядишь, и он сгодится, а не сгодится так выбросишь или еще кому подаришь. А насчёт женщин, тут ты прав. Никто не хочет к "вампиру" по своей воле идти, вот и уворовываем. Сироток, злыми мачехами обиженных, кому дома хуже худого живется. Да ты не думай, обратно еще никто не запросился. А парни сами приходят, кто супостата злого сразить, а кто и в услужение. Не веришь? Да иному в нищете жить хуже смерти, а старики что поумней, про нас, Дракул, и хорошее сказывают, только не всякий из слышащих слышит. И из града "твоего" бегут, погибели ищут. Только тех, кто вечной жизни в услужении мне жаждет ,гоню отсюда, запугав до икоты смертной. Так и живем помаленьку.

-Да при таком людском потоке где же вы размещаетесь-то, замок не резиновый?

Граф отвел взгляд в сторону и тихо, с нескрываемой горечью в голосе ,ответил:

-Я ж сказал тебе: орки что ни год возвращаются, замок штурмуют, вот и гибнут люди. Видно чует оркское племя, что держава наша от глупости людской да с посулов королей иноземных, на части разделенная, слабая нынче. Ни войска великого, ни полководца достойного. Король вроде и есть, а вроде и нет. Каждый барин сам по себе правит, в каждом городе свое правительство суверенное. Скоро дойдёт, в каждой деревне царей избирать да на трон сажать станут. Но, да ладно, может, что и изменится, о том и думать и мечтать буду, - он нахмурился и, повернувшись в кресле, рассеяно посмотрел в окно.

-Глянькась, солнышко- то за край гребня перекатилось. Тебе уж и в путь пора. Щит внизу у дверей на гвозде подвешенный, там же под скамьёй и меч валяется. Бери пользуйся. Да, вот что еще, ежели меч волшебный добудешь, ни за что его не отдавай и щит мой тоже себе возверни, нечего ему в кладовых пылиться. Тебе, глядишь, нужнее будет. Если что - заглядывай, добрым гостям всегда рады, накормим, напоим. Чай живем не бедствуем. Не у одного меня разносолы бывают. Мы ж не только мечом махать, но и за сохой стоять обучены. Все как есть трудимся, вот по-людски и живем. Все по-разному, но одно дело делаем, жизнь людскую светлой сделать стараемся. Но не стану я тебя более задерживать. Ступай с богом и не оглядывайся. Помни, что не делается, делается к лучшему.

Он похлопал меня по плечу, ткнул пальцем в раскрытую дверь и, не прощаясь, вышел из трапезной.

А я, немного ошалевший от услышанного, допил оставшееся в бокале вино, вылез из-за стола и нетвердым шагом направился к видневшейся за дверью винтовой лестнице.

Когда отягощенный едой и выпивкой, перепоясанный потрескавшейся кожаной перевязью с болтавшимся на ней мечом и закинутым за спину щитом, я выбрался во двор крепости, по нему уже во всю сновали куры, бегали собаки (совершенно не обращавшие на меня внимания), суетились люди, выгонявшие на пастбище коров и звенели своими подковами великолепные гнедые. А солнце, вылезши на небосвод, уже осветило все окрестности, в коих ничто не напоминало о моих вчерашних перипетиях.

Широко зевнув, я вышел за любезно раскрывшиеся передо мной ворота и не спеша отправился в обратную дорогу.


Уже к полудню мне стали виднеться стены "славного" града Трёхмухинска. Идти под горку было куда быстрее, дорога знакомая, да и меч в руке, хоть ржавый и затупленный, придавал уверенности. Я шел прямо по тракту, не торопясь шарахаться от каждого встречного - поперечного. До города оставалось совсем ничего - спуститься в распадок, подняться к истоку ручья, пройти мимо завала, образованного нагромождением камней, перемешанных с вершинами сломанных сосен и, выйдя из леса, пробежаться с полмили по давно не паханому полю.

Я неторопливо пересёк распадок и, поднявшись наверх, оказался напротив представшего мне во всей красе, и, надо сказать, весьма живописного, нагромождения. А тут меня опять ждали: раздался уже знакомый свист тетивы и тяжелая каленая стрела, вылетевшая из-под большого узловатого камня, сверкнув на солнце, ударила меня в грудь. Я представил как она, раздирая кожу, мышцы, ломая кости, проникает в моё тело и пронзает насквозь сердце. В глазах на мгновение помутнело, тупая боль, разошедшаяся волной по всей груди, заставила пошатнуться и прийти в себя. Стрела, сдержанная кожаной рубахой, с глухим стуком упала на землю. Я опомнился и кинулся в сторону. Следующая стрела, взвизгнув над самым ухом, прошила ближайшее дерево. На этот раз вражеский лучник целил в голову. Мысленно ругнувшись, я бросился навзничь и свободной рукой вытащил из-за спины щит. Что-то слишком часто в последнее время стал я попадать в засады и скрываться от нападения в постыдном бегстве. Копившееся во мне раздражение вырвалось наружу, я зарычал, словно зверь, почуявший добычу, поудобнее перехватил меч и прикрывшись щитом, бросился на своих обидчиков.

Их было трое. Впереди ,стоя на одном колене и пуская стрелу за стрелой, расположился Григорий. Чуть поодаль, присев за большим из валунов и настороженно поглядывая из-под веток разлапистого клена, притаились Фрол и Мефодий. Остальных стражников нигде не было видно, оставалось лишь надеяться, что те отправились восвояси. Братья же, отдавая всю славу своему более рьяному собрату, в драку ввязываться пока не спешили, по-видимому дожидаясь когда обозначится чей-либо перевес, а уж там предполагалось действовать по обстановке и либо сделать ноги, либо помочь добить незадачливого чужестранца.

Тем временем коренастый Григорий, бездарно выпустив последнюю стрелу, отбросил в сторону ставший бесполезным лук, вытащил из-за спины огромный, отливающий матовым серебром двуручный меч и, с усмешкой посмотрев на моё ржавое оружие, без колебаний бросился в бой. Его ехидный взгляд и деловая уверенность заставили и меня усомниться в качестве своего клинка. Но долго раздумывать над этим мне было некогда, ибо Гришка обрушил на мой щит всю тяжесть своего меча, и я, едва устояв на ногах, вынужден был попятиться. Криво ухмыляющийся противник захохотал, широко размахнулся и нанес новый удар. Не успевая прикрыться щитом, я выставил перед собой меч и принял весь удар на его лезвие. Сноп искр, вылетев из-под перекрещенных клинков, разлетелся во все стороны. Остывая, они стали опадать на землю мелкими черными хлопьями. Ого, а мечи-то, оказывается, равные, - подумалось мне, глядя как изменилось лицо моего противника, озадаченно рассматривающего на своём мече глубокую, образовавшуюся от удара зазубрину. Я же, воспользовавшись его замешательством, отпрыгнул в сторону и бросил быстрый взгляд на свой меч. И, о чудо, не заметил на нем ни единой отметины. Воодушевленный я не смог не подначить всё еще приходящего в себя соперника:

-Слышь, Григорий, скажи, где такие мечи делают? Я детишкам куплю, пусть в огороде с крапивой играются.

Вместо ответа Григорий зло ощерился и снова взмахнул своим двуручником. Я принял удар на щит, и поединок закипел вновь. Он ударял, я уклонялся, уходил в сторону, принимал на щит, парировал, в ушах стоял звон, а руки гудели от беспрестанных ударов. Мой противник оказался отменным фехтовальщиком, и мне никак не удавалось подловить Григория на промахе, чтобы одним точным ударом продырявить его толстое, выпирающеё как барабан брюхо. Оставалось лишь ждать, когда эта стокилограммовая детина выдохнется, но, как назло, минуты текли за минутами, а сил у него вроде и не убавлялось. Поняв, что измором моего поединщика не взять, я стал действовать спокойнее, рациональнее, сберегая силы и выглядывая его слабые места. Наконец, когда противник особенно сильно размахнулся, собираясь сокрушить меня одним ударом, я упал на колено, подставляя ему под удар щит и, вытянувшись вперед, сделал резкий выпад, нанося колющий удар в коленную чашечку. Грохот от удара слился с воплем взревевшего от боли Григория.

-Умерщвлю! - взвыл раненый соперник, в ярости не обращая внимания на хлеставшую из раны кровь и стал осыпать меня своими ударами беспрестанно. При этом его раскрасневшееся в пылу схватки лицо, приняв багровый оттенок, начало медленно расплываться и под его мерцающей оболочкой стали проступать совсем другие, до боли знакомые черты. Размахивал мечом никто иной, как незабвенный моему сердцу Морок.

-Ах ты, мелкая гадость! - прокричал я, в свою очередь, переходя в атаку. Вскипевшая в груди злость придала мне сил и , размахнувшись, я, что есть мочи, врезал по взвившемуся надо мной мечу противника. Удар, сноп искр и мой меч, едва не вырвавшись из рук взлетел вверх, а обломок вражьего клинка, сверкнув в воздухе острыми гранями, со звоном шлепнулся на камни и заскользил вниз по склону.

-Чтоб тебя, - отскочив в сторону и потрясая обломком клинка, завопил Пантелемон Савелыч, сплюнул и, крутанувшись на месте, перекинулся в уродливую ночную зверюгу. Длинным, красным, раздвоенным ,словно у змеи языком ,зверь облизал широко расставленные ноздри и угрожающе рыкнул. Меж оскаленных клыков хищника потекла вниз зеленая, пенистая слюна. Продолжая рычать, зверь присел на задние, уродливо вывернутые лапы и, стремительно оттолкнувшись, взвился в воздух, пытаясь в длинном прыжке дотянутся до моего горла. Вместо шеи я подставил ему щит и от души врезал мечом по мохнатой, давно немытой шкуре. Пронзительный визг возвестил о том, что мой удар достиг цели. Зверина отпрянула и кинулась наутёк, оставляя за собой широкую красно-бурую полосу. Вбежав на ближайший взгорок, зверина остановилась и вновь приняла вид неказистого мужичонки. Через всю его спину тянулась узкая кровоточащая рана.

-Как же так-то?! - пробормотал Морок, рассеянно глядя на натекающую под ноги кровавую лужу, - это ж волкодлакова шкура-то, её ж мечом-то и богатырю не пробить, а с тебя какой богатырь? Али мы с Нурингией просчитались, не на ту лошадку поставили, а? - он удивленно посмотрел в мою сторону. - Да нет, вроде всё правильно, разе што.., - он опять задумался не договорив. А я, наконец-то спохватившись, сделал шаг в его сторону, но Морок уже опомнился и, взмахнув рукой, заюлил на одном месте. Весь бугорок и растущие на нем чахлые деревца заволокло серой, непроницаемой дымкой, которая, уносясь с ветром, быстро рассеивалась. Через считанные секунды о Мороке напоминала лишь небольшая лужа вытекшей крови да запах псины, забивавший мои ноздри. Увы, противник смылся, оставив меня теряться в догадках. Я развел руками, раздосадованно покачал головой и, в поисках двух незадачливых стражников, внимательно оглядел окрестности. Рядом их не было, за кустами и поваленными деревьями тоже и только у самих стен города смутно угадывались две темные дружно улепетывающие фигурки. Я усмехнулся, вытер со лба пот, подхватил оброненную в пылу схватки суму и, снедаемый печальными мыслями, направил свои стопы по следам уже успевших скрыться за стенами города братьев. А мне было от чего печалиться: что-то слишком часто за последние время я стал попадать в засады. Старею?


Когда я подошел к городу, у его ворот уже стояло два путника: то ли монахи, то ли священники, то ли еще какие святые отцы. (Я в этом не разбираюсь, мне всё едино, что поп, что протоирей, а может это одно и то же?) и благочестиво крестились.

Городские ворота, как всегда, были широко распахнуты. В меру пьяные и сытые стражники, вольготно развалившись на заботливо постеленных циновках, вели неторопливую беседу, а пилигримы, стоя пред ними ну точь-в-точь как я намедни, пытались пройти под сень "благословенного" града. Тщетно. Стража была непоколебима, полновесных тугриков у путников, похоже, не было, а без "бабок" кто же пропустит бездомного бродягу? Как говорится, дурных нема. Это с деньгами (если знать нужные ходы и выходы) идите куда хотите, везите что хотите: хоть сахар, хоть гексоген, а без евро и дойлеров в вашей же столице вы иностранец. А эти двое как я уже сказал, тугриков не имели, да и выглядели потешно, ни дать не взять два братца кролика на прогулке. Темные рясы до щиколоток, на голове такие же черные колпачочки, в руках приличного размера посохи, за плечами полупустые котомки. Ближе ко мне стоял высокий, сутулый, к тому же поджарый, словно борзая собака, и уже немолодой слуга божий с впалыми щеками на вытянутом, безволосом лице и непередаваемой скорбью в тёмных, слегка раскосых глазах. Молитвенно сложив на груди руки, глядя в бесконечность, он что-то приглушенно бормотал и всё время норовил прошмыгнуть мимо рассеянно взирающей на них стражи. Второй - дородный, коренастый, с русой окладистой бородой на румяных щеках и блестящими голубыми глазами, таившими в себе толику лукавства, стоял чуть поодаль и вел "переговоры" с начальником дневной смены - тщедушным малым лет тридцати, с маленькой, почти детской головой, но зато большим крючковатым носом, торчащим на давно не бритом лице. Одетый в красный кафтан и такого же цвета сапоги он больше походил на балаганного скомороха чем на старшого "доблестного" воинства, но кривая сабля, висевшая на боку, не оставляла сомнений во властных полномочиях её владельца.

Не желая нарушать течение беседы, я остановился чуть в стороне, не доходя до переговорщиков добрый десяток метров, и невольно прислушался. Глава стражи говорил отрывисто, зло, грубо прерывая собеседника на полуслове, речь же пилигрима была нетороплива, степенна и не лишена некоторого изящества.

-О, благородный Мусафаил (ага, теперь понятно как зовут этого мелкого начальничка), уверяю Вас, что пропустив нас с отцом Иннокентием беспошлинно, Вы не только не нарушите ваших законов и заповедей, но и поспособствуете привнесению в город благодати небесной.

-И нет, и не уговаривайте, не нать нам никакой вашей благодати, у нас своей немерено, вот вчерась еще одну ведьму спалили.

-А что же так сурово-то? Ведьма она чай тоже человек, мож молитвами да покаянием...

-Ты чё несешь, еретик клятый, рази же ведьму исправишь?! Токмо в костре пламенном истлевает суть ведьмаковская.

-И много у вас ведьм? - с нескрываемой горечью в голосе поинтересовался новоиспеченный "еретик".

-Да почитай все бабы, токась сразу не углядишь, я вот свою-то долго спознать не мог, а как спознал так сразу и в магистрат.

-Сожгли? - голос спросившего затвердел, а руки до хруста сжались на навершии посоха.

-А оно как же, на дыбе в усем созналась и как на метле лётала и как зелье дурманное из трав мне в питье подливала.

Лицо пилигрима до это слегка розовое от вечерней духоты, побагровело.

-А ты, соколик, часом ,животом не маялся?

-Маялся. Как жа не маяться, коль потравлен был? Аж семь ден с заднего двора не вылезал. А как чуть полегчало, так и в магистрат. А как ведьму спалили, так всю хворь словно рукой сняло.

-Дурень. Она же тебя, ирода, от диареи лечила, - взревел святой человек, поудобнее перехватывая свой увесистый вязовый посох, при этом сделал это так "неловко", что как бы невзначай зацепил ярого противника ведьм тяжелым бронзовым набалдашником, выполненным в виде львиной морды, по носу. Нет, что не говорите, а мне эти ребята определенно понравились.

-А-а-а-а, мой нос, мой нос, - запричитал стражник, собирая в пригоршню текущую из носопырки кровищу. Пару минут он героически боролся с кровопотоками, затем, что-то невнятно бормоча и зажимая нос рукой, улегся на свою лежанку и задрал лицо кверху. Полежав так какое-то время, он отпустил руку и, приподнявшись на локте, явил миру побагровевшую от удара картофелину, в коею превратился его орлиный носик. Он обеспокоенно огляделся по сторонам и, увидев своего обидчика стоявшим на прежнем месте, пронзительно рявкнул:

-Взять! На плаху! Казнить! Казнить немедленно! (Ну, тут он загнул, скажет тоже казнить... Это, по-моему, явное превышение должностных полномочий. Насколько мне помнится, вопросами казней и помилований в этом отдельно взятом "дурдоме" ведал местный магистрат, а точнее сказать, тот маленький дяденька по имени Илларион).

Повинуясь приказу, стражники, подбирая разбросанное по сторонам оружие, стали нехотя подниматься на ноги. Ну, всё, быть драке, - подумал я, неторопливо снимая с перевязи свой меч. Но в этот момент отец Иннокентий, запустив руку за пазуху, вытащил оттуда большой серебряный крест и, наставив его на одного из стражников, залепетал какую-то очистительную молитву. При виде креста стражники все как один раскрыли свои сонные зенки и вытаращились на обладателя столь великолепного серебряного "куса". Их взгляды стремительно наполняла жадность. Что сейчас должно было произойти, мне представлялось предельно ясным. И тут произошло нечто странное.

-О, - воскликнул глава стражи, вскакивая со своего ложа.

-О, - хором повторили вслед за ним остальные "вперед смотрящие".

-Этого не может быть! - старшой обхватил крест обеими руками и едва ли не целуя, пристально вгляделся в очертания распятой на кресте фигуры. -Это, это, - у стражника не находилось слов что бы выразить восторг от увиденного.

-Федор, - повелительно гаркнул щуплый Мусафаил, обращаясь к одному из стражников. Его голос был хриплым, он не поворачивал головы и дрожал от волнения - гарцуй до магистрата, кажи пускай кворум собирают. Да еще, кажи, такого у нас отродясь не бывало. Тикай же, тикай живее.

Все еще держась за крест, не в силах оторваться от созерцания столь скорбной библейской сцены и что-то беззвучно шепча, Мефодий поволок отца Иннокентия за стены города. Вслед за ним, совершенно забыв про свою службу, потянулись восторженно покачивающие головами стражники. Второй пилигрим, уже совсем было приготовившийся к драке, задумчиво поскреб макушку и хмыкнув в бороду, двинулся вслед за прочими. Я остался в одиночестве, никому ненужный и всеми покинутый. Видя как приняли святых отцов, я уже не опасался за их дальнейшую судьбу. (При таком восторженном отношении к христианской святыне их наверняка ждет сытный ужин и уютный ночлег) и можно было бы отправляться прямиком к Бабе Яге. Но, во-первых, являться в её урочище раньше, чем на следующей неделе, она запретила, а во-вторых, что-то не дает мне покою столь неожиданное радушие... Я плюнул, вернул меч на место и вальяжной походкой вошел в никем не охраняемые ворота.


Площадь перед лобным местом заполонила бушующая толпа. Народ давился, пытаясь продвинуться ближе к стоявшим на эшафоте магистрам, плотно обступившим возвышающегося над ними отца Иннокентия. То и дело в толпе возникали потасовки, заканчивающиеся тем, что кого-нибудь выкидывали в задние ряды. Одно мгновение мне показалось, что я увидел в толпе странно знакомую бородатую рожу, но видение пропало так же неожиданно, как и появилось. Я постоял немного в раздумье, а затем, обойдя площадь и спокойно залезши на эшафот с противоположной стороны, присоединился к компании магистров.

-Дети мои! - и сказал тогда Христос, - уверуйте и простятся вам грехи ваши, - вещал отец Иннокентий в тот момент, когда его крест, сопровождаемый восторженными восклицаниями, переходил из рук в руки млеющих от восторга магистров. Святой пилигрим повернул ко мне не менее чем у них восторженное лицо и, простирая руки в мою сторону, торжественно вопросил:- Желаешь ли ты, сын мой, придти в лоно истинной церкви христианской? Желаешь ли уверовать в святые мощи Христовы, как уверовали братья твои... - Он простер руку в сторону, обводя ей беснующуюся толпу. Желая поскорее понять суть творящегося, я согласно кивнул миссионерствующему пилигриму и, без малейших угрызений совести растолкав магистров, пробился к предмету их безудержного восторга. Крест как крест, распятый Христос с мучительной тоской взирает на мир полуприкрытыми глазами, тусклое серебро, отделка так себе, видно, что поточное литье, одним словом - халтура. А эти, знай себе, восторгаются, разве что не визжат от радости. Та-ак, ничего непонятно. А где, кстати, второй-то батюшка? Ага, вот он стоит с краюшку и разделить всеобщий восторг пока не спешит, ладушки, может он что подскажет. Бесцеремонно отпихнув с дороги великомудрого Иллариона, в пылу восторга даже не заметившего столь бестактного отношения к своей особе, я протиснулся к одинокой фигуре, в задумчивости теребившей роскошную бороду и изредка осенявшей толпу крёстным знамением.

-Святой отец, я боюсь показаться невежей, но не подскажите ли Вы мне по какому поводу сие торжество? Уж не намечается ли крестного хода?

Святой отец степенно повернулся, оглядел меня с ног до головы, и, по-прежнему теребя бороду, угрюмо бросил:

-Кто их поймёт, вера не наша, обычаи не наши, а вот ишь вцепились в распятие, не отцепятся. Может и взаправду что такое увидели моему взору недоступное. Подождем, узнаем, - их преподобие замолчал, затем пристально, словно только что увидел, уставился на мою личность. - А ты-то сам кто такой будешь?

-Не местный я.

-То-то я смотрю, крест не целуешь, с расспросами толкаешься, я тебя еще у ворот приметил, видел как ты меч с перевязи снял. Что, хотел в спину ударить?

Я отрицательно покачал головой.

-Неужто за нас вступиться? - изумленно воскликнул святой батюшка и с подозрением покосился на торчащий из-за моей спины щит. - Рыцарь, вой по- ихнему, да?

Я снова отрицательно покачал головой.

-Тогда кто?

Я неопределенно пожал плечами.

-Ну, парень, так не бывает.

-Бывает, - нехотя возразил я. Мне не хотелось ему врать, но и откровенничать, я пока тоже не спешил. - Издалека я. Как пришел сюда, кем был - не помню, куда путь держать - не знаю.

-Хм, мы тоже, грехи наши тяжкие, не местные. Как сюда попали так же не ведаем. Шли по делам церковным, по пути к могиле святого диакона Амвросия завернули с покаянием. Тут глядь на небе тучка расползлася, потом вроде как молния над головой сверкнула, а вслед небеса разверзлись, глазом моргнуть не успели: в лесу стоим, вокруг молнии бьют да дождь хлещет. Но у нас-то всё понятнее. Ежели оказались здесь, так знать на то веление божье и путь у нас прям: нести слово Христово. Мне отец Иннокентий, как только спознали что не наши эти места, так и сказал: "Отец Клементий, скрепим души свои смирением и понесем крест свой мученический аки агнцы божие". Да, сын мой, так и было.А не подскажешь ли ты, где здесь смиренным слугам божьим возможно потрапезничать малую толику, молитвами хозяина одаривая? Со вчерашнего дня по лесам мотаемся, крошки хлебной во рту не было.

Я невольно улыбнулся и кивнув в сторону бурлящей толпы, ответил:

-Кабаков здесь хватает. А коль вас так привечают, то и с обедом, я думаю, не задержатся. - Я снова с неприязнью взглянул на заполненную людьми площадь, мне-то уж дармовой обед не светит. Хорошо еще что деньги при мне, а то пришлось бы подаяния просить. Нет, пока в кармане еще позвякивают монеты, я в этом городе не пропаду. Или пропаду?

-А скажите, святой отец, давно ли вы в этом мире по дорогам бродите?

-Да почитай месяца два будет. Вот как на вербные празднества в лесу оказались, так до сих пор свет истины и ищем.

-А много ли городов да деревень малых на пути вашем лежало?

-Хм, - отец Клементий, сдвинув на бок шапочку, в задумчивости почесал макушку. - Да городов, почитай, ни одного, окромя этого и не было. А вот деревень малых целых, - он смолк, словно бы вспоминая, - две. Первую-то мы прошли почти не задерживаясь. Два- три дня пожили, с обычаями местными знакомившись да молитвами хозяев одаривая. А как прознали что да как, так и в путь поспешили, благодарными селянами провожаемые .- При этих словах он воровато огляделся и почему-то почесал то место что находится чуть пониже спины и которому обычно достается, когда непрошеного гостя выпроваживают за околицу. Ой, что-то темнит батюшка. - Вот во второй деревеньке, что и деревенькой назвать язык не поворачивается, так, хуторок в три домика, приют себе ужо долгий сыскали, что бы, значит, в молитвах и смирении поразмышлять над путями божьими... - он хотел добавить что-то еще, но в бурлящей на площади толпе произошли какие-то изменения. Слаженный крик, вырвавшийся из нескольких сотен глоток, пронесся над городом, едва не разорвав мои перепонки.

-Зрелищ, зрелищ! - скандировала толпа, стоящая на площади. - Казнь! Казнь! - вторили им жители города, высунувшиеся из окон близлежащих зданий. Я присмотрелся. Магистры, сплоченной группкой покидая помост, уходили в сторону магистрата. Вслед за ними два дюжих стражника волочили изо всех сил упиравшегося отца Иннокентия, еще десятка полтора осторожно подступали к нашим персонам.

-Вам не кажется, святой отец, что за разговором мы упустили нечто важное? - глядя на наступающих, спросил я у беспокойно переступавшего с ноги на ногу отца Клементия. Тот согласно кивнул и поудобнее перехватил свою "тросточку". Тучи сгущались. Я ухватился за меч и, не вытаскивая его из ножен, первым начал драку. Ох, мы и повеселились. Первая моя потасовка ни шла с этой ни в какое сравнение, да и где было развернуться в тесноте кабацкого помещения? Рубились мы долго, дубася всё увеличивавшегося числом противника направо и налево. Я, размахивая над головой так и не вытащенным из ножен мечом, словно дубиной молотил по головам и спинам особенно обнаглевших, а отец Клементий, вконец изломав свой посох, мутызгал нападавших кулаками. Рухнули мы почти одновременно, я от предательского удара обрушившегося на мою голову сзади, а отец Клементий под весом облепивших его со всех сторон противников. Очнулся я во всё той же келье. Ни меча, ни щита не было и в помине, зато старая сума, крепко притороченная к поясному ремню, была на месте, всё её содержимое цело, а она сама оказалась только слегка порванной, но это не беда. В камере царил полумрак, свет утренней зари едва пробивался под её каменные "своды". Серые тени, отбрасываемые нашими телами, плясали под неровными лучами сального огарка, стоявшего на грязном столике. Я огляделся. Рядом храпел связанный по рукам и ногам Клементий, а у решетчатого окошка нервно вытанцовывал отец Иннокентий, вслух выражая свое недоумение произошедшим:

... свет веры им, погрязшим в суете и темноте беспросветной як подвижник на ладонях подал, а они в искуплении Христовом злое углядели. Казни ишь такой не ведали, всяк казнить пробовали, а на кресте, значит, не сподобились. - (Вот значит, откуда ветер дует, вот с чего распятие так всем приглянулось. Ну и нравы, а я-то всё удивлялся, с чего это они так ошалели). - Ироды, христопродавцы, иуды златокорыстные, крест отняли, - продолжал разоряться разочаровавшийся в людях священник, - казни прилюдной подвергнуть хотят... (Всё, дальше мне было не интересно). Я поднялся с устеленного неструганными досками пола, потрогал руками свою слегка гудящую голову и, бесцеремонно растолкав храпящего батюшку, принялся развязывать стягивающие его путы. Мои труды не прошли даром, через полчаса изрядно помятый, но вполне бодрый Клементий, освободившись из своих "оков", поднялся на ноги и, походив немного по нашей клетушке, решительно забарабанил кулаком в запертую дверь. Стучал он долго, его пудовый кулак размеренно каждые две-три секунды с грохотом обрушивался на прогибавшиеся от удара доски. Невольно подумалось: "Да так он себе все руки поотшибает".

-Скажите, отец Клементий, - обратился к нему я, пытаясь хоть как-то отвлечь от столь костедробильного занятия, - я вот во второй раз прихожу в этот город и второй раз ввязываюсь в драку. Как вы думаете ,уж не становится это доброй традицией?

Батюшка хмыкнул в ответ что-то неопределенное и принялся молотить в дверь дальше. Нет, всё-таки я думаю, событие повторившееся дважды - это и впрямь уже традиция. В следующих раз, когда вернусь, снова устрою нечто подобное. Пусть у людей будет праздник.

Наконец-то к нам пришли. Сначала заявились трое стражников и убедившись, что мы еще не разнесли стены вдребезги, убрались восвояси, потом появились пятеро магистров и уж за ними приплёлся сам великомудрый.

При виде великомудрого я ,поднатужившись, оттеснил от дверной решетки упирающегося Клементия и, не давая никому раскрыть рта, начал подготовленную на этот самый случай речь. Говорил я долго, складно, умело апеллируя известными фактами и на ходу придумывая новые, под конец так расписал возможности волшебного меча, что искренне захотелось заиметь его самому.

-Так ты говоришь, Дракула был повержен? (Ага, значит слух о его воскрешении уже дошел до ушей магистрата, впрочем это ничего не меняет).

-Да, Ваше сиятельство, - я чуть склонил голову. С волками жить по волчьи выть. - И на смертном одре, под пытками железом каленым и щепками осиновыми, вбиваемыми под когти желтые, раскрыл он тайну сию, как я и сказывал.

-Меч-колдунец, говоришь? Занятненько, занятненько, - магистр задумался. - Думали мы за непотребство с мордобитием на площади устроенное, придать вас казни заморской, диковинной, мудрёной, но слова твои привели меня в смятение. Может и правда отпустить тебя с поручением, а ежели меч сыщешь, гражданством пожаловать?! Только оправдаешь ли ты надежды наши, не сгинешь ли в пути тайном?

-Оправдаю! - без обиняков заявил я, толкая в бок всё норовившего вставить свое слово Клементия.

-Да будет так! А этих осудить и ра-ас-спять, - глава местной администрации растянул новомодное слово, словно пробуя его на вкус.

-Э-э, так не пойдет, ни каких казней, эти двое идут со мной, и кроме того слова о гражданстве и на них распространяются тоже.

Великомудрый задумался. Желание лицезреть казнь боролась с таким же нестерпимым желанием владеть колдунцом. Казнь, как известно ,дело великое, но и после казни жизнь продолжается (ну окромя казнённого, конечно), а с волшебным мечом в руках можно будет вершить и не такие дела. Он молчал долго, наконец прагматичность победила:

-Хорошо, одного можешь взять с собой, другой останется, чтобы у вас не было соблазна сбежать. Срок вам даю месяц. Если к тому времени не вернётесь, он еще до заката свой крест на грудь примет.

-Пусть так и будет, - поспешно согласился я, боясь как бы тот не передумал, - только щит и меч отдайте.

-Нет, - твердо заявил Илларион, поворачиваясь к нам спиной и собираясь удалиться, - щит ты принес нам в услужение.

-Но меч-то хоть отдайте!

-Принесите его меч, живо! -бросив косой взгляд в мою сторону, приказал магистр стоявшему неподалеку стражнику.

Стражник, как истинный солдат, бросившись выполнять приказ, едва не растянулся по дороге о валяющуюся на полу метлу и, громко топая сапогами, скрылся во тьме коридора. Явился он уже через минуту, тяжело дыша и держа на вытянутых руках мое, ставшее уже почти родным ,оружие.

Подумав, Илларион взял в руки мой меч, повертел и брезгливо поморщившись, бросил его под ноги.

-Владей. Всё едино эта ржавая железяка гроша ломанного не стоит, - ехидно добавил он и, повернувшись на каблуках словно заправский солдафон, поплелся восвояси. Через полчаса пред наши очи предстали два десятка стражников и, окружив вход в нашу камеру, открыли дверь.

-Сволочь, - беззвучно процедил я, нагибаясь, что бы поднять свой лежащий на куче мусора меч. Отец Клементий, выбранный мной в сотоварищи, согласно кивнул головой и безошибочно направил свои стопы к выходу из этого мрачного помещения.

-Что будем делать? - осведомился он, выползая на свежий воздух, под яркие лучи восходящего над горизонтом солнца. "Значит, еще один день прошел", - машинально подумал я, оглядываясь по сторонам в поисках знакомого кабачка и, лишь обнаружив его неподалеку, ответил:

-Вот малость отдохнем перед дорогой и завтра с утречка в путь и тронемся, "или послезавтра", - добавил я уже мысленно. Я не спешил, о предостережении Яги не являться в лес раньше срока я ещё помнил.

Мы немного потолклись на одном месте, глазея на раскрывающиеся ставни и лениво снующих по улицам единичных прохожих и двинулись в направлении уже знакомого мне трактира. Ясное дело, что на довольствие нас не поставили и пришлось нам завтракать на мои (а точнее на бабки Матренины) кровные. Да оно бы ничего, если бы трактирщик не драл с меня втридорога. Время, как обычно на отдыхе, текло незаметно.

Малость отдохнувши, а точнее попросту провалявшись трое суток на мягких перинах из пуха "лебяжьего" в блаженном ничегонеделании и лишь изредка выползая в трактир, как говаривал отец Клементий, "для утоления голода лютого и собирания всяческих сведений разнообразнейшего характера как касающихся предмета поиска нашего так и нравов местных, не- изведанных", мы приготовились в дорогу. Отдохнули хорошо, славно отдохнули. И если бы не клопы, время от времени ходившие на нас походом, я бы наверное еще сутки погостил на постоялом дворе радушного батьки Пахома. Конечно, его палаты не пятизвездочный отель, но жить можно, к тому же рядом все тот же трактир "У Якова". Кормят там прилично, но ,как я уже говорил, чересчур дорого. И хотя нам как оптовым покупателям (а кушали мы за четверых) давно полагалась существенная скидка, прижимистый трактирщик не уступил ни полушки. В общем, поиздержались мы изрядно. Когда в путь уходили, от моего былого капитала едва ли половина осталась, а жили мы в городе всего ничего.

За ворота вышли рано утречком, чтоб, значит, солнышко не припекало. А на душе даже радостно, "приказ получен и собран вещмешок". Всё почти как в "старые" добрые времена: совершив марш-бросок, выдвинутся в квадрат Н, по координатам икс.... игрек... провести поиск, обнаружить вражеский тайник, извлечь содержимое и доставить на базу. В случае столкновения с противником в бой не ввязываться, отойти и продолжить выполнение задачи. Все элементарно, но! Вот в это НО всё и упирается. Во-первых, координат-то у меня и нет; во-вторых, вместо автомата уродливая проржавевшая сабелька, точнее меч, и справедливости ради надо отметить хоть на вид ржавый, тупой, но из хорошей стали; в-третьих, и это пожалуй хуже всего, со мной не проверенная РГСпН,* а один толстенный священник; ну и в-четвертых, противник мой фик поймёшь кто, в смысле не люди или правильнее сказать нелюди. Не ведьмы там, лешие всякие, эти уже привычные, а упыри, умертвия, да какие-то "Стылые люди". Кто они такие и сами горожане не знают, но уж больно боятся. От одного упоминания вздрагивают, видно крепка память прошлого. Поговаривают, в стародавние времена прошлись эти самые "Стылые" по городам и весям, да так прошлись, что на сотни верст вокруг всё обезлюдело, да и в здешних местах лет сто никто не селился. Вот так-то. Да бог с ними, теперь уж куда кривая вывезет. Главное наобум никуда не лезть. Вот и сейчас решил не рисковать: идти по натоптанной дорожке одно удовольствие, но мне до того надоело попадать в засады, что на этот раз несмотря на яростные протесты своего спутника я потащился лесом параллельно тракту и правильно сделал. Не успели мы отойти от окраины леса и полверсты как я заметил мелькнувшие за кустами вооруженные фигуры. Призвав святого батюшку к молчанию и стараясь не шуметь, мы двинулись в обход этого непонятного отряда. Хотя почему не понятного? Очень даже понятного: обыкновенные разбойники и, кажется, они ждали именно нас. Зайдя с тыла, мы разошлись чуть в стороны и медленно, шаг за шагом, стали приближаться к устроившим засаду разбойникам. Немного понаблюдав за их действиями, я уже не сомневался в их намерениях и потому не собирался спускать им это дело с рук за просто так.

Пока мы двигались, у меня было время тщательно рассмотреть занятую ими позицию. Лесные тати лежали на взгорке за небольшими кустами багульника и пристально вглядывались вдаль. И снова в который раз я был удивлён: расположились они над тропкой слишком уж грамотно для обыкновенной средневековой шайки разбойников, как говориться, по всем правилам военного искусства: справа, слева наблюдатели, посередине "огневая" подгруппа с луками, по бокам подгруппы досмотра и нападения с дубинами. Вот только подгруппу обеспечения не выставили, а зря. Подкрались мы незаметно, и когда лежавший чуть позади остальных совершенно лысый разбойник, бывший по-видимому тут за командира, опомнился, было уже поздно. Отец Клементий проворно вытащил из-за пазухи полуметровый серебряный крест и выставил его навстречу вскочившему на ноги разбойнику. Тот мерзко ухмыльнулся и, воздев над головой кривую саблю, бросился на безоружного пилигрима. Я кинулся наперерез, но вскоре понял, что не успеваю. Разбойник приблизился и нанес удар, метясь в незащищенную голову священника. В ожидании неминучего, мысленно уже прощаясь со своим путником, я взревел от досады и бессилия, но отец Клементий неожиданно легко уклонившись от удара, отступил в сторону и, в свою очередь размахнувшись, огрел лысого крестом. Тот охнул и повалился на землю.

Я не мог удержаться ,чтобы на весь лес не выкрикнуть:

-Вот что крест животворящий делает!

Ополоумевшие от такого беспредела разбойники, вскочив на ноги и бросая оружие, стали поспешно разбегаться в разные стороны, прячась по придорожным кустам, и оставив своего руководителя на произвол судьбы.

В себя наш новоявленный противник пришел далеко не сразу и уходя с места засады от греха подальше, пришлось тащить его на себе. Гад оказался неимоверно тяжелым, и мы выбились из сил ,прежде чем нашли укромное место чтобы остановиться. Теперь нам было необходимо разговорить лежавшего подле ног лихоимца.

-Ну так что, касатик, сразу тренькать будешь али подождешь, пока мы тебе пятки в костёр положим? - нарочито громко спросил я у нашего пленного и, чтобы не оставить сомнений в искренности своих намерений, принялся разводить костёр. Лицо разбойника от таких слов аж позеленело, глаза закатились и он бухнулся в обморок. Вот тебе и главарь банды, слабоват парниша оказался. Еле-еле в чувство привели, аж водой отливали. Наконец пленный устал изображать спящую красавицу.

-Все, все скажу, - взмолился он, ползая на коленях, - только помилосердствуйте, не губите!

-Рассказывай, а там посмотрим, может быть и даруем тебе смерть легкую.- Разбойник побледнел, и я подумал:- "Ну вот, сейчас опять шлепнется", но обошлось.

-Всё, всё расскажу, только скажи, что надобно-то, я, всё, всё готов сделать. Не губите!

-Всё, говоришь, расскажешь? Вот всё и рассказывай, - я попытался изобразить на лице злобную усмешку.

-Родители мои: отец, дед и прадед, все как есть лесными людьми были. (Это если по-людски, то разбойниками). Пропитание добывали трудами ратными, а не в земле ковыряючись. (И этот туда же, у него разбой как воинский подвиг. Значит не только в нашем мире всё с ног на голову стало: крутой бандит- это престижно, а Родину защищать западло. А впрочем, что я эту болтовню слушаю, мне его биография ни к чему. Пусть он когда на пенсию выйдет мемуары пишет, если доживет, конечно).

-А ну кончай молоть всякую чепуху, а то эдак мы тебя до завтра слушать будем. Скажи-ка лучше, кто тебя на нас науськал да на этой дороге грамотно так расставил? И не думай доказывать, что это ты сам в тактике военной так разбираешься, всё одно не поверю. Давай колись да поживее.

-Он меня убьет, убьет, зарежет как последнего барана, - катаясь по траве запричитал бывший главарь.

-Кто убьет? Говори живо, иначе я сам с тебя шкуру спущу.

-Злой человек, злой, черный, Хайлулой назывался.

-Черный говоришь, это как понимать, лицом как сажа?

Разбойник отрицательно помотал головой:

-Лицом он и взаправду темен будет, но страшная чернота не снаружи, внутри него сидит. Злом от него так и тянет, так и холодит, хлад ажно в душу пробирается.

-А вот с этого места попрошу подробнее, как выглядит, что делал, куда пошел? О чем говорил?

-О Вас всё говорил, что убить Вас ему надобно, недосуг, мол, самому пока за Вас браться - вот нас и подряжает, золота сулил много. А выглядел.., - разбойник на мгновение задумался, - да неказисто так выглядел, ростом невелик, но силен. Лицо со шрамом, что через всю щеку тянется, оттого видать и бороду носит. Глаза карие, нос тонкий, сломанный, к низу как у хищной птицы загнутый. Куда пошел не сказывал, токась все про какую-то гору выпытывал да про камни самоцветные бормотал, больше ничего не знаю. Мамой клянусь. Не погубите несчастного!

-Что будем с ним делать? - Я пристально посмотрел на катающегося по траве разбойника, похоже, он действительно рассказал всё что знал.

Сидевший в тенечке отец Клементий, с усмешкой наблюдавший за проводимым мной допросом, неопределённо пожал плечами:

-Да кто ж его знает, убивать не станешь, а отпустить, так опять разбойничать начнет.

-Да, задачка. А не отвести ли его нам к дедушке лешему? Может по хозяйству куда приспособит...

-К кому, к кому? - озадаченно переспросил Клементий, поправляя съехавшую на бок шапчонку.

-Да знакомец у меня тут один есть, в лесу живет, леший, Степанычем кличут.

-Ну что ж, к Степанычу так к Степанычу, - охотно согласился священник, поднимаясь на ноги. - Поторопимся, а то как бы разбойнички-то наши не опомнились и не возвернулись.

Я тоже поднялся, помог встать на ноги перепуганному насмерть пленнику и, завязав ему глаза его же рубахой, мы двинулись дальше.

Скоро, но не слишком споро, но добрались мы до знакомого дуба. И ничего вроде не изменилось, но приметил я тоненькие ниточки в траве, на ветках протянутые. Кто по минным полям не ходил, кто про растяжки* ничего не знает, тот и тут на них внимания не обратит, а у меня глаз опытный, к таким делам привычный... Я поднял руку, останавливая идущего следом Клементия, тот встал как вкопанный и придержал рвущегося вперед разбойника.

-Постойте здесь. Я сейчас. Только с места не сходите, так стойте.

После случая с засадой проникшийся ко мне уважением священник молча кивнул и, держа за шкирку беспрестанно вздрагивающего бандита, застыл как изваяние.

Внимательно поглядывая по сторонам и минуя многочисленные ловушки, я начал осторожно продвигаться вперед. Несколько минут показались часом. Наконец я выбрался на поляну и облегченно вздохнул.


-Дедушка Леший, - позвал я, стуча рукоятью меча в замаскированную дверь лаза, - Степаныч!

-Хто, где, как? - раздался из глубины землянки испуганно-сердитый голос лесного деда.

-Это я, Николай, - поспешно откликнулся я, торопясь успокоить разволновавшегося старикана.

-Николай? - дверца землянки откинулась и на свет вылезла озадаченная физия Степаныча.- Николай говоришь, - он недоверчиво оглядел меня с ног до головы. - Мда, похож, я это.. на мне что? - дед победно ткнул в накинутую на голое тело маскировочную хламиду.

-Маскхалат.

-Верно. Знать и взаправду Никола, токмо не пойму я, как это ты мои секреты спознать и обойти умудрился?

-Да это не сложно, если знаешь что делаешь. Меня этому не один день учили.

-Не врешь? - дед недоверчиво покосился в мою сторону.

-Смысл?

-И то верно, но все же... Эт понимашь, токо мой секрет-то, даже Яга про охранные нити не ведает, а ты-то как же?

-Да у нас в нашем мире, поди, каждый вой про них слышал, да и не только вой. У нас на таких нитях этакие штуки понасажаны что вам и не снилось. Тысячи стрел в разные стороны зараз пускают, но это так, к слову. Я вот чего боюсь, если мои подозрения правильны, то тот, кто здесь заваруху затевает, тоже про твой секрет знает и про маскхалат знает, и еще много чего.

-Эвон как...- глядя куда-то в даль, задумчиво протянул дед, - тогда надыть нам секретное слово придумать, чтоб значит только ты да я? Как думаешь?

-Согласен, - коротко ответил я и наконец-то вспомнил о своих спутниках.

-Степаныч, я тут не один пришел. Ты не возражаешь, если мы у тебя на ночлег остановимся?

-А чего ж перечиться ежели человек хороший?! Сейчас я тока кулюторный вид приму и зараз тропку секретную укажу.

-Не спеши, Степаныч. Тут, понимаешь, какое дело... Двое их, отец Клементий и вправду человек неплохой, а второй... - мне стало неловко, - разбойник.

-Прямо-таки и разбойник?! - дед с сомнением покачал головой.

-Да тут такая история приключилась... - и я рассказал ему приключения сегодняшнего утра.

-И правильно сделали, что ко мне привели, - успокоил меня леший. - Мы его вытяжкой из "обелень-травы" напоим, и станет как шёлковый, не то что в разбой не вдарится, букашки обидеть не посмеет. Давай веди его сюда, а я покеда травки насобираю. Вот видишь, цветы лютики дорожкой стелются? По ним и ступай. Красу потоптать не бойся, цветочки заговоренные, как пройдешь - сразу поднимутся.

Я кивнул и поспешил за Клементием.


-Энт ведь штука какая складывается заковыристая. - Уже битый час мы сидели в "хороминах" Степаныча, пили чай с пряниками и обсуждали события последних дней. - Значитца, на тебя уже как на зверя дикого охотятся?! Нехорошо. Нечисть-то Яга покамест с твоего следа сбила. Волкодлаки да оборотни всё за обманками бегают, а плохие людишки вишь поосталися, Морок тот же... Да и Нурингия, поди, на тебя зубы точит. Эх, говорил я Матренушке, нельзя было их отпущать, в кой раз уже безобразничают, не послушалась. Добрая она, доверчивая, лживому слову поверила. Да чего уж там... - дед вздохнул, отхлебнул из розового блюдечка большой глоток исходящего паром чая, и надолго задумался. Я тоже молчал, казалось, всё было трижды говорено - переговорено и теперь надо было крепко подумать. Отец Клементий также молча допивший пятую или шестую чашечку, довольно постучал себя по животу, завалился на предоставленный ему топчан, постеленный мягким мхом и, укрывшись волчьей шкурой, предался ночным "молитвам". А недавний разбойник сидел в уголочке и, что-то сюсюкая под нос, кормил на собственном колене "бедного, голодного комарика". Невольно подумалось, уж не перестарались ли мы с травкой-то?


На следующий день, проснувшись, не спеша и степенно откушали. А завтрак был прост и вместе с тем удивительно хорош. Я давно не едал такой вкусной, рассыпчатой и разваристой картошечки. Она была особенно хороша со свежими малосольными огуречками да с грибочками солеными. Красота! Запили мы это наслаждение чайком с сухариками ванильными в маковой посыпухе. А вышли в путь, когда солнышко уже близилось к полудню. Шли неспешно, но к избушке Бабы-Яги подошли засветло.

Яга сидела на пороге и вытирала платочком скатывающиеся с уголка глаза слезы. Увидев меня, она всплеснула руками.

-Батюшки-светы, Коленька, явился сокол ясноглазый, а я уж испереживалась, всю ночь глаз не сомкнула. Как сорока на хвосте новости принесла, что вы из города-то вышли, так почитай и глаз не сомкнула. Дай-ка обниму тебя, в щечки облобызаю.

-Здравствуй, бабушка, здравствуй родная, - в свою очередь поздоровался я, с радостью обнимая её сухощавую фигурку.

-А эт кто с тобой, что-то я его раньше в нашем лесу не видала?!

-Этот? - я, повернув голову, глянул через плечо на отстоявшего в сторонке священника. - Да это отец Клементий. Святой человек.

Бабка моя недовольно поморщилась.

-Знаем мы этих святых, они почитай с полстраны пожгли. Ить были бы и взаправду ведьмы, а то, тьфу, бабы да девки молодые одни. Разве ж хорошая ведьма кому в руки дастся?

-Бабушка Матрена, он не такой, - я вступился за нашего священника. - Он вообще не из вашего мира, скорее уж из моего, только века другого, раннего.

-Да ладно, чего уж там бояриться, веди в дом, коль пришли. Не гнать же его на ночь глядя. Чайку с дороги попьете, покушаете. Святоша он тоже, чай, человек. - При этих словах я невольно улыбнулся. Яга ,сама того не ведая, почти в точности повторила слова стоявшего поодаль "святоши", только сказаны они был о ведьмах.

-Благодарствую, бабушка, но некогда нам чаи гонять, идти надо.

-Так как же так-то? - Баба-Яга растерянно заозиралась по сторонам в поисках незримой поддержки. - Я стол накрыла, на столе самовар стынет, а вам и заглянуть к старухе недосуг?

-Простите меня, бабушка Матрена, нам действительно надо идти.

-Не мудри, - строго одернула меня Баба-Яга. - Никуда вы не пойдете, пока мне всего не расскажите, о своих горестях не поведаете. В дом идти уговаривать не стану, на скамею садитесь и в чем печаль сказывайте.

Я махнул рукой. Спорить с доброй старушкой не хотелось и, честно сказать, куда нам переться-то на ночь глядя? К тому же Дракула говорил, что моей благодетельнице "поболе его известно"... Наверное, поэтому, так легко дав себя уговорить, я плюхнулся на "скамею" и рассказал всё как есть.

...а вот где искать этот меч я и не знаю, может быть, Вы что слышали?

-Слышала, как же не слышать. Сказывают, пятьсот лет назад в битве великой, злой колдун обманом и хитростью побив богатыря сильного, богатыря славного, завладел мечом волшебным. Да токмо воспользоваться им не смог, сам весь израненный уполз на старое кладбище, где и издох еще до наступления ночи. Только и успел, что меч спрятать да чары черные наложить, место захоронения стерегущие. Что правда, что вымысел не ведаю, знаю только что это кладбище сыскать можно лишь в ночь лунную, ночь ясную, безветренную. Днем его и не ищи - не сыщешь. А многие искали в темень кромешную, с факелами да кострищами, так никто и не нашел.

-А с чего это они в темень поперлись, ежели в лунную ночь хоть что-то да видно?

-Дак ведь и опасней в сто крат. В первые-то годы, говорят, много охотников было наследством колдуна завладеть, так и пёрли на кладбище, по ночам крики стояли - за сто вёрст слышно, потом поутихло. Почитай годков полтораста никто не хаживал. Да и вам незачем. Ну, а коль уж совсем невтерпеж головы сложить, так тож торопиться не к чему, луна еще силу не набрала, место заколдованное вам не укажет. Оставайтесь у меня дни коротать. Хлеб-соль не жалеем, гостей накормлю, напою, доброе что присоветую.

-Коли правда про новолуние, так мы что ж, мы с радостью, да не стесним ли?

Тихоновна криво усмехнулась и обвела рукой стены избушки:

-Это только темные сплетники да недалекие умом людишки полагают, что, ежели мы в лесу живем, так совсем и одичали?! Я бабка старая - мне покой и уют надобен, а в этой клетушке разве развернёшься?! Да и не прилично потомственной карге со столетним стажем в такой хибаре ютиться. Избушка на курьих ножках так для гостей заезжих, непрошенных да традиции для. А для отдыха душевного терем-теремок за погребцом стоит. Я ж тебе еще в прошлый раз намёкивала: коль возвернешься - приму по королевчески. При этих словах она шустро поднялась со скамейки и, кивком пригласив нас следовать за ней, поспешила на задний двор.


Двухэтажный терем в изразцах и наличниках стоял посреди трех сосён, сверкая отполированными стеклами. За нашей спиной свисала маскировочная сеть, до самых вершин развешанная на соснах. Сеть мудреная, вроде бы и не волшебная вовсе, а всё равно непонятно как устроена. Когда за бабкой шел, кроме кустов да деревьев ничего не видел, а как вошли под сосны: ба! Стоит терем-теремок, а позади вроде ничего и нет, это я о массети. Но ведь была же! Я даже на шаг отступил и рукой попробовал: и правда весит, вот она. Выглянул наружу - кустик зеленый, обратно вовнутрь шагнул - как в стекло глянул. Занятная вещица, нашему маскхалату "леший" до неё далеко. Надо бы у Яги кусочек выпросить да с собой взять, на экспертизу. И Степанычу, пожалуй, стоило бы намекнуть, какое сокровище Яга прячет.

А теремок себе ничего: и снаружи красота, и внутри всё уютно, чистенько, диваны ну точь-в-точь как у нас в России. На диванах игрушки плюшевые разбросаны: дракончики, ведьмочки там всякие, это, значит, вместо подушек. На первом этаже печь русская, на второй тепловой коллектор из хрусталя тянется. В гостевой стол широкий, на полу ковер персиянский самолетный, на стене еще один такой же и оба аршинными гвоздями приляпаны. Нет- нет, да по ковру и пробежит рябь легкая, видно никак не успокоятся - все взлететь хотят. Самое смешное, я и не заметил, как Яга и сама преобразилась. Помолодела, морщины разгладились, волосы на голове в высокую прическу уложились, на самой вместо замызганного сарафана деловой костюм (брючный), на ногах черные туфельки на тонкой шпильке. Вот тебе и Яга! Так и кажется, что сейчас официальным голосом скажет: - Господа... - Не успел я так подумать как Яга действительно заговорила. Ан нет, голос остался прежним.

-Милай, и ты тоже, - (это она попу нашему) - не желаете ли помыться, искупаться с дороги? Хотите, банька по-росски али ванная по-европски?!

-Да нам, бабуль, сперва немного обмыться да перекусить, а будет день, там уж и в баньку сходить можно. Так что не обессудь, мы уж в ванную, по-скорому.

-А за что ж мне вас судить-то, ванная так ванная и мне хлопот меньше. Токмо одежку свою под дверь суньте - я её почищу, поштопаю. Ты уж, Коленька, направо иди в золоченую дверцу, а ты "святой" в серебряную. Полотенца махровые да шампунии разные сами найдете на полочках да на вешалочках. Вы уж идите купайтесь, не торопитесь, пыль дальнюю отскребайте, а я покудова стол накрою.

И она, элегантно повернувшись, продефилировала в сторону комнаты, на дверях которой каллиграфическим почерком было начертано: кашеварня. Я, не сумев сдержать улыбки, направился в сторону двери, ведущей (как сказала Баба-Яга) в "золотую ванную". Прежде чем войти я обернулся, как там мой спутник: отец Клементий, уже стоя перед распахнутой дверью, трижды размашисто перекрестился и лишь затем, сжав зубы, шагнул внутрь.


Ванна Бабы-Яги представляла из себя круглую, золотистую чашу. Если считать, что она действительно выполнена из золота, то это о-го-го, а вы сами представьте чашечку двух метров в диаметре и полтора метра в высоту? Представили, а теперь добавьте сюда такую же золотистую лесенку, перекинутую за край чаши и ведущую на небольшую узорчатую площадку из того же благородного металла. Кроме того все полочки, на которых стояли шампуни и лежали мочалки, все вешалки и вешалочки, на которых висели полотенца и полотенчики тоже были либо золотыми, либо ужасно похожей подделкой. Тьфу ты, краны тоже были из золота. Я, не спеша, снял с себя слегка засаленную, посеревшую от пота одежду и, аккуратно сложив, сунул под дверь, затем, не торопясь, поднялся на площадку и ступил на дно ванной. Тут же краны сами собой открылись и поток воды, разбрасывая брызги во все стороны, обрушился вниз. Не прошло и пары минут, как ванна была полна, а я блаженно покачивался в теплых водах.


Распаренный, слегка сонный и донельзя довольный я вылез из пенистых вод и тут же оказался под тугими струями ароматного душа. Смыв последние остатки пены, теплый "дождь" прекратился так же внезапно, как и начался, а в воздухе появилась приятная свежесть, насыщенная ароматами маттиолы. Смахнув пятерней стекающие по лицу капли, я поднял взгляд и раскрыл рот от удивления: прямо перед носом на изящных плечиках висели мои шмотки. Тщательно отстиранные и аккуратно выглаженные, они казались только что купленными. От недавних царапин, потертостей и обширных засаленных пятен не осталось и следа. Не став загоняться по поводу, как они здесь появилась, я, обтершись насухо большим махровым полотенцем с изображением розовых не то собачек, не то кошечек, с удовольствием облачился в эти ставшие уже привычными одежды и взялся за дверную ручку. От мягкого, эластичного материала рубашки пахло вечерней свежестью и почему-то только что сорванной мятой.

Отец Клементий, появившийся из ванной минутой позже меня, довольно отдувался. Святая благость, казалось, так и сочилась из его разгоряченного тела, а лысина на макушке лоснилась и блестела словно святой нимб. Спускавшаяся до пят ряса была тщательно выстирана, выглажена и аккуратно заштопана, но над его одеждами Яга перенапрягаться не стала - на толстом сукне сутаны явственно виднелись следы времени.

Батюшка стряхнул повисшую на бороде каплю, расправил плечи, выпятил грудь, поправил на груди крест, широко перекрестился и решительно шагнул к столу, за которым восседала наша хозяйка, разливавшая по огромным расписным чашкам исходящий паром борщ. Аромат, витающий по комнате, был столь аппетитен, что я тоже поспешил к застеленному белоснежной, шелковой скатертью столу. В самом центре оного, словно большой пузатый рыцарь, взгромоздился блестящий серебряный самовар, окруженный блюдцами и блюдечками, на которых лежали маленькие ложечки и стояли чайные чашечки. Немного обособленно, в деревянной хлебнице, выполненной в форме большого изогнувшегося сазана, расположилась горка подрумяненных баранок, напротив неё высилась высокая хрустальная ваза, наполненная красными яблочками, с другой стороны самовара в большой супнице, накрытой прозрачной крышкой из неизвестного мне материала, поблескивал жиром борщ, а в чугунке, поставленном на изящную, золотую подставочку, очень напоминающую корону (что наводило на определенные мысли), еще пыхтела пшенная каша. Все было красиво и элегантно. Я еще не приступил к еде, но мне почему-то подумалось, что все будет безумно вкусно, и я не ошибся.

Ели быстро и молча, совершенно забыв про этикет и правила приличия. Отец Клементий, отбросив все свои былые предрассудки и перестав поминутно молиться, наворачивал третью чашку борща. Я же, умяв свою порцию, принялся за кашу и, лишь наевшись досыта и приступив к чаепитию, нарушил дружное молчание, задав давно вертевшийся на языке вопрос, тем более что предмет моего интереса все время трепыхался под моим креслом.

-Вот Вы мне скажите, - это я Бабе-Яге, - они, - я ткнул пальцем вниз, - ковры-самолеты ,стало быть, всегда так дергаются?

-Да почитай завсегда, касатик, разве што иногда ночью затихают, да и то ненадолго.

-Так что ж, если их от гвоздей освободить, так они и улетят?

Тихоновна, по-видимому удивившись моему вопросу, подозрительно посмотрела в мою сторону: не шучу ли я, затем покачала головой ,дивясь моей необразованностью и, шумно вздохнув, ответила:

-Что ты, милый, нет конешно, будут из угла в угол мотаться, мешаться да суету наводить, пока лететь не прикажут. А без приказа ни-ни.

Мы поговорили еще немного о технических характеристиках ковров-самолетов: грузоподъемности, скорости, погодных условиях, пригодных для полетов... Из этого разговора я вынес для себя много нового и интересного, например: в дождь на коврах- самолетах летать можно, а в град нельзя, в жару - грузи хоть коня, а в мороз вообще не взлетит (вот отчего они оказывается больше на юге прижились, а на севере все больше печи, что по щучьему велению) и чем грознее окрик, тем ковер послушнее. Занятная, надо сказать, вещица. С ковра мы незаметно перешли на погоду, потом поговорили про виды на урожай. Когда чай закончился, уже вечерело, поблагодарив хозяйку за хлеб-соль, мы разошлись по своим спальным комнатам...

...Дорога, извиваясь подобно гигантскому питону, медленно уползает вверх. Мышцы мои мал - мала побаливают, но сейчас разомнёмся и всё будет в ажуре, с подошвами ступней хуже, болят и болеть не перестанут. Ничего, перетопчемся.

Секунды, минуты, часы плавно перетекают в версты за нашими спинами, усталость сковывает натруженные ноги, а оттянутые рюкзаками плечи противно ноют. Изнуренные переходом бойцы идут всё медленнее и медленнее. А время бежит и бежит. Солнышко, последними кровавыми лучами заливая вновь выползающие на небосклон тучи, медленно скатывается за горизонт, и сгущающийся сумрак с величественным спокойствием перетекает в ночную тьму, а мы всё топаем. Вот и место нашей трёхдневной засады. Жму руку остающемуся здесь Аясову, подгоняю своих бойцов, которые вслух завидуют остающимся, и чапаю дальше. Впереди еще два квадрата. Два квадрата- это всего лишь два километра. Всего лишь для тех, кто никогда не ходил по кручам подъемов и спусков, для тех, кому никогда не давили на плечи двухпудовые рюкзаки и тяжеленные разгрузки. Я понимаю бойцов, просящих привала и не желающих идти вперёд, я и сам устал, но я привык выполнять приказы. Темнеет, дойти засветло уже не удастся... Будь я один - я бы дошел...

-Пошли, пошли, - шепотом тороплю бойцов, но бесполезно. Бидыло, идущий где-то сзади, тоже что-то бурдит и... разрешает пятиминутный привал. Зря, после этого, так сказать, отдыха идти будет еще тяжелее. Группа садится, а я направляюсь к командору, что в тщётной попытке определить координаты нашего местонахождения, вошкается с джипиесом. На хрен они (координаты) нужны? Я и так знаю где нахожусь. Мои колени ноют не переставая, и на душе что-то паршиво. К чему бы это?

-Сергей, дай карту, - спрашиваю я, и тот, не отрываясь от экрана прибора, протягивает мне сложенную в несколько раз полуверстовку. Дорога на карте петляет из стороны в сторону, кажется, что это пьяный водитель промчался по целине, а дорожники, недолго думая, проложили путь по следам его машины.

-Мы здесь, - наш доблестный командир весьма приблизительно тыкает пальцем.

То, что мы где-то здесь, я и без него знаю. Важно не то, сколько метров и километров нам еще топать (по карте километраж видно прекрасно), а как. Попробуй угадай число подъемов и спусков что ждёт нас впереди, если на карте помечено далеко не всё. Внимательно вглядываюсь в извилистые контуры. Это надо запомнить: перекрёсток, а на полпути до него ручей, затем (за перекрёстком) поворот налево, один километр на север, потом на восток метров пятьсот по азимуту. Это если всё время двигаться по дороге, если же идти по лесу, то это другой азимут и другой разговор. Но мы пойдем по дороге. Опасней, но даже мне, тупоголовому прапорщику, понятно, что напрямую мы не дойдем, сдохнем.

Уставшие бойцы идут медленно, слишком медленно и чем дальше мы уходим, тем сильнее грызет меня червь сомнения относительно правильности принятого решения двигаться по дороге. Это пока по ней чапал весь отряд, едва ли нашелся бы идиот, посмевший бросить вызов совместной огневой мощи трех групп. Но когда вначале одна, затем другая РГ СпН отделились, уйдя к местам ночных засад, то уже наша, оставшаяся на бесконечной ленте дороги, группа стала казаться кучкой самоубийц, двигающихся к неизбежной гибели.

Становится всё темнее, но скоро будет перекресток, и дорога начнёт забирать влево. Уже видится возвышающийся над местностью хребет, странно похожий на обвислый речной утес или скорее даже на одиноко плывущий айсберг. Я здесь ни разу не был, но, кажется, догадываюсь, что это за место и по напряженным лицам бойцов, по их настороженным взглядам убеждаюсь, что моя догадка верна... Группа растягивается еще сильнее, интервалы между бойцами уже измеряются десятками метров. Что ж, сейчас это, наверное, более чем неплохо. Медленно втягиваемся по изгибу дороги под нависающие глиняно-каменные карнизы. Бросаю короткий взгляд назад. Рогоз, как и я, сердито зыркает по сторонам. Лицо идущего за ним бойца, осунувшееся от усталости, то ли выжидательно - сосредоточенное, то ли затравленное и... Что это я? Самое то сейчас разглядывать чужие физиономии! Моя, поди, не многим лучше. Ну их в баню, эти лица! Надо смотреть по сторонам, а не заниматься физиономизмом. Верхотура над моей головой приличная, с обрывом метров до тридцати. Удобное место для засады: изгиб дороги, мы внизу как на ладони, сама круча заросла молодыми деревцами, можно отойти - подойти совершенно незаметно, попробуй разгляди снизу что-нибудь в этой листве. Пока палить не начнут - ничего и не увидишь. Увидишь - не увидишь, а предугадать или даже предвидеть надо - за мной куча пацанов. Да-а, ничего не скажешь, место опасное, но иду, как говорится, без дрожи, значит- повезет. (Надеюсь). Этот чертов глиняно-скальный выступ, так похожий на размытый речной утес, тянется на сотни метров. Место красивое, но что-то мне не нравится бугорок, виднеющийся впереди меж двух небольших буков. Может муравейник или еще какая хрень? А может голова замаскированного духа? На всякий случай - ствол в ту сторону. Ну, давайте, мужики, подтягивайтесь, подтягивайтесь. Шаг за шагом выгребаем из этой опасной седловины. Ещё немного. Всё! Дьявольский "утес" закончился. Н-да, не хотел бы я оказаться на месте мужиков, что попали здесь в засаду пару недель назад. Двое погибли... И это считай что чудо...

Наконец из-за поворота "выползает" замыкающий колонну Алданов, вот и ладушки, теперь уже вся группа за линией перекрестка. Чертова подкова осталась позади. Можно перевести дух. Мы с Рогозом производим рокировку. Теперь он впереди и... черт бы его побрал, тормозит группу. Беззвучно матерюсь и показываю руками: какого фика?! Двигай, двигай. В ответ доносится:

-Бидылу подождем, а потом пойдем, а то он опять орать будет.

Возможно и будет, но стоять здесь на открытой местности, под высоткой - смерти подобно. Интересно, что на самом деле руководит Рогозом: страх перед командирским нагоняем или же желание передохнуть?

-Какого черта встали?! - вот и подошел наш доблестный командор. Это он мне.

-Все вопросы к нему, - весьма недружелюбно отвечаю я, кивая на опустившегося на корточки контрактника.

Несется мать - перемать. Бидыло все же не совсем дурак, понимает, что здесь мы - мишени. Алга *- вперёд. Бойцы бурдят, но идут.

Тьма сгущается, на небе местами видны звезды, всё остальное в тучах, еще несколько минут, и ночь полностью овладеет земными просторами. Начинаем движение. Еще кое-как видно идущего впереди, а дальше чернота полностью поглощает окружающее пространство. Звуки становятся громче, отчетливее, слышно как там-сям журчат среди камней убегающие вдаль ручьи. На развилке уходим на север. Вытягиваемся за поворот и делаем привал. Бойцы устали, очень устали, они даже не садятся, а валятся на землю, но надо отдать им должное - что-что, а оборону занять не забывают, да и места высматривают где поудобнее, хоть чему-то их Бидыло да научил. Они-то отдыхают, а мне этого делать некогда. Чапаю к командору. Досадно, что шли так медленно, теперь к месту ночной засады придется идти в кромешной тьме. Да и сейчас зря мы остановились. Уставшие мышцы не успеют отдохнуть, только закостенеют, и разминать их вновь будет тяжко. А вот и командор, тут же Рогоз, этот "вкушает" какие-то очередные нравоучения от своего начальства.

-Надо идти, - это говорю я, а мне-то самому, если честно, как идти не хочется, кто бы знал.

-Товарищ прапорщик, ну куда мы попрёмся?! - чуть ли не с отчаянием восклицает Рогозов, но крик его души - глас вопиющего в пустыне. Наверное, поняв это, он выкладывает, как ему кажется, солидный козырь, - ноги уже не идут...

Чудак, прослужив не один год, он так и не понял, что в армии это не козырь и даже не аргумент, и даже не причина, так, досадная помеха, которую нужно стойко преодолевать. Я молчу.

-Так что будем делать, пойдем в заданный квадрат?! - словно не расслышав моих слов, то ли спрашивая, то ли утверждая, пробормотал Бидыло и, замолчав, бросил взгляд на светящийся циферблат командирских часов, на которых минутная стрелка, обгоняя часовую, поползла на круг ведущий к одиннадцати часам.

Ох, Бидыло, Бидыло, задолбал ты своей душевной простотой. Если бы помогал мне торопить бойцов, давно бы уже пришли. И сейчас сомневается идти или не идти. Да ладно, мое дело высказать свое мнение, а там хоть и не рассветай.

-Не знаю, можно было бы, конечно, сесть и здесь. Место удобное: сопочка, перекресток, но задача- то у нас другая - мы должны быть в километре отсюда, так что я бы пошёл, но в любом случае решать тебе.

-Тогда идем, - уверенно бросил летёха и, тронув за плечо Рогозова, приказал: - Давай поднимай всех.

-А-а-а, гремучий - вонючий, - недовольно процедил старший сержант и, безнадёжно махнув рукой, отправился выполнять приказание. Через пару минут группа продолжила свой путь.

Идем медленно. И хотя изо всех сил стараемся не шуметь, нещадно гремим по камням берцами. Вслушиваюсь в ночь, ушки на макушке. Небольшой спуск в самом начале пути перешел в такой же некрутой подъём. Ничего, еще несколько сот метров и будем уходить вправо в сопки, а там час ходу и мы на месте. Я уже давно иду впереди, Рогоз погромыхивает чуть сзади... Почти физически ощущаю, как постепенно выдыхаются и отстают идущие позади меня бойцы, иду все медленнее и медленнее. ...Блин, какого черта? Останавливаемся. Из темноты, словно привидение, выползает Рогоз. Тяжело дышит мне в ухо:

-Товарищ прапорщик, возвращаемся.

-???

-Командир приказал, у перекрёстка ночевать будем.

Какого черта? Как же так, отшагать треть пути и теперь возвращаться назад? Дико. Непонятно. Глупо... Хочется плеваться. Зачем вообще было начинать движение? Ну да бог с ними, назад так назад, но как говорится, во всём есть свои прелести - ночевать на той высотке гораздо спокойнее...


Сон оборвался. Яркое, уже высоко поднявшееся солнце било прямо в глаза. Я прикрыл их ладонью и, сладко потянувшись, сел. Ступни коснулись мягкого ворса расстеленной взамен коврика шкуры. Я еще раз потянулся и, стряхнув остатки сна, принялся неторопливо одеваться. Где-то за окном горланил припозднившийся петух. Когда я уже совсем оделся, в дверь настойчиво поскреблись. Кто бы это мог быть, подумал я, и аккуратно её приоткрыв, увидел крутившегося за ней Барсика. Обрадованный столь приятным и неожиданным визитом я наклонился, чтобы подхватить его на руки, но тот ловко увернулся и убежал. Ничего не понимая, я пожал плечами и уже хотел вернуться в свою комнату, когда мой взор случайно коснулся пола... На пороге лежала большая серая мышка.


Вот так и стали мы жить у Бабы-Яги. День каждый из нас проводил так, как только мог и в соответствии со своими желаниями, но с обязательными перерывами на завтрак, обед и ужин. С утра- неспешный завтрак с традиционной яичницей, затем чай или холодное коровье молоко со сдобными булочками. В полдень- плотный обед с борщом или щами на первое, с жареными ребрышками свежего кабанчика (где уж Баба-Яга каждый день брала свежих?). В перерывах между приемами пищи, как я уже сказал, каждый занимался в меру своих способностей и потребностей. Баба-Яга либо крутилась на кухне, либо улетала в лес. Я бегал, прыгал, плавал в небольшом озерце, махал мечом, в общем, тренировался, готовился к тяготам и лишениям. А святой отец проводил своё время, как он выражался, в молитвах и смирении, а, попросту говоря, дрых в тенёчке. Но как только наступал вечер и багровое солнце усаживалось в свою ночную колесницу, чтобы всю ночь мчаться на другой край света, мы собирались в тереме. Бабулька усаживала нас вокруг стола, ставила на стол котелок с парящей картохой, выкладывала каждому на тарелку большую икристую селедку и в который раз рассказывала нам, "олухам, как поступать надобно":

-...и пойдете вы на кладбище ночью лунной первой на седмице, ни один хлад металл с собой не берите, не пропустит вас оградка каменна. Как взойдет луна над горой шабашной, так сразу плиту мраморную и ищите. Кровавый мрамор в темноте чёрным кажется, так вы уж не перепутайте, на нем буковки светиться будут, что те светлячки во лесу дремучем. А ежели буковок светящихся не будет, так вот вам трут и кресало, с опаской да сторожкой искру высечете, огонек вам и будет. Подсветите что где да поглядите.

Я живо представил себя ходящим меж надгробий и сыплющий искрами во все стороны...

-Да ты, мялок, не лыбся, не лыбся. Ночь лунная, а, знать, любое злое чародейство возможно. Ить ведь хоть меч давно зачарован, лет пятьсот, не мене, так есть твари и подоле живущие.

-Матрена Тихоновна, - подал голос отец Клементий, - вот горожане по вечерам всё байки сказывают, про оборотней, вампиров там всяких, про колдунов и ведьм, (извиняюсь покорно), а как речь заходит про "людей стылых", так притихают и отмалчиваются?

С лица Бабы-Яги будто схлынула кровь или в неярком свете ночного светильника мне это показалось? Она задумчиво почесала нос и, прежде чем начать рассказывать, повела рукой, шторы на окнах с легким шорохом плотно задернулись.

-Бают всякое, но давно о них не слышно, может сгинули, может подались куда, а может дремлют в ожидании. Вот все и бояться, никак проснутся? Вдруг разговорами да пересудами зло накличешь? Но я -то их суевериев не боюсь, так что слушайте. Давно это было, годков так полтораста, я еще тогда вот такой крохотулькой была. Появились они неведома откуда, все кругом порушили, всех поничтожили: людей, лесных жителей, животин разных - все что на пути попадалось. Кой-кто на болотах попрятался, и туда пришли постылые, уцелели лишь только те, кто в Дикое урочище да в пустошь великую подался да детишки малые, которых на ковры - самолеты подсадили. За Стылыми нежить всякая привалила: скелеты, умертвия. Тогда еще говаривали, что скелеты - люди с высосанной душой и телом - есть порождения Стылых. Всю осень и зиму Стылые бесновались, а как стало солнышко припекать, без следа и сгинули, а прочая нежить еще долго по окрестным лесам бродила. Умертвия-те первые в курганах да могильниках сокрылись, а скелеты и позже колобродили, людей пугали да путников растерзывали. Сами-то Стылые происхождением темные, ликом не человеческим, ноги как бревна, руки длинные костлявые и нет от них спасения кроме как в бегстве постыдном. Аднака, кто сумеет уйти от их адского наваждения и в глаза не посмотрит, может и спасется, прозябнет малость, да и отлежится. Токма бродят Стылые чаще не в одиночку. Ляжешь, за камнем укроешься, глядишь, а упырь и туточки. Так что ежели узришь Стылого, токась в ноженьках спасение-то и будет. Беги не оглядывайся. Да вот еще что: на меч-то не больно надейтесь. Что на свой, Дракулой подаренный, что на волшебный, ежели найдёшь его, конечно. Запамятовала я, старая, точно ужо и не помню, но то ли тот меч не всякому службу служит, не то на кладбище на древнем не будет в нем силы волшебной , не то вовсе в ночи не рубит, не колет.


После таких рассказов да напутствий на душе сплошная веселуха. Вот гадство, ведь куда ни кинь все клин. Пойти на кладбище в лунную ночь, разрушить надгробье и извлечь из-под могильной плиты меч, который к тому же до наступления дня ничего рубить не станет?! Шизофрения, тихая шизофрения. Ну, мне это надо, а? Может мне и меч-то этот вовсе не нужен, и этого старого за глаза. Вон он как двуручник - то перерубил, любо-дорого. С другой стороны, приключение - высший класс. Богатые люди вон какие деньжищи платят чтобы экстримом позаниматься, а тут бесплатно куча адреналина, причем и экстрим покруче. Там-то как бы они ни хорохорились, а риска только видимость. На страже здоровья экстримующихся триста тридцать подстраховок, а здесь, если выживешь - уже счастие. Нет, что-то мне идти не хочется, ну право дело, неужто они действительно могут отца Иннокентия на крест приколотить?! Могут. Еще как. Как они обрадовались, когда святое распятие на его кресте увидели! Заинтересованно так рассматривали, языками цокали, и он, дурак, тоже расхорохорился, уши развесил, думал щас в христианскую веру ударятся, а у них совсем иной повод к восторгам имелся - они о такой казни еще не ведали и интерес у них чисто "гастрономический". Тоже мне гурманы казней. Такие своего не упустят. С ними ухо востро надо держать. Нет, как ни крути, а идти придётся.


Эх, как не думалось мне, что это еще на следующей неделе, через пять дней, послезавтра, завтра, а глядишь уже вот он первый день на седмице, луна в самой поре и дело уже к вечеру. Полдень проскочил и не заметил. Отцу Клементию хоть бы хны, дрыхнет в тенёчке, руки на пузе сложил и похрапывает. Пойти его разбудить, что ли? Зачем? Просто так, чтоб жизнь мёдом не казалась...

Но когда во мне окончательно созрело решение пойти и разбудить нашего святошу, он проснулся и, широко зевнув, с наслаждением потянулся. Потом встал, не спеша прошествовал к озеру и, присев на корточки, запустил свои длани в его глубины. Затем плеснул на лицо водицей и блаженно улыбнулся, ни дать, ни взять натуралист на природе. Утершись рясой и согнав улыбку он направился в мою сторону.

-Да благословит Господь труды наши! Удел наш труден, но высок! Не всякому мужу по силам деяния сии и да пребудет...

Ну, понесло...

-Аллах акбар!

Отец Клементий, поперхнулся, недовольно на меня покосился и продолжил свою проповедь, но, опасаясь новых выходок с моей стороны, явно её (то есть проповедь) подсократил. Ибо уже через пару минут обратясь ко мне перешёл на нормальный человеческий язык.

-Так что, Никола, готов ли ты за дело правое голову положить?

-Не-а, - я помотал головой, - не готов я предстать пред Господом нашим. Мне сперва грехи искупить надо, да и жить пока нравится, так что я повременю. Ну, а Вы, если уж так невтерпёж, давайте, вперёд на мины.

Что такое мины батюшка не знал, но смысл в целом понял. На его морде лица проступило удивленно - раздосадованное выражение, правда быстро сменившееся на грустно-отеческое. Посмотреть: прямо-таки старая нянька над дитем-несмышленышем.

-Ты, Николай, - оказывается он имя мое и правильно говорить может, - просто молод еще, не понимаешь, что судьба нам не часто дает возможность за веру постоять. Ежели и погибнешь, Господь не обойдет тебя своей милостью, да и мы с отцом Иннокентием поспособствуем, помолимся. А как возвратимся к братии, молебен по тебе отслужим.

-Вот за молебен тебе, батюшка ,спасибо, удружил, всю жизнь только об этом и мечтал. Но не выйдет у тебя ни шиша, я же тебе говорю: рано мне пока помирать.

-Так я тебя и не тороплю, меч сперва достанешь, а там уж как получится, за оградку главное его перекинь...

-Так ты что, "святое причастие в рясе", Ку-клукс-клан недоделанный, решил, что я один на кладбище попрусь? То-то ты и не чешешься. Нет уж, ни фига. Или идем вдвоём или не идем вообще. И ты идешь первым! - я сознательно перешёл на ты, что бы добить его окончательно.

-???

-И не смотри ты на меня так, ты не Ленин, я не буржуазия. Мне что, твой отец Иннокентий брат, сват? Мне ваши проблемы по барабану, я могу уйти и тебя одного здесь оставить. Хочешь за мечом - иди, а хочешь- у Яги живи. Это уж вы как договоритесь. У меня своя дорога, у вас своя.

Здорово я его, аж пятнами весь пошел. Привык чужими руками, хотя насчет рук может я и ошибаюсь, руки у него самые то, лопаты, а не руки. Значит отвык, обленился, ничего, мы его быстренько пообломаем, всё вспомнит. Не может - научим, не хочет - заставим.

-Таки и не пойдешь? - произнес батюшка вкрадчиво, кажется, он осознал всю серьёзность положения, но до конца так и не поверил.

-А мне это надо?

-Хорошо, хорошо, вместе так вместе, сейчас перекусим и пойдем.

А быстро он сориентировался, стоит бодрячок бодрячком, только морда малость красная и веко подрагивает. Ничего, свыкнется, хотя первым на кладбище его всё равно не затолкаешь, да оно может и к лучшему, ещё неизвестно где безопаснее: спереди или сзади, на спине-то глаз нет.


Когда мы вышли уже смеркалось. Узкая лента дороги серой змеёй убегала в даль, пропадая среди чахлых, исковерканных бурями деревьев. Я повторял про себя последние инструкции, полученные от Бабы-Яги, отец Клементий поудобнее устраивая перекидывал с плеча на плечо мешок со всевозможными защитными амулетами, склянками со святой водой, кадилом, ладаном, завернутым в серую парусину десятком разнокалиберных свечек и огнивом, выданным Бабой Ягой под строгое обещание вернуть в цельности. Из карманов его рясы во все стороны торчали пучки каких-то сушеных трав, призванных если не сразить, то как минимум отпугнуть обитающую в округе нечисть. Травка эта, так же как и огниво, была получена от Тихоновны. Отец Клементий, хоть и почитавший нашу хозяйку за ту же самую нечисть и сильно досадовавший, что та после наложения на неё креста не корчится в страшных муках, в преддверии большей опасности не только не стал открещиваться от её советов, но и сгреб в мешок все что попало под руку. Так что после его набега Яге пришлось извлекать из мешка: сушёные мышьи лапки, лягушачьи шкурки, змеиную желчь, гадючью печень, пучок базилика и скляночку черного перца. Правда, поразмыслив, она решила перец оставить, для того чтобы, как она выразилась, "врагам в глаза посыпати".

Идем не спеша. Тишина, благодать. Луна уже корячится на горизонте, переваливая своё раскрасневшееся тело через возвышающийся над лесом косогор, ни дать, ни взять глаз циклопа. Под её блеклыми лучами в куче бурелома сверкнули чьи-то "моргалки" и тут же повеяло странным пронизывающим холодом. Или это мне показалось? Мурашки, пробежавшие по телу, заставили зябко поёжиться. Предчувствие опасности бодрит не хуже самого холодного ветра. Мой ржавый меч, зажатый в правой руке, особой уверенности не придаёт, но с ним всё же лучше чем без него. Дракона, конечно, не завалит, но голову супостату помельче срубить можно (с трех раз). Сколько бы я его не точил, он остаётся таким же тупым, как и был, то ли металл такой, то ли я точильщик... А его "преосвященство" вышагивает чуть сзади, и всё норовит перестроиться мне за спину, поминутно крестится и зыркает по сторонам: "не вспыхнул ли от сего деяния бес али демон". Никто не вспыхивает и спустя полчаса отец Клементий успокаивается, а зря. Зенки самых разнообразных цветов и размеров таращатся на нас чуть ли не из-за каждого пня, и я далек от мысли, что это простые зайчики и лисички. Что-то я не помню, чтобы глаза наших зверюшек так разнообразно светились или здесь природа такая? Чья-то длинная тень мелькнула меж деревьев и, потонув во внезапно вспыхнувшем бледно-сиреневом мареве, осветившим широкую клыкастую пасть, исчезла. Не хотел бы я встретиться с этой зверушкой нос к носу. А ведь наверное смотрит на нас, облизывается, но напасть почему-то не решается, может сыта? Или ждёт когда это сделает кто-то другой, а она уж на готовенькое? Не дождётся. Скорее ,что ли ,добраться до кладбища, но что-то его не видно. А луна уже из-за косогора вылезла, от тумана опросталась, побледнела, налилась ясностью, вся округа как на ладони. Чав, чав - под ногами мох. Осока справа, слева, кустик рогоза впереди, а дальше только кочки, никакой тебе оградки, никаких врат кладбищенских.

-Бум-с, - больно-то как. Как шел -так лбом и печатался, чуть меч не выронил и вроде нет ничего, а стена. Лоб болит, но одно утешает, кажется пришли. Отцу Клементию повезло больше, остановился вовремя, теперь стоит с ноги на ногу переминается, руки чем занять не знает.

Интересная все же штука: твердая, невидимая, надо попробовать мечом поковырять. Бесполезно, не ковыряется, а если со всего размаха. Эхма... глухой удар и ничего больше. Руку только отшиб.

-Акстись, ты чего вытворяешь? - ну слава богу, отец Клементий проснулся, - ты же всю нечисть так разбудишь.

-А Вы что-нибудь конкретное предложить хотите? - с тех пор как он со мной в одной связке, я снова перешел на Вы. А чёрт, а лезвие-то как от удара по нему молотом, это сколько же его теперь точить надо? - может, попробуете крест наложить или святой водой сбрызнуть?!

Лунного света мне вполне хватило, что бы заметить как наш святоша взбледнул с лица.

-Ить как спровоцируем чего?!

-А кого нам бояться? Нечисти? Так мы к ней и идём. Два- три лишних демона нам не помешают, - ну может это я и зря про демонов- то, хотя с другой стороны не век же ему бояться, привыкать пора, - так что, батюшка, с богом, с богом.

Клементий еще немного потоптался на месте, шмыгнул носом и, нерешительно вытащив из мешка скляночку со святой водицей, с видом обреченного на казнь шагнул вперёд. Изрядно окропив водицей самого себя и покосившись в мою сторону, он трижды перекрестился и с резким выдохом ливанул из склянки на невидимую стену: в первое мгновенье ничего не произошло, во второе тоже, про третье и четвертое я молчу. В общем , мы постояли так пару минут, затем отец Клементий повернулся в мою сторону и беспомощно развел руками.

-Что, батюшка, не сработало?

-Дак, оно ж ты видел...

-Да уж, видел, - ничего не попишешь, придется хлад металл оставить...

Я огляделся в поисках места поприметнее, но ничего лучше куста лозы не было. Куст так куст, всё-таки какая никакая, а метка. Сказать ,что я расстался с мечом без сожаления, это значит ничего не сказать. Меч хоть и ржавый, но лучше чем кукиш. Я аккуратно сунул его в переплетение ветвей и отпустил рукоять. Туда же последовали мои часы и кожаный, с металлической пряжкой, ремень. Вот о ремне мне надо было заранее подумать. Хорошо хоть у Яги немного поправился, а то свалились бы с меня мои порточки... Все, дело сделано, иду к воротам. Уп-с - не тут-то было, стена прогнулась, но не пропустила.

-А ежели с разбега?!

-Да иди ты...

Тут что-то не то, подумать надо, можно конечно и с разбега попробовать, но это уже край. Так что же я упустил? Может где металл остался? Может мелочь какая в кармане завалилась? Нет, ничего нет. Так не пойдет, надо по порядку. В головном уборе металла нет, в карманах куртки тоже, в рубашке, брюках... Остаются берцы. Вот черт, точно! Гвозди! И как я забыл?! Берцы летят под рогозовый куст, а мои бедные ступни погружаются во влажный, но, слава богу, теплый мох. Вот теперь с богом. Раз, два, левой, стена с легким хлопком остается за моей спиной и я плюхаюсь на землю. Святой отец что-то мнется и ко мне присоединится не торопиться. Я уже было решил, что он надумал отсидеться, когда тот, матюгнувшись (О, оказывается, чего мы могем!), прыгнул в мою сторону и с громким воплем отлетел обратно.

Вот ведь дурень.

-Крест снимите.

-Да разве ж можно?

-Ну, сиганите еще пару раз, если понравилось.

Клементий недовольно поморщился, потёр ушибленное плечо и, тяжело вздохнув, стянул с шеи святое распятие.


Сквозь пелену стены батюшка проломился со скрежетом и треском. Отдуваясь, словно после забега, он беспокойно огляделся вокруг, но, не заметив ничего подозрительного, успокоился и принялся проверять содержимое мешка. Как ни странно, святую воду и прочие причиндалы странный страж пропустил.

Не дожидаясь, когда он закончит ревизию, я поднялся и неторопливо двинулся в глубь кладбища. Почва под ногами оказалась страшно холодной, какой-то липкой и совершенно лишенной растительности. Ощущение мерзкое. Чем дальше я заходил, тем чаще под подошвами гремели и переламывались чьи-то иссушенные кости. Клементий, выставив перед собой левую руку, сжимавшую склянку, а правой волочив полупустой мешок, плелся чуть сзади.

Первые могилы стали попадаться, когда я еще не сделал и трех десятков шагов. Но это были либо простые холмики, либо нетесаные каменные плиты без каких либо изысков, и я не стал обращать на них внимания. Чуть дальше оказались захоронения более богатые. Раз или два я даже на мгновение останавливался , всматриваясь... Не то. Кости под ногой хрустят всё чаше и чаще, ножки зазябли, да какое, к черту, зазябли, окоченели нафик. Если еще через полчасика не найду искомое, замерзну к ядрене фене.


Мы уже выперлись на середину кладбища, когда под ботинком отца Клементия очередная кость развалилась с оглушающим грохотом. Он витиевато помянул пресвятую богородицу, а из-под каменных, могильных плит показались первые тени. Они перли со всех сторон, охватывая нас плотной стеной спереди, с боков и неторопливо обходя сзади. Сотни, если не тысячи скелетов, шурша и погромыхивая костяшками, медленно приближались. Я попятился и оказался спина к спине с батюшкой.

-Перекрестите их, что ли? - неуверенно попросил я, но тот только досадливо отмахнулся, видно опыт с окроплением святой водой незримых врат наложил свой грязный отпечаток на его веру. А из-за развороченных надгробий появлялись новые скелетики. "Это сколько ж надо было народу положить, чтоб такую охрану поставить"? - невольно подумал я, отступая на один шаг. Тысячи людей ради какого-то меча, не перебор ли? Хотя история знавала примеры и похуже.

-Так что будем делать? - бодрость моего голоса отнюдь не соответствовала моим мыслям.

-Молиться, - каким-то странным не своим голосом ответствовал преподобный, но креститься не спешил, а вместо этого перехватил наподобие кистеня мешок, затем, нерешительно потоптавшись, начертил вокруг нас круг и окропил его освященной водицей. Я же поднял с земли похожую на дубину, кажется берцовую, кость и приготовился дорого отдать свою жизнь.


...бряцанье костяшек стало совсем невыносимым, ближайший ко мне скелет, сделав очередной шаг, внезапно запнулся о край надгробья и брякнулся. От удара о землю его кости распались и покатились в разные стороны, рассыпаясь на отдельные составляющие, а череп откатился мне под ноги и, клацнув челюстью, обратился в прах. Уцелевшая кисть правой руки беспомощно поскрежетала по серому лежащему на земле камню и притихла.

-Ага, старость не радость?! - восхищенно возопил я и запустил тяжелой берцовой костью, оказавшейся в моей руке, в ближайшего противника. Разлетевшаяся вдребезги черепушка возвестила о том, что я на правильном пути. В рядах супостата появилось смятение. Видимо даже прозябание в столь непотребном виде казалось им более приятным, чем тьма полного небытия. Или они опасались геенны огненной?

-Во имя отца и сына и святого духа, - отец Клементий размахнулся и треснул подступившего мертвеца мешком по куполу, - аминь!

Дальше была бойня. Мы хватали, кидали, рушили. Наконец всё стихло. Последний черепок откатился в сторону, зыркнул на нас пустыми глазницами и рассыпался. Кажется, нам повезло. Я уселся на ближайшую плиту и...


Сгусток тумана появился как бы из ниоткуда и, неспешно уплотнившись, превратился в голого худущего мужика с длинными костлявыми руками, на пальцах которого загибались уродливые черные когти.

-Я устал ждать, - скрипуче исторгло исчадие тьмы и в его вспыхнувших фиолетовым огнем глазах зажглось нескрываемое торжество.

"Стылый" -сформировалась в моем мозгу отчётливая мысль, и я увидел, как на моих руках оседает морозный иней.

-Плоть, живая плоть, теплая, сладкая, - утробно заскрежетал Стылый, разевая свою пасть, и навстречу мне вытянулась громадная, бездонная воронка. Я почувствовал, как воздух скручивается в исполинскую спираль смерча, я заглянул в него и не увидел ничего, кроме бездонной пустоты. В глазах разверзлась бездна, холодом опалило щеки и спёрло дыхание, руки бессильно обвисли и, увлекаемый потоками воздуха, проваливаясь в небытиё, я раскрыл рот в беззвучном крике и рухнул на мраморное надгробье. Краешек моего сознания еще цеплялся за реальность, а тело, словно груда старого тряпья, смешавшись с обломками костей, кладбищенского мусора и лепестками непонятно откуда-то взявшейся травы, безвольно волочилось в объятья чёрного зева. Сила, сковавшая мои члены, была непонятна и безмерна. Что это было - ледяная стужа или всёпоглощающий, леденящий ужас, не знаю. Прямо перед моим носом, громыхая осколками склянок, словно метеор, окутанный бледно-красным маревом, пронесся драный мешок Бабы-яги. В моем носу нестерпимо зачесалось и:

-Апчхи-и, - оглушительно чихнуло чудовище, и сила ,сковавшая меня ,ослабла. -Апчхи, - и ужас, заполняющий мое сознание, улетучился.

-Апчхи-и, - чихнул я и попытался сесть. В носу нестерпимо свербело.

-Апчхи, апчхи, апчхи, - чихали мы хором на все лады от попавшего в нос перца.

-Апчхи-и, - чихнув в последний раз, я нашел в себе силы взглянуть в сторону всё еще продолжающего чихать Стылого. Бледно-красное облако окутало сумеречную фигуру с головы до пят. Нечисть взвыла и стала разрывать грязными когтями сгорающее от жгучего перца горло. Странная фигура Стылого, постепенно расплываясь, теряла свои грязно-серые очертания. С жутким ревом, больно резанувшим по ушам, со скрежетом, рвущим нервы, он скрутился в узкую спираль и, увлекая за собой окрасившийся в розовое туманный сгусток, ушел под землю.

Я устало привалился спиной к надгробью и перевёл дух. Отец Клементий, отплевываясь и матерясь, вытаскивал из бороды каменные крошки и мелкие косточки. Меня знобило. Где-то высоко в небе блистала луна. Её неясный свет падал на старые замшелые могилы, отбрасывавшие серые, ирреальные тени. Когда тяжесть, сковывающая моё тело, немного уменьшилась, я приподнялся на локте и огляделся вокруг. Строго на запад в окружении уродливых, изогнутых крестов или скорее даже не крестов, а крестоподобных каменных фигур, мастодонтом наступая на обветшалые могилы, высилась потрескавшаяся мраморная гробница. Её темные стены, с изломанными полуразрушенными контурами, в лунном свете казались черно-багровыми, а в самом центре, на том месте, где должна была быть дверь, ведущая в усыпальницу, зиял черный провал. Я скинул охватившее меня оцепенение и, поднявшись, решительно двинулся в сторону раскрывавшегося мне навстречу могильного зева. Поиски меча нужно было заканчивать. Мне осточертело это неприветливое место, и совсем некстати вспомнились жуткие рассказы об охраняющих кладбище упырях. А по упыреведению у Бабы-Яги были воистину энциклопедические знания.

Из её рассказов я вынес, что: во-первых, упырь скотина на редкость сильная и выносливая; во-вторых, боится серебра и осины, но ввиду вышеприведенных качеств редко становится добычей доблестных рыцарей, чаще все обстоит наоборот. Да-да, Тимофеевна знала, чем подбодрить бедных путников.

А он стоял у входа в гробницу и приветливо улыбался, если конечно его улыбку, увенчанную устрашающими клыками, можно было назвать приветливой. Нет, скорее улыбка была гнусной и довольной до отвратительности. В его намерениях не было ни малейших сомнений. По давно небритой щеке медленно стекала слюна. Он коротко рыкнул и бросился в мою сторону.

Серебряной пули у меня не было, осинового кола тоже, рукой эту бестию не убить, обратиться в бегство? Нет! Опять же, ну разве я могу справиться с ним голыми руками?! Вопрос риторический, хотя, с другой стороны, хорошая зуботычина еще никому не повредила. Я отпрянул чуть в сторону, уклоняясь от оскаленной морды, и мой кулак, описав плавную кривую, врезался в удивленно отпавшую челюсть упыря. Челюсть клацнула, как хорошо сработавший капкан, но выдержала, чего нельзя было сказать о хваленых клыках. Упырь взвыл и, подхватив лапищей вывалившиеся из пасти осколки, скрылся среди могильных надгробий.

-Куда это он? - растеряно пробормотал отец Клементий.

-К дантисту, - я ехидно улыбнулся и шагнул в темноту склепа, подсвеченную бледно-зелеными испарениями, сочившимися из-под крышки гигантского саркофага.

-Ну, наконец-то! - возликовал кто-то из глубины могильной утробы.

Опять? А я- то надеялся, что сюрпризы закончились. Доберусь до меча - это мерзкое кладбище разнесу по камешку.

-Подходи, не робей! - подбодрил всё тот же голос.

-Кто это? - ни черта не вижу, отец Клементий сопит за спиной, издеваясь над трутом и кресалом. Надо было дома тренироваться, а не теперь.

-Братан, не признал? Ну, вы, мужики, даёте! Пришли чтобы, значит, моей мощью воспользоваться, а не признают. Или... - голос слегка дрогнул, - вы не за мной?

-Кто ты? - твердо спросил я. Кажется опасность нам пока не грозила.

-Как вы ещё не узнали? Да меч я, меч! Меч - колдунец, одним ударом любой камень в капусту, в мелкий щебень, в труху, в пыль... Хотя... Это, впрочем, со второго раза. Так что, берете?

Наконец-то я его разглядел. Он прятался за небольшим постаментом в глубине узкой ниши и таращился на меня единственным глазом, располагавшимся на эфесе. Рот - узкая щель - растянулся в подобострастную улыбку. Говорящий меч? Я даже не удивился. Чему удивляться? Чем говорящий меч хуже вампира или оборотня?

-Давай, давай, бери меня, цепляй к поясу богатырскому и наверх, наверх! Тысячу лет света божьего не видел, устал впотьмах томиться, душа изржавела. Чего не скажешь о качественной стали, из коей сделано мое естество. Вынеси на свет, и она заискрит тысячей зеркал! Острота моего лезвия поразит ваше воображение! А ножны? Это произведение искусства, венец творчества несравненного мастера, забыл его имя, но вы-то наверняка наслышаны, оно наверняка пережило века...

-Помолчи, беду накликаешь, опять кто-нибудь подвалит, нас съедят и ты тут еще тысячу лет проторчишь! - не меч, а рекламный ролик какой-то.

-Да, а что, еще кто-то остался? - глаз обеспокоено забегал. - Хватай меня - и наверх! Наверх к людям, к свободе, к солнцу!

-Помолчи, - я подошел и осторожно протянул руку. Недолгое пребывание в этом мире научило меня не верить никому и ничему. Металл оказался на удивление теплым. Я вытащил замолчавший меч из ниши и в три прыжка оказался на поверхности, освещенной ослепительно-ярким лунным светом. Кажется, тут начиналось светопреставление. Налетевший с востока сильнейший ветер, тащивший по небу небольшие тучки, кружился среди надгробий, словно гигантская метла, сметая остатки скелетов и превращая их в летящую по воздуху труху. Про своё недавнее обещание разнести кладбище по камешкам я как-то само собой забыл. Где-то далеко на западной окраине кладбища тоскливо подвывал упырь. Я невольно оглянулся и, едва не споткнулся о валяющийся на земле мешок. Чертыхнувшись, я наклонился, поднял мешок, сунул в него по-прежнему молчавший меч-колдунец, забросил за плечо и неторопливой походкой направился к выходу за кладбищенскую оградку. Мимо меня, набирая скорость, промчался отец Клементий. Глядя на него, я тоже решил поторопиться.

Вслед за "его преосвященством" выбравшись за пределы злополучного кладбища, я облегченно вздохнул, собрал брошенные под кустики вещи, надел слегка влажноватые от ночной росы берцы, затем, запустив руку в лозовый куст, ухватил рукоять своего старого, проверенного мечика, вытащил, любовно погладил и, приторочив его к поясу, зашагал в направлении нашего теремочка. Близилось утро.


Яга сидела на завалинке и нервно теребила цветастый платочек. Ни дать, ни взять деревенская старушка. А солнышко уже выползало из-за горизонта, и выпавшая за ночь роса переливалась всеми красками. Соловей, еще не закончивший свои ночные трели, с любопытством взирал на округу, а откуда-то издалека доносилось чье-то заунывное пение.

-Вернулись! - всплеснув руками, воскликнула Баба-Яга, - я тут по делам вышла... Она замолчала и мне показалось, что в её покрасневших от бессонной ночи глазах снова стоят слезы.

-Здравствуйте, Матрена Тихоновна! - поприветствовали мы хором, а отец Клементий, выступил вперед и низко поклонился. Вот чего я от него не ожидал, того не ожидал, - вернулись мы и меч добыли.

-Уж и не чаяла, - она покачала головой, - заставили вы меня, старую, попереживать... Ужо и утро занялось, и самовар второй раз стынет..

-Что? Где? Пришли? Покажите мне солнце! Я задыхаюсь в душных объятьях мешковины. Свободу, свободу! Я хочу видеть мир! - донесся приглушенный голос "узника совести", и я, перевернув мешок, вывалил его в придорожную пыль. С такими, как он, не стоит слишком церемониться, иначе на шею сядут.

-Кто? Что? - это, вытаращившись друг на друга, одновременно воскликнули Яга и меч.

-Это меч, а это Матрена Тихоновна - потомственная Баба-Яга, волшебница в десятом поколении.

-Так -таки и волшебница, - усомнился меч, мигая единственным глазом, - а я и сам мог бы представиться. Тем более что я не просто меч! Мечей полно, а таких как я- по пальцам пересчитать. По двум. Итак, запоминайте: Воитель Абисийский, Нордический, Золотоордынский, покаратель верных и неверных, Блистающий гроза пустынь и солончаков, всемирно известный Меч-колдунец! Но, - он сделал многозначительную паузу, - для друзей я просто Перст Судьбоносный!

-Вот балаболка-то, - Яга усмехнулась и, нагнувшись, пристально всмотрелась в вязь букв, тянувшихся по обоим краям ножен.

-Уберите, уберите от меня это порождение темных сил, иначе я не выдержу, не выдержу...

-Слушай ты, Перст, попрошу тебя быть повежливее, а то ведь мне недолго снова тебя в мешок сунуть!

Меч замолчал, а Баба-яга выпрямилась и как-то особенно задумчиво покачала головой.

-Бабушка Матрена, совсем я забыл: тот черный колдун, когда разбойников нанимал, всё о горе какой-то говорил, с пещерой у подножия, Вы, часом, что за гора такая не знаете? - вопрос, заданный мной, совсем некстати всплывший в моём сознании, мучил меня уже почти сутки.

-Эт он, охальник, о Горюн-горе баил. - Яга на мгновение вынырнула в реальность. - И што ему там понадобилось-то? - добавила она, становясь еще более задумчивой. Затем, словно встряхнув с себя наваждение, махнула рукой и, растерянно улыбаясь, пригласила нас в терем.

Прежде чем идти в город, мы решили хорошенько отдохнуть и выспаться. Но как жестоко мы ошибались! Стоило нам только преклонить головы, как раздавался могучий храп Перста "божия", и наш сон прерывался. Так мы и мучались до тех пор, пока Яга, всё время хлопотавшая на кухне, не догадалась пригрозить ему тёмным подполом. Говорливый колдунец внял её словам и успокоился.


Утром следующего дня, едва забрезжило солнце, в дверь настойчиво постучали.

-Колюшка, просыпайся, уже зорька ясная лицо из-за дальних морей кажет, в путь дорогу зовёт, - голос нашей гостеприимной хозяйки, наполненный искренней печалью, разогнал последние остатки сна... Встаю, встаю, - ответил я и, вскочив с кровати, стал поспешно натягивать одежду. Нам и впрямь надо было поторопиться. Я чуть ли не пинками поднял отца Клементия, прицепил к поясу оба меча и в готовности к дальней дороге вышел за порог спальни. Но как бы мы не спешили, отпустить нас "не кормленными, не поенными" наша добрая старушка не могла. Её чувства я понял, принял и даже не стал отбрыкиваться, а со стойкостью оловянного солдатика принялся уминать поданный нам прощальный завтрак. И как оказалось- не прогадал. А начав кушать, я уже никуда не стал торопиться и ,рассудив, что пять минут туда- сюда ничего не решат, принялся не только набивать желудок калориями, но и получать удовольствие от самого процесса поглощения. Отец Клементий тем более никуда не спешил. Он кушал с чувством, с толком, с расстановкой, правда ,своим чавканьем мешая моему созерцательному настроению. Яга же за стол с нами не села, сославшись на то, что у неё распорядок и притулившись в уголочке, копошилась в корзине, почти доверху набитой клубочками и разнообразной местами переплетающейся меж собой пряжей.

-А кликают-то тебя как? - вдруг резко повернувшись в мою сторону и прервав мои философские рассуждения ,ни с того ни с сего спросила Тихоновна.

Я удивлённо раскрыл рот. Что это с Ягой? - я заглянул ей в лицо. Нет, на старческий маразм не похоже. -Николай, по отчеству Михайлович...

-Тьфу ты господи, бестолочь. Не об том я. Прозванье твоё как?

-Фамилия?

-Мож и фамилия.

-Хмара, - всё еще не понимая, к чему клонит Яга, осторожно ответил я. -Хмара - Туча. Так вот оно, оказывается, в чем дело! Что ж я, старая дура, раньше-то твоим прозванием не поинтересовалась. Туча... так это всё и объясняет... - она замолчала и, задумчиво уставившись в потолок, вновь погрузилась в свои мысли.

-Что объясняет? -прокричал я, почти не надеясь докричаться до погрузившейся в размышления старушки.

-Всё, - короткое слово прозвучало точкой в конце моего приговора, хотя впрочем, ничего и не объяснило, а отсутствующий взгляд Бабы-Яги подсказал мне, что большего от неё добиться не удастся. Я всплеснул руками, беззвучно высказал всё что по этому поводу думаю, и уподобившись Бабе-Яге, погрузился в свои мысли. Но есть уже не хотелось.

А получасом спустя мы отправились в путь. Матрена Тихоновна, так и не объяснив своих слов, стояла у калитки и со слезами на глазах махала нам на прощание платочком.

-Вы уж старую не забывайте, мне тут в лесу одной скушно. Да совсем запамятовала, вчера днём, пока вы отдыхали, Степаныч захаживал. Всё про тебя, Колечка, выпытывал, переживает значит. Вы уж уважьте старика, пойдете мимо - загляните, заодно передохнете. Путь-то не близкий.

-До свиданья, бабушка! И к лешему заглянем и про Вас не забудем. За хлеб-соль спасибо. Бог даст, свидимся. - Мы поклонились ей в пояс и быстрым шагом поспешили в направлении города. Шли молча, все было сказано и оговорено с вечера. Конечно для краткости пути можно было поговорить о погоде да о видах на урожай, хотя, спрашивается, какое нам дело до урожая?


-Как в город проберешься, чужой лик примешь, - пока Нурингия Лещеевна объясняла, что да как растолковывала, Хайлула грозно сверлил взглядом стоявшего навытяжку шпиона. - Перстень тебе дам заговоренный. Как выберешь в чей лик тебе обрататься, так на палец перстень и наденешь, только в глаза ему смотри да не отворачивайся. А как оборотишься- так сразу того другого и сгубишь. Кровцу, что на кинжале останется, не стирай. Зельем, что дам тебе, полей да в тряпицу шелковую заверни. Как время наказанное исполниться, так кому другому будто ненароком ранку-то и сделаешь, а опосля и за наградою поспешать можно.

-За наградою? - на лице у новоявленного "резидента" появилась робкая улыбка.

-Награжу, еще как награжу, закачаешься, - лицо Повелителя тьмы осталось непроницаемым, но в душе он улыбнулся, представив как будет качаться на веревке, перекинутой через сук, сделавший своё дело разбойник. Хайлула и в той жизни не любил быть кому-то и в чём-то обязанным, а уж в этой и подавно. А Нурингия с Мороком явились для Хайлулы радостью нечаянной. Морок секретами своими поделился, а Лещеевна, хоть и была волшебница никакая, но ведьмой оказалась порядочной. Именно она подсказала своему господину, где управу на весь мир всесильную найти. Силы пришлось потратить немалые, но Хайлула сумел добыть искомое, а попутно и артефакты древние в глубинах могильных выискал. А где их искать - это уж ему голос в ночи звенящий поведал.

-Повелитель, - бросив быстрый взгляд в сторону поспешно удаляющегося шпика, ведьма почтительно склонила голову, - всё я ему обсказала как велено, ждать остается только.

-Ждать? - Хайлула надтреснуто рассмеялся, - я не привык ждать и не привык надеяться на что-то одно. Шпионов мы своих по городам и весям росским разослали, теперь союз с землями западными заключать буду. А пока я послом ходить буду, ты здесь за меня останешься. Всё сделаешь, как прикажу, а именно: русского в плен живым взять, в цепи заковать, в подвал глубокий посадить. Пусть моего возвращения дожидается. И не сносить тебе головы, коль снова его упустите.

-Слушаюсь, - покорно ответила ведьма и, склонив голову, обиженно поджала губы, но противоречить Повелителю вслух поостереглась.

...Хорошая туча всегда приходит неожиданно и приносит дождь очищения, - леший уже который раз подряд втолковывал мне, бестолковому, столь значимый смысл моей фамилии, - вот и ты явился нежданно- негаданно. Теперь либо дождь очищения пройдет и всю грязь смоет, либо всё градом... и никаких пряников. Иначе нельзя, иначе катастрофа. Конец мира ,если хочешь, - дед потянулся за пузатой бутылкой, невесть как вырезанной из цельного куска дуба и, ухватив её за горлышко, плеснул себе в чашку ...надцать капель виноградного вина. Я же, лениво жуя сладкий корешок болотной куги, угрюмо размышлял над знаменательностью своей фамилии. Что же всё -таки Баб-Яга в ней углядела? Углядела, а мне рассказать так и не удосужилась или не захотела? А леший... Нет, конечно, кой- какой смысл в его словах есть, но что-то здесь всё-таки не так. Должно быть что-то другое, более потаённое. Интересно, а что бы сказал Степаныч, объясни я, что моё воинское звание проистекает от прапора, что означает знамя?

Перекусили мы у Степаныча. Пока перекусывали -отдохнули малость и в темпе вальса продолжили свой путь. Но как не спешили, как не торопились, а попали мы к стенам города (не помогла и короткая дорога, показанная дедушкой Лешим), лишь когда маковки теремов уже окрашивались последними розовыми лучами уходящего за горизонт солнца, а на землю медленно опускался вечерний сумрак, неся влажную ночную свежесть. Почерневшие от старости ворота взвизгнули несмазанными петлями и со скрипом захлопнулись прямо перед моим носом.

-Эк незадача! - почесывая макушку огорченно воскликнул святой отец. - Ведь не пропустят.

-Не пропустят, - согласился я, осторожно вытаскивая из ножен волшебный меч.

-Так, что? Где? - спросонья воскликнул Судьбоносный Перст, тараща на округу свой единственный глаз.

-Вылезай, приехали, - я вытянул его на свет божий и, подняв высоко над головой, обратился к стоявшей за стеной страже. - Эй вы, бестолочи, вы что так и оставите бедных путников на дороге? Не побоитесь принять грех на душу, отдавая нас злым татям на растерзание?

-??? - "но молчаньем ответила небу земля". Я разозлился.

-Козлы безрогие, открывайте ворота! А то ноги повыдергиваю и спички вставлю! - На такое явное оскорбление доблестные стражи не могли не ответить, а я слишком хорошо помнил оказанную мне в первый раз встречу, чтобы хоть немного не покуражиться вновь.

Ворота с глухим стуком разъехались в стороны и в них высыпались красные от таких оскорблений (или уж принятого на грудь?) стражники. Их было пятеро: двое зло размахивали шипастыми булавами, а еще трое небрежно перекидывали с руки на руку короткие копья. Увидев в моих руках меч, незадачливые охранники несколько стушевались, а самый сообразительный незаметно шагнул за спины приятелей.

-Ты кто таков будешь? - немного поумерив прыти и не спеша переходить к решительным действиям, вопросил дородный детина в проржавевших ,и от того казавшихся окровавленными, доспехах. - С чего над государевой стражей насмехаешься?

-Прочь с дороги! - вместо ответа воскликнул я и, стараясь выглядеть как можно более грозно, замахнулся вздрогнувшим в моей руке мечом.

-Что, убивать будем? - едва слышно уточнил Судьбоносный Перст и лениво зевнул. - Нее, я, пожалуй, не буду... Кровь- это так противно.

Зеленый глаз меча потускнел, и я почувствовал, как он начинает выкручиваться из моей руки, явно намереваясь нырнуть обратно в ножны.

-Да не будем мы никого убивать, - скороговоркой заверил я, говоря как можно тише, в надежде, что мой шепот не услышат вытаращившиеся на меня стражники, - немного пошутим, попугаем и все.

-Да? - казалось, Перст задумался. - Пошутим? Шутя попугаем? Пошутить я люблю.

Рукоять в моей руке стала заметно теплее, лезвие вспыхнуло рубиновым светом, а единственный глаз Судьбоносного налился ядовито- зеленым.

-Что уставились? - рявкнуло над моей головой таким басом, которому позавидовал бы сам Шаляпин. - И вы, пыль тленная, осмелились бросить вызов мне, мне ,самому...

Ну, поперло, не остановишь. Что ж, пусть повеселится, потешится. Детина в ржавой кольчужке и стоявший подле него курносый стражник рухнули на колени сразу, двое других попятились, пятый ,самый сообразительный и, как оказалось, самый шустрый, бросив копьецо, обратился в бегство. Я же, глядя на его сверкающие пятки, досадливо поцокал кончиком языка - оказаться около городских ворот против всего местного воинства пока что в мои планы не входило. Впрочем, поднимать тревогу "Аника-воин" не спешил, а, юркнув в ближайшую подворотню, растворился в сгущающемся сумраке.

-Повязать бы их, - заметил отец Клементий, осторожно выглядывая из-за моей спины.

-Зачем вязать-то, порубить головы и всего делов, - зыркая по сторонам предложил Судьбоносный Перст и приглушенно хихикнул.

-Помилуйте, господари! Не сиротите деток малых, не лишайте кормильцев единственных! - бухаясь в пыль возопили вконец перепуганные стражники.

-Это у него что ли дети малые? - меч качнулся в сторону распростершегося ниц детины. - Врет.

-Врет, конечно, - охотно согласился я, - что б у такой морды и дети...

-Так что, рубить будем или разговоры разговаривать?!

-Не погубите, любую службу сослужим, верой и правдой, аки собака верныя, - хором запричитали "доблестные" воины не менее "доблестного" града, - не щадя живота своего.

Вот про живот они зря, да ладно, чего уж там.

-Как собака, говорите?! Что ж, посмотрим, посмотрим. Своим именем со дня сего назначаю вас в свою личную гвардию. Аминь. С колен поднимитесь. Да перестаньте причитать, будто девицы красные, - я нахмурил брови, - не то передумаю.

Стражники, кряхтя, поднялись, и с опаской поглядывая в нашу сторону, застыли в ожидании.

-Знаешь где святого человека из других стран содержат? - грозно спросил я, ткнув остриём меча в сторону ближайшего стражника.

Вместо ответа тот охнул и еще глубже втянул в плечи шею.

-Я жду! - и остриё моего меча коснулось его давно не мытой шеи.

-Да кто ж этого не знает, еще вечёрась весь город любовался как его на кресте христьянском заспянывали.

-Что??? - я отпихнул ногой ближайшего стражника, схватил за шиворот следующего и, развернув, пнул в сторону городской площади. - Веди, живо!

-Да как они посмели! - взревел разгневанный отец Клементий! - Мы же уговор имели - им меч, а нам отца Иннокентия?!

Его тяжелые шаги загромыхали рядом.

-Да им на твой уговор.., - я не закончил, ибо из-за ближайшего здания вывалила целая толпа разномастно одетого народу и, потрясая дубинами, двинулась в нашу сторону. На помощь им со стороны приказа нестройно горланя какую-то песню двигалось разношерстное местное воинство. Не доходя до нас с сотню метров "войска" воссоединились и, ободренные численным перевесом, ринулись в битву.

-Покойнички идут, покойнички! - восторженно воскликнул меч, и его зеленый глаз вытаращился на надвигающуюся "когорту". Рубиновый свет клинка осветил пространство перед моими ногами, и толпа заметно заволновалась. Как всегда самые ушлые поспешили посторониться, пропуская вперед рьяных и глупых. Но меч загорелся еще ярче, и толпа окончательно дрогнула.

-Подходи, кому жить надоело! - я, размахивая над головой мечом, обогнал растерявшегося стражника и врубился в брызнувшее в разные стороны войско. Судьбоносный Перст с непостижимой быстротой замелькал над головами противников. Как ему при этом удавалось никого не задеть, так и осталось мне неведомо, "ибо велика тайна сия есть". Но когда площадь опустела, и последние звуки улепётывающих ног затихли вдали, на каменной мостовой среди обломков дубин, копий, кинжалов и палиц не было ни одной капли крови, пролитой моим мечом. Если не считать нескольких выбитых зубов, разбитых носов и десятка два фингалов, поставленных рассвирепевшим батюшкой, сражение прошло бескровно. На площади не осталось никого, только за нашими спинами переминались с ноги на ногу так и нерешившиеся дать деру присягнувшие нам на верность стражи городских врат.

Я молча кивнул отцу Клементию, и мы поспешили в сторону здоровенных крестов, возвышавшихся над лобным местом. Крестов отчего-то было три, а отец Иннокентий, как мне помнится, был у нас в единичном экземпляре, и это не могло не наводить нас на определенные размышления.


Я притормозил рвущегося вперед священника и последние метры до эшафота прошел очень медленно, с опаской поглядывая по сторонам и ожидая со стороны отцов города очередного подвоха.

-Вы пришли... - тихо простонал кто-то с высоты самого большого из крестов, и сердце моё ёкнуло. На мгновение мне представилось изможденное лицо отца Иннокентия, его обезображенные гигантскими гвоздями ступни и изувеченные ладони. Новая волна злости поднялась в моей груди, готовая выплеснуться наружу и подвергнуть никчемный городишко разрушению.

-Брат мой! - вскричал Клементий отстраняя меня в сторону. - Ироды, христопродавцы, дети греха и чревоугодия, что они с тобой сделали?

-Ничего, ничего, бог терпел и нам велел, - послышался скорбный голос. Я, безмерно удивляясь мученической стойкости нашего товарища, сделал еще шаг и наконец-то достиг подножия страшного креста. Мой меч засветился вновь ,и в неровном, мерцающем свете, осветившем округу, из темноты выступила поникшая на кресте человеческая фигура. Одного моего взгляда хватило, чтобы стала понятна причина столь мужественного поведения отца - настоятеля. Его ноги, густо опутанные пеньковыми веревками, стояли на небольшом выступе, а руки, раскиданные в разные стороны, были примотаны к крестовине широкими кожаными ремнями. На лице отца Иннокентия лежала печать мученического страдания. Ни каких гвоздей не было и в помине.

-А как же гвозди? - неожиданно вырвалось у меня, и я смущенно отступил в сторону.

-Сын мой, твое невежество сравнимо лишь с твоей бестактностью. Да будет тебе известно, Христос был распят на кресте бескровно, а гвозди бездарные историки и столь же бездарные приспешники Иуды придумали позже. Иисуса распяли и оставили умирать на кресте медленной, мучительной смертью, когда бы смерть от истечения кровью была бы куда более милосердна, - ответствовал мне отец Клементий, качая головой и усиленно разматывая путы стягивающие ноги собрата по вере.

Последний виток пеньковой веревки был смотан, ноги отца Иннокентия соскользнули, все его тело ухнуло вниз и он повис на высоко задранных руках.

-Боже ,как больно! Снимите меня, снимите немедленно, - заорал он, вращая глазами. Видно, изображать смиренного мученика с вывернутыми руками оказалось несколько тяжелее. Я усмехнулся и двумя осторожными взмахами рассёк кожаные ремни, стягивающие его запястья.

"Гвардейцев" мы отпустили, строго наказав рано поутру явиться на площадь, а сами, поддерживая под руки отца Иннокентия, усиленно изображавшего умирающего лебедя, побрели в поисках ночного пристанища, как-то само собой заворачивая в сторону злопамятного трактира.


-...и решили они, вас не дожидаючись, вывести меня на площадь кровавую и распять на кресте осиновом, яки мученика. Не противился я, не перечился, а с покорностью подвижника вышел на место лобное в богословском диспуте путы кожаные взамен гвоздей нечестивых отстаивая, - попивая старое вино и закусывая свиным окороком, святой отец третий час рассказывал нам историю своего мученичества. - Мужики, бабы, на казнь пригнанные ,собралися кругом и прониклись ко мне сочувствием...

Каким сочувствием к нему могли проникнуться местные жители, я примерно догадывался, но перечить, и, упаси боже, сомневаться вслух не стал, дабы избежать излишнего спора.

А в кабаке, в котором мы так уютно расположились в этот час, не было ни души. Хозяин и деваха лет тридцати, прислуживавшая при столе и недовольно воротившая нос (ели и пили мы, разумеется, за счет заведения), не в счёт. Наши "добровольные" помощники из числа стражников, как помнится, были временно отпущены, с наказом явиться по первому зову. Немножко покушавши ясноградского вина, я было захотел ломануться с "ответным визитом" к местному магистрату, но был вовремя остановлен отцом Клементием, верно заметившим, "что теперь никого из магистров ни то что ночью, но и днем с огнем не сыщешь.И следует не торопясь все обдумать, прежде чем диктат свой в городе устанавливать. А обдумывать это дело лучше в хорошей корчме за скромной едой и питием умеренным". Я не смог с ним не согласиться, так как еще с детства знаю, что утро вечера мудренее. Хотя, что не говори, а в том, чтобы побродить по городу, пламенным мечом разгоняя тьму и местных "аристократов" ,тоже есть своя волнующая сердце и потешающая русскую душу прелесть. Как бы то ни было, но в третьем часу ночи мы по-прежнему сидели в самом роскошном кабаке города и "скромно откушивали". Рассказ отца Иннокентия изобиловал образными сравнениями и метафорами, шёл, что называется, от души и слушать его было одно наслаждение. В целом, дело обстояло примерно так: почти сразу после нашего ухода местные старожилы, неизбалованные телевидением и прочими развлекательными шоу, стали требовать показательной казни заезжего еретика (доходя до этого места, Иннокентий плевался, исходя праведным гневом, как это ЕГО, истинного поборника веры, могут посчитать за богоотступника). Манифестации скучающих бездельников день ото дня становились многочисленнее, и местному магистрату во главе с "преподобным" магистром Илларионом (к своей чести настаивавшем на выполнении договора) пришлось уступить. Было решено отца Иннокентия казни предать, меч да буде тот принесен отобрать, а "еретиков прочих на крестах распяти".

Нашему спутнику еще повезло. Несмотря на то, что городишко был маленький, местная бюрократия имела столетние традиции, что сильно отсрочило начало действа. Почему? Во-первых, адвокаты (хотя финал всех процедур был известен) долго собирали материалы на упорно отрицающего свою вину священника. Во-вторых, писцы записывали и переписывали жизнеописание приговоренного, дабы у потомков не могло возникнуть и тени сомнения в виновности оного. В-третьих, делопроизводители (читай палачи) требовали точного соблюдения ритуала, как то: времени суток начала казни, качества и количества используемых пут, размеры крестов и сорт древесины. Естественно для отца Иннокентия, быстро смекнувшего, что к чему, не составило большого труда день ото дня оттягивать казнь и добиваться наилучших условий. Хотя, по словам, "святого мученика" делать это было далеко не просто. Глаза отца Иннокентия выкатывались из орбит, когда он повествовал о том, каких трудов ему стоили знания о самых редких деревьях. Но каково же было его удивление, когда оказалось, что самой редкой и ценимой здесь породой является обыкновенная осина, и что растет она аж у самых Андалузских гор (а это, по меньшей мере, верст семьдесят с гаком), вот туда и отправились подводы с добытчиками. В общем, отец Иннокентий тянул волынку как мог. Но сколько веревочке не виться, казнь назначили на вечер, "чтоб смерть от солнца палящего не принесла казнимому слишком быстрого избавления". Но даже при этом наш спутник остался верен себе и сумел выторговать ночь одинокого тихого спокойствия, "чтоб проститься со звездами хладными да помолиться за упокой души в одиночестве". Правда, мне мыслится, что отец Иннокентий "ночью хладной" просто-напросто намеревался смыться, недаром всё то время, пока мы шли к харчевне, вокруг нас вертелся какой-то мужичок и всё норовил с помощью знаков объясниться со спасенным "еретиком". Что уж ему наобещал наш преподобный и как собирался осуществить свой побег доподлинно неизвестно, как я уже говорил однажды, по другому поводу, "тайна сия велика есть".

Когда закрома гостеприимной харчевни значительно опустели, а желудки, наоборот, наполнились приятной тяжестью ,и восток уже загорелся во всю, явив нам верхний край солнца, что ,багрово мигая, выполз из-за земной тверди, наш диспут по поводу нового "мирового" устройства в отдельно взятом городке, наконец, подошел к концу. Доблестные богословы сдались, не в силах опровергнуть мои аргументы, а если честно, то просто уснули, устав от изрядно выпитого. Я остался в одиночестве. Даже меч, будто ещё с вечера нажравшийся бражки и до полночи оравший похабные песни, тихо храпел в углу. Мне ничто не мешало выпить еще сто грамм и идти к людям претворять свою теорию "строительства коммунистическо - демократического общества в отдельно взятом городе" в практику. Предложение отца Иннокентия о создании здесь "Христианского государства по канонам и уложениям монастырским" я отмел начисто. (Чем обычно заканчиваются богословские диспуты в масштабах государств- мы знаем, проходили).

Итак, раз святые отцы были не в состоянии стояния, то пришлось брать бразды правления в свои не совсем трезвые руки.

Собрать "кворум" удалось только к полудню. Местные мужичонки никак не хотели являться пред наши очи "светлыя". Думали ,что после всего хорошего разговор у нас к ним может быть лишь один: через плаху. Вот и прятались по подвалам и конюшням. Пришлось пригрозить ,что ежели не явятся: пожжем, попалим град, а горожан предадим казни "лютой, не виданной". Вот народ под стоны и пьяные песни и начал стекаться к площади. Под конец приволокли и магистров. Мне, как самому продвинутому, было поручено (мной) вести "протокол собрания". Я вышел на "трибуну", высоко поднял руку, призывая к молчанию, и придал лицу как можно более благостное выражение (все-таки в этот момент я как- никак творил историю).

-Граждане и гражданки славного города Трехмухинска! - толпа настороженно замерла. - Свершилось! Сбылось не единожды предсказанное и столь долгожданное явление трех пилигримов, о котором так давно слагали песни ваши менестрели и кричали ваши летописи! - тут я зыркнул глазами в сторону главы магистрата, как и все недоуменно таращившего на меня свои зенки, и тот, быстро поняв, что к чему (а малый, как вы помните, он был сообразительный), согласно закивал головой. - Я не думаю, что случившееся с нами в вашем городе было случайностью, - при этих словах Трехмухинцы повалились в колени и запричитали. Я повысил голос, стараясь перекричать толпу. - Вы поступили мудро, подвергнув нас суровому испытанию, - мой голос, наконец, обрел уверенную твердость. Я входил во вкус, - только успешно пройдя которое мы доказали, что Мы есть те кто есть Мы. Встаньте с колен и возрадуйтесь!

При этих словах толпа восторженно загудела, но я еще не закончил.

-С сего дня мы берем власть в свои руки. Мы будем править справедливо, - но помня, что самый короткий путь к демократии лежит через диктатуру добавил, - но жестко. - Толпа немного приутихла и, судорожно дернувшись, выпихнула поперед себя маленького оборванного мужичонку в коротком зипунишке и валенках с протертыми сталинками, из которых торчали давно не мытые пятки.

-Я тут вот представитель от народа, так сказать, - промямлил мужичонка, пытаясь задом отыскать щелку в толпе и юркнуть обратно, но народ стоял плотно, в монолитном, едином строю, как стена.

-И чего хочет народ? - в моём голосе появилась величественная мягкость.

-Да вот, интересуемся, - мужичок поскреб макушонку и вытер рукавом обильно выступивший на лбу пот, - как жа теперь с зрелищами-то? Казнить будем кого, али как?

-Нет, казнить до особого разрешения теперь не будем.

-Да эт как жа, разве можа без казней? Да не по-людски это, - раздался со всех сторон недовольный ропот. Пришлось нахмурить брови и рявкнуть как можно громче.

- Баста! Казней не будет! Теперь будем только карать. Жестко, быстро, но в рамках революционной законности. А начать можем с недовольных, есть такие? -Тишина.

-Ну, ежели в рамках, то, значится, можно и без казней, - мужичонка виновато развел руками и снова попытался юркнуть в глубину толпы, но дурных не было, - а шо, и даже в праздники ни-ни? Даже на Первоапостольский и урожайный?

-Кажется, кому-то надо прочистить уши медной проволокой, - народ возбужденно загудел. - Я накладываю вето на проведение казней в вашем Трехмухинске. - Ой, чует моё сердце, зря я это сказал, в смысле про вето.

-Значит -таки вешать будем?! - с неподдельной радостью на лице уточнил стоящий перед толпой "камикадзе", - на медной проволоке? Через уши? Мудрёно...

-Не-е-ет! - чувствую, тяжко мне придется. Уж не поспешил ли я со своей диктатурой? Если их не образумить, то скоро сами на эшафот станут бросаться. - И завтра же к утру, нет, сегодня к вечеру, всё здесь к чертовой матери разобрать, кресты и виселицы сжечь, топоры переплавить, цепи продать на сувениры.

-Значит нельзя-с... А может, маленькую такую, малюсенькую виселечку оставить, на всякий случай?!

Моё терпение лопнуло, я ткнул в мужичонку пальцем:

-Стража! - стоявшие подле меня вчерашние "гвардейцы" - стражники подобострастно вытянулись. - Схватить юродивого и колесовать через расстрел хлопушками из противотанкового ружья!

Мужичонка, посерев лицом, метнулся вдоль толпы, но стражи оказались проворнее. Зажав с двух сторон ,они подхватили его под белы рученьки и потащили к эшафоту. Несчастный пару раз дернулся и, мученически закатив глаза, взвыл на всю площадь:

-Помилуйте!

Я жестом приказал остановиться. По толпе пробежал вздох разочарования.

-Казнь временно отменяется и заменяется принудительными работами по демонтажу сих сооружений, - я указал на эшафоты. - К вечерней трапезе я жду выборных от сословий и.., - я сделал драматическую паузу, - попрошу не опаздывать. Магистрат тоже должен прислать своего представителя. Со стороны бывших хозяев города послышались ропот, тут же смолкший под грозным взглядом входящего в роль "гвардейца". - Всё, концерт окончен. - Я повернулся и в раскачку двинулся в направлении столь гостеприимного трактира. Отойдя с полсотни шагов, я незаметно оглянулся и искоса оглядел площадь. Народ медленно расходился, на все лады судача о невиданной и неслыханной казни: "колесование через расстрел хлопушками из противотанкового ружья". Тихий ужас.

А на дальнем эшафоте, рыдая в голос, бился головой о колоду оставшийся без дел палач. Подивившись его профессиональной преданности, я уважительно покачал головой. Не каждый день видишь человека так искренне преданного своему делу. Я тяжело вздохнул и глубоко задумался. Всё, комедия кончилась. Цирк уехал. Клоуны разбежались. Не придется ли мне пожалеть о взятом на себя бремени правления? Но жить так, как жили они до сегодняшнего дня- не годилось, нужно было менять всё, как говорится снизу доверху, причём быстро и кардинально, полумеры здесь не годились, только знать бы еще с чего начать... Но с чего-то начинать надо. А так как демократия на первом этапе пути мной отметалась полностью, я решил оттолкнуться от вопроса более всего мне знакомого, а именно с восстановления боеспособности... или вернее сказать с "создания" боеспособной армии. Мне почему-то думалось, что она может пригодиться уже в ближайшее время, но даже в самых больных моих фантазиях я не мог представить сколь скоро...

Трактир "У Якова", временно оккупированный нашей славной троицей, превратился в штаб "революционного восстания". С утра поразогнав пьяниц, завалившихся сюда в надежде опохмелиться, я занял самый большой стол ,и под косые взгляды хозяина, расстелив на нем кусок пергамента, принялся "издавать" законы. А так как все должно было выглядеть не столько грамотно ,сколь по- аристократически солидно, угробил я на написание свода указов не один час. Первый пункт "меморандума" гласил:

Высочайшим повелением сего месяца, сего дня приказываю-повелеваю:

1. Создать войско образца и подобия военного, состоящее из роты пехотной (одна), комплектованной из трех взводов, на категории делящихся:

Первая. Ратники-рукопашники - два взвода;

Вторая. Стрелки-лучники - один взвод.

Дополнительно иметь:

два отделения кавалерии по десять человек в каждом;

одну разведывательную группу для выполнения специальных государственных заданий;

один учебный взвод для пущего воспитания боевых качеств;

одно вспомогательное отделение, как-то для: постирки, чистки обмундирования, ремонта оружия и снаряжения, так же приготовления пищи обильной и славной.

По сему повелеваю: Армии Трехмухинска быть!

О приеме на службу и назначении на должности будет оглашено дополнительно. Оклад назначается от полезности.

Примечание: до вступления в силу данного Указа старая стража от исполнения своих служебных обязанностей не освобождается. Службу караульную вести, как и положено. Окромя того из людей знающих (опытных) следопытству и скрытности обученных, отрядить отряд конный в разъезд-дозор на подступах городских для оберега и наблюдения тайного. Дабы ни один враг конный ли, пеший ли в наш город незамеченным не прокрался.

2. В десятидневный срок назначенным главам ремесленнических цехов представить на моё рассмотрение предложения по налаживаю и реорганизации производства (доклад о новшествах, кои у кого имеются), количестве производимого товара, пути его сбыта и потребления.

3. Назначенному мной магистрату организовать проведение культурного досуга и отдыха населения в выходные и праздничные дни, рассмотреть меры по организации спортивных праздников (забег на пять тысяч метров) и прогулку на природу (попутно можно и лес заготовить).

4. Магистрату в недельный срок провести перепись населения, как то: сколь лет, мужеска или женска полу, род занятий, работает где али нет, какими ремеслами владеет. Какой доход имеет...

Поскриптум: за неисполнение в срок наказание в виде прилюдной порки розгами на площади.

И.О. градоначальника Н.М. Хмара, прапорщик Российской Армии.


Перечитав написанное, я едва не умер от чувства стыда и смеха, посетивших меня одновременно. Половина написанного была маразмом (по стилю написания), а половина плагиатом армейского расписания выходного дня. Как говорится, стереотип- он и в Африке стереотип. Немного подумав, я почеркал эту самую половину, оставив нетронутыми лишь первый и последний пункты. Остальное я решил довести вечером в устной беседе, но для точности исполнения дав им под Указ запись в части их касающейся.


Дядя Яша никак не мог определиться в своих чувствах. Выражение его лица менялось каждую минуту. То его лик озарял свет эпохального события - истории, творящейся в его скромном трактире, и тогда его щеки раздувались от гордости. То он останавливался и глядел на накрытые столы с выражением величайшей скорби - в эти мгновения Яков Моисеевич подсчитывал ущерб. Убытки, которые он терпел от нашего присутствия, по моим скромным подсчетам, были вполне сопоставимы с суммой, переплаченной мной во время прошлого нашего визита. Ну, если мы чуть больше и съели, то лишь на самую малость. Совесть меня не мучила. Я был уверен, что за те годы, что стояла здесь его третьеразрядная забегаловка, он обчистил карманы не одного бедного путника. И прежде чем вернуться в прежние товарно-денежные отношения, я намеревался погостить у него достаточно, чтобы вернуть себе все убытки трижды.

Итак, за столами восседала довольно разношерстная компания. Во главе стола- я, собственной персоной. По правую руку- довольный до нельзя подбоченился Феофан (один из моих "гвардейцев", тот самый дородный детина ,что так невежливо встретил нас у ворот), назначенный мной временно исполняющим обязанности главы городской стражи. На нем была новая просторная рубаха зеленого цвета, такие же зеленые шаровары, заправленные в новенькие хромовые сапоги. Поверх рубахи блистала всё та же старая кольчужка. Только едва ли кто признал бы в ней тот самый ржавый кусок металла, что красовался на Феофане еще сутки назад. Отчищенная, отремонтированная лучшим оружейником города, она казалось совсем новой. Сам оружейник, худосочный, с небольшими залысинами, горожанин Михайло Осипович, скромно восседал в углу и с откровенной гордостью нет-нет, да и бросал взгляды на плоды своего труда. Подле него, подобно скале возвышаясь над заседающими и явно стесняясь своего гигантского роста, сутулился представитель кожевников, молодой (нет и тридцати), но всеми уважаемый Всеволод Эладович. От цеха гончаров присутствовал почтенный дед Леша, в свои восемьдесят лет всё ещё непревзойденный мастер изготовления горшков и плошек. Плотник Игнат, весельчак и балагур, сидел напротив Всеволода и весело подтрунивал над его ростом. Представитель виноделов, толстый, веснушчатый, с рыжими волосами мужик, слегка (как и положено представителю его профессии) уже предавшийся Бахусу, восседал чуть в стороне от стола на маленьком резном стульчике, едва вмешавшем его заднюю точку опоры. Слева от меня ёрзал на скамье, протирая портки, вчерашний глава города, а ныне разжалованный и принявший в своё ведение управление делами Илларион. Купцы прислали сразу двоих, объяснив своё решение невозможностью определить лучшего и более уважаемого. Были здесь и представители других профессий: портные, трактирщики, ткачи и так далее. Всего за столом у дяди Яши собралось человек двадцать. Прежде чем начать говорить самому, я терпеливо выслушал каждого готового высказаться. Кто-то говорил больше, кто-то меньше, кто-то по существу, кто-то просто трепался. Илларион выступал долго и бессвязно, ничего толкового от бывшего магистра я не услышал.А вот Всеволод Эладович меня искренне порадовал, его мысли во многом совпали с моими. Оказывается, не мне одному хотелось перемен в этом захолустном городочке. Последним же выступил оружейник Михайло Осипович, высказался он коротко, но по существу. Его "доклад" изобиловал цифрами, и некоторые места из этой речи мне даже пришлось записать, особенно в части касающейся количества металла в пудах, наличествующих в городе, его доставки и мена, возможностях производства и способах налаживания нового способа ковки. Представитель весьма преуспевающей гильдии портных и скорняжных дел мастер Борис Глебович Курдюков не сказал ничего путного, только жаловался и всё норовил подсунуть мне какую-то бумаженцию на подпись. В конце концов он так мне надоел, что пришлось пригрозить ему, если не уймётся, дыбой. Портные же стали и первыми, кого коснулась тяжкая длань военного времени. Я не стал ничего экспроприировать, а просто возложил на их плечи первый военный заказ: одеть в военную форму сто персон. Мной было определенно в месячный срок пошить по три вида одежд на каждого. Первая: полевая - для выхода на учения и занятия по боевой подготовке; вторая: повседневная - для несения службы в карауле и хождения в городе; третья: боевая, пошитая из прочной буйволовой кожи, коей, как мне было известно, в городе недостатка не было. Для спецгруппы предполагалась своя специальная форма с элементами повышенной маскировки. Этими-то тремя видами формы я пока решил и ограничиться, разговор о парадном мундире, в виду скудности бюджета, пока отложив на более славные времена. Начать пошив следовало с одежды боевого фасона. Красильщикам и ткачам вменялось в трехдневный срок поставить нужное количество ткани указанной расцветки, а кожевникам хорошо выделанные буйволовые (бычьи) кожи. Кольчуги, мечи и наконечники для стрел предстояло выковать оружейникам. И если с изготовлением мечей и наконечников, кажется, проблем не возникало, то с кольчугами и латами дело обстояло никак. В городе попросту не было достаточного количества металла ,чтобы начать их производство. Да и мастеров, умеющих "разговаривать" с раскаленным металлом, было недостаточно. Почти все кузнецы- умельцы были либо совсем старыми, либо их возраст давно подходил к пенсионному. В такой ситуации на первое место выходил извечный вопрос кадров. Невольно вспомнился практик марксизма-коммунизма со своим знаменитым тезисом "Кадры решают всё". Не долго думая, я добавил еще один пунктик в сборник моих указов: "Мастеровым и ремесленным людям иметь в обучении не менее одного ученика, премудростям своим обучаемого".

-Да мало мальцов-то в городе. Как баб повывели, так и не стало ребятишек, - угрюмо пробасил Всеволод, уперев взгляд в растрескавшиеся доски стола. Все смолкли, я задумчиво покосился на главного продолжателя инквизиторских традиций.

-А что умеют делать наши достославные магистры? - невинно поинтересовался я у приунывшего Иллариона.

-Как что? - вздрогнув от внезапно заданного вопроса бывший отец города уставился на меня выпученными глазами. - А зачем им что-то уметь-то? - его удивление было искренним.

-???

-Они же магистры, ремеслам не обучены, без надобности, им же думы думать надобно, - бывший, бывший и еще раз бывший магистр, отвечая на мой незаданный вопрос, совсем скис.

-Говоришь, думы думать? Это хорошо, конечно, а скажи, им руки думы думать не мешают?

Высокомудрый беспокойно заерзал на своем месте, выискивая подвох в моем вопросе, но так ничего и не усмотрев, согласно кивнул головой.

-Ну, вот и славненько! Вот вам, господа мастеровые, еще с десяток подмастерьев. И смотрите у меня, - я повысил голос и, насупив брови, погрозил пальцем, - ежели бывшие магистры у вас будут прохлаждаться!

-У меня не попрохлаждаешься! - Эладович, расправив плечи, весело улыбнулся. - Я их, миленьких, живо обучу!

-Вот и берите сколь надобно, а мальцы другим достанутся.

-Я тоже от магистров не откажусь, подал голос оружейник, - нам в кузнях молотобойцы нужны, какие из ребятишек ударники-то?

-Хорошо, быть посему. А Вам, почтенный Илларион ,(я на него зла не держал, в конце концов не он же придумывал эту чудовищную систему казней), - провести перепись. Можете оставить себе одного из бывших сотрудников кто посмышленей.

-А-а, - отмахнулся тот, немного повеселев, - сам управлюсь.

-Вам, обратился я к главе плотницкой артели, - завтра же либо срубить новые ворота, либо залатать старые, но так ,чтобы крепче новых были.

-Будь сделано, боярин, - Игнат весело улыбнулся, - всё сполним как велено. Мореный дуб есть, их великомудрёность на шкафцы посудные да на креселы магистратские заготовили, аккурат на ворота хватит.

Бывший градоправитель скрипнул зубами, но смолчал.

-Вам, гончары, работа тоже найдется. Горшки оборонные для смол и кипятка изготовить надо бы.

Дед Леша молча кивнул.

К виноделам и виночерпиям у меня пока вопросов не было. В будущем я планировал малость подсократить выпуск винно-водочной продукции, но пока говорить об это было рано. Еще неизвестно как поведет себя "электорат", лишенный еще одной "радости" жизни. Зато к купечеству вопросов имелось множество.

-Как, мужики, торговлю вести думаете, по чести ли, по совести? - без обиняков спросил я дородных купцов, занимавших чуть ли не половину скамейки.

-Так ведь дело известное, какая торговля-то. Лешалые со всех сторон поборами обложили, удорожала торговля-то.

-Удорожала, говорите? А если разбойников избежать да подать им не платить, сколь цены-то снизите?

-Так ить как их избежишь-то? - хором ответили оба лавочника. - Усе дороги перекрыты.

-А ежели всё же, тогда как же?

-Ну, поелику совсем без опаски, так мы чего, мы согласные ажно в двое товар-то подешевле продавать, оно и нам сподручнее. А то Лешалые когда дань примут, а когда и весь товар заберут. Никто им не указ. Сами закон пишут, сами и нарушают.

-Что ж, раз так, то будем сообща думать, как пути от разбойников освободить, дороги да тракты безопасными сделать.

Купцы согласно закивали головами, а я продолжил совещание. Говорили мы ещё долго. Ели жареное мясо с картошкой, запивали терпким вином и квасом. Наконец все насытились и наговорились. Аграрного вопроса я решил пока не касаться. Я хорошо помнил, что случается с политиками, берущимися за столь неблагодарное дело...

-Итак, - сказал я, подводя черту под наше совещание, - ежели у кого имеются проблемки или заботы какие, можете спрашивать. Все промолчали, а почтенный "портняжка" Курдюков снова попытался подсунуть мне свою петицию, но был вовремя остановлен широкой ручищей Всеволода, сграбаставшей его за шиворот. Щуплый Борис Глебович громко выругался и попробовал вырваться, не понимая, как ему повезло .(Если бы он всё же дотащил до меня свой пасквиль, я бы ,наверное, обломал об его голову тяжелую дубину Феофана). У остальных вопросов не было.

На том и разошлись. Каждый поспешил донести услышанное до сотоварищей. Я же, дожевав гусиное крылышко, двинул на постоялый двор ,чтобы малость отдохнуть- выспаться, но лечь мне так и не дали. Едва я разделся и приготовился отойти ко сну, как в мои апартаменты постучали.

-Батюшка господарь, батюшка господарь, - донесся до меня приглушенный толстой дверью встревоженный голос Феофана.

-Что случилось? - спросил я, быстро натягивая одежды и вытаскивая из перевязи старый, проверенный меч. Связываться с колдунцом лишний раз не хотелось.

-Гришку нашли!

-Какого Гришку? - уточнил я, ещё не совсем понимая ,причем тут моя персона.

-Гришку, что в лесу на ваше сиятельство нападал.

-Занятно, - наконец-то я понял, о ком речь. Вот ведь ситуация. Пришлось снова одеваться и переться почти через весь город в полузаброшенные старые кварталы. Григория нашли в одном из темных закоулков. Он был весь в крови, едва жив и уже несколько суток как без сознания. Одного взгляда на его раны мне хватило, чтобы понять: они нанесены не мной. Впрочем , я в этом не сомневался с самого начала. Против меня дрался Морок, а не этот городской стражник. Правда и живым его увидеть не надеялся. У нас свидетелей убирают быстро и чисто, не забывая сделать контрольный выстрел. Здесь, похоже, этому только учатся (вон ещё сколько времени этот Григорий спокойно разгуливал по городу), но, судя по тому какой у них учитель, можно было не сомневаться - эту науку они освоят быстро). На Григория напали сзади, ударом по голове сбили с ног, а затем нанесли несколько ран ножом.

-Ниче, раз до сих пор богу душу не отдал, теперь оклемается, - уловив тень беспокойства на моем лице, Феофан попытался меня успокоить. Я благодарно ему улыбнулся, но не о раненном была моя печаль-забота. Дело было в другом : раны на теле Григория были нанесены кем-то, кто, возможно, ещё оставался в городе.

- В богадельню раненого отнести, охрану выставить, глаз не спускать, и чтоб никто не входил, не выходил, даже я, до особого на то указания. Ясно?

-Будь сполнено, Ваш благородь, сейчас же шестерых отрядим. И никого ни туда, ни сюда, даже Вас, до особово...

-Молодец, всё правильно.

-Рад стараться, Ваше высокоблагородие.

-Лекаря при нем посадить, пускай дежурит. Всё, исполняйте, - я окинул взглядом бегающие в свете факелов фигурки и, круто повернувшись, зашагал в сторону ожидающей меня теплой постели. Но как следует поспать мне была не судьба. Выспавшиеся за день "паломники", проснувшиеся от стука в дверь сидели за столом, дожирали остатки ужина и вели непринужденную богословскую беседу, временами преходящую в базарный диспут. Разошлись они полвторого ночи, я натянул на голову одеяло и сразу же уснул.


Второе утро моего "царствования" началось штурмом. Я едва успел проснуться, как в дверь моего "номера" снова забарабанили.

-Батюшка господарь, батюшка господарь, - голос кричавшего сорвался на хрип.

-Войдите! - крикнул я, вылезая из-под одеяла.

В комнату ввалился запыхавшийся Фрол. Его глаза бешено вращались, а руки лихорадочно дрожали.

-Батюшка господарь-воевода, - ого, я уже и воевода (главнокомандующий, значит), расту, расту, - беда!

-Что, опять кого побили, порезали? - с сарказмом заметил я, неспешно поднявшись и натягивая штаны.

-Хуже господарь, хуже. Война. Окурки да Лешалые на город идут, приступом брать хотят.

-Что??? - я не поверил своим ушам.

-Не вели казнить! - всегда красная рожа Фрола теперь была бледна, как шляпка поганки, - вели слово молвить.

-Валяй, - лениво отмахнулся я, накинул куртку, перепоясался ремнем, на правую сторону повесил старательно не замечавший происходящего и спящий волшебный ведунец, прицепил простой меч на левую.

-Токась от дозорных, что по вашему приказу на подступах к городу вчерась поставлены, нарочный прискакал. Докладал значица: идет на нас тьма-тьмущая. - Фрол вытер выступивший на лбу пот полой своего армячишки, - люди Лешалые да окурки заозёрные.

-Окурки, а это кто ещё такие?

-Так ить что орки, тока помельче будут. - Тьфу, я так прям всё и понял, можно подумать про орков я знаю больше, ничего, в борозде разберемся.

-Сколько? - уже идя к двери, уточнил я, пинком отшвыривая стоявшие на пути сапоги отца Клементия. Мефодий, отряженный в дозор старшим, хоть мне и не очень нравился, но был вполне опытным, чтобы прежде чем отсылать гонца выяснить численность вражеского войска.

-Лешалых сотни две, - ну это мы разберемся, какие они вояки, я видел, - да окурков сотен пять. (Всего семьсот, а это уже серьёзно).

-Вооружение? - на всякий случай уточнил я, не думая, что услышу что-то новое.

-Луки со стрелами, мечи да дубинки, да доспех заморский, кованный, почитай на каждом окурке понадетый.

-Доспехи? - вот тебе бабушка и прощённый день. И чем мы их побивать станем? У нас мечей двух десятков не наскребается. Плохо, все плохо.

-Да ваше благородие, Тихон грит, так и блистает, так и блистает.

-Ладно, Фрол, бог с ними, беги на площадь, бей в набат, собирай народ. Пусть кто чем может вооружается. Я сейчас подоспею, до ворот сбегаю, что как гляну.

-Куда это ты без меня и слова божьего бежать надумал? - из распахнувшихся дверей спальни показалась заспанная физия отца Клементия.

-Война, - коротко ответил я, собираясь выбежать вслед за загромыхавшим по лестнице стражником.

-Вот и я говорю, куда ить собрался без молитвы, без напутствия, без причастия божьего, без помощи дружеской. Мы ведь тоже ,чай, не всегда господа славили, - произнес, закатывая рукава, достопочтенный Клементий. - Было дело и кистенем помахать пришлось.

-(Ага, вот откуда у него такие многообещающие навыки да снисходительное отношение к чужим слабостям и порокам. Как он тогда за ведьм-то вступился, а?!).

- Если что и мечом подмогнуть можем.

-О чем ты говоришь, брат мой? - из-за другой двери показалась рожа отца Иннокентия. - Разве к лицу человеку духовного звания за оружие браться? Только молитвами да смирением, смирением да молитвами.

-Истину глаголешь, брат мой, - отец Клементий трижды перекрестился, - молись за нас и упокоятся враги наши на веки вечные. Аминь.

-Что ты, отец Клементий, мелешь? Разве же я могу вас бросить? Я иду с вами, - при этих словах Иннокентий натянул на макушку свою "панамку" и решительно шагнул к двери.

Я представляю, как выглядела наша троица со стороны. Посредине я в коричневом кожаном костюме аля джинсовка, на голове бандана из медицинской косынки, с боков длинные мечи в ножнах. Справа и слева, словно черные вороны, в развевающихся под порывами северного ветра рясах два батюшки. Один- худой и длинный как каланча, в черной шапочке и с искрящем на солнце серебреным крестом на груди. Второй - коренастый пузатик с пудовыми кулачищами, в правом из которых зажат наподобие дубины такой же серебреный крест, в левой здоровенный посох. Чёрная богословская шапочка небрежно засунута в карман, а непокрытая голова сияет лысиной. Идем, печатая шаг, ать-два, ать-два, ни дать, ни взять знаменосцы на параде. А на площади уже толпа, ничего, подождут, до ворот недалеко, пара минут хода.

Поднявшись по полуразрушенным ступеням, мы выбрались на гребень стены и взглянули вдаль. На горизонте уже показалась большая толпа наступающих. Пыль, поднятая ногами, застилала ряды вражьего воинства, двигавшегося на город, но и того, что я видел, было достаточно, чтобы понять всю тщетность надежд выдержать натиск нападавших.

-Идем назад, быстро, - отрывисто бросил я и, ничего не объясняя, кинулся вниз по ступенькам.


Толпа шумела, я взобрался на последний еще не до конца разобранный эшафот и, призывая к тишине, поднял руку.

-Граждане! Враг у порога! Всех способных держать оружие прошу выйти... (чуть было не ляпнул "из строя") ... и занять место позади меня. Толпа нестройно загудела, несколько десятков мужиков отделились от "обчества" и неторопливыми шагами направились в указанное место, некоторые незлобно отбивались от пытавшихся их удержать жен.

-И это всё? - вопросил я, надеявшийся увидеть хотя бы сотни две добровольцев. Толпа притихла.

-Ой, люди, что деется, что деется? - раздался пронзительный женский голос. - Это что же, мой теперь на смертный бой помирать пойдет, а Юлевнин дома будет отсиживаться? Да я лучше сама рядом с мужем встану, чем такой позор-то видеть.

-Правду говорит женщина, - неожиданно встретив поддержку, я воодушевился, - так дело не пойдет. Раз нет добровольцев, то своим именем объявляю тотальную мобилизацию.

-Чаво, чаво? - переспросил у молодого, едва вошедшего в лета, парня, старый, сгорбленный дед, стоявший прямо напротив меня.

-А что тут понимать, господарь градоначальник гуторит, коль кто на бой не пойдет, татью того объявит и мудреной смерти предаст, - вот это, я понимаю ,перевод. Народ сразу воодушевился и, расталкивая друг друга, наперегонки кинулся становиться добровольцем.

Вскоре две сотни разномастно одетых и вооруженных мужчин, гремя дубинками, вилами, самодельными пиками, нестройной толпой двинулись к воротам, из которых на взмыленных конях галопом выскочили четверо всадников и, не останавливаясь, проскакали в мою сторону.

-Ваше господарство! - Мефодий соскочил с коня, припал на колено и тяжело дыша, будто это он, а не лошадь, мчал две мили, начал рассказывать. -Девятьсот окурков и почти три сотни Лешалых в вооружении полном на город движут... - он притих, ожидая моих вопросов, но я промолчал, давая ему закончить уже вертевшуюся у него на языке мысль самому. - Не сдюжить нам.

-Молчи, - тихо приказал я. - Скажи лучше, почему сведения были столь неточны? -Я специально навалился на него, чтобы отвлечь от безрадостных мыслей.

-Дак ведь, гонца отправил, а потом еще подвалили.

-Ладно, хорошо (хотя, что тут хорошего?), считай, на сегодня ты прощен. Бери своих людей и айда на стены. Каждому из стражей по пять человек граждан штатских придашь, а тем, кто посмышлёнее да пошустрее можешь и десяток. Да скажи Феофану, пускай сюда с "гвардейцами" прибудет, а ты его место у ворот займешь и народ как надо для обороны расставишь.

-Разрешите выполнять?! - совсем по -нашенски, по-армейски уточнил Мефодий, победно поглядывая по сторонам. Гордость за оказанное доверие так и сочилась сквозь его круглые щеки.


-И не перечь! - пару минут спустя выговаривал я примчавшемуся ко мне Феофану, - для нас сейчас самое важное спасти женщин и детей. Для того и народ на стены поставил. Слушай приказ и не оглядывайся, на воротах и без тебя обойдутся.

-Я ить что, я не возражаю, я ить думал на вылазку куда, аль в разведку, ну то есть того, ну это самого, а тут в тыл значится... - мой "гвардеец" растерянно мял в руках шапчонку.

-Да пойми ты, дурья башка, самое дорогое тебе доверил, будущее спасать надо, а без детей и женщин какое будущее? Мужиков и десятка хватит, а без женщин как быть? А без детей? Хорошо, если город удержим, а если нет? Ты представляешь, что будет, если окурки вырвутся на улицы?

-Не дай бог! - Феофан испуганно замотал головой. О жестокостях, творимых мелкими орками, время от времени нападавших на небольшие поселения, уже давно шла мрачная слава.

-Тогда давай исполняй, и чтобы через пять минут никого в городе не осталось, все дома обойди и лично проверь. За каждого ребёнка головой отвечаешь.

Первую атаку мы отбили. На головы наступающих посыпались стрелы, камни, тухлые яйца и даже помои, принесенные к стенам какими-то доброхотами. Существенного урона нападавшим мы не нанесли: несколько десятков пробитых голов, полсотни синяков и столько же воняющих на всю округу доспехов. Стрелы, выпушенные нашими лучниками, по большей части пролетели мимо, а те что попали - отскочили от кованных панцирей.

-Мефодий! - окликнул я стоявшего неподалеку "полководца". - Пробегись по лучникам, передай мой приказ: стрел зря не расходовать, стрелять в упор под стенами, бить в лицо, чтобы наверняка.

-Есть! - громко ответил Мефодий и кинулся исполнять приказание. Ему бы еще только руку к шлему приложить и точь-в-точь мой сержант-срочник.

У нас уже было двое раненых, а что будет через час - страшно подумать. А к штурмующим подтягивались всё новые и новые силы. Останавливаясь на расстоянии, предельном для полета стрел, они, готовясь для решающего штурма, постепенно накапливались. Трубы, гудящие во вражеском стане, заглушали все звуки и действовали на нервы. А денек какой выдался! Теплый, ласковый, и это несмотря на бьющий в спины ветер. Но это и хорошо, этот ветер нам союзник, наши стрелы будут лететь дальше. Пусть дует.

К обеду подход вражеских сил, наконец, закончился. Орда, бессмысленно горланя, выстроилась полукругом и замерла. Но вот в ней началось какое-то движение, и от вражеской толпы отделилась странная процессия: впереди, держа в лапищах древко штандарта, шел здоровенный гоблин, именно гоблин, ну по крайней мере выглядел он именно так, как я представлял себе этих сказочных персонажей.

-Орк, - услужливо подсказал кто-то из стоящих рядом добровольцев. Орк так орк, а по мне, что гоблин, что орк, разницы, считай, никакой.

Итак, в его лапищах развевался странный флаг, дикая смесь американских звезд и мусульманского полумесяца на зеленом фоне. Сбоку от орка двигалась тварь помельче, державшая не такой помпезный, но зато хорошо понятный мне флаг белого цвета. За ними, двигалась, как я понимаю, "официальная делегация парламентёров". Глава делегации, мелкий окурок в золоченых доспехах, на голове которого красовался рогатый шлем, выкованный из золота и украшенный розовыми перьями, торчавшими над макушкой, возлежал на подушках в два слоя наваленных на деревянные носилки, поднятые на плечи четырех крупногабаритных носильщиков. Окруженный со всех сторон разномастной свитой, он, кажется ,чувствовал себя вполне комфортно и уверенно. Носильщики, повинуясь невидимому знаку "властителя", остановились в полусотне шагов от стен, и из рядов свиты выскочил кругленький, страшненький окурок. Обеспокоенно оглядевшись по сторонам, он прочистил горло и начал говорить.

-Ми.. э-э.. пришёл с миром.. э-э.. ми не ест война, отдайте нам.. э-э.. то что итак.. э-э.. наша и мы уйдем на наш гор. - Невольно подумалось, если этот толмач- образец красноречия, то каковы должны быть все остальные?

-Чего он хочет? - на всякий случай уточнил я у стоявшего рядом Мефодия.

-Сам не пойму, темнит. Что тебе, падаль, надобно, отвечай?

-Дайте мну.. э-э.. меч война и ми вас эта, э-э.. не будем резат как баран, - ах вот о чем эта гадина, о волшебном мече, ну уж дудки. Как бы его послать покультурнее, но пообиднее?

-А мож, мужики, и взаправду меч отдадим и вся недолга, что ж нам помирать из-за какого меча, пусть и волшебного. А ежели кто отдавать не захочет, так и его за стены, пусть там и оборонится. - Пока я обдумывал что ответить, какой-то шустрый мужичонка уже нашел выход из положения. Вот ведь, гад, как всё здорово разложил. Любо-дорого.

-Что это ты, паскудник, такое удумал? - Всеволод сгрёб своей лапищей говорившего за шиворот и, оторвав от земли, приподнял над стенами города, - посмотри вокруг, разве их теперь остановишь?! Меч им нужен?! Может и нужен, но на такую армаду меч не поделить, им другая пожива нужна. Слушайте все! Мужики! Все меня знают, кто любит, кто побаивается, но врать отродясь не врал и другим не советую. С других краёв я к вам пришел, что да как и откуда никому не говорил, теперь сказывать буду. Слушайте. Я совсем мальцом был, когда на мою деревеньку напали. Могли мы оборониться, могли, да не захотели, польстились на посулы окурковские в живых оставить. Оружие бросили... Один я чудом спасся, ни женщин, ни детей не пожалели... - Голос говорившего прервался, но через мгновение зазвучал вновь, окрепший, уверенный: - Жизня наша в руках наших, умрем, но не отступим!

Вот это я называю агитация. Народ возбужденно загудел, а мужичонка в руках Всеволода, неимоверно изогнувшись, вывернулся, оказался на ногах, молниеносно вытащил из кармана узкий стилет и, ударив кожевника в бедро, сиганул со стены. Никто не успел даже опомниться, как он растворился в толпе вражьего войска.

-В лазарет, живо!

-Да к чему мне лазарет, рана-то пустяковая, - возразил Всеволод и, неожиданно пошатнувшись, рухнул на заботливо подставленные руки товарищей. Шестеро ополченцев, подхватив раненого, опрометью кинулись в сторону лачуги местного лекаря. Я проследил за ними взглядом и вновь повернулся лицом к противнику. Парламентеры, и без нашего ответа поняв, что миссия провалилась, поспешно смотали удочки, и теперь нам виделись лишь их сверкающие пятки. Глядя на улепетывающих окурков, на стенах сдержанно засмеялись. Я снова бросил взгляд в сторону лазарета, но как не хотелось мне узнать о судьбе раненого, заниматься одним, пусть даже и очень хорошим человеком, сейчас было недосуг. Надо что-то придумать, что-то хитрое, неожиданное, способное, если не разбить, так отпугнуть противника. Что-нибудь...

-Илларион, - пораженный внезапно пришедшей в голову мыслью, я грозно окликнул сжавшегося у стены магистра.

-Всегда готов, Ваше степеничество. - Илларион, дрожа всем телом, вскочил на ноги. Со своим бледно-серым лицом в этот момент он был похож на восковую куклу.

-Есть ли в городе лаборатория?

-???

-Химическая лаборатория есть в городе?

Илларион отрицательно покачал головой, кажется, он не совсем понимал, о чём его спрашивают.

-Хоть кто-нибудь может указать, где найти химические препараты?

-Какие параты? - переспросил у стоявшего на стене парубка все тот же сгорбленный дедок.

-Химические, - парень проорал ему на ухо так, что тот аж вздрогнул.

-Алхимик, что ля? - сунув палец в ухо, снова уточнил дед.

-Не-е-а, - юноша, посчитав ответ исчерпывающим, отвернулся.

-Постой, постой, что за алхимик? - я вцепился обеими руками в плечи растерявшегося деда.

-Да-а-а-а не тря-си ты, та-а-ак душу вытрясешь.

-Дедушка, где алхимик, где живет-то?

-Да почитай пятый десяток как в аду горит синем пламенем, а мож и в раю, кто знат, огонь-то у кострища грят очистительный. -(Вот ведь и этого сожгли! Ну народ, ну народ, единственного научного работника и туда же).

-А дом его где, от дома хоть что-нибудь осталось?

-Дом-то его, вон вишь развалины, - дед ткнул костлявым пальцем куда-то в пространство. - Вот как раз его домина и будет.

Я вгляделся в городские кварталы. С высоты городской стены весь город был как на ладони. Неподалеку от площади высилась обветшалая от времени хоромина. Спрашивать о чем-то ещё не имело смысла. Я либо сам найду то, что мне нужно, либо не подскажет никто.

-Вы, отец Иннокентий, оставайтесь здесь, чтобы дух воинства поднимать, а Вы, отец Клементий, отправляйтесь со мной. - Я спрыгнул вниз и, не дожидаясь засопевшего от моего командного голоса Клементия, поспешил к обители алхимика.


Едва войдя в здание, я увидел то, что искал. Раскинувшаяся на всё внутреннее пространство лаборатория поражала своей огромностью, все стены помещения занимали бесконечные стеллажи и полки. Стоявшее на них великое множество колб, колбочек, пробирочек, скляночек, склянок и бутылок, наполненных разноцветной лабудой, вызывали просто нестерпимое желание похимичить. И как мне было при таком обилии ингредиентов не почувствовать себя великим химиком?

-Знаешь что, мой друг Гораций, что здесь самое главное? - отец Клементий тупо вытаращился на мою "учёность". - Самое главное здесь не перехимичить...

-Чаво?

Ну, всё! Батюшку, кажется, заклинило. То ли это стресс от пережитого, то ли он Шекспира никогда не читал.

-Не чаво, а тащи сюда бутылочки с нижней полочки, да вон тот тазик.

-Аккуратнее! - крикнул я минуту спустя, видя, как наш преподобный сгребает своими лапищами устилающие полку бутылки, норовя припереть все это добро за один раз. В школе он, похоже, не учился. Иначе, знай что содержимое некоторых бутылей, расплескайся оно по штанам, может оставить его и без штанов, и без прочих радостей жизни, ни за что бы не позволил себе подобные вольности.

Всё, бутыли под рукой, тазик на месте, теперь главное не спешить. Легко сказать: не спешить... За воротами города толпа разъярённых разбойников вкупе с окурками, а на защитных стенах лишь два десятка стражников, ополченцев человек полтораста да тощий отец Иннокентий. Не думаю, что им удастся надолго сдержать лесную братию. Святое слово- оно, конечно, вещь великая, но... Короче, чем быстрее я схимичу нечто этакое взрывчатое, тем лучше. Взрывчатку сделать я могу запросто, вот только как определить что здесь что. Каждая бутылка, колба, колбочка, склянка, скляночка аккуратно пронумерована и подписана, но вот что означает такая, к примеру, надпись: "жабья сыть" или того хуже "гадья жжечь"? То-то и оно. Будем экспериментировать... Нет, я, конечно, всегда чувствовал в себе задатки великого алхимика, но смешивать алхимические препараты наугад даже для моего больного разума было чересчур, и удовольствия мне не доставляло.

...На десятой минуте жахнуло... Меня швырнуло прямо в объятья отца Клементия, потолок над тазиком треснул, а ближайший стеллаж угрожающе накренился.

-Бежим! - заорал я, представляя, что случится, когда все это богатство, согласно закону всемирного тяготения, рухнет на пол и, согласно еще какому-то неведомому мне закону, жидкости смешаются в невероятную смесь, до которой, судя по произведенному взрыву, произошедшему от слияния всего двух капель какой-то гремучей жидкости, ой как далеко.

Наученный горьким опытом, на этот раз отец Клементий не заставил себя долго ждать и бросился к выходу не раздумывая, стремительно обошел меня на одном из поворотов и, чуть ли не кубарем скатившись по ступенькам, ведущим вниз, выскочил на улицу первым. Едва мы нырнули в ближайший ров, за спиной ухнуло, здание тяжело осело и стало осыпаться, разваливаясь на отдельные фрагменты. Второй взрыв окончательно развалил стены и снес крышу. Над нашими головами пронеслись сотни разноцветных бутылок и с тихим свистом сгинули за стенами замка. Черт бы побрал этого химика, может и правильно, что сожгли?! Кто знает, похимичь эта зараза еще немного, не разнесло бы в результате очередного безумного опыта половину города? Взрывы продолжались. Боже, клянусь как на Библии, если выживу и вернусь в свой мир, обязательно присоединюсь к какому-нибудь движению, ратующему за закрытие вредных производств в черте города. К зеленым, мать вашу...


Отец Иннокентий с тоской глядел на стоящую перед воротами братию. Весь его запас красноречия иссяк, а разбойники, уже изготовившие из здоровенного дуба таран, подняли его на плечи и теперь отходили чуть назад, чтобы как следует разбежаться. Под прикрытием сотен лучников они двинулись вперед. Со стороны противника стрел не жалели. Вот грянул очередной залп, и множество стрел, просвистев над головами защитников города, шлепнулись на каменную мостовую. Кто-то тихо застонал, выдергивая из плеча зазубренный наконечник, кто-то дико взвизгнул, уворачиваясь (как ему показалось) от летящего прямо в глаз наконечника, кто-то подобрал вражеский "снаряд" и, грязно ругнувшись, отправил обратно. Штурм вступил в новую фазу.

Таран врезался в ворота подобно не вышедшему из пике истребителю. Раздался треск, старое дерево разлетелось на мелкие щепы, а по всему вражескому лагерю, словно неистовый смерч, пронёсся восторженный вопль. "Таранщики", потеряв двоих убитыми и троих затоптанными собственными товарищами, спешили оттащить таран в сторону, дабы освободить проход завывающему в нетерпении воинству.

-Милосердие и покаяние! - возвысив голос, отец Иннокентий в очередной раз приготовился рассказать сказочку о житие в мире и добрососедстве. - Братья мои да наполнятся ваши сердца... Ой, - краснопёрая стрела, взвизгнув, пролетела над самым ухом почтенного священнослужителя, едва не задев его сбившуюся на бок шапочку. Лицо батюшки пошло пятнами: внимать голосу разума и совести штурмующие не захотели, оставалось только одно... Святой отец выпрямился, простер над собой кулаки и принялся извергать проклятия. Что-что, а это у него получалось гораздо лучше, чем призывы возлюбить ближнего своего аки самого себя. А казалось бы, всего-то и разница, что в первом случае Иннокентий поступал согласно учению сына божьего, а во втором слова шли от души, от сердца, а если хотите, то и от самой сущности человеческой.

-...Я призываю на вас молнии и громы небесные, пусть небеса разверзнутся, и дождь огненный вгрызется в плоть вашу аки костры адовы, я призы...

Что еще хотел призвать отец Иннокентий - неизвестно, ибо его слова потонули в грохоте разрывов и в вое летящих над головой бутылок. Тащившие бревно разбойники замерли, вытаращившись на невесть откуда летящие бутыли, засыпавшие разбойное войско острыми осколками и зловонной, прожигающей до костей жидкостью. В двух или трёх местах раздались взрывы. Высокое пламя лизнуло вершину тут же почерневшей сирени. А две бутылки, упавшие на твердую поверхность тарана, разбившись, забрызгали облепивших его разбойников какой-то едкой, вонючей жидкостью. Они дружно взвыли и бросилась в разные стороны, позволив стволу дуба рухнуть, похоронив под собой самых нерасторопных. Тем временем окурки, пока еще не принимавшие участия в битве, сидевшие в стороне и хитро скалившие свои желтые зубы, всем кагалом вскочили на ноги и засуетились, забегав из стороны в сторону в непонимании того, что происходит. Ухнувший прямо посередине войска взрыв похоронил в глубокой воронке и их главаря и всю руководящую верхушку его "великого" воинства. Несколько последовавших вслед за этим взрывов угробили почти всю гвардию и ввергли оставшихся в живых окурков в панику. Закованное в броню войско тут же превратились в насмерть перепуганную бандитскую шайку. Обезумевшие вояки с визгом кинулась к спасительному лесу, на ходу сбрасывая тяжелые доспехи и оставляя на поле боя еще совсем недавно любовно лелеянное оружие.

-Матерь божья! - оседая на каменную кладку, пробормотал отец Иннокентий. - Это же надо такое устроить! И сам-то не чаял, а глянькось, вера-то истинная и помогла, - он покачал головой и задумчиво окинул взором улепетывающие к лесу остатки международной банды.

Голубое небо над полем битвы едва заметно подёрнулось сиреневой зыбью наступающего вечера. Как раз в этот момент на стене города появились я и мой очумело таращившийся по сторонам "лаборант", а на горизонте стало разрастаться новое облако пыли, стремительно приближавшееся к городским стенам. Я вгляделся и мне стало немного не по себе, ибо пыльное облако поднималось от закованных в черную броню всадников, скакавших на таких же черных конях. Пригнувшись к гривам и выставив вперед длинные чёрные копья, они мчались в сторону ворот, а над их головами реяло черное пиратское знамя с черепом и двумя перекрещенными крест-накрест костями. Всадников было немного - сотни полторы, но, глядя на их безупречный строй, на отливающую вороновым крылом броню я понял: ВСЁ - кранты! И потянулся к рукоятям обеих мечей сразу. Кажется, стоящие на стенах ратники тоже это уразумели. Я заметил, как побелели костяшки пальцев у сжимающего древко копья стражника, как закусил до крови губы стоящий поодаль ополченец, как положил руку на плечо брата нахмурившийся Мефодий. Что это конец осознали все, но ни один не бросился бежать, ни один не вскрикнул от страха, ни один не опустил оружие. Глядя на них, мне невольно подумалось: нет, еще не конец, мы еще повоюем! И мне почему-то стало не страшно умереть, умереть в этой битве, сражаясь за раскинувшийся позади город, за чужих, но ставших вдруг такими родными людей. Что ж, мы будем драться! И мы победим! По моей команде лучники подняли луки и приготовились выстрелить.

-Цельтесь в коней, - предупредил я, поднимая вверх правую руку...

Секунды бежали, всадники приближались, я уже приготовился взмахнуть рукой, когда кони наступавших замедлили бег и остановились. Из первого ряда выехал ничем не отличимый от остальных всадник и, отсалютовав мне рукой, медленно приблизился.

-Думал, что не поспею, - донесся до меня странно знакомый голос. Черный всадник приподнял забрало, и под ним показалось улыбающееся лицо графа Дракулы. - Привет, Николай! Скакал, скакал, а вы и без меня управились. Ловко! Не думал я... - граф восхищенно покачал головой.

-А уж я - то как не думал! - мы посмотрели друг другу в глаза и громко расхохотались. Народ, столпившийся на стенах, некоторое время непонимающе смотрел на наше веселье, затем приступ смешинки поразил и его. Вскорости на стенах города стоял оглушительный хохот.

-Заходи, гостем будешь, ворота открыты, - я показал рукой на разбитые врата.

-Спасибо, Николай! Какой из меня гость, мы уж домой. - Увидев на моем лице неподдельное огорчение, добавил: - Неспокойно у нас, а в крепости гарнизон малый, если что - долго не продержатся. Прощай! - развернув коня прокричал Дракула и его войско поскакало в обратный путь.

-До свидания, - подумал я, но кричать не стал, сквозь топот сотен подков до графа было не докричаться.

-Вот и закончилась битва, - протянул подошедший сзади Мефодий.

-Боюсь, что она не последняя, - я устало опустился на выступающий из стены камень. - А "урки" - то нам даже службу сослужили, - добавил я, глядя на поверженные ворота и улыбнулся.

-Не понял, как это? - Мефодий выглядел озадаченным.

-А что тут понимать-то. Это ж, сколько возни было бы: старые ворота снимать, на дрова растаскивать, а тут гляди - одни щепы. Сразу можно новые навешивать.

-Ну, если так, тогда конечно, - задумчиво согласился он, медленно окидывая взглядом поле, заваленное предметами закончившейся "баталии".


В эту ночь никто не ложился спать. Трёхмухинцы праздновали победу. Народ был в меру сыт и не в меру пьян. Такого праздника у них еще не бывало. Фейерверк с разрушением доброй половины города - это нечто. Ликование было всенародным. Ремесленники и подмастерья, магистры и простые дровосеки братались, распивали дешёвое, кислое, черноморское вино и, бродя по городу, пьяно горланили наши имена. В полночь, совсем окосевшая толпа с криками ворвалась в наши опочивальни и, несмотря на протесты, подняв на руки, пронесла по щедро освещенному факелами городу. Я и отец Иннокентий отделались временным отлучением от сна и мелкими потерями в виде оторванных пуговичек, потерянных тапочек и прочее. Отцу Клементию повезло меньше. Пьяная толпа не могла удержать его едва ли не полуторацентнерное тело и то и дело роняла на каменную мостовую. Наконец, нам удалось вырваться и убраться восвояси. Уже практически уснув, я неожиданно вспомнил, что так и не справился о здоровье раненого Всеволода.

-Вот ведь склеротик, - сбросив одеяло, я быстро оделся. Чтобы не быть узнанным, надвинул на лицо чью-то висевшую на гвозде шляпу и поспешил в лазарет. На небе заиграли первые зарницы, хотя до рассвета было еще далеко. В чьем-то курятнике орал петух- полуночник. Откуда-то со стороны площади доносился дружный стук топоров. Игнат, как и обещал, спешил срубить к утру новые ворота.


У порога лечебницы меня встретил слегка подвыпивший Феофан. Лицо его было осунувшееся и усталое.

-Ну? - одним кивком головы спросил я у него и, невольно боясь услышать самое страшное, потряс головой, словно отгоняя этим дурное предчувствие.

-Всеволоду совсем плохо. Нож - то, видать, отравленный был, помрет к утру.

-Что значит помрёт? А лекарь? - что за чушь? Неужели в таком сказочном мире кто-то, кто мне глубоко симпатичен, может вот так запросто взять и умереть? Такого просто не может быть!

-Так ить, не способен он, трав таких не ведает, а что знал - не помогает, - Феофан совсем скис.

-Седлать коней живо, разведдозор на выезд! - решение пришло мгновенно.

-Батюшка воевода, а кого за старшего?

- Никого, я сам поеду.

Уже через десять минут пять конников в готовности стояли у ворот. Мефодий, вызвавшийся сопровождать меня в поездке, держал в поводу изящного скакуна, в нетерпении переступавшего с ноги на ногу. Пока я неуклюже взбирался в жесткое седло, стражники, дежурившие на въезде, совершенно бесшумно отворили новые, только что сработанные ворота, и встав по обе стороны створок вытянулись по струнке. Плотницкая артель стояла тут же, ожидая моего одобрения проделанной работой, я молча поднял вверх большой палец. Мастера, почти всю ночь не покладая рук, трудившиеся над вратами, довольно заулыбались, я махнул им рукой, мол, ступайте по домам, тронул поводья и, провожаемый взглядами совершенно трезвой стражи, выехал за пределы города.

-Куда ж поедем, ваше сиятельство? - поинтересовался ехавший чуть позади "разведчик".

-Знамо куда, к Яге, - ответил за меня уже смекнувший что к чему Мефодий.

-Куда, куда? - переспросил "разведчик", растерянно оглядываясь по сторонам.

-Я ж тебе сказал.

-Да неужто и впрямь к ведьме? - стражник не унимался.

-Тебе же сказано, токмо не к ведьме, а к бабушке Яге - костяной ноге.

Я невольно улыбнулся. Переубеждать их в том, что у Матрены Тихоновны нога не костяная ,я не стал.


Ох, и отбил же я себе задницу! Отродясь на конях не ездил, а тут два с половиной часа скачки, да какой, да ещё не по ровной гаревой дорожке, а по ухабистому лесному тракту. Еле выдержал, а как прискакали, с коня сполз и повалился на землю.

-Что хотите со мной делайте, а обратно я на коне не поеду!

-И не надо! - с готовностью согласилась выскочившая из избушки бабушка Матрена. - Сейчас мы тебе примочечки поставим и через полчаса как новенький станешь.

-Бабушка, не до примочек сейчас! - возразил я, с трудом поднимаясь на ноги. - Прошу, собирайтесь, в город поедем.

-Я? В город? - Яга заметно засмущалась. - Да я в городе отродясь не бывала...- Внезапно она насторожилась. - Случилось чего?

-Много чего случилось, но не о том речь, человек хороший помирает, помощь нужна.

-Так ведь у них, чай, и своих лекарей хватает!

-Лекарей хватает, только лечить некому, хороших лекарей-то и нет. Кто был, в травах да настоях разбирающийся - повывели. Кого на костер свели, а кто и сам убежал. А эти только и могут, что кровь остановить, да если загангренится - руку аль ногу оттяпать. А тут и вовсе ничего поделать не могут, рана-то не простая, то ли ядом напитанная, то ли клинком, на смерть заговоренным, нанесенная.

-Ох ты, ох ты, грехи наши тяжкие! - совсем как обыкновенная российская старушка разохалась Баба-Яга. - Я покудова травки-то в котомочку уложу, ты к теремку сбегай, ковер освободи, гвоздики позолоченные повыдёргивай.

-Бегу, - немного приободренный ,я кинулся выполнять её приказание.

-И ружие свое странное с собой захвати, - донеслось мне вслед, я кивнул и побежал дальше.

Гвозди-то я выдернул, а вот дверь входную прикрыть забыл. Так и пришлось мне, изо всех сил упираясь, ковер за угол удерживать. Таскал он меня из стороны в сторону, пока мои дозорные не подоспели. Впятером мы еле-еле управились. Так и стояли, за ковер держась, покудова Яга из избушки не вышла.

-Горе ты моё луковое! Да неужто он куда без команды улетит? Покружит, покружит да на месте так и останется. Я ж тебе сказывала. А ну-ка все, геть в сторону! - Мы отпрянули, а она сделала пас рукой, и ковер, повинуясь этому жесту, медленно поплыл в её руки.


Удивительные всё же машинки эти ковры-самолеты: не гудят, не воняют керосином, а летят. Причем ровно, без воздушных ям и прочей неприятностей, в виде тряски, например. Но вот ремни безопасности пристегнуть, пожалуй, на всякий случай, стоило бы, а то ветер в лицо такой, что гляди, снесет. Это как на мотоцикле без шлема: скорость под сто, ветер в ушах, пыль в зубах, правда, здесь наверху пыли не было. Мы с Ягой на ковер уселись, а "разведчиков" я назад тем же макаром отправил. Люди бывалые и одни доберутся. Нам теперь лишь бы поспеть, а уж бабушка Матрена своё дело знает. Это она всё вздыхает и сетует, а я - то точно не сомневаюсь что справится, так моё сердце чует.

А летит ковёр, кстати, и впрямь быстро, только взлетели, а уже и снижаться пора. Неторопливо так вниз пикируем. Оба-на, что это внизу? Вспышка - словно факел зажгли. Только факел странный какой-то: вверх взлетел рукоятью вперед и стремительно к нам приближается... ПЗРКа!!!* Обалдеть...

-Бабушка, в сторону, в сторону бери! - заорал я, стараясь перекричать шум ветра. Но она и сама заметила опасность. Никогда такой штукенции не видала, а вот ведь догадалась. Ковёр накренился на бок и в сторону отвернул, а в том месте, где мы должны были быть, ужасно грохнуло, осколки со свистом пронеслись со всех сторон. Я и Яга целы, а коврик как решето, как набок накренённый был, так боком и падает.

-Касатик, помоги! - цепляясь обеими руками за ковер, крикнула Баба-Яга, и я немедленно протянул ей левую руку, - да не мне! Ковер надыть переворотить. Перевались на другую сторону да слово заветное шепни. - Слово заветное я знаю, Яга, когда лететь собрались, научила.

-Уф! - ковер выравнивается, но, не снижая скорости, продолжает пикировать вниз.

-Держись! - кричит бабка Матрена, и передняя часть ковра задирается, едва ли не становясь на дыбы. Скорость падает, и мы начинаем спуск, планируя, словно на парашюте. Удар о землю жесткий, но терпимый.

-Ух, приехали! - Бабушка со вздохами осматривает свой летательный аппарат, смотрит сквозь него на встающее над горизонтом солнышко: как дуршлаг, полная негодность, можно разбирать на нитки. Я тем временем озираюсь по сторонам. В полуверсте позади темный лес, оттуда и прилетела запущенная коварным врагом ракета, впереди Трехмухинск.

-Ну что, касатик, пошли, что ли?! - Яга еще раз вздохнула и, окинув взглядом распластанный на земле ковер, широким шагом зашагала к распахивающимся нам на встречу воротам. Стало быть, признали, ждут.


Четверть часа спустя мы прошли в широкие двери местного лазарета. В нос впиявился сильный запах йода, сивухи и какого-то едкого разнотравья. Взбодрило не хуже чем от нашатыря. В просторном и довольно светлом помещении на широких дощатых топчанах, укрытых толстыми соломенными матрасами, разместилось с десяток раненных, а чуть дальше, у крайнего окна стояла широкая двуспальная кровать, на которой лежал, тихо постанывая, Всеволод Эладович. Его осунувшееся лицо было цвета старой церковной свечи, а неестественно позеленевшие руки мелко подрагивали.

-Вот ведь незадача! - осмотрев раненого, Яга нахмурилась. - А ранка- то и впрямь непростая. Здесь и мои травки не помогут.

-Неужели и сделать ничего нельзя?

-Помереть-то мы ему не дадим, но и на ноги поставить не сумеем. Яд-то не здешний, - Яга задумалась, - страшный яд. Вот зачем твой Хайлула к Горюн-горе хаживал, яд тлетворный доискивался. Нашел, стало быть. Ох, беда. Ежели он энтим ядом пользоваться зачнёт - большому мору быть. А мор горюновский, пожалуй, пострашнее Стылых будет. Как пойдет - не остановишь. И Наполеондор Черный, и Ганцах Жестокий - злодеи из злодеев про него ведали, а ить даже в смерти неизбежной не воспользовались. Видно, всё ж какое - никакое понятие, а было. Нельзя всё живое как есть губить. А энтот, гляди-кось, не убоялся такое проклятие на себя взять. Видно, и впрямь душа его чернее ночи черной! С такой душой даже демон загробный не примет, будет он бесприютный скитаться в безвременье бесконечном, неприкаянный, пороками своими снедаемый.

-А нам-то что делать?

-Что-что, в путь-дорогу собираться. Да ты об нем не печалься! Я пока травками да заговорами хворь-то приглушу. Так и будет он лежать ни жив, ни мертв, покудова мы в Темный край ходить будем. Но ежели к новолунию не поспеем, не возвернемся, - Яга махнула рукой, - то лучше и не возвращаться, на край света бежать плакаться. Только, боюсь, и на краю света спасения не будет.


Яга готовила отвар долго, тщательно подбирая травы и отмеривая щепотки каких-то непонятных порошков, потом понабросала в отвар три куска сброшенной змеиной кожи и, осторожно приподняв голову раненого, влила ему в рот большую чашу своего зелья.

-Вот так. Теперича он в оцепененье закостенелом до нашего возврата и полежит, - громко заявила Тихоновна, глядя, как лицо Всеволода принимает какое-то противоестественно - умиротворённое выражение, кожа становится мёртвенно-бледной, а дыхание исчезает.

-Что ты ему дала, ведьма? - взвился под потолок пристально наблюдавший за ней местный эскулап. - Он умирает!

-Яду, конечно! - ровным голосом ответила Яга, будто и не заметив яростного огня, пылающего в глазах лекаря. - Токмо яд яду рознь. Этот яд к черте смерти подведет да там и остановится, и яду, что у него в крови, по телу струиться не даст.

-Но, не помрет ли он раньше срока-то? - сообразив, что к чему, уже почти спокойно спросил лекарь.

-А сколь ему жить оставалось, напомни мне старой-то, а то я, бестолковая, что-то совсем память потеряла!

-Ну, так до вечера сдюжил бы, - нехотя протянул лекарь, накидывая для верности целый день, хотя еще ночью уверял, что если кожевник переживет зорьку раннюю, то до утренней трапезы не сдюжит уж точно.

-Ить пройдоха! - Яга пригрозила лекарю пальцем. - Знает ведь, что жить ему оставалось минуты считанные, а корячится. Да шут с тобой, нам теперь, почитай, разницы никакой. Будет лежать, покудова мы не возвернемся. Но ты, - она ткнула пальцем в грудь замолчавшего знахаря, - за него головой отвечаешь! Ни еды, ни питься к губам не подносить, слово громкое над ним не молвить, всех прочих больных да раненых в другие хоромины отселить, охрану для порядку надлежащего подле него выставить, не то отдаст душу раньше срока указанного. Если случится страшное - от меня не убежишь, не скроешься, три шкуры спущу, белого света не взлюбишь, а может и на завтрак скушаю.

Вот тебе и на, вроде бабка в лесу диком живёт, а как разрулила?! Быстро, строго, коротко, по-военному. Любо-дорого. Запуганный посулами нашей кудесницы, лекарь, откланявшись, побежал исполнять сказанное, а я с Ягой остался сидеть рядом с раненым.

-Бабушка Матрена, а что, и правда ни питья, ни еды раненому давать не следует или Вы так позабавились?

Яга с улыбкой посмотрела в мою сторону.

-Ишь, спознал хитрость бабкину! Можно всё: можно и еду, и питье разное, только оно ему сейчас без надобности. Лишь покою давать не станут, а ему сейчас покой нужен, больше сил останется, легче и хворь побороть получится... Так что, касатик, пойдем, пора нам, - и Яга, поднявшись с лавочки, первой пошла к выходу.


-Да где же это видано, чтобы священник христианский с Ягой бесовской одну компанию водил? - буйствовал воспротивившийся нашим намерениям отец Иннокентий.

-Брат мой, знать такова судьба наша и таково испытание божеское нам ниспосланное. Вон и славный воин Николай свет Михайлович ей исцеленный был, да и в твоём чудесном спасении толика и её участия есть, - увещевал его аж взопревший от этого дела Клементий.

-Не пойду, и не уговаривайте...

-А если в лоб? -неожиданно рявкнул Перст Судьбоносный, вытаращивши свой одинокий глаз на упиравшегося священника.

-??? - Иннокентий очумело уставился на высунувшийся из ножен меч, но к нашей вящей радости больше спорить не стал.