# Хмара часть 2

Анатолий Гончар

Хмара

часть 2


Провожали нас всем городом. Женщины, коих оказалось поболе, чем думалось, (кое-кто дочерей да жен своих от греха подальше в деревнях близлежащих да в закутках домовых прятал), теперь на люди выбравшись, махали платочками и, нет-нет, да и вытирали украдкой набегающие слезы. Все ж, что ни говори, а простой люд нас полюбил. Прощальных слов не было. Игнат - глава плотницкой артели, назначенный мной временным градоначальником, был как никогда серьёзен. Накануне мы с ним всё обговорили: и устройство жизни будущей и законы, надлежащие издать перво-наперво. Говорили долго, серьезно, мужик он оказался толковый, грамотный и потому, прощаясь, по- простому обнялись и, хлопнув друг друга по плечам, повернулись и направились в разные стороны. Я двинулся за ворота, а он - к ожидавшим его чуть поодаль новым членам местного магистрата. Как говорится, проводы проводами, а дела делами. Коней мы брать не стали, да и какие из нас конники? Отец Иннокентий да отец Клементий только кадилом махать мастера. Яга, окромя метлы, ни на чем верхом, поди, не сидела, а уж какой я наездник и говорить нечего. Так что потопали пёхом. Котомки за спиной, в руках посохи тяжелые. Не у всех конечно, у меня от собак каких отмахнуться есть кое-что и посущественнее, а у Яги - клюка суковатая. У меня за плечами котомка с запрятанным в тряпицы автоматом, а на груди, поверх кожаного костюмчика - разгрузка. Вышли мы из ворот и по узкой тропиночке-дорожке вдоль стен городских через лес вязовый да ясеневый в Темный край, что на севере, отправились.

К утру третьего дня лес кончился. Только изредка то там, то здесь попадались раскорячившиеся и словно бы приплюснутые березки, затем и они исчезли. Каменистая пустошь предстала пред наши светлы очи во всей красе. Куда ни кинь взгляд, всюду только камни да скальные глыбы. Я двигался впереди всех, держа курс строго на север и внимательно поглядывая по сторонам. Местность была хоть и пустынная, безжизненная, но кто знает, что может таиться за ближайшим камнем? Этот полный неожиданностей мир еще был далек от того, что бы раскрыть мне все свои тайны, а тем более подлости.

Мы шли все дальше и дальше. Время клонилось к обеду, по небу плыли небольшие тучки, из которых, нет-нет, да и капали на землю редкие, но тяжелые капли дождя, а пустошь всё не кончалась.

-Сказывают, - уверенно шагавшая рядом Тихоновна окинула взглядом расстилающийся вокруг простор, - когда-то, когда уж - никто и не помнит, на этом месте стоял замок. Такой огромный, что шпили его башен задевали пробегающие мимо облака, а стены были так широки, что три кареты, поставленные рядом, могли ездить по ним наперегонки. Жили в этом замке не то великаны, не то циклопы одноглазые. Долго жили, в лес ходили, охотились, оленей да кабанов стадами выводили. Но то ли надоела им дичина, то ли несподручно за кабанами было гоняться, но стали они всё чаще и чаще на людей нападать да телами убитых питаться. Много людей нашло кончину в их ненасытных утробах. Но видно, не стерпела такого мать - сыра Земля, вздрогнула от ужаса и омерзения да плечом повела. В одночасье рухнул вертеп каменный, погребя под валунами гранитными своих жестоких обитателей. Второй раз земля плечом повела - и рассыпались стены замковые. С тех пор сколь веков, сколь тысячелетий пролетело - неведомо. Время сгладило камни, прахом тленным присыпало, а ведь как была пустошь так пустошью и остается. Ни куста на ней ни растет, ни былиночки, даже зверь лютый и нечисть черная сюда не захаживают. Побаиваются. А по мне так нет места более безопасного.

Ох, мне бы её оптимизм! А камни и вправду больше похожи на огромные, вытесанные рукой блоки, чем на естественные скальные выступы. Я присмотрелся внимательнее. Многие камни с западной стороны были слегка закругленные и гладкие, словно отполированные: то ли ветер, тысячи лет дувший с одной стороны, отполировал их до стеклянного блеска, то ли гигантский огненный смерч дыхнул на них своим огнем. Огненный смерч... А что если... Не может этого быть! Ядерный взрыв? Здесь? Тысячи лет назад? А почему бы и нет? А что, если здесь до сих пор сохранилась губительная радиация? Тогда понятно, почему звери обходят это место стороной. Но уж трава-то должна расти. Хоть какая-нибудь былинка... А если нет? Или трава разная или радиация другая. Мне стало жарко. Первые признаки облучения? Нет, пожалуй, нет. Стоп, стоп, не торопись, может не так всё и страшно...

-Матрена Тихоновна, а вы сами здесь бывали?

-А, милок, сколь разов и не упомню. Почитай, всё детство на пустоши провела, от Стылых да умертвий прятамшись.

После этих слов у меня, признаться, отлегло от сердца. Значит, какая бы здесь "радиация" не была, на человека она не действует. На человека?! А Баба-Яга - человек? Вот, блин, задачка.

-Бабушка Матрена, а чем простой человек от лесных людей отличается?

-Энт как?

-Ну, вот вы, волшебники там, лешие и другие, кто в лесу живет, колдовать да на метлах летать умеете, а городские или деревенские - нет, но это мне понятно, а вот чем ещё?

Яга задумалась.

-Ить, как сказать-то. Ежели волшбу в сравнение не брать, так, почитай и ни чем. Мы ж еще в столетнюю войну одним народом жили. Эт уж потом, когда волшебников иноземных побили, по сторонам-то и разбежались. Царь-то наш больно зол на волшебников был, много они кровушки-то попили. Токма за соринкой бревна не разглядел. Бились-то с колдунами иноземными, а он в собственном царстве-государстве всякое учение чародейское запретил да волшебников -ведунов наших, в шею гнать приказал. Мой батюшка, царство ему поднебесное, сказывал: силы волшебной тогда было предостаточно, что б царя с трона скинуть да другого посадить, но крови людской лить не захотели. Вот и разбрелись кто куда. Кто в лес подался, а кто в других городах осел, что б, значица, средь народа местного затеряться. Всё думали: царь молодой, взматереет - образумится. Взматерел, как же - пятнадцать лет спустя, чёрной ночью пятничной, аккурат под Марфы Ломеевской праздник, вырезали всех волшебников, кто в городах остался, начисто, с детьми и домочадцами. Только самых слабых не тронули. Вот с тех пор по лесам и прозябаемся. Так что, ежели глубжее копнуть, так мы до сих пор, почитай, одним народом будем. И коль у ребеночка струнка к волшбе имеется, то её развивать надобно, а городской ли он житель или в глуши лесной родился - это дело не важнецкое. У моей сестры троюродной, она чуть постарее меня будет, даст Род- познакомишься, долго богатырь один жил. Ребеночек у них и народился. И знаешь што, знатный ведун, то бишь, по-городскому, колдун вышел. Вот и получается, что не такие уж мы с людями и разные. Только те, городские то бишь, все чудное извели, веру иноземную приняли, а свое истинное забыли, забросили. (А вера та что? Не вера, так, одно безверие!) А мы сберегали да в "копилочку" откладывали, вот теперь и ведаем, как взлететь да не споткнуться. Я так про себя думаю: царь Ильдемар 1 и ведунов наших извел, по глупости своей немерянной, с вражьего наущения, с навета злобного. Ну да сделанного не воротишь, а племянничка свого я двугорядь вспоминала. Вот он бы тебе щас помог, с ним бы вы враз заразу пришлую одолели. Да далеко он, в варнакских горах, на дракона людоедского охотится. Ить тоже тварь - повадился в города наши летать да девок красных пожирать десятками, то ли сам по себе лютый такой, то ли по чьему приказанию. Поклон-то я племянничку с голубем послала, токмо кады он еще долетит-то. Чай, не на соседний огород слётать. Так что я на него и не рассчитываю. Тут либо мы сами управимся, либо придется ему наши косточки беленькие хоронить.

Да уж и впрямь весёленькая история получается: воевали, воевали вместе, одним народом жили, а потом бац - разделились, враждовать начали, и уже корней общих не помнят. Все прямо как у нас. Друг с другом ссоримся, чужих народов слушаемся, с бывшими врагами братаемся. Эх, братья славяне, может всё-таки вспомним древнее, тысячелетнее прошлое? То, что еще до Древней Руси зачиналось... Я задумался, Яга так же молча шла рядом. Под ногами была зеленая трава, а впереди виднелись какие-то невысокие заросли. За разговором мы и не заметили, как пугающая своей огромностью Каменистая пустошь осталась далеко позади.


Хайлула был вне себя от злости. Он рвал и метал: мало того, что русскому благополучно удалось избежать расставленных силков, так еще этот маленький, плюгавенький городишко, который - то и городом назвать стыдно, сумел разбить его объединенное войско. Впрочем, сейчас это не имело значения. Засланный в город шпион своё дело сделал. Жаль только, всё произошло при свидетелях и теперь русский отправился в Темный край. Но ничего...

-Повелитель, прикажите, и мы нагоним Вашего врага! - униженно поскуливая, предложил склонившийся пред Хайлулой огромный, мышастого цвета волкодлак, но особой уверенности в его голосе не было.

-Нет, я уже посылал тех двоих из вас, чьи кости давно обглодали вороны, - махнул рукой Хайлула, пытаясь сдержать накопившуюся злость. - Кроме того, заслон ему уже выставлен, а по пятам война жестокая идёт. Но мы будем ждать его возвращения. Мне почему-то кажется, что ему снова удастся избежать гибели. Этот русский скользкий как угорь и хитрый как змея. Я хоть не привык ждать, но я подожду, я подожду, - не в силах больше сдерживать вспыхнувшую ярость, Повелитель тьмы поднял вверх правую руку, туго стянутую у запястья широким выкованным из золота артефактом, и с его ладони в звездное, ночное небо со змеиным шипением сорвалась и растеклась призрачным облаком сине-фиолетовая молния.


-И куда это мы прёмся? - подал голос отмалчивавшийся почти четверо суток меч.

-На Кудыкину гору! - довольно невежливо ответил я, отклоняя в сторону загородившую дорогу ветку. Начинались густые заросли орешника и я, ожидая очередной подлянки, был сейчас вовсе не расположен к светским беседам.

-А это где ж такая, а?

-Нигде, местечко такое поближе к аду.

-Ой, как загадочно! - воскликнул не понявший моего сарказма Блистающий. - А карта у нас имеется?

-Заткнись! - тихо посоветовал я, так как углядел впереди какое-то шевеление. Ветка чуть согнулась и отошла в сторону. И ничего, никого, нигде. Тишина. Странно, мечи вытащены из ножен, руки напряжены, глаза обшаривают пространство в округе. И правду никого, ни следа, ни звука. Показалось? Что-то не верится. Может птица, вспорхнула с ветки и улетела? Кто знает, поживем, увидим. Но что-то мне неспокойно, душа чует подлянку и все тут. Подлянка подлянкой, а впереди большая поляна. Казалось бы, иди да радуйся, ан нет, ну их в баню, эти полянки. Открытое место, оно и в Африке открытое место, посади на краюшке пару лучников и можно сушить весла. На этой полянке и зазимуешь. Я осторожно выглянул, осмотрелся и повел свою команду по замысловатой кривой, огибая открытое пространство с восточной стороны.

-И куда же ты ведешь нас, бестия? - недовольно пробурчал Иннокентий, споткнувшись об очередное корневище, торчавшее из-под земли, - дорога пряма к цели ведущая, а ты чего удумываешь? Это ж надо, завести в дебри непролазные, погибельные.

-Брат мой! - вступился за меня шествующий рядом отец Клементий, - прапорщик Никола, чай, воин. Ему больше нашего ведомо, куда и как идти надо, что бы битв ненужных избежать и врага злейшего посрамить.

-Удивляюсь я тебе. Только слепой не различит свет истины, так в глазах и сияющей. Прямая дорога много крат легче и безопаснее. На полянке-то любой враг как на ладони видится, да и нет там никого. Только в голове темной мерещится, а здесь, в чащобе мрачной, того и гляди, зверь какой в горло вопьётся.

-Дурень ты, хоть и свят человек будешь, - это вставила своё веское слово ковылявшая позади Яга. - Я хоть и баба, да про опаску Колюшкину смекнула. Стрел он летящих с листвы опасается. Вот и ведет нас по лесу, от погибели оберегаючи.

Раздосадованный отец Иннокентий замолчал, а лес в глубине своей, как нарочно, оказался почти непролазным, темным, гибельным. Густые ветви хлестали по глазам, заплетались в ногах. Хочешь - не хочешь, а пришлось забирать чуть левее, к поляне ближе.

-Ступайте тише! - попросил я своих спутников, и для пущей ясности приложив палец к губам, добавил: - держитесь друг от друга подальше. - Вот ведь стереотипы мышления! Я чуть было не сказал: наберите дистанцию. А если бы сказал - пришлось бы еще чего доброго объяснять, что такое есть эта самая дистанция. А так, вовремя сообразив, избавил себя от лишних хлопот. Но на душе и впрямь муторно. Потому, сделав предостережение, дальше я пошёл медленнее, гораздо медленнее и осторожнее.

Из дебрей мы выбрались. Лес вновь стал обычным лесом, а не сплошным переплетением бурелома. Неожиданно впереди вместо окружающего нас ельника замелькали белоствольные березы. Я встал как вкопанный, столь резкий переход мне почему-то не понравился.

-Что, касатик, углядел чаво? - тихо спросила Яга, становясь рядом и напряженно вслушиваясь.

Я пожал плечами.

-Странно: ельник, а потом бац - и берёзы, как будто кто специально высаживал. И рядочки ровные, словно наши посадки сельские. А Вам не кажется это странным?

Вместо ответа Яга сделала шаг вперед и, вытянув шею, принюхалась.

-Батюшки светы, и впрямь непорядок, волшбой тянет. И кто ж так колдовать-то словчился, кто ж этот мастер-то? Если б не ты, я бы и следов не унюхала, тут специально принюхиваться надо.

-Так что делать будем?

-Погоди, погоди, не торопись. Дай чуток подумать, - Яга огляделась по сторонам, увидела поваленную валежину, пройдя к ней, уселась и, подперев подбородок ладонью, задумалась. Думала она долго, качая головой и порою беззвучно шевеля губами. Под конец махнула рукой, словно отбрасывая ненужные мысли и, поманив меня пальцем, шепнула на ухо.

-Как не крути, и так и сяк, одно и тож выходит. Похоже, опять наши старые знакомцы на твоём пути встали. Одно не пойму, откуда столь силы понабрали? Неужели выучиться смогли? Никогда не поверю! Нурингия с детства неспособная была, а Морок он и есть Морок, что ему учиться-то? А вот глянь - кось, магия-то их в сто карат усилилась, такое волшебство сотворили, а и следа не видать. Вот и получается, что без древних святынь, артефактов по- новомодному, никак не обошлось. Стало быть, всё ж добыл их недруг поганый. Недаром он по курганам да по могильникам шастал.

-Ну, так что решим, куда отправимся? -спросил я, в нетерпении топчась на одном месте. - Может, всё же снова в лес поглубже войти и обойти попробовать?

-Не обойдешь, березовая роща как страж на десятки километров тянется, а ежели и обойдешь, где их по новой ждать-то? То-то и оно. Здесь надо разбираться. Сейчас я еще малость покумекаю, а затем волшебить буду. Зрение потаённое Вам открою, сквозь пелену морочную видеть станете. - Замолчав, она еще немного посидела в задумчивости, затем решительно встала и, поманив меня рукой, приглушенно промолвила:

-Святош ты уж сам как-нибудь уговори, а то я опасаюсь, что меня они не послушаются.

Я согласно кивнул головой, нисколько не сомневаясь, что на процедуру второго зрения все согласятся с радостью. Но, как оказалось, не тут-то было, отец Иннокентий, что называется, закусил удила.

-Окстись, раб божий! Разве может человек, сан принявший, богу присягнувший, согласиться на чудеса непотребные? На чудотворство, богу противное? - талдычил он, старательно воротя нос от глядевшей на наши переговоры Бабы-Яги и пожимавшего плечами отца Клементия. Хорошо хоть возмущался наш "праведник" приглушенным шепотом, а то бы беды нам не миновать.

-Оно конечно, и впрямь не совсем по-божески будет, - скроив постную рожу, Клементий обратился к своему собрату по вере, - но коль стало так, то может, это дело дано нам в испытание? Веру нашу проверить и искусу непотребному не поддаться? Примем же на себя колдовство бесовское, веру истинную ,что в сердце, на крепость испытаем.

-Не пойду, не стану, не уговаривайте! - упрямо твердил Иннокентий, но лицо его стало задумчивым.

-Святой отец, батюшка! - сообразив, какую хитрость придумал отец Клементий, я решил ему подыграть. - Никто Вас и не думает долго уговаривать, не хотите - возвращайтесь обратно. Дорогу Вы знаете, припасов мы Вам дадим, а крест мученический да испытание тяжкое отец Клементий и один снесёт.

На физиономии Иннокентия появилось озадаченное выражение.

-Так я что, я ничего, стало быть, коль надобно, но исключительно испытания ради. - Перспектива остаться одному, да ещё и уступить кому-то другому венец мученика нашего святошу не прельщала, он неистово перекрестился и с видом восходящего на Голгофу двинул свои копыта в сторону Бабы-Яги.

Мы выстроились в одну шеренгу напротив подбоченившейся бабки Матрены.

-Смотреть только в мои глаза! - строго настрого приказала она, делая правой рукой первые пасы.

-Нет, я так не соглашался! - вновь запротестовал наш великомученик.

-Цыц, молчать! - Яга пригрозила ему пальцем. - Поздно, я уже волшебить начала, еще слово - и в колоду неподвижную превращу, мне с мертвым деревом работать проще...

Похоже, угроза подействовала, наш горемычный как вытаращил зенки на бабку Матрену, так дальше до самого финиша ни разу и не моргнул.

-Всё, - просто сказала наша кудесница и устало опустилась на всё ту же валежину.

-Как усё? - отец Иннокентий очумело заозирался по сторонам. - Ей богу, ничего не чувствую. А где взор, пронзающий высь? Где взгляд, которому доступна твердь земная и все клады в ней сокрытые?

-Ишь, куда хватил, клады ему подавай! - Яга осуждающе покачала головой. - Для кладов другая волшба требуется. Всяк клады сыскать стремится, но не каждому они открываются. Но тебе лучше не о кладах думать, не о злате закопанном горевать, вы лучше туда гляньте да повнимательнее.

Мы обернулись в ту сторону, куда показывал её вытянутый вперёд перст. Сначала я даже не понял, что изменилось. И лишь потом разглядел, что взамен березовой рощи перед нами виднеется старая вырубка, поросшая редкими невысокими деревьями, а за ними укрывались несколько десятков странных на вид лучников, беззаботно рассевшихся и развалившихся по периметру поляны. Сами они были неказисты, тощеваты и страшноваты на лицо, клыкасты, с длинными, почти ослиными ушами, в зеленых набедренных повязках и онучах на босу ногу. Зато луки даже издалека казались отменными: длинные, тонкие, блестящие, словно лакированные, они, стоило только один раз на них взглянуть, вызывали у смотревшего ощущение невероятной мощи. Я невольно проникся уважением к их счастливым обладателям. Длинные стрелы с зеленым оперением, высовываясь из таких же зеленых колчанов, возвышались высоко над головой лучников. Только как следует разглядев стрелы, я невольно обратил внимание на руки, должные накладывать их на тетиву. Руки странных стрелков были непропорционально толстыми и длинными, едва ли не касавшимися земли. Да такими ручищами только тетиву и натягивать.

-Эльфы, - пояснила Яга, видя с каким интересом мы разглядываем затаившихся противников.

-Эльфы? - переспросил я, немало удивлённый. По моим представлениям эльфы - это красивейшие и милейшие, если уж не добрейшие создания, а тут я видел стадо кровожадных человекообразных орангутангов.

-Конечно эльфы, что тут удивительного. Они завсегда на стороне зла ходили. Сейчас, правда, измельчали, по урочищам стран неведомых поразбрелись, а раньше и по нашим лесам разбойничали. А ведь неспроста они здесь расположились, не спроста.

Конечно неспроста, тут и к бабке ходить не надо, нас ждут. Только кто тут у них за главного? Кто всю эту шушеру сюда направил?

-Уж не Хайлула ли здесь командует? -понизив голос, спросил я у впавшей в задумчивость Бабы-Яги.

-Хайлула, говоришь? - Яга на мгновение вынырнула в реальность. - Нет, не думаю я, что он сам на пути нашем встал, не до того ему сейчас. Он сейчас другими злодействами занят. Тут кто поменьше будет. Ведьмовство и обман чую. Тут наверняка Нурингия и Морок заправляют, только не видно их пока. Затаились где ,что ли? Прибить их в тот раз надо было, да рука не поднялась, на слово поверила, вот теперь и печалься. Да ничего, сдюжим. Только подумать надо как эльфов этих зеленых перебороть. А с Нурингией и Мороком как-нибудь да управимся, и артефакты им не помогут.

-Можно попробовать рискнуть. Только вы уж не теряйтесь. Как только эльфы на меня вытаращатся - вперед поспешайте.

-И чего ты удумал? - спросила подозрительно покосившаяся на меня Баба-Яга.

-Увидите, - раскрывать им свой план я не хотел. Уж больно авантюрно он выглядел, и это только будучи в моих мыслях. А уж если его облечь в слова да разложить по полочкам... Одним словом - безумству храбрых поём мы песни. Один шанс из десяти у меня есть, а порой и этого много. Я не стал дольше раздумывать над изъянами своего плана, а перемазав лицо глиной, воткнул за шиворот пару веток, юркнул в кусты и, опустившись на землю, медленно пополз в сторону вражеского стана. План мой состоял... Впрочем, вы видели современные боевики? Видели. Так вот, иногда плохие герои встают между хорошими и тогда хорошие не могут стрелять, боясь перебить друг друга. А иногда бывает наоборот: хорошие герои оказываются в кольце врагов и плохие, стреляя без разбору, убивают друг друга. Нечто подобное я и собирался проделать. Полз я долго, казалось, целую вечность, от дерева к дереву, от бугорка к бугорку, медленно, очень медленно, как учили, так как никогда не ползал, так как только можно было мечтать, так как в сказке, что бы травинка не шелохнулась, что бы веточка не треснула. И я дополз. Днем, практически без всякой маскировки. Одним словом, чудо свершилось. Я замер, прислушиваясь. Эльфы, развернувшись полукольцом по изгибу поляны, беззаботно болтали. Так, теперь выхватив меч, коротким рывком в пределы полукольца, на счет: раз, два...

-Ох, росским-то духом как шибает! - моим замыслам было не суждено сбыться, со спины вылезла Нурингия Лещеевна собственной персоной. - А, вот он где, мой голубок сизокрылай! То-то я думаю: откель это ветерком росский дух-то тянет? А тут, оказывается, сам Джордж Милославский пожаловал. Ждали тебя, ждали, уж и не чаяли, а глянькось, вот он, туточки. Вот ведь Пантелемон Савелыч обрадуется! Он сегодня как раз не завтракавши. Вставай, вставай, касатик, и на меч свой не косись, не поможет он тебе, рылом не вышел. - Она злобно расхохоталась. - А вот владыке моему как раз подойдет.

Я медленно потянул за рукоять меча.

-Не сметь! - взревела ведьма и до меня донеслось её грязное бормотание. Колдовала она на Джорджа Милославского. Ну и флаг тебе в руки! Я выхватил волшебный меч, и тут Нурингия сделала пас обеими руками в мою сторону. Всю округу заволокло черным дымом, грязное облако прошло мимо меня и обдав запахом горящего волоса, истаяло. Ведьма стояла передо мной во всей красе, руки выставлены вперед, глаза на выкате, опаленные волосы стоят дыбом, на лице обиженно - обалдевшее выражение. И всё это от ног до головы покрыто толстым слоем сажи.

-Ка, ка, как так? Не понимаю, этого не может быть, ты же не ведун.., - ведьма замолчала, а я украдкой огляделся по сторонам. Полукольцо эльфов повернулось в нашу сторону. Они медленно приближались, сжимая круг. Мой план, пусть и по- иному, но начал воплощаться в жизнь. Может, рвануть вперед и изрубить на куски ведьму, пока она находится в шоке? А что это даст? Только героическую гибель от неминуемо выпущенных стрел. Факт. Ведь, двинув к Нурингии, я выйду за пределы эльфийского полукольца, и уже вряд ли смогу возвратиться обратно. Нет, пожалуй, я останусь на месте, даже немного отступлю назад. В моих руках раздалось сладкое позевывание, затем заспанный голос поинтересовался:

-По какому поводу жгут кошку? - этот гад, оказывается, еще и запахи чует. - О, эта очаровательная женщина пользовалась неисправным электрофеном?!

-Электрофеном??? - в моем мозгу щелкнуло. Откуда эта железяка знает про такие вещи?

-Ага! - голос взревевшей ведьмы вывел меня из размышления. - Имя! Ты, - она ткнула в меня дымящимся пальцем, - человечишко, сказал мне ложное имя. Да как ты смел, обмануть приютившую тебя женщину? Да я тебя в порошок, да я тебя в лепешку, в тлен, в... - отброшенная целой серией розово-алых молний, она отлетела в близлежащий кустарник. А из-за деревьев показалась разъяренная бабка Матрена. За ней, едва поспевая и неистово размахивая посохом, вприскочку мчался отец Клементий, другой святой отец осторожно выглядывал из-за большой разлапистой ели. Я усмехнулся и, крутанув мечом над головой, ринулся в гущу врагов.

-Что, опять драться? Ну, уж, дудки! - возмущенно проскрежетал окончательно проснувшийся меч и, вывернувшись из моих рук, юркнул в уютное нутро ножен. Я рванул его вверх, но он будто прилип к их внутренней поверхности.

-Вылазь, враги рядом! - я рванул изо всех сил, и на этот раз вытянул его на пару сантиметров

-Не-е, я не буду, - привычно пронудил Судьбоносный, ни в какую не желая вылезать из своего уютного гнёздышка, - драться с какими-то простолюдинами, - он на мгновение смолк, лупанув глазом в сторону замешкавшегося противника. - Тьфу, даже еще хуже, лесными эльфами. Это меня крайне не достойно. - Он дернулся и с громким лязгом вошёл в свое убежище.

-Ты, кусок дрянного металла, вылезай сейчас же! - В ответ молчание. - А, черт бы тебя побрал! - громко ругнувшись, я ухватил рукоять меча, висевшего с другого бока, старого, ни в какую не затачивавшегося, но испытанного. Подаренный Дракулой булатный меч легко вышел из ножен и, будучи вскинутым вверх, засиял на удивление чистым и ясным светом. Но и эльфы тоже зря времени не теряли. Они вскинули луки, но тут же, опомнившись, аккуратно отложили их в сторону. Мой план неожиданно легко удался, но легче мне от этого не стало. Тощий эльф, неосторожно выступив поперед своих товарищей, оказался в пределах досягаемости. Я взмахнул клинком и замер. Оставалось сделать еще один шаг и ударить. Но я был к этому не готов. Странные чувства боролись в моей душе. Мне не единожды приходилось встречаться с врагом лицом к лицу, разряжая свой автомат в сердце противника, но убивать вот так: размешивая тела в крови, рубя на право и налево живую плоть, такого мне ещё делать не приходилось. Я замешкался. Тем временем три десятка эльфов, обнажив длинные клыки в зверином оскале и плотоядно улыбаясь, двинулись в мою сторону. Кажется, они хотели меня скушать. И в этот момент я увидел, что в них не осталось ничего человеческого. Эльфы стали больше похожи на дикого зверя, чем на человека. Их пасти раскрылись ещё шире, и в моей душе не осталось ни малейшего сожаления. Я быстро шагнул вперёд и ударил. Бордовая кровь хлынула из разрубленной груди эльфа и крупными каплями покатилась вниз по затрепетавшими под ней листьям папоротника. Не останавливаясь, я отпрыгнул в сторону и снова ударил. Тяжело раненная зверюга, взвыв, бросилась наутек. Присев, я принял на клинок третьего, тут же выдернул его и, скользнув вправо, нанес колющий удар в колено четвёртому, сзади навалились сразу двое. Чёрные когти одного скользнули по моим плечам, оставляя длинные светлые полосы на принявшей на себя удар кожанке. Я увернулся от второго урода и, упав на спину, ударил первого из нападавших пятками, затем перекатился и вновь оказался на ногах. Еще одного, вынырнувшего из-за ближайшей берёзы, достал косым продольным ударом. Держась за разрубленный бок, эльф свалился под дерево. Меня окружали. Сделав три коротких взмаха, я прорубился сквозь толпу врагов и, отбежав чуть в сторону, перевел дух. И тут же за это едва не поплатился. Среди озверевшего "лесного народца" нашелся один сообразительный. Он, моментально схватив чей-то лук, нацелил остриё стрелы в мою голову. Меня спасло только то, что эльф слишком спешил и не рассчитал собственной силы. Тетива, жалобно тренькнув, лопнула точно по середине. Он кинулся за другим, валявшимся под ногами "средством дистанционного уничтожения", но не успел. Я, размахивая мечом, уже вертелся в куче его приятелей. Кровь заливала руки, брызгала на лицо, ручьями стекала в траву. Отражая безумные атаки противника, я одним глазом продолжал следить за вторым участком боя, где в не менее ожесточенной схватке сошлись маги.

Бездарная Нурингия, подкрепленная мощью неведомого артефакта, беспрестанно атаковала. Я видел, как её огненные шары, разливая по округе темно-фиолетовое свечение, беспрерывно бьют в раскалившуюся докрасна защитную сферу, созданную бабушкой Матреной. Сфера матово мерцала. Чувствовалось, как с каждым ударом истончаются, истаивают, оплывают её стенки.

"Тихоновне долго не продержаться", - мелькнула в моей голове страшная мысль, и я едва не прозевал удар топором, нанесенный сбоку одним из озверевших приятелей Нурингии. Это был опять всё тот же сообразительный эльф. Он уже успел где-то разжиться тяжелым топориком и вот теперь, весело размахивая им, наседал на меня справа, вместе со своими товарищами пытаясь добыть себе толику свежего мяса. Но всё дело было в том, что самому мясу становиться их ужином как-то не хотелось. Я изловчился и в несколько мгновений срубил сразу троих. Я отпрыгнул в бок и огляделся. Увидел, что противостоящих мне эльфов осталось не больше полутора десятка, я вновь кинулся в атаку. Всё шло неплохо, но вдруг удача от меня отвернулась, а извечная Заподлянка вынырнула на поверхность в виде внезапно запнувшейся о выступающее корневище ноги. Я упал на спину и, крутанувшись через плечо, попробовал откатиться в сторону, но опоздал. Сразу трое уродов, прыгнув на грудь, прижали меня к земле, а четвёртый гад, всем весом навалившись на руку, державшую меч, попытался дотянутся зубами до моей шеи. И это ему бы наверняка удалось, если бы не вовремя подоспевший отец Клементий. Его посох трижды взлетел над головой, и три бездыханных тела тряпичными куклами повалились на землю. Голова четвертого оказалась крепче. Посох треснул и разломился на две части, а осчастливленный святым причастием эльф, визжа, как резаный поросёнок, стремительно подскочив, скрылся за близлежащими кустами. В голове стучали тысячи молоточков, руки предательски подрагивали. Я торопливо вставал на ноги, глядя как отец Клементий вытирает пот и, тяжело дыша, готовился сцепиться с очередным набегающим на меня негодяем.

-Яге помоги! - прокричал я, вместо благодарности за спасение отдавая ему новое приказание. Клементий молча кивнул и, бросив обломок посоха, быстро засеменил в сторону ожесточенно сражающихся бабок. Его густая борода сердито топорщилась, из груди вырывался боевой клич: святой батюшка на ходу снял и быстро перехватил наподобие дубины свой тяжёлый серебряный крест. А я, шалея от кровавой бани, вновь замахал мечом. В какой-то момент все противостоящие мне противники дрогнули, и в благоговейном ужасе глядя в мою сторону и тихо поскуливая, подались назад. Я даже не сразу понял, что причина этого страха вовсе не я, а некто, стоящий за моей спиной. Наконец до меня дошло, я обернулся и обмер. Позади стоял, тихо хихикая, огромный, красно-бордовый демон. Он скалил свои острые клыки, с которых капала кровавая пена, и выпускал из раздувающихся ноздрей коричнево-розовый, смрадный дым. Исчадие ада, словно глотающая яйцо змея, распахивал свою пасть всё шире и шире. Вот она стала как волейбольный обруч, вот - с экран приличного телевизора, вот выросла до размера двери. Демонический хохот пронеся над окрестностями.

Но во мне всё ещё бушевала злоба, я был не в том состоянии, что бы спасовать перед каким-то демоном. Неожиданно для самого себя я опустил меч и, повинуясь какой-то прихоти, подскочив к демону, со всей силы дал ему пинка. Проделав этакое безобразие, я отпрыгнул в сторону и, упав через плечо, перекатился влево, ожидая немедленного ответного хода, но демон неожиданно взвыл и стал стремительно уменьшаться. Через пару мгновений передо мной стоял все тот же Пантелемон Савелыч и, подвывая, с выражением величайшей обиды на морде, держался за отбитую задницу.

-Ах, ты сволочь! - вскочив на ноги, я взмахнул мечом, но Морок вновь оказался проворнее. Я плюнул, видя, как исчезает, уносится ветром скрывшее его серое облако и повернулся лицом к еще оставшемуся за спиной многочисленному противнику. Но рядом никого не было. Эльфы, наконец смекнув, что им тут ничего не обломится, забрав оружие и побросав раненных, уже уносили свои длинные ноги. Я на мгновение задержался, что бы немного оглядеться и не ломить незнамо куда сломя голову.

А бой меж волшебницей и колдуньей постепенно входил в свою решающую стадию. Бабка Матрена в купе с отцом Клементием медленно, но уверенно теснили старую колдунью к крутому обрыву, оставшемуся здесь от старого высохшего русла реки. Сама ведьма, ожесточённо размахивая конечностями, торопясь, творила заклинание за заклинанием и из-под её рук выходили то черные безобразные чудовища, то желтые высохшие скелеты, то зеленые богомолоподобные существа. И те, и другие, и третьи нескончаемой вереницей двигались на медленно наступающих товарищей, на Матрену Тихоновну и Клементия Батьковича, но их это, похоже, совершенно не смущало. Они, казалось бы, без труда разделывались с этими исчадиями тьмы, поставив дело убиения не убиенных на поток. Яга делала легкий пас рукой - и очередное творение злой воли, пошатываясь, брело в сторону святого батюшки, где получив от отца Клементия крестом по куполу, осыпалось прахом. Любо- дорого. Да-а, ведьма и священник, действующие заодно, это я вам скажу- страшная сила! Решив, что там и без меня прекрасно разберутся, я двигался к ним неспешно, ленивой походкой бездельничающего интеллигента. И едва не прозевал момент, когда понявшая, что ей с нами не совладать, Нурингия, сорвав с запястья черный, дымящийся от совершенных заклятий артефакт, с проклятиями швырнула его в нашу сторону, целясь прямо в голову моей спасительницы. Не понимая, что к чему, но по наитию догадавшись, что если черный браслет попадет в цель - произойдет нечто страшное, я распластался в прыжке и, вытянув вперед клинок, подставил его остриё под удар летящего по воздуху артефакта. Раздавшийся вслед за этим грохот, сравнимый с грохотом пушки, едва не разорвал мои барабанные перепонки. Взрывной волной меня швырнуло на спину, проволокло по земле и впечатало в дерево. Голова гудела, в глазах двоилось, во всём теле распространилась противная слабость, а тошнота скользким комком подкатила к горлу.

-Ни фига себе! - присвистнул я, когда, очухавшись и поднявшись на ноги, обнаружил в своей руке только закопчённую рукоять меча с торчавшим из неё маленьким, оплавленным обломком клинка. Мощность взрыва была невероятной. Как при этом никого не убило, было непонятно, но сознавать это было приятно. Жизнь вообще приятная штука. Я поднялся на ноги и вновь неторопливо осмотрел поле боя: отец Клементий, "окрестив" последнего из нападавших, тощеватого, но зубастенького уродца, смачным ударом, заставшим оного обратиться в прах, теперь вязал тонкой веревкой впавшую в прострацию Нурингию. Её глаза, выкатившись из орбит, взирали на мир в полном обалдении. Непонимание произошедшего, творившееся в его черепушке, было столь велико, что граничило с умопомешательством. Я сделал пару шагов вперёд, но мне мал - мала подурнело, и я, приглушённо ругнувшись, был вынужден опуститься на корточки. А Яга, наконец-то покончившая со своей противницей, вздыхая да охая, спешила в мою сторону.

- Колюшка, живой ли, не раненный ли?

-Да живой, живой, так, малость контуженный. Но пройдет, вот поблюю разок и пройдет.

-Да что ж ты такое говоришь, касатик! Сейчас мы тебя живо к жизни-то возвернём! - Яга нагнулась и, сорвав широкий лист какой-то росшей под ногами травы, приложила его прохладную поверхность к моему разгорячённому лбу.

-Сейчас травка-то придорожная всю хворь и вытянет, - ласково поглаживая меня по голове, проговорила она. И действительно, тошнота и слабость сразу пошли на убыль. Через минуту я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим, только в ушах по-прежнему противно звенело. Ведя пленённую Нурингию в поводу, к нам приблизился наш доблестный священник. Остановившись напротив, он довольно улыбнулся и, сняв с головы свою шапочку, поскребыхал всей пятерней вспотевшую лысину.

-Ну, Вы отец Клементий и молоток! - выдал я комплимент и, в свою очередь, улыбнулся. Челюсть преподобного Клементия с тихим скрипом отвалилась вниз. Но спрашивать, что означает сия фраза, он почему-то не решился. Вместо этого задумчиво покачал головой и обратился к сидевшей подле меня Яге.

-Матрена Тихоновна, а с этой-то что делать?

-И сама ума не приложу. Отпускать под слово честное нельзя, сразу к своему повелителю побежит. И с собой брать тоже нельзя.

-Не убивать же её, в самом деле?! - это уже влез в разговор я.

-Так по мне лучше бы и убить. Токмо вот рука у кого поднимется ли? - Яга обвела нас испытующим взглядом. Мы одновременно отрицательно покачали головами. - То-то и оно.

В пылу схватки я ещё был готов колоть, рубить, убивать, заливаясь своей и чужой кровью, но вот так, без надобности - нет уж, увольте. И если вы думаете, что убить человека, даже врага и негодяя, так уж и легко, то вы жестоко ошибаетесь. К тому же и к противнику нужно иногда испытывать сострадание, иначе вы уже и не человек вовсе.

-Ладно, что делать с этой стервозой- мы позже придумаем, после того, как в ручье обмоемся и чём природа послала перекусим. Меня сейчас другое интересует. Как же так получилось, что мы живы-то остались?! Я ж артефакт-то тот, поди, сразу спознала. Древний он, и сила в нём могучая сокрыта, злая, но великая, сам Наполеондор его на руке нашивал...

-Имя! - встряла в рассуждения бабки Матрены плененная нами ведьма. - Этот идиёт вымышленным именем прозвался, тем самым от моего заклятья прикрыться сумел.

-Ха- ха- ха, - скрипуче рассмеялась моя целительница, - колдовство обратного действия! Да как же ты догадался - то?

-Да я, как-то не задумываясь, машинально ляпнул, - с улыбкой ответил я, с трудом сообразив, о чем идет речь.

-Правильно. - Яга удовлетворённо кивнула головой. - В нашем мире имя хранить в тайне надо, а то ненароком в беду попадешь. - Она замолчала, а мне стало любопытно.

-Матрена Тихоновна, а как это- колдовство обратного действия?

-Всё просто, касатик, тут ничего хитрого и нет. Стало быть, она колдонула, а, бац, не на того, того и в природе нет, колдовство обратно и возвернулось, по артефакту, силу его ослабив, ударило да саму горе- чародейку ненароком вдоль спины погладило, ишь какая чернявая. - Яга усмехнулась. - Она после этого, почитай, и на треть силой артефакта овладеть не сумела. Мы даже и взопреть как следует не взопрели, как всё кончилось. Но ить всё одно не сидеть бы нам тут, не разговаривать, если бы ты не подоспел. Эта карга старая заклятие разрушения на артефакт наложила да в нас бросила. Если бы не ты...Но всё равно непонятно, почему же нас сила-то запретная не погубила? - Тихоновна задумчиво обратила свой взор к горизонту. - Я вот что кумекаю,- медленно произнесла она, - дай-ка, Коля, мне свой меч-то. Говоришь, Дракула подарил? Под лавкой валялся? Сейчас посмотрим, какие такие железяки у графа по углам пылятся. - Она протянула руку, и я вложил в её чуть подрагивающие пальцы рукоять оплавленного меча. - Ну-кась, ну-кась, ого! Да мечик-то твойный не простой, заговорённый мечик-то. В него, чай, тоже кой-какая сила вложена была. Ай да Дракула! Ай да кровосос! Чуял, видно, что меч-то тебе пригодится, а вот раскрываться не стал. Увидишь "злодея", - она хитро мне подмигнула, уж Яга-то, похоже, хорошо знала самую страшную тайну местного "вампира", - поклон от меня передай. В долгу я у него, да и отец Клементий наверняка поклониться не откажется.

При этих словах священник быстро огляделся по сторонам, нет ли поблизости отца Иннокентия, и только тогда согласно закивал головой.

-Подождите, а где ж второй-то батюшка? - неожиданно всполошилась Яга, - чай, нароком не зашибли? А мож в полон увели, вон их сколь отседова поразбежалось.

От такого страшного предположения я едва не вдарился в истерический хохот.

-Что лыбишься, что лыбишься, - Яга беззлобно погрозила мне кулаком, - коль знаешь чаво, так скажи, не томи душу.

Я улыбнулся еще шире.

-Вот ведь бестолковый! Скажи, не мучь, говорю, душу-то, я за вас, обормотов, за всех переживаю.

-Да вон он из кустов выглядывает.

-А ведь и впрямь, и чего эт он туда забрался-то?

-Наверное, потерял любимую пуговицу, вот и ищет теперь.

-Так что ж он, поганец, и в бою не был? - всплеснула руками Баба-Яга. - Вот я ему устрою! Он ясчё пожалеет, што на свет уродился! Сам следующий раз в бой запросится!

-Не стоит, бабушка Марена! От него толку всё одно никакого не будет, только под ногами путаться.

-И то правда! - Яга согласно кивнула головой, а затем тихо, как-то даже мечтательно произнесла: - Видать, и впрямь блаженный.

Я спорить и выдвигать свою версию характера отца Иннокентия не стал. А по мне, так лодырь он и бестия, каких свет не видывал. Из любого дела выкрутится да еще с немалой выгодой. Ему бы собственное дело открыть и в ларьке торговать, а не по монастырям шляться.

-Брат мой, мы ждем тебя! - громко позвал отец Клементий, обтирая травой малость запачканный крест.

Откликнувшийся на зов Иннокентий вылез из кустов и засеменил в нашу сторону, на ходу растирая руками заспанную морду.

-Да он, гад, дрых! - Яга потянулась рукой к валявшейся на земле палке, но на полпути передумала, и в сердцах махнув рукой, поспешила к журчавшему невдалеке ручейку.

-Отец Иннокентий! А не подскажете ли, чем Вы всё это время занимались? - ехидно поинтересовался я, пытаясь пристроить огрызок меча в ножны.

-Как чем? Как чем? - возмутился поборник христианской справедливости, - я молился за вас. До изнеможения молился!

-Ага, а потом устал и с устатку захрапел.

-Нет, это возмутительно! Брат мой, хоть Вы-то ему скажите! Лишь заступничество бога нашего да покровительство матери божьей принесло нам победу и посрамление противника!

-Ага, понял, не дурак, стало быть только вашими молитвами и живы! Так что ж, раз так, то впредь мы в бой и вступать не станем, отца Иннокентия со святым словом поперед себя поставим - и порядок!

От этих слов отец Иннокентий растерянно зашлёпал губами и, поняв, что малость переборщил, пошёл на попятную.

-Не токмо молитвами, не токмо! И оружие ваше и смелость наипервейшая тоже своё дело сделали, так что и ваша заслуга в сим посрамлении супостата очевидная есть.

Вот это слог! Я бы так не смог, наверное. Вот ведь тоже человек, его едва ли не в трусости обвиняют, а с него как с гуся вода! Да бог с ним! Хоть не убежал никуда, искать не пришлось, и то хорошо.

-А водичка какая, свежая, чистая! - прервала мои рассуждения вернувшаяся Баба-Яга. Её волосы были влажными, а морщинистое лицо покрыто мелкими блестящими каплями. - Бегите, сполоснитесь малость. Вон за теми кусточками, - она показала рукой в направлении зарослей боярышника, - аккурат заводь поглубже имеется, сами как след скупайтесь, а одёжку вашу я волшбой поочищаю. А опосля можно будет и перекусить малость. Чай, после баталии эвон как аппетит разыгрался, прям кабана бы сейчас одна и съела или повкуснее кого! - облизнувшись в сторону вздрогнувшего под её взглядом Иннокентия, Яга незаметно подмигнула отцу Клементию. Тот хмыкнул, и спрятав усмешку в густой бороде, неторопливо направился в сторону речного омуточка. Следом за ним двинулся и я, вышагивая так же неторопливо и степенно. Идти иначе мне не давал мой, всё еще окончательно не оправившийся от контузии, вестибулярный аппарат.

Плюхнуть разгоряченное, усталое тело в теплую, нет, даже скорее в слегка прохладную воду, и на мгновение зависнув, ощутить себя в блаженной невесомости, что может быть лучше в жаркий летний день после утомительной битвы?

Распластавшись на воде, я опустил голову и задержал дыхание. Полная неподвижность, мышцы расслабленны, покой и отдых... Я почувствовал, как потоки неведомой энергии наполняют мои мышцы. Я сделал гребок руками и вынырнул, отец Клементий шумно плескался на другой стороне заводи, а на ветке боярышника чистил свои перышки обыкновенный деревенский воробей, совершенно не обращая внимания на плескавшихся внизу людей. Омут был мелкий, вода в самом глубоком месте едва доходила мне до плеч. Если по совести, то его и омутком-то назвать было нельзя, разве что омутёночком. Мы купались не торопясь, наподобие этого воробья, впервые за последние недели забыв о таящихся повсюду опасностях. Отец Клементий, лежа на спине, блаженно закрыв глаза и покачиваясь на волнах, насвистывал какую-то озорную мелодию, причём явно не церковного происхождения. Я же, вылезши на берег, позволил себе, прежде чем одеться, немного позагорать на растущей на берегу травке. Потом еще раз ополоснулся, и только тогда принялся одеваться, даже не удивившись тому, что одежда моя вновь выглядела как новая. А вот отец Клементий, обнаруживший на берегу вместо своей, местами уже протершейся и повыцветшей на солнце сутаны, её же, но будто только что вышедшую из рук портного, качал головой и цокал языком от восхищения. Надо признать, на этот раз Матрена Тихоновна, видно по достоинству оценив его деяния на военном поприще, на волшбу не поскупилась.

Пока мы плескались и отмывались от пыли, крови и пота, Яга, пару раз щелкнув зубами на окончательно растерявшегося Иннокентия, отправила его за нашими оставшимися в ельнике котомками. А сама, выбрав местечко поуютнее, расположилась в легкой тени невесть откуда оказавшегося здесь клена, развела небольшой костерок и начала готовить. К нашему возвращению вода в котле уже закипала. До сих пор не приложу ума, откуда наша кудесница брала столько разнообразной снеди. Видит бог, я ни разу не видел, как она что-нибудь вынимает из своей котомки, а наш "стол" всегда ломился от кушаний: свежий хлеб и румяные булочки, огурчики и помидорчики, лучок и петрушка, яблочки и груши, в котле мясная каша или наваристые, с огромным кусом мяса, щи. Вот и сейчас вода в котле кипела, а разварившееся кабанье мясо, варенное с чудными специями, источало удивительный аромат. Теперь оставалось только еще немного дойти брошенной туда крупе и всё, кушать подано! А сама Яга суетилась у тщательно расправленной скатерти, расставляя на ней нехитрую столовую утварь: четыре плошки, четыре ложки и четыре большие металлические кружки. Я, стоя поодаль и исходя слюной,в эти приготовления не вмешивался. Клементий бродил по окрестностям, а отец Иннокентий возлежал чуть в сторонке на травке и, воровато поглядывая на бабку Матрену, запихивал в рот какой-то "свистнутый" со стола пирожок. Кроме пирожков на скатерти лежал подрумяненный каравай хлеба и большущая гроздь синего винограда. Этот виноград, не в пример нашему, такому же синему, растущему на достославной Тамбовщине, был на удивление сладок. Из прочей снеди на импровизированном столе были: шмат сала, большая коляска копченой колбасы и четыре небольших луковицы. Пленницу нашу решили пока не кормить, единогласно решив, что ежели малость поголодает то, глядишь, и покладистее станет.

Славно перекусив, я встал и хотел было уже собирать вещи, чтобы отправиться дальше, когда Яга, подойдя сбоку, осторожно положила руку на моё плечо.

-Потолковать бы надо, касатик! - произнесла она приглушённо, кивнув в сторону всё еще перекусывающих священников, добавила, - с глаза на глаз. - И показала рукой в сторону журчащего неподалеку маленького речного водопада.


-Ведьма Нурингия говорит: Хайлула на юг зачем-то подался, а им нас задержать наказал. На артефакты не поскупился, только Нурингия второй артефакт не взяла, на один понадеялась. И ведь права была. Не совладали бы мы с ним, если бы удача твоя не выручила. Где второй артефакт лежит, ведьма мне поведала, но только опасаюсь я, достать его трудненько будет. Да нам он и без надобности, нам свои святыни применить пора настаёт. Этот твой Хайлула, не спроста на юге рыщет. Что ж ему там понадобилось? Мож, оружие какое, али еще чего? А может, союзников каких подыскивает? А какие на юге союзники? Там, почитай, весь народ хилый да безграмотный, в дикарстве каменном живет- выживает. С таких союзников смех один. Нет, он что-то другое выискивает... - Яга замолчала и, опустив глаза, надолго задумалась. Внезапно она распахнула веки и, устремив взор вдаль, повернула голову в сторону уходящего солнышка, затем повертелась из стороны в сторону, словно магнитная стрелка компаса. Наконец её невидящий взгляд уперся в далекую точку, находящуюся где-то на юге. Так она и застыла, вперив взгляд в горизонт и беззвучно шевеля губами, затем её лицо изменило свой цвет, становясь пепельно-серым, и до меня донеслось еле слышимое, - так что ж всё- таки ему там понадобилось-то? Слова прозвучали вопросом, но мне почему-то показалось, что ответ она уже знает, но и сама боится в это поверить. Я не стал приставать с расспросами. Всему своё время. И, оставив Ягу в задумчивости стоять подле шумящего водопада, вернулся к импровизированному столу. Подойдя к нему, я, стремительно нагнувшись, одним резким движением выхватил последний румянистый пирожок из-под носа уже протянувшего руку отца Иннокентия и, сев в раскоряку, принялся уминать похрустывающую вкусность, озорно поглядывая на ошалевшего от такой наглости святошу.

Вскоре появилась и Баба-Яга. Немного посовещавшись, мы решили далеко не ходить и, углядев подходящую возвышенность, огороженную с одной стороны высоким обрывом, с другой переплетающимися между собой ветками густого крыжовника, разместились на её вершине. Вечерело. Мы расстелили на земле прихваченные с собой дерюги и приготовились заночевать. Но едва успели прилечь, как Яга огорошила нас неприятной новостью.

-Придется вам дальше одним идти, а мне другим делом заняться нужда приключилась. Да и ведьму эту куда - никуда пристроить надобно. Не бросать же её в лесу связанной, упырям да кабанам диким на съедение. Но вы не тревожьтесь так, скоро места чистые пойдут, обжитые, нечестью не замутнённые. Утречком до солнышка поднимитесь, аккурат к завтраку в долину знатную попадете. Сто один курган прозывается, это, значитца, по древним могильникам, что там расположены. А уж там и дорога торная пойдет, каменюками уложенная. По ней идите, никуда не сворачивая, она вас к стольному граду и выведет. Как в город заглянете, так сразу на ночлег к Матвею идите. Двор постоялый у него с вывеской. Хозяину от меня скажетесь. Он мой давний знакомец, и напоит и накормит за спасибочки. На дворе том постоялом меня и ожидайте, ежели сама не появлюсь, так котёночка подошлю, а уж ежели чрез седмицу и котеночек не сыщется, тогда, значит, к Матвею на поклон подойдите. Может, он что присоветует, а нет - так самим справляться придется, что да как. Карту какую - никакую я вам дам, не заплутаете. Только вот добыть нужное сумеете ли? Зря загадывать не будем, это уж как пряжа сложится.

Яга ушла в ночь без слез и излишних прощаний. Вот ведь как судьба повернулась, если вдуматься, то кто она мне? Никто, а на душе кошки скребут. Словно родная бабушка ожила, а теперь вдруг в ночи растворилась.


Встали мы ни свет, ни заря, как Яга и советовала. Отец Иннокентий, пригревшийся под боком своего коллеги, никак не желал просыпаться. Пришлось ему воды студеной за шиворот плеснуть. Вскочил как ужаленный. До сих пор на меня волком смотрит, обижается. А чего обижаться, я честно предупреждал: не поднимется - окачу водой. Да и воды-то было всего ничего- с кружечку... литровую. Но ему только на пользу. Ишь, как вышагивает, как на параде: шаг широкий, нога ровная, только ряса на тощей фигуре флагом трепещется. Тощий- то тощий, а пожрать будь здоров. Может ему семечек тыквенных дать пожевать, глистиков повывести? А солнышко-то уже как припекает, сквозь листву жарит, градусов тридцать, не меньше. Пить хочется. Только и сам не пью и другим не даю. Отец Иннокентий всё к бурдюку пристроиться намеревается. Но у меня пристроишься, как же! Потерпит, кто знает, когда еще ручей на пути появится. На карте Матрениной ручьи хоть и помечены, но карта старая, лет триста ей, не меньше, мало ли что за такой срок изменилось. Здесь страна чудная, неизученная, волшебством всяким пропитанная, за один день такое случиться может, что у нас за век не сделается. А лес дальше пошел светлый, чистый и впрямь березовый, с изредка встречающимися соснами. И травка под ногами мягкая, зелёненькая, густая, но невысокая - по щиколотку, словно ковер ворсистый. Воздух свежий, голову ароматом дурманящий. И что самое интересное: на весь лес ни одного комарика. Вот уж где пикники устраивать .Так и тянет прилечь, полежать самую малость. Дорога, по которой мы шли, совсем на нет сошла. Пришлось компас свой доставать. Пока я по городам да крепостям бегал, он у Яги оставался. Она его как украшение на стену повесила, да и забыла. Уж когда уходить стали, вспомнила, котика за ним посылала. Эх, погодка славная! В такую погодку да на речку, на песочке лежать, загорать неторопливо, а не переться черт знает куда, черт знает за чем. Яга ведь так мне о нашей цели и не поведала. Сначала на потом откладывала, а потом-то и вовсе забыла. Так я до сих пор и не знаю, чем мы Эладовича лечить собираемся. Придём в город - обязательно об этом у Матвея спросим, может что знает. А с другой стороны, может и не стоит постороннего мужика в свои дела посвящать? Хоть и говорила Яга, что он её знакомец, а всё одно, после всего виденного, прямо так с разбегу моя душа кому ни попадя доверять не торопится. Вот, блин, опять впереди у кустика малинового ветка качнулась. Ага, и сучок хрустнул! Но кустик небольшой, много народу не спрячется. Сейчас посмотрим, кто там в игры с нами играется. Я шестом остановил идущих следом за мной священников и, положив руку на рукоять волшебного меча, решительно направился к вздрогнувшему при моём приближении ягоднику.

Куст еще раз вздрогнул и, осыпая с веток красные ягоды, передо мной как чёрт из табакерки выскочил маленький мужичонка. Он широко улыбнулся, открыв рот с остатками зубов и, отвесив церемонный поклон, приторно- слащавым голоском произнес.

-О, достопочтенные господа! Разрешите представиться: Велень Судьбоносный, праведный. Чистой воды чародей и проводник судеб, племянник его величества Рока. Велень Судьбоносный- не Судьба, конечно, но всё же и от меня тоже кое-что в этом мире зависит. Могу сделать так, что ваш конь (у нас и коня-то никакого нет), сломает ногу и придётся идти пешком. Судьбу это, быть может, и не изменит, но представьте себе, насколько тяжелее станет ваш путь к цели.

Эвон как загнул. И что их всех на судьбоносность попёрло? Этот уже второй на мою голову, мне что, меча было мало? Да и праведников мне уже за глаза, вон аж двое позади топают.

-А вы, господа, кто будете? - Велень широко улыбнулся, обнажив ряд желтых гнилых зубов.

-Странники, ищущие свет истины на просторах тьмы, - смиренно склонив голову, в свою очередь, ответствовал я, не спеша раскрываться перед столь странным "чародеем".

-Господа странники, вы обязательно должны взять меня с собой, заботясь о моём ночлеге и пропитании!

-Мы бедные, очень бедные странники, и сами себе едва находим, чем перекусить. Всё больше молитвами да дуновением ветра питаемся, где уж нам озаботиться нуждами почтенного повелителя судеб! - Ох, и раздражал меня этот мелкий "шарлатанишка"! Но урок этого мира я усвоил: не стоит никого недооценивать, ведь стоящий перед тобой может и на самом деле оказаться рассерженным волшебником или злым демоном (если честно, так по мне разница небольшая). Нет, этот Велень мне совсем не нравился! И хотя опасности от него я не почувствовал, моя правая рука так и застыла на рукояти меча.

-Нет, вы не поняли. Отказ я не приемлю! Вы просто обязаны взять меня с собой, иначе веление судеб изменится и ваши пути могут безвременно прерваться. Если уж я ниспослан вам небесами, то вы не можете вот так запросто взять и отвергнуть предначертанное! Отныне вы обязаны заботиться обо мне, более чем о животе своем, ибо иначе будет вам горе. Но я и не требую многого: трижды в день пищу простую скоромную, вина толику ясноградского, выдержанного, да спокойного сна в тиши да тёплости. А за энто будет вам счастие и радости премногие!

-Мужик, отвали! - эту песенку я уже где-то слышал. Копившееся во мне раздражение вырвалось наружу. Но тот, словно и не расслышав моих слов, продолжал увещевать меня и моих спутников, настойчиво предлагая взять его с собой, взамен обещая свою магическую защиту и небесное покровительство. А в противном случае - кары небесные, ниспосланные неведомым недоброжелателем. Всё это он проделывал с настойчивостью и бесцеремонностью цыганок, навязывающих свой затрапезный товар.

-Я Велень, я Велень, Велень я!- вновь и вновь выкрикивал он своим пронзительным противным голосом.

-А нам какое дело? - зло одернул его я, намереваясь продолжить свой путь.

- Я посланец Всевидящего, сама судьба, снизошедшая до простых смертных! - словно не замечая моей враждебности, уверенно продолжал твердить этот странный мужичонка. Человек, воспитанный на православных традициях, наверное, мог бы поверить в то, что посланец Всевышнего может выглядеть таким замухрышкой. Но я, проведший детство и юность в благословенном советском обществе, отметал подобное напрочь. Похоже, такого же мнения придерживались и мои спутники. Ибо отец Иннокентий в данный момент усиленно крестил скакавшего под ногами юродивого, а отец Клементий, которому вчерашняя потасовка очень даже понравилась, старательно пытался достать ушлого малого своим серебреным крестом. По-видимому ,для того, что бы проверить на истинную веру его голову. Но не тут- то было! Мужичонка, не смотря на весь свой неказистый вид, был достаточно вертлявым, чтобы не допустить этого безобразия. Я не знал что делать. Поведение святых отцов мне не нравилось, и чтобы хоть как-то сгладить неловкость, создаваемую их действиями, я решил отвесить мужичку, назвавшемуся Веленем, комплимент. Внимательно оглядев его с ног до головы, я не нашёл ничего лучшего, чем выдать ставшую уже классической фразу:

-Какие у вас великолепные зубы! Вы их, наверное, чистите пастой "Колгейт?"

Мужичок как-то сразу сник и, запутавшись в собственных ногах, едва не повалился на дорогу. С этим шарлатаном всё стало ясно. Трудно себе представить исправителя судеб, падающего на землю от упоминания парочки незнакомых слов. Я решил его добить коронной фразой моего телевизора:

-О, это, наверное, "Дирол" с ксилитом позволяет Вам всегда чувствовать во рту свежесть раннего утра! - Тут я не грешил против истины. У этого чудика в пасти, воистину, должна была быть свежесть раннего утра. Особенно если иметь в виду то утро, когда вы на ночь хорошенько выпили. Я замолчал, посчитав сказанное достаточным, а наш новоявленный "маг", услышав еще парочку незнакомых слов, застыл, словно изваяние, с тоской в глазах переваривая услышанное. И отцу Клементию тут же удалось задуманное. Я услышал смачный удар и радостный крик самого святого отца.

-Эхма!

-Дурдом! - подумал я, окинув взглядом оседающего в пыль дороги "чародея". Затем сам, не понимая почему, добил его парой цветистых выражений, вслед за этим сменил гнев на милость и, уже поворачивая за высившийся перед нами небольшой древний курган, заросший плотными рядами лиственных деревьев, крикнул:

-Эй ты, Велень! - тот с трудом приподнял голову. - Если хочешь, что бы тебя брали с собой, действуй решительнее и не забывай чистить зубы пастой "Колгейт" или, в крайнем случае, жуй "Дирол" с ксилитом! И тогда будет тебе счастие!

Уже почти повернув, я увидел, как мужичонка радостно закивал головой. Он был нам, кажется, почти благодарен...


Час спустя в том же месте к кустам малинника выехал рыцарь "без страха и упрека". Закованная в железо, низко склоненная голова рыцаря моталась из стороны в сторону. Полуприкрыв глаза, он почти не замечал куда едет. Его конь со спутанной гривой и впалыми боками неспешно трусил по дороге, выбивая копытами незамысловатую мелодию. Грустные мысли не покидали его бедную головушку. Невидящий взор иногда метался по сторонам, ни на чем конкретно не останавливаясь, затем голова опускалась вновь, предоставляя взору лишь мелькающую под ногами зелень травы. Его терзало жуткое похмелье, случившееся с ним после бутылки выпитого с вечера чудного (как его уверяли продавцы) рома, на самом деле оказавшегося обыкновенной сивухой. Но рыцарь был слишком горд, чтобы признаться, что его просто-напросто надули. И со смирением стоика выжрав бутыль до самого дна, закусил всё это алкогольное безобразие соленым огурцом и целой (невероятно) ,оставшейся с обеда картофелиной. Ночь прошла великолепно, быстро и без сновидений. Зато утро... Впрочем, об этом не будем. Как проходит утро после обильного возлияния, некоторые и сами знают. Одним словом, рыцарь был не в себе. Поэтому и не заметил, как из тех же малиновых кустов, слегка пошатываясь, выбрался всё тот же маленький мужичок, с нагловатой мордой и цыганскими привычками.

- Я Велень Судьбоносный, праведный, проводник Судьбы! - пропищал он тихо, видимо, еще не оправившись от потрясения, вызванного встречей со мной и моими спутниками.

-Велень? - лениво отозвался рыцарь. Похоже, не совсем соображая, о чём идет речь.

-Да, Велень, племянник его величества Рока. Не сама судьба, конечно, но всё же и от меня в этом мире тоже кое-что да зависит! - занудил он свою привычную песенку.

-Ох! - простонал бедный рыцарь, силясь поднять голову и увидеть того, кто так настойчиво представляется. Когда, наконец, ему это удалось (в смысле голову приподнять), оказалось, что узкая глазная щель находится почему-то сбоку, а перед глазами только чернота сплошной стали. Приглушенно ругнувшись, рыцарь поднял непослушные руки и, ухватившись за забрало, попытался вернуть шлем на прежнее место, но железные рукавицы лишь скользнули по гладкой поверхности и обессилено упали вниз. Железная "кастрюля" сидела мертво. Так и не сумев справиться с возникшим неудобством, рыцарь, хотя и не видел говорившего, всё же, что бы не прослыть невежей, счел за лучшее отрекомендоваться:

- Ры, ры и-ик царь, медной головы, достойный потомок Вель-спиль, чёрт - биль, Вель-сти-бюргера, Радскнехт.., ой мамочка, моя голова, Георг Ротшильд... Убью, попадись вы мне только, - поминая вчерашних лоточников, совсем не кстати вставил бедный рыцарь, - де Смоктуновский, ох, тот, чей девиз "Мужество, честь и добродетель", поубиваю нафик, приветствует тебя, о славный отпрыск племянника!

-О, достойный и великий потомок спившегося черта Бюргера, сын почтенной мамочки, Георг, с радостью убивший Ротшильда и Смоктуновского и давший клятву: "Попадись на пути, тот, чей девиз "Мужество, честь и добродетель", поубивать этого нафика, - вновь обратился к рыцарю мелкий пройдоха, безбожно перевирая сказанное. Видимо, соображулка у дорожного проходимца после "крещения", произведенного отцом Клементием, отказала напрочь, и все заикания и запинки рыцаря он интерпретировал по -своему. А может быть, наоборот, его мозги слишком хорошо заработали, и этот противный малый, что бы хоть как-то компенсировать себе недавнее унижение, перевирал всё нарочно. Но рыцарь был слишком озабочен головной болью, пронзающей его тело от каждого новой кочки, попадающейся под копытом его медленно плетущегося коня, что бы протестовать против подобного обращения со своим именем.

- Прошу тебя, - видя что его самовозвеличивание уже второй раз не имеет успеха, он решил немного изменить тактику, - вступиться за бедного, униженного, обиженного, избитого и ограбленного Веленя. Вы столь достойны и добродетельны, что не сможете отказать в защите и покровительстве беззащитному! - рыцарь не стал спорить, племянник усилил натиск. - Вы же не откажетесь покарать совершивших столь гнусное злодеяние?! - Под копыто лошади попалась небольшая выемка. Всадника тряхнуло, и он непроизвольно кивнул головой.

-Вы согласны! - обрадовано воскликнул Велень, приноравливаясь как бы поудобнее махнуть на круп лошади.

-Кто? Я? - рыцарь очумело замотал головой. От этого движения его едва не вывернуло на изнанку, но зато и "кастрюля" вернулась на своё место. Его открывшийся взор коснулся скакавшего рядом мужичка. - Ни за что!

-Как? - изображая полное недоумение, возмущенно воскликнул Велень. - Вы нарушите свое рыцарское слово?

-Я? Слово? - рыцарь с трудом приподнял забрало, на его лице отразилось полное недоумение.

-И Вы еще смеете называться рыцарем! - Велень перешёл в атаку. - Вы только что поклялись всеми Вашими предками оберегать и защищать бедного, маленького Веленя!

-Я? Когда? Не помню... - На лице рыцаря отразилось искренне недоумение. - Но ежели Вы говорите... - В мозгу повернутого на рыцарской чести Георга даже мысли не возникало, что кто-то может его так нагло обманывать. - Хорошо, я готов защищать Вас.

-Да- да, и кормить, и давать кров, вы так сами сказали! - поспешно добавил мелкий обманщик.

-Да? - лицо рыцаря стало еще более несчастным, - что ж, раз я поклялся, значит, так тому и быть. Можете следовать за моим конем.

-Я устал! - запротестовал Велень, хватаясь за постромки лошади, - я не могу идти пешком! Эти трое демонов в человеческом обличье избили меня до полусмерти, обобрали и едва не зарезали, я сирый и убогий...

Рыцарь, совсем окосевший от головной боли и беспрестанной болтовни бегающего кругами Веленя, обессилено махнул рукой, приглашая того усаживаться за своей спиной. Он придержал коня, чтобы не заставлять Веленя бежать и устало наклонил голову. Тем временем Роковой племянничек, схватив руками постромки, с удивительным проворством вскарабкался на круп лошади.. Усевшись поудобнее, он улыбнулся своей омерзительной улыбкой и, обнажив десяток полусгнивших зубов, дохнул в направлении ошарашенного подобным хамством рыцаря:

-Паста "Колгейт ", - заверил он Георга, потом, подумав, добавил: - "Дирол" с ксилитом. Свежесть раннего утра.

-Бог мой! - ужаснулся бедный рыцарь, во рту которого царило утро не менее раннее, и поспешно тронул поводья, пытаясь поскорее выбраться с этого гибельного места. От их совместного дыхания все живое на расстоянии десятка метров падало в обморок, а пытающиеся напиться лошадиной крови оводы дохли еще на подлете.


За поворотом открывался вид на живописную долину: широкая гладь, покрытая сетью небольших оврагов, бравших свое начало на многочисленных холмах. Сразу же за склоном начиналась мощенная коричневым камнем дорога. Она была старой, если не сказать древней и совершенно не езженной. Меж каменных блоков обильно проросла высокая, похожая на мелкую осоку трава, а по обочинам валялись многочисленные, почерневшие от времени кости. Дорога, извиваясь подобно ленте, плавно поднималась вверх и терялась среди холмов, поросших чахлым кустарником.

-Кажется, это и есть долина Ста одного кургана?! - ни к кому конкретно не обращаясь, произнес я.

-Да уж и впрямь похоже, - отец Клементий почесав макушку, неторопливо перекрестился .- Упокой, Господи, их души!

-Это что ж за битва должна была здесь состояться, и что за народ смог насыпать подобные курганы? - произнес я, глядя на высоченные холмищи, тут и там разбросанные по долине.

-Красота-то какая! - вместо ответа отец Иннокентий, восторженно разинув рот, повел вокруг руками.

А вид был и вправду великолепный! Мы подошли ближе. Холмы, высившиеся впереди, оказались поистине исполинскими. Высокая трава, их покрывающая, в лучах клонящегося к закату солнца, казалась изумрудной. А кустарник, в начале показавшийся мне мелким и чахлым, на самом деле оказался разлапистыми деревьями, разбросанными по поверхности курганов небольшими рощицами. Многочисленные овраги, словно морщины расползавшиеся по склонам, в свете восходящего в зенит солнца казались ярко-оранжевыми, по-видимому, от цвета образующей их глины. А в глубине оврагов и овражков укрытые в благодатной тени журчали небольшие прозрачные ручейки, сливавшиеся у подножья в ручьи, что, в свою очередь, давали начало десятку небольших речек. По берегам этих речушек, петлявших из стороны в сторону наподобие удирающей от преследования змеи, росли приземистые плакучие ивы. Бесчисленное число чаек, подобно белым косынкам, летали над лентами вод. Завидев мелкую рыбёшку, они стремительно пикировали и вновь взмывали вверх. Уже держа в клювах добычу, птицы, медленно кружась, снижались к растущему по берегам рек кустарнику, спеша накормить своих ждущих угощения птенцов. Я и мои спутники безостановочно двигались вперед, с каждой минутой приближаясь к первому из раскинувшихся по долине курганов.

Небольшая речушка, выбегавшая из, казалось бы, самого нутра земли, бурля потоками кристально-чистых вод, пересекла наш путь. Так и хотелось спуститься вниз, припасть губами к источнику и пить его прохладную влагу до бесконечности. Мы остановились на мосту, и я невольно вгляделся в речные глубины. Прямо под моими ногами, укрывшись в переплетениях изумрудной растительности, стояла здоровенная ,(килограммов на двадцать) ,щука. Стояла совершенно недвижимо, и казалось что многочисленная речная мелочь, плескавшаяся со всех сторон, её абсолютно не интересует. Держась мордой против течения, рыбина лениво открывала и закрывала жабры. Внезапно она метнулась в сторону, и в её пасти забился приличный краснопёрый язь. Заглотив добычу, она вернулась на своё прежнее место и снова застыла в неподвижности, притаившись у самого дна, словно тёмное потонувшее ранней весной бревно. Чуть поодаль, забившись головой под обрывистый берег, шевелил хвостом исполинский сом. Такой огромный, что мне невольно захотелось помечтать: вот я беру давно пылившееся в шкафу подводное ружье, одеваю гидрокостюм, ласты, маску и плыву по этой сказочной речке, вглядываясь в подводный мир и восхищаясь его красотой. И не важно, что моё ружье давно сломано и нет времени заняться его починкой. И не важно, что сегодня я ничего не подстрелю. Мне просто хочется окунуться в этот прекрасный мир, мир нетронутой, непуганой природы... Жаль, что этого никогда не случится. Жаль, что и здесь, в этом прекрасном мире с нетронутой первозданной природой идет война... Эта мысль вывела меня из состояния благостного оцепенения. Я отпрянул от поручней и посмотрел на своих путников. На их лицах было написано такое же благостно-созерцательное выражение. Я сделал, было, шаг к реке, что бы испить водицы, но мой взгляд невольно задержался на приплюснутой фигуре кургана. Вспомнив, откуда берет начало столь поразившая меня своей красотой река, я едва не выругался и, кивнув своим спутникам, поспешил продолжить свой путь. Впечатление от красоты было безнадёжно испорчено.


Рыцарь был голоден и зол. Мучавшее его похмелье немного отступило, но голова всё еще гудела как башенный колокол. К тому же, после того, как его конь, не вынесший двойного груза, споткнулся, и оба всадника кубарем полетели на землю, двигаться пришлось пешком. Бедная коняга ни в какую не хотела нести на себе ни бедного всадника, ни его гремящие доспехи. Стоило только положить на седло руку, как хитрая лошадка тут же заваливалась на бок. В благородном мозгу Георга Смоктуновского одна за другой выползали недостойные рыцарского звания мысли. Ему то хотелось сбросить свои опостылевшие доспехи и уйти куда глаза глядят, забыв о рыцарском долге и клятве, данной маленькому человечку. То начинало казаться, что стоит только прибить этого Веленя, прикопав где-нибудь в тихом овражке, и половина его проблем сразу рассеется. То вдруг думалось, что всему виной те давешние лоточники, опоившие его испорченным ромом. Но всё это тут же забывалось и рассеивалось, когда его мысли возвращались к трем мирным пилигримам. Стоило ему только представить, как эта троица измывается над бедным сироткою, как его лицо становилось пунцовым от распиравшего изнутри гнева. Мы, мерещившиеся рыцарю дьяволами во плоти, представлялись ему истинными источником всех бед и испытаний, пришедшихся на его долю за последний месяц. Сначала его верный старый конь сдох, объевшись дармового крестьянского овса, по праву вытребованного рыцарем у крестьянина, везшего его на базар. Затем чудный, просто волшебный по всем статьям конь, проданный ему добродушными цыганами, за одну ночь вдруг (не иначе как со злого колдовства) превратился в тощего старого мерина. И в довершении всего (о, боже!) его Друзильда, его преданная, верная Друзильда оказалась вовсе не верной, вероломно принявшей предложение руки и сердца от мрачного бородатого человека, назвавшегося новым властелином запада и востока. Может, и не было у новоиспеченного жениха никаких особых достоинств, но золото, так и сыпавшееся из его карманов да пронзительный взгляд, от которого замирало сердце, заставили замолчать даже самых болтливых. Радскнехт Георг Ротшильд де Смоктуновский напрасно умолял свою возлюбленную вспомнить о былых клятвах! Всё было тщетно! Отвергнутый напрочь, бедный рыцарь облачился в свои старые доспехи и, прикупив для утешения на последние медяки большую бутылку рома, отправился на поиски приключений. Надеясь найти в доблестных поединках на полях сражений если и не успокоение, то быструю и героическую смерть.

За своими мыслями он и не заметил, как оказался на том самом мосту, где еще совсем недавно стоял я и предавался ностальгическим воспоминаниям. Холодные воды ручья манили его не меньше моего. Его изжарившееся под железными доспехами тело и раскалывающаяся от неимоверного жара и утреннего похмелья голова требовали прохлады. А поскольку он не страдал теми предубеждениями что я, то свернул с дороги, спустился к речному берегу и, осторожно ступая своими железными ботами, вошел в воду. Река была мелкая, с прозрачной ключевой водой и дном, устеленным округлыми камешками. На одном из таких камней он и поскользнулся. Подняв тучу брызг, доблестный рыцарь рухнул в воду. Пытаясь как-то удержаться, он ненароком зацепил руками отдыхавшего в тени берега сома. Рыбина, не привыкшая к такому хамскому обращению, испуганно метнулась вперед, врезалась головой в грудь уже начавшего подниматься рыцаря и, изрядно смяв его доспехи, убралась восвояси. А несчастный Георг, опрокинувшись на спину, словно перевернутый жук, беспомощно распластался на речном дне.

-Господин рыцарь? Господин рыцарь! - позвал Велень, обеспокоенный долгим отсутствием своего покровителя. Никто не отозвался. Племяш великого Рока приблизился к краю моста и, вглядевшись в реку, ошалел от внезапно нахлынувшего на него ужаса. На дне реки, пуская пузыри, лежал рыцарь и не шевелился. Только его рот, разрываясь в беззвучном крике, всё еще открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы. Перепуганный Велень ринулся к перилам, но, посмотрев вниз, передумал и побежал тем же путем, что тонущий в реке рыцарь. На берегу Судьбоносный замешкался. Перспектива оказаться в проточной воде его не прельщала, но и упускать шанс в виде новоявленного покровителя ему не хотелось. Поколебавшись, он всё же решился и, зажмурив глаза, прыгнул в реку приземлившись в точности на живот тонущего. От удара пятками рыцаря подбросило и согнуло пополам, его голова, облаченная во всё ту же кастрюлю, оказалась на поверхности, а изо рта выплеснулась набранная в легкие водица. Раздавшийся вслед за этим кашель возвестил, что доблестный рыцарь спасен.

Выбравшийся на берег Велень дрожал от холода, но, пучась от собственного благородства, гордо расправлял плечи и вымученно улыбался. Через пару минут, кряхтя и отплевываясь, туда же выполз и благородный рыцарь. Подобное купание хоть и охладило разгоряченное тело достойного потомка не менее славного Вельстибюрга, но настроение ему отнюдь не прибавило. Больше всего на свете Георгу сейчас хотелось встретить врага и своим двуручным мечом изрубить его на мелкие кусочки!


Не останавливаясь, мы пересекли долину и вскоре оказались на её окраине, вблизи почерневшего от времени и непогоды приземистого здания с крышей, покрытой полуосыпавшейся черепицей. Прямо за ним виднелся колодезный журавль, стоявший над недавно подновленным деревянным срубом и кривой оглоблей, вытягивавшийся вверх к солнцу. Свисавшая с него цепь обрывалась как раз посередине, ведра не было. Пришлось вынимать из заплечного мешка веревку и, положив большой камень на дно котелка, доставать воду им. Это досадное неудобство с лихвой компенсировалось холодной, чистой и вкуснейшей водицей.

Пока я возился вокруг колодца, почтенный отец Клементий насобирал сухих веток и довольно шустро развел костер. Весёлые язычки пламени заплясали над сучьями, жадно слизывая мелкие капельки воды, оставшиеся на медной поверхности нашего походного "спецприбора". Медный котелок бабки Матрены служил нам не только для приготовления наваристых шей и каш, но и для заварки ароматного травяного чая. Мы готовили пищу, а в это самое время отец Иннокентий, расположившись в благодатном теньке, падающим от стены дома, закрыв глаза, усиленно бормотал какие-то молитвы. И закончил шептать их лишь тогда, когда взопревший на жаре отец Клементий радостно воскликнул:

-Готово, рабы божии, прощу к столу! - и, перекрестившись, первым запустил ложку в котелок с наваристой пшённой кашей.

Неспешно перекусив, а затем, попив чайку с булочками, окунаемыми в свежий пчелиный мед, мы предались послеобеденному отдыху. Точнее, это святые отцы завалились на боковую, что бы часок-другой вздремнуть и завязать жирок. А я, позволив себе лишь присесть в тени орехового куста, остался на страже. Первые полчаса прошли на удивление тихо и спокойно, а на тридцать первой минуте моего сидения до меня донесся смутно знакомый писклявый голос.

-Это они! - из-за угла здания показался здоровенный рыцарь, ведущий в поводу довольно жалкую лошаденку. За ним, приплясывая от нетерпения, семенил наш недавний знакомец Велень. Он- то и указывал на меня своим грязным, кривым пальцем.

При виде меня рыцарь опустил забрало и хотел было вспрыгнуть в седло, но еще раз покосившись в мою сторону, передумал. Презрительно хмыкнув, он намотал поводья на ветку ближайшего деревца, и решительно шагнул в мою сторону. Когда до меня оставалось метров восемь, громила остановился, и картинно опершись на эфес поставленного вперёд собой меча, церемонно представился:

-Рыцарь Медной Головы, достойный потомок Вельстибюрга, Радскнехт Георг Ротшильд де Смоктуновский, тот, чей девиз "Мужество, честь и добродетель" вызывает Вас на бой! Хоть всех вместе, хоть по одному. И извольте встать, когда к Вам обращается благородный рыцарь! - он горделиво вскинул голову, при этом его забрало со скрежетом взлетело вверх, затем с тем же скрежетом шлёпнулось обратно.

Будить святых отцов мне не хотелось, терять было нечего, и посему я остался сидеть. Но, всё же помня о вежливости и уважении, в свою очередь, решил представиться этому выскочке, причем так, чтобы он от зависти свой язык проглотил.

-Я приветствую Вас, рыцарь Медная Голова! Я Николай Михайлович Хмара ибн прапорщик Тамбовский, контрактный военнослужащий Российской Армии, владетельный мэр великого города Трехмухинска, почетный донор де ветеран. Тот, чей девиз "Никто кроме нас". Интересуемся, с чего это мы обязаны такой сомнительной чести быть вызванным на бой столь доблестным рыцарем?

-Хм, мнда, - рыцарь казался ошарашенным. - Пожалуй, Вы можете сидеть, Ваш титул длиннее моего, - он задумчиво покачал головой, не торопясь отвечать на мой вопрос. - "Никто кроме нас" - произнес он приглушенно, - интересно, интересно, какой красивый слог! После моей победы надо будет присоедить его к моему имени.

-Ну, Вы, батенька, и нахал! - я слегка приподнялся на локте. Во мне начал закипать праведный гнев. - Мало того, что Вы уже делите шкуру, так еще и не ответили на мой вопрос, а это, извините, уже хамство.

-Покорно прошу принять мои извинения! - сказав это, рыцарь запнулся. - Хотя какие с Вами извинения! С Вами, обижателями сирых и беззащитных, нужно разговаривать только звоном мечей!

-И кого же мы обидели, не подскажите ли?! - на всякий случай уточнил я, хотя уже догадывался, кто есть этот сирый и беззащитный.

-Не делайте вид, что Вы забыли столь недостойное деяние. Но хорошо, я напомню! - глаза рыцаря яростно засверкали. - Не далее как сегодня утром Вы, безжалостно набросившись, избили и ограбили добропорядочного, добродушного Веленя. Да как Вы вообще посмели обидеть маленькое и беззащитное существо?

-Этот-то маленький и безобидный?! - я криво усмехнулся. - Ну-ну, Вы еще увидите сколь это - оно- безобидно.

-Бей его! - воровато высовываясь из-за коня, подначил Велень.

-Защищайтесь, сударь! - де Смоктуновский обхватил рукоять меча обоими руками и, нарочито медленно поднимая его вверх, начал приближаться. Да, похоже, сражения не избежать! Я, позёвывая, поднялся и небрежно отряхнув прилипшие к штанам травинки, одним движением выхватив из ножен Перст Судьбоносный, воздел остриём вверх.

-Что, опять драться? - колдунец сонно зевнул. - Если там разбойники какие или одичавшие землепашцы, так я не буду! Мараться о кровь простолюдина ни-ни.

-На этот раз тебе повезло! - я ехидно усмехнулся. Теперь ему не отвертеться! - Пред тобой самый настоящий рыцарь, от корней до лба одно сплошное дерево, я имею в виду генеалогическое. Как говорится, аристократ самого высокого пошиба. Так что кровь будет самая что ни наесть голубая! - Я замолчал и повернул единственный глаз меча так, что бы ему было удобнее разглядеть наступающего на нас Георга. Тот уже мысленно шагнув в битву, похоже, ничего не слышал и не видел.

-Ой, а великан-то какой! - вздрогнул в моей руке Судьбоносный.

-Что ой, что ой? Да, парень здоровый, но и мы, чай, не лыком шиты! Финт влево, обводка вправо, пару раз глушанём по куполу и в обморок завалится!

Да, на словах всё легко и просто, а попробуй действительно останови закованного в железо и наверняка изрядно натренированного воина! А если тот еще к тому же и огромен, как камчатский медведь, отожравшийся на дармовых харчах зоопарка... Нет, тут наверняка двумя ударами не отделаешься!

-А меч-то у него, меч-то какой огроменный! Ой, порубит, порубит, иззубрит, испоганит! - испуганно воскликнул задергавшийся в моих руках Перст, пытаясь вновь укрыться в ножнах.

-Не боись! Мы сами кого хошь порубим! Подходи, не заржавеет! - воскликнул я, взмахнув Перстом над головой и замысловатой кривой опустив его на голову противника.

-Ой, мамочки! - заблажил Судьбоносный, каким-то неимоверным образом уклоняясь от прямого удара и, уходя в сторону, - Тебе-то что, а я как потом здоровье поправлю?

Меч моего противника просвистел в дюйме от моей маковки, дуновением ветра подняв на ней волосы. Или это мурашки, пробежав по спине, взобрались на мою голову?

-Что ты, сволочь, делаешь? - это уже возопил я. - Он меня убьет!

-Пригнись! - проорал Перст, уводя меня от колющего удара.

-Ах, черт! - я прыгнул влево и попытался ударить снизу. Рыцарь приготовился парировать, но эта каналья, которая еще смеет называть себя Судьбоносным и прочая, прочая, сделал финт в сторону, едва не вырвав мне руки, и оба меча, со свистом разрезав воздух, пронеслись в разных направлениях. Я, снова чудом избежав столкновения с чужим тесаком, споткнулся о лежавший на земле камень и шлёпнулся на землю. Промахнувшийся рыцарь полетел следом. Привычно сгруппировавшись, я упал на плечо, перекатился вправо и стремительно вскочил на ноги, приготовившись встретить своего противника.

Доблестный рыцарь, с застывшими словами брани на устах, тяжело отдуваясь, поднялся из придорожной пыли и, вновь вскинув меч, с ревом бросился на меня.

-Оба- на! - я уже и не пытался его достать, лишь небрежно взмахнул колдунцом и отступил в сторону.

-Бум, бах, бац! - Это рыцарь, что без страха и упрека, не рассчитав удара впечатался в каменную кладку разрушенного строения.

-Убью! - пробасил он, уже не так уверенно взмахивая своей двуручной оглоблей, и снова пролетел мимо.

На этот раз "бум" получилось не слишком впечатляющим, а вот "бац" продолжалось гораздо дольше. С полуразрушенной кровли на бедного "Дон Кихота" посыпалась измельченная временем черепица. Тяжело поднявшись, в облаке коричневой пыли, с ног до головы усыпанный черепичной крошкой, он снова взвыл, вскинул меч, пошатываясь, двинулся вперед и изо всех сил ударил. Этот удар его и добил. Остриё скользнуло в полуметре от моего плеча, вовремя убранного с его курса, и врезалось прямо в каменную мостовую, породив долгий, вибрирующий звук, прошедшийся сперва по перчаткам рыцаря, а затем зазвучавший где-то в районе его лопаток. Доблестный защитник сирых и угнетенных охнул и рухнул в придорожную канаву.

-Сдаюсь! - донесся оттуда сиплый голос поверженного. Рыцарь со стоном перевернулся на спину и откинул забрало, явив миру красную, давно не бритую, исхудавшую от явного недокорма рожу. - Мой рыцарский конь, меч и доспехи теперь Ваши.

-Ну, вот, а я что говорил? Полная Виктория и никакого членовредительства, - удовлетворенно заключил Перст, без сопротивления давая опустить себя в ножны.

-Да, нескладно получилось! Меч и конь теперь вроде как мои, а что делать с бедным идальго? - я задумчиво почесал затылок. Что-что, а дурные привычки отца Клементия я схватываю быстро.

Рыцарь, успевший подняться, с трагической гримасой на лице поспешно стягивал с себя доспехи. Доспехи были, надо сказать, далеко не новые. Латанные - перелатанные, с проступающей на поверхности ржавчиной, с тремя свежими дырами в бочине и парой неровных вмятин в центре груди, они казались купленными в лавке старьевщика. Наконец-то рыцарь стряхнул с себя эту груду металлолома и, бросив к моим ногам меч, выпрямился. Роста он, надо сказать, был и впрямь немалого, а вот в ширину, без доспехов, уже не казался таким громилой. Одним словом, латы нашего "Ланселота Ломанческого" делались на вырост, но ребенок тянулся к солнцу, в ширь так и оставшись худощавым подростком.

-И Вы что же, всерьёз думаете, что мне нужен Ваш ржавый карнавальный костюмчик да ещё с клячей, что Вы называете рыцарским конем, в придачу? - я был зол и не хотел быть вежливым.

-Но я не понимаю?! - озадаченно сощурился в конец запутавшийся рыцарь.

-А тут и понимать нечего. Бери конягу и уматывай! - Сэр "долговязый" не сдвинулся с места. - Забирайте, забирайте своё барахло и катитесь на все четыре стороны!

-Нет, так нельзя, законы рыцарства... - достойный потомок Вельстибюрга растерянно заозирался по сторонам.

-Да идите Вы со своими законами рыцарства! Мне и своих законов хватает! Говорю: забирайте и уматывайте!

-О, Вы столь великодушны, тогда я должен, тогда... - Он встал на одно колено и склонил голову, словно собираясь подвергнуться церемонии присяги.

-Что это Вы удумали? - настороженно спросил я, глядя на застывшего в ожидании рыцаря.

-Даю обет верности, Вам и Вашим спутникам, с сего дня и до искупления.

-Какое к чёрту искупление! Облачайтесь! - резко оборвал его я. Не хватало мне еще одного верноподданного.

-Но я ещё не закончил! - обиженно воскликнул рыцарь.

А этот де Смоктуновский, похоже, упрямец.

-Живо! - зло приказал я и, развернувшись, двинулся в путь по зовущей меня дороге. А что мне оставалось делать? Не стоять же рядом с ним, тихо досадуя на столь неожиданно потерянное время. Отцы священники, давно проснувшиеся, но не спешившие присоединиться к столь приятной беседе, засеменили следом. Все молчали и я, наконец, смог насладиться царившей вокруг тишиной. Но ничто не длится вечно! Грохот догоняющего нас металлоносителя заставил меня обернуться и посмотреть на приближающегося "Дон Кихота". На лице болезного царила блаженная улыбка. Первое же его слово убедило меня в том, что я жестоко просчитался, решив, будто сумел избавиться от этого поборника справедливости.

-Господин, у меня получилось, я вспомнил, я произнес её! Клятва верности, написанная на скрижалях древности, всплыла в моей памяти как писанная, я произнес её. Я теперь Ваш вассал, от сего дня и вплоть до момента искупления моего позора! - на лице рыцаря сияла искренняя радость.

-Ты слова русские понимаешь? Не надо мне твоего искупления, иди к черту!

-Я клятву на крови дал! - совсем не обидевшись, рыцарь показал мне свой указательный палец, с которого медленно стекала малюсенькая капелька крови.

-А мне какое дело? - бросил я в пустоту и, прибавив шаг, попробовал оторваться от скрежещущего по дороге "подданного".


Мы наконец-то покинули пределы столь живописной долины и, оставив за спиной ежели не сто курганов, так десятка три наверняка, вновь углубились в тенистые аллеи смешанного леса. Дорога, вымощенная серым камнем, по-прежнему вела на север. Мне даже не надо было доставать компас или смотреть на солнце, чтобы определять правильность направления. Несмотря на пройденные километры, компания наша оставалась всё в том же составе.

-Я должен искупить свой позор! - талдычил рыцарь, плетясь позади и ведя в поводу своего тощего иноходца. Ох, и умаял меня мой очередной "гвардеец!" Уже битый "час" объясняю ему, что и как, а он никак не желает отвязаться. Ну, вот скажите: волшебница у меня есть? Есть. Два христианских священника тоже есть, а теперь ещё и рыцарь в придачу? Ну, зачем, зачем мне это ходячее нагромождение металлолома? В конце концов, клятвы я у него не принимал. Да мало ли кому он, в чем присягал! А я его просил? Хорошо, что хоть рыцари здесь не часто по дорогам бродят, всё больше разбойники, а то так бы и пришлось формировать штатную роту из поверженных Дон Кихотов. Ладно, рыцарь рыцарем, а передохнуть немного не помешает. Нельзя забывать главное правило полководца: армия должна двигаться максимально быстро, но не быть при этом измотанной.

-Все, баста, перерыв! Час на перекус и отдых, прошу далеко не уходить. Кто отстанет - того ждать не будем. Святые отцы, прошу вон под ту акацию! Там и тенек погуще, и травка позеленее. Посидим, перекусим, воздохнем!

Мы направились под сень густых зарослей акации, а надоедливый рыцарь со своим новоиспеченным другом углубились в заросли росшего неподалеку орешника. Обед прошел в блаженной тишине. Мы убрали остатки еды в котомки и я, выставив отца Иннокентия на охрану, уже собрался было немного полежать, смежив веки, когда под ухом раздалось знакомое громыхание металла.

- Господин, Вы позволите молвить слово бедному, несчастному рыцарю, волею судеб оказавшемуся в затруднительном положении? - знакомая песенка. Он бы еще заблажил "сами не местные, поможествуйте". Полный абзац!

-Не проси, не возьмем! - как говориться: лучше горькая, но, правда, чем... и так далее.

-О, господин, Вы великий воин! - после минутной паузы вновь взмолился несчастный идальго, - Вы должны быть великодушны, Вы не можете поступать столь сурово! Это не по-рыцарски. Каждый оступившийся должен иметь свой шанс.

Черт бы его подрал, шанс ему подавай! А больше ничего не надо? Ой, надоел. Ну, фик с ним, шанс так шанс.

-Брось его! - посоветовал я рыцарю, указуя на укрывшегося за бугорочком Веленя.

-Не могу, - с мукой в голосе ответил тот, - я слово дал.

Нет, точно, эти рыцари меня достали! Тут он дал слово, там взял. Клятводатель чертов!

-Ну, без него мы, может быть, и позволили бы тебе присоединиться к нам, что бы ты мог кровью смывать со своего щита позор поражения. Но с ним... - я сделал драматическую паузу, - с ним мы тебе этого позволить не можем. Не ко двору...

-Тогда мне остается только умереть! - воскликнул рыцарь, падая на колени. - Позвольте воспользоваться мне вашим мечом, чтобы уйти из жизни?

-Валяй! - совершенно спокойно бросил я и повернулся боком, словно не желая быть свидетелем самоубийства. Но на самом деле краем глаза наблюдая за рыцарем, медленно вытаскивающим из ножен свой, нет, точнее сказать, теперь уже мой длинный меч. Интересно, как он собирается им зарезаться? С разбегу? Наконец, рыцарь вытянул его из ножен и попробовал приставить острие к незащищенному участку шеи. Как я и ожидал, длина меча не позволила ему этого сделать. Смоктуновский крутил его и так, и эдак, перехватывал руками рукоять и так, и сяк, бесполезно. А взяться руками за лезвие у нашего "Лонцелота" почему-то не хватало соображульки. Когда он, встав на колени, в очередной раз сделал попытку направить меч в горло, из-за кустов вышел заспанный Велень и, лениво позевывая, направился в сторону суицидника. Сделав пару шагов, он наконец-то осознал происходящее, и с истошным воплем кинулся к изнемогающему от бесплодных попыток Георгу. Схватив меч за лезвие и изрядно поранив при этом свои изнеженные ручонки, мелкий "судьбоносец" каким-то замысловатым движением вырвал его из рук рыцаря и, не глядя, отбросил в сторону.

-Что, что здесь происходит? - Велень выглядел слегка растерянным. - И Вы, жесткосердечный владетель волшебного меча, могли бы допустить смерть столь славного рыцаря, поклявшегося заботиться о маленьком, беззащитном племяннике Рока?

-Угу! - кивнул я, совершенно не смущенный этой отповедью. - Между прочим, этот славный рыцарь, как Вы изволите выразиться, хотел умереть по твоей вине.

-Как это? - Велень выглядел обалдевшим.

-А так. Ему надо смывать свой позор? - спросил я, и Велень молча кивнул. - Вот видишь, смывать позор надо. Позор, который, между прочим, тоже лежит на твоей совести. И не надо отнекиваться! Это ты науськал его на нас. Не отрицай, не отрицай. И не бычься, а то смотри, я снова напущу на тебя отца Клементия! - После этой угрозы Велень немного присмирел, но всё равно посматривая в мою сторону, злобно вращал глазами. - Так вот, чтобы искупить свою вину, ему необходимо следовать с нами, так? Так. А мы не хотим его брать! Ибо это само воплощение благородства (ах, как это благородно - нападать на беззащитных странников, тьфу), пообещало некоему "чародею" заботится о нем и в радости и в печали, ну прямо как муж за женой. А нам, ты сам понимаешь, этот "чародей" совсем без надобности! Ну, не нравится он нам, и всё тут! Так что остается бедному рыцарю? Правильно...

-Так он поэтому?! - Велень выглядел совершенно окосевшим. -Из-за меня?! - в его глазах заблестели слезы. -Тогда, тогда я освобождаю рыцаря, чей девиз: "Мужество, честь и добродетель", от данного обета. Идите с миром, рыцарь! - При этих словах сам "мистер магия" развернулся и, повесив голову, медленно побрел в обратную сторону.

Да-с, подобное самопожертвование требует оценки! Что же, хоть и не хочется, а придется сделать жест доброй воли.

-Рыцарь, Вы можете присоединиться к нашей компании, и... - я, как положено, сделал театральную паузу, - ..если желаете, то можете... я разрешаю, прихватить с собой этого мелкого проходимца. Но, во-первых, впредь никаких поспешных клятв, во-вторых, ночлег и пропитание будете искать ему сами.

Рыцарь благодарно склонил голову и, медленно поднявшись с колен, ладонью стряхнул обильно выступивший на лбу пот.

-Милости прошу к нашему шалашу! - подбодрил я его, жестом приглашая сесть рядом.

-Не смею, мой господин, не достоин...

-А, чего уж там, - я махнул рукой, - здесь все свои, присоединяйтесь!


Мы шли по бескрайнему полю, и меч, отоспавшийся за несколько последних суток, без умолку болтал.

-О-го-го, сколько славных дел мы ещё натворим! Рыцари, колдуны и бесчисленные орды варнаков падут ниц пред нашей совместной мощью! Да что рыцари, сами огнедышащие драконы будут ползать пред нами на задних лапках, умоляя о снисхождении. Да! То событие, о котором так долго говорили алхимики, свершилось! И вот мы здесь, непобедимые и великодушные. Воистину (этому красивому словечку меч научился у отца Иннокентия, и теперь вставлял куда попадя и не попадя) "никто кроме нас", я да ты, ты да я, мы освободим мир от скверны, аминь. Хотя, если подумать, то можно включить в свою команду и отца Иннокентия. Очень, очень правильный товарищ (вот уж где он этому слову выучился, я так и не понял)! Клементия мы не возьмём, не чувствуется в нём этакого благородства, нет в нём аристократической косточки, да и ухватки какие-то мужицкие. Странствующий рыцарь нам тоже ни к чему. Всё-таки зря мы не забрали у него доспехи. Можно было бы в ломбард сдать, там бы хоть пару монет да дали.

-А может лучше выдрать твой изумрудный глаз и загнать в тот же ломбард? По дешевке, а? Уж за него- то пару медяков наверняка дадут!

-Не кощунствуйте, сын мой! - у меня сложилось впечатление, что будь у меча руки, он погрозил бы мне пальцем. - Ибо как сказано в священном писании: око за око.

-Кажется, кто-то мне угрожает! Наверное, придется мне этого кое-кого сунуть на ночь в выгребную яму, для смыва, так сказать, благородной крови-с.

-Вот так всегда! Люди столь ограниченны, что не понимают моих изысканных шуток.

-Да, ты прав, мелкий народ пошёл! Даже волшебный меч не может отличить дружескую подначку от действительно задуманного!

-Ха-ха- ха, - вымученно рассмеялся меч. - Мы славно пошутили, ха-ха. Да, мой друг, благородный Никола, я бы сейчас не отказался покорить какое-либо царство-государство или, в конце концов, сразиться с варнакским драконом!

-Твои слова да богу в уши, вон он, как раз, и летит!

-Где??? - до сего момента наполовину высовывающийся из ножен меч с громким щелчком юркнул в их спасительные глубины и, растерянно дергаясь, заозирался по сторонам. В чистом небе никого не было. - Уф! - облегченно вздохнул он. - Ха- ха, Вы опять пошутили! А то было я уже вошёл в ножны, что - бы со стремительностью молнии выскочить обратно и ринуться в кровавый бой, несущий нам славу и могущество!

-Помолчал бы! - предложил я, устав от его разглагольствований. - Кажется, теперь-то я знаю, отчего умер колдун.

-Да? - в голосе Судьбоносного сквозило любопытство. Похоже, тот и сам ничего не ведал о гибели предпоследнего владельца.

-Да, знаю! - я ехидно улыбнулся. - Он не вынес твоей болтовни и покончил жизнь самоубийством, но перед смертью он таки совершил одно доброе дело.

-Какое? - меч был заинтригован, любопытство, раздирающее его душу, если она, конечно, у него была, помешало ему обидеться.

-Он на целых пятьсот лет освободил мир от твоей милой болтовни.

-Ну, ежели Вы так, - обиженно засопел меч, - то замолчу, надолго замолчу! Я буду нем, как рыба! Нет, я буду нем, как сухое полено, как мертвый камень, как кусок ржавого железа. Я буду молчать день и ночь, ночь и день! Даже когда будет лить ливень, заливая своими потоками мое нежное лезвие, я буду нем! Даже тогда, когда в тяжелой схватке с горным великаном обагрюсь его черной кровью, а моё лезвие будет безнадежно иззубрено, я буду...

-Помолчи, впереди что-то странное!

-Вы опять шутите, - недоверчиво проворчал меч, приподнимаясь в ножнах, чтобы дальше видеть. - Что это???

-Не знаю, - я неопределённо пожал плечами. Впереди, постепенно разрастаясь, показался расплывчатый темно-фиолетовый сгусток, своими очертаниями напоминающий огромную человеческую фигуру, которая стремительно приближалась. Одного взгляда хватило, что бы понять: ни отойти в сторону, ни убежать от надвигающегося исполина не удастся.

-К бою! - привычно прокричал я, выхватывая из ножен зеленеющий на глазах меч, рыцарь вытащил свой. Отец Клементий поудобнее перехватил крест, а Иннокентий, стремительно шмыгнув в сторону, сиганул в придорожную канаву и, укрыв голову руками, забормотал какую-то молитву. Велень же, склонив голову, так и остался дрыхнуть в седле рыцарского коняги.

"Может, надо было последовать примеру Иннокентия?" - запоздало подумал я, глядя на приближающееся нечто, и тьма над нами сомкнулась. Я ощутил, что воздух вокруг уплотнился, стал вязким и тягучим, словно податливая резина. Я попробовал ударить мечом, но моя рука лишь едва ощутимо сдвинулась с места. Я понял, что перестал ощущать в ладони рукоять клинка, и только призрачный зеленый свет, по-прежнему струившийся над моим плечом, показывал, что меч все еще там, где ему и надлежит быть. Бросив взгляд влево, я различил едва видимую фигуру отца Клементия, продирающуюся сквозь это странное фиолетовое желе. Чувства мои как бы притупились, размазались. Я не испытывал ни страха, ни боли, ни сожаления, почти ничего. Внезапно всё кончилось. Меч в моей руке с резким свистом рассек воздух и, едва не вырвавшись, застыл в полуметре от земли. Отец Клементий, закрыв глаза, размахивал во все стороны блистающим на солнце крестом. Иннокентий, высунув голову из канавы, лупоглазо таращился по сторонам. Велень по-прежнему дремал в седле мирно пощипывающей траву лошади, а доблестный рыцарь, упав на колени, неистово молился.

-Что это было? - спросил я, оглядывая округу в надежде отыскать истину. Меч мой пришибленно молчал. Отец Клементий вытирал пот, Иннокентий не торопился вылезать из канавы, рыцарь по-прежнему молился, а племяш Рока дрых.

-Раз никто ничего даже краем уха про этот студень не слышал, тогда какие будут предположения?

-Если позволите, - подал голос прославленный потомок досточтимого Вельстибюрга, - кажется, я знаю, что это было.

-???

- Арда - черная посланница тьмы времен. Говорят, что увидевший Арду ни за что не сможет избежать её душного объятья. А выйти из них способен лишь счастливчик. А коль вышел, то либо обретет всё, о чем мечтал, либо всё потеряет.

Мне терять было нечего, так что оставалось надеяться на приобретение новых благ. Что это была за штукенция и куда она исчезла, мне было не - понятно, но кое-что я, кажется, понял. Мои столь неясные мысли и резиновая медлительность движения вполне могли означать зависание момента времени, а это уже было интересно. Яга, наверное, смогла бы объяснить сущность сего феномена, но где сейчас та Яга?

К вечеру обнаружилась еще одна неприятность. Отец Иннокентий, призванный тащить остатки наших припасов, забыл свою котомку в той самой злополучной канаве. Так что ужинали мы чаем да остатками сухарей, завалявшимися в моей сумке. Желудки, привыкшие к Матрениным разносолам, всю ночь пели свои голодные песни. Клементий храпел, отец Иннокентий ворочался с боку на бок да что-то невнятно бормотал, всё время поминая пречистую деву и мать твою. Рыцарь, свернувшись калачиком, мирно посапывал, притулившись подле спящего на плаще Веленя, оказавшегося мужиком с понятием. Уяснив, что кормиться нечем - не ныл и не выкобенивался, а молча сжевал свой сухарь и завалился спать. Не то, что отец Иннокентий, прежде чем улечься, с полчаса разглагольствовавший о своей тяжкой доле, о кресте мученическом, и уверявший нас в том, что дьявольское порождение тьмы вырвало котомку из его рук "с силой неимоверною".


Легли поздно и быстро уснули. А ночью мне снился всё тот же сто крат надоевший сон:

...Сопка еще хранит следы чужого присутствия. Отрытые чехами окопчики, несмотря на непрестанно идущие дожди ещё не успели обвалиться. Ветки, воткнутые в бруствер, стоят прочно и лишь слегка покосились от налетающего с запада ветра. Листва на них, хотя уже давно пожухла и свернулась в узкие трубочки, но еще держится, не давая ветру оторвать себя от сморщившейся коры. Все, кроме меня и еще двух разведчиков, спят. Время от времени кто-нибудь из спящих постанывает от накопившейся усталости. На северо-востоке, прямо перед моими глазами, светится всеми огнями пункт Н... Бандитов в нём море, живут - не бедствуют. Уже давно полночь за полночь. Ночная свежесть вовсю забирается под одежду. Зябко. Вокруг тишь да гладь, сиди- наслаждайся. За спиной кто-то зашевелился.

"Чу, гой еси, добрый молодец, кто ты"? - А-а-а, это второй радист рядовой Степанов кулибит над своей радиостанцией и что-то бормочет, но очень тихо, не разберешь что именно. Отключается и крадется в мою сторону.

-Товарищ прапорщик! - шепот Степанова растворяется в ночных шорохах, и я скорее догадываюсь, чем на самом деле разбираю сказанное.

-Чи?* - отзываюсь я, стараясь вложить в это короткое слово все свои матерные мысли, мол, какого черта тебе от меня надо! А, впрочем, меня терзает смутное сомнение, что я предвижу его слова. Но я уже пригрелся, и мне вовсе не улыбается этой ночью становиться пророком.

-Товарищ прапорщик, "Сатурн" приказал выдвигаться в заданный район.

Ну, вот о чем и говорилось. Так и должно быть. Не смогли дойти засветло, не захотели идти с вечера, так, значит, попрёмся ночью. Странно, если бы было иначе. Во всяком случае, я бы тогда высших командоров не понял. Но надо же, даже мне уже не хочется никуда идти!

-Буди Бидыло. И тыльной фишке тоже скажи, пусть собираются.

-Понял. - Радист растворяется в темноте, а я скидываю с плеч плащ-палатку и поднимаюсь на затёкшие ноги. Вот ведь, ядрёна вошь, я даже не подумал о том, что наша командира может принять решение оставаться на месте. Да нет, едва ли он станет игнорировать прямое указание свыше. Пойду будить Рогоза, пусть собирается.

По глухим матюкам за моей спиной понимаю: Женьке мысль идти ночью в точку рандеву тоже не кажется столь уж чудесной, но что он может изменить? Ему остаётся только материться. Как не хочется мне переодеваться, но переться в свитере еще хуже. Промокнешь насквозь от пота, а потом на месте засады будешь давать дуба. Медленно начинаю раздеваться...

-Как пойдем? - появившийся в ночи Бидыло со сна гнусавит, его голос еле слышен из-за доносящегося отовсюду шороха. Бойцы укладывают шмотки. Блин, странный у нас всё-таки командор! Так спрашивает, словно мы это вопрос не обсуждали. Пути всего два: можно идти наискосок по лесу и сопкам. Поплутаем - мать, мать, мать! А можно, как и шли: по дороге, километр на север, затем повернуть строго перпендикулярно и продираться прямёхонько на пункт Н... Вряд ли в час ночи "чехи" будут устраивать на дороге засаду, но столкнуться с ними в лоб, пожалуй, можно, но тут уж как повезет. Отвечаю коротко.

-Как шли. - Групник* согласно кивает головой и уходит к своему лежбищу, ему тоже надо укладывать пожитки.

Через пять минут спускаемся вниз на дорогу. Тяжелые рюкзаки давят на ноющие плечи. Мышцы, задеревеневшие и не успевшие отдохнуть за короткий привал, не хотят двигаться, но мы всё же идём. Стертые до крови ступни горят, словно жарятся на раскалённой сковороде. Пологий подъем, уходящей на север дороги, уже не кажется столь пологим. Считаю шаги. Этот километр отчего-то такой долгий. То и дело останавливаемся. Все устали. Бойцов бы не растерять! Все, пора поворачивать в лес. Останавливаюсь.

-Женя, передай по цепочке, уходим вправо в лес, сократить дистанцию.

Кажется, все подтянулись. Медленно начинаю движение. Компас даже не достаю. Огни села, словно маяк, высвечивают мне путь. А вон тот фонарь, что прямо передо мной, будет служить мне основным ориентиром. Теперь главное - тишина. Идти-то всего ничего, даже с учетом подъемов - спусков, мизер. Пересекаю примыкающую к дороге опушку и оказываюсь под пологом леса.

В лесу тьма кромешная, под ногами абсолютно ничего не видно, бреду на ощупь. Как бы не улететь с какого-нибудь обрыва. Бойцы протестуют. Шума от нас... Иду по какой-то просеке, впереди темнота, справа, слева в нескольких шагах деревья. Шагать в ожидании падения вещь не самая приятная. Блин, как бы на самом деле не улететь в Тартарары. К черту, возьму левее, лучше продираться сквозь ветки, чем всё время ждать, когда разверзнется твердь земная. Блин Клинтон, ветка по морде, хорошо не в глаз. Сзади еле ползут, но при этом умудряются стучать, греметь и материться.

Если бы не мы, какая стояла бы вокруг тишина! А так кажется, что треск ломающихся под ногами сучьев способен перебудить все живое. Но на самом деле вряд ли его слышно далее ста метров, сучья мелкие, а матерятся почти про себя. Всё, встали. Боже мой, сколько мысленной брани летит сейчас в мой адрес! Бойцы идти не хотят, да и Бидыло что-то не слишком пышет комсомольским энтузиазмом. А вот и он сам, выкарабкивается из темноты, прямо пред мои светлы очи.

-Колян, останавливаемся!

- Мы же едва в лес вошли?! Надо идти дальше, если тормознуться здесь и сообщить свои координаты, то нас всё равно поднимут. А если дать координаты того места, куда нас посылают, то своя же артуха накрыть может. Да тут идти- то осталось метров триста. Полчаса - и мы будем на месте. Надо идти!

-Ладно, Колян, давай двести метров - и всё!

-Добро! - похоже, только вовремя упомянутая артиллерия и возымела двигательное воздействие на нашего лейтенанта. Насчёт "артухи" я немного сгустил, но это не суть важно. Медленно начинаем движение.

Кто сказал, что ночью значительная группа людей может двигаться совершенно бесшумно, тот никогда не ходил по ночному лесу. Треск сучьев под ногами как грохот орудий, тяжелые ниспадающие ветви граба бьют по лицу и, кажется, торчат повсюду, норовя выколоть глаза. И темнота, темнота, темнота, или надо сказать иначе? Сначала темнота, темнота, темнота, а потом всё остальное. Конечно, если идти по ровной местности да со скоростью пятьдесят метров в час, то, пожалуй, можно и ночью пройти бесшумно, да и то, сколько надо тренироваться?

Итак, командор сказал: двести метров. Двести метров - это почти дойдём. До заданного квадрата чуть больше, но это мелочи: сто метров сюда, сто метров туда - значения не имеет. Считаю шаги: десять, пятнадцать, двадцать пять... Один шаг - это пятьдесят сантиметров. Пятьдесят пять шагов, шестьдесят пять, семьдесят, маленькая полянка... Опять тормозят, ну, задолбали...

Под ногой хрустнуло, на мгновение заглушив наше тяжелое дыхание и чью-то приглушённую брань. Словно досадуя на наше присутствие, за спиной ухнул филин и призрачной тенью заскользил по своим делам дальше. Взгляд, брошенный вверх, едва различает вершины деревьев, что на фоне ночного неба кажутся черными мазками. Судя по ним, мы и впрямь выползли на небольшую полянку. На мгновение наступает тишина, тут же нарушенная звуками приближающихся одиночных шагов.

-Всё, садимся здесь! - стаскивая с плеч опостылевший за день рюкзак, зло шепчет Бидыло.

-Мы не дошли! - пробую возразить я, отчего-то будучи уверен, что мои слова - глас вопиющего в пустыне. - Осталось идти ещё метров двести пятьдесят. Если пойдем не торопясь, то можно будет пройти без шума. Скоро дойдём.

-Всё, я сказал - садимся здесь! - в голосе лейтенанта звучит злость. Тон резкий, не терпящий возражений. Командир. Великий полководец. Но что скрывается за его грубостью? Только ли усталость? Может, там таится неуверенность в себе и страх? Кто знает?! Только будущее может дать на это ответы. Сейчас же мне ясно одно: спорить бессмысленно. Досадно, но ничего не поделаешь.

-Здесь так здесь. - Я даже не пытаюсь скрыть от него своего неудовольствия, на которое ему, впрочем, наплевать. - Только пройду чуть вперед, осмотрюсь. - Женя, - это я уже стоящему рядом контрактнику, - когда я буду возвращаться, смотрите не пристрелите. - Мой шёпот растворяется в ночной тишине, а я, не дожидаясь Бидылинского согласия и, даже не снимая рейдового рюкзака, ухожу вперед, растворяясь в объятьях ночи. Земная твердь под ногами идет под уклон. Я, ежесекундно ожидая подлянки в виде разверзшегося под ногами обрыва, ступаю как можно осторожнее. Надо признать, ощущение не их приятных. И хорошо будет, если обрыв окажется два- три метра, а если с девятиэтажный дом? В данном случае извечная мечта человека летать аки птаха не кажется мне такой уж прекрасной, но посторонние мысли в сторону. Сколько я прошёл, тридцать - сорок метров? Пожалуй, не больше. А вот и узенькая лощинка, тянущаяся с севера на юг. Всего шагов шесть, и она переходит в довольно крутой, поросший лесом склон, ребро одного из бесчисленных хребтов Чечни. Всё, дальше не пойду. Царапаться вверх, а затем обратно нет смысла. Да, лощинка удобная, сквозь темь видны её расползающиеся в стороны рукава. Неторопливо возвращаюсь обратно к занимающей позицию группе. Со всех сторон доносятся приглушённые шорохи, но еще минут пять - и над этим местом раскинется тишина, нарушаемая лишь тихим, едва уловимым дыханием спящих да шелестом листьев под лапками обнаглевших от безнаказанности мышей. Бидыло, уже прикорнувшего под деревом, нахожу почти безошибочно. Рядом, разворачивая радиостанцию, суетятся полусонные радисты.

-Сергей, - я почти физически ощущаю, как тот открывает глаза и недовольно морщится, наверное, не стоило и подходить, - было бы не плохо спуститься чуть ниже, там лощинка удобная, вправо - влево всё хорошо просматривается. Поставим МОНки...

-Сидим здесь! - раздраженно отмахивается групник и, давая понять, что разговор окончен, поворачивается на правый бок. Мне так просто отступать не хочется, и хоть надежды на то, что удастся переубедить нашего лейтенанта почти нет, но всё-таки надо попытаться.

-Может быть, я со своей тройкой вперед выдвинусь?! - как эхо в омут.

-Колян, ты задолбал! - вот и весь ответ. А, черт с ним, в конце-то концов, мне хоть и не нравится, как расположилась группа, спорить об этом в три часа ночи нет никакого желания. Остаётся только мысленно материться. Махнув на всё рукой, иду к своей тройке...

-Не спишь? - едва слышно спрашиваю я у обернувшегося на мои шаги Рогоза.

-Угу, - вот и весь ответ на мой дурацкий вопрос.

-Я постою, иди ложись, - кажется, звуки создаются одним движение губ, и не вполне ясно, как при этом мы ещё умудряемся друг друга слышать. Зябко. Рюкзачок поудобнее под спину. Вот так - и нормально. Под нависшими над нами ветвями деревьев темно. Силуэт отстоящего на пару метров граба едва угадывается. До рассвета всего ничего, через полтора часа могу смениться, но время бежит к утру и ложиться спать не имеет смысла. Высплюсь днем, а сейчас немного посижу, понаблюдаю, послушаю. Слух в такую темь - самый важный источник сведений об окружающем мире. В ночник - ночной бинокль, или если уж быть совсем точным и до костей военным, в БН-3, ничего не видно. Ему нужна хоть какая-то, хоть от туманного глаза луны, но подсветка, а сегодня ночь темная, без проблесков сознательности, без луны и звезд. А если они и есть где-то, то надежно спрятаны от моего взора пологом леса. Вслушиваюсь в лес, или даже скорее сказать, вживаюсь в него, погружаюсь в ночную жизнь, кипящую под его покровом. Где-то на западе наши извечные спутники - кабаны, гортанно хрипя, спешат догрызть выкопанное за ночь что - бы еще до рассвета укрыться в густых зарослях на днёвку. Тихо потявкивает, то ли местная лисица, то ли виденная мной ещё днем енотовидная собака. А под ногами по-прежнему шуршат мыши, в своей простоте не боясь ни нас, ни летающего над головой и изредка ухающего филина...


Утром мы поднялись ни свет - ни заря и, попив горячего чаю с таком, продолжили свой путь. Мой меч, впавший в очередную спячку, едва слышно посапывал и, естественно, молчал. Остальные тоже не стремились поговорить, и мы двигались молча. Ближе к полдню прямая как стрела дорога, углубившись в ольховый лес, изредка перемежающийся с небольшими, густо поросшими осокой полянами, пошла по дуге, огибая огромное Проклятое болото, простирающееся своими трясинами с запада на восток и доносящее до нас тухлый запах. Запах столь гнилостный и противный, что он напрочь отбивал всякое желание сделать привал и передохнуть. Мы шли ускоренным шагом, не ни на минуту не замедляясь весь день. Лишь под вечер, когда Проклятое болото осталось позади, а его ароматы выветрились из наших ноздрей, мы, выбрав место посуше, наконец-то остановились, чтобы сделать привал на ночь.

-Жрать-то как хочется! - отец Клементий почесал свой, за последнее время весьма убавившийся в размерах, животик. - Хоть бы кусок курочки какой али говядинки, да и свининка с разварочки подошла б.

-Брат мой, что же Вы всё об искушениях и искушениях! Такова наша печальная доля! И ежели спутник наш, - он кивнул в мою сторону, - не озаботится нашим пропитанием, так и уляжемся мы спать, с голоду подыхаючи. А ведь мог бы исстараться и зверюшку какую- никакую изловить. Чай, в лесу-то олени там, кабаны какие, поди - то водятся.

Я промолчал. Уж какие тут водятся зверушки, я наслышан. Только встречаться с ними мне никак не хочется. Хотя, конечно, идея заманчивая. Выживать-то меня, слава богу, учили в любых условиях. Так что, как соорудить простейшую ловушку, я знаю. Но есть ли тут подходящее зверье? Как бы отвечая моим мыслям в орешнике, заросли которого заполонили весь восточный склон небольшой возвышенности, раздалось негромкое сопение. Я прислушался: непонятная возня, продолжавшаяся где-то в глубине кустарника, была похожа на суету каких-то зверюшек, вышедших на кормежку. Немного подумав, я расплел одну из бабки Матрениных веревок, выбрал с дюжину наиболее длинных волосянок, связал их по три и приготовил четыре одинаковых петли. Затем попробовал их на разрыв и, оставшись доволен результатом, запихал новоявленные силки в карман куртки. Теперь осталось найти приманку. Ещё бы знать, чем эти зверины питаются. Хотя, с другой стороны, разносолов у меня всё равно нет, а были бы, я бы их сам съел, а не стал бы расходовать на приманивание чёрт те знает кого. Не слишком-то надеясь на успех собственной затеи, я пошарил у себя в котомке, вытащил оттуда несколько завалявшихся сухариков и, мысленно пожелав себе удачи, направился в сторону доносившихся звуков. На установку петель у меня ушло от силы минут пятнадцать. Раскрошив сухари, я поспешно ретировался. Возвратившись к своим спутникам, я уселся на нарубленные кем-то из них еловые ветки и приготовился ждать. Через полчаса в кустах орешника послышалась возня отчаянно дерущихся меж собой за кусочки лакомства зверюжин. Затем раздался пронзительный визг. Звуки драки стихли, и мы услышали топот десятка звериных ног, поспешно удирающих вниз по склону. Наконец, топот стих, наступила тишина. И только сердитое похрюкивание и сопение, раздававшееся в кустах, свидетельствовало о том, что одна зверюга всё еще оставалась на месте. "Кажется, сработало", - подумал я, прислушиваясь к доносившимся звукам и, поднявшись, кивнул рыцарю, приглашая его следовать за мной. Тот понимающе кивнул и, вытащив меч, заторопился к подножию возвышенности.

Закованный в броню рыцарь сунулся в кусты первым. И тут же чьи-то острые зубы проскрежетали по его латам. Он вскинул меч, но удар пришелся мимо, остриё рассекло воздух и вонзилось в землю. Рыцарь споткнулся и упал. Пока он, громко и нехорошо ругаясь, поднимался и обтирал перепачканный землёй меч, я, действуя более осторожно, и наученный его горьким опытом, прежде чем приблизиться, раздвинул ветви и осмотрелся: в полутора метрах от меня, злобно ощерив здоровенные, кривые клыки, и всё больше и больше запутываясь в петлях, скакало странное существо. Увидев нового противника, зверь выгнулся, ощерил клыки и кинулся в мою сторону. Второй удар, уже оправившегося от падения рыцаря был точен.

Мертвый зверь более всего напоминал помесь кабана и дикобраза. Его-то мы и изжарили на ужин. Получилось почти как в той песенке:

Вчера поймали кошку,

Пожарили с картошкой.

Да здравствует спецназ,

Что вкусно кормит нас!


Ночь прошла на удивление спокойно. Мои насытившиеся спутники спали без задних ног. Я же, которому почему-то ни один кусок не полез в горло, полночи просидел на страже. А затем, разбудив никак не желавшего подниматься Клементия, еще долго ворочался, а уснул лишь тогда, когда на востоке уже стало светлеть небо. Проснулся я, тем не менее, выспавшимся и бодрым. Еще не успела обсохнуть на траве выпавшая за ночь роса, когда мои спутники, перекусив оставшимся от вечерней трапезы холодным мясом и подгоняемые утренней свежестью, заторопились в путь. Я же, следуя многолетней привычке, прежде чем уходить, тщательно замаскировал следы нашего пребывания, и только после этого махнул рукой.

- Вперед.

И мы нестройной цепочкой двинулись дальше. Время от времени на нашем пути стали попадаться тянувшиеся вдоль дороги небольшие полуразрушенные деревеньки, населенные лишь бегавшими под ногами мышами да одичавшими серыми кошками. Только ближе к вечеру на нашем пути встретилась первая деревня со всё ещё жившими в ней людьми. При виде нашего отряда из старых избушек вышли все её обитатели: два старика и три старухи. Одеты они были убого: старые одежды пестрели заплатами, а на измождённых старческих лицах отражалась смиренная безысходность.

-Здравствуйте! - поприветствовал я их, проходя мимо.

-И вы будьте здоровы, сыночки! - скрипучими голосами поприветствовали они, по-доброму глядя на нашу разношёрстную компанию.

-А водицы у вас не найдется? - спросил я, внезапно вспомнив про давно уже томившую меня жажду.

-Найдется сынок, как не найтись, без воды какая жизня-то, - ответил мне самый молодой из стариков и, покряхтывая, направился к стоявшему неподалеку срубу. За ним двинулись сразу две старухи. Самые же древние, сгорбившиеся старик и старуха, опираясь на кривые палки, так и остались стоять на месте.

Старики добрались до колодезного журавля и совместными усилиями опустили ржавую цепь с привязанным ведром в воду. Я застыл на месте и какое-то время стоял и оцепенело смотрел, как эта троица со стонами и кряхтением тащит ведро с зачерпнутой в него водой вверх, затем хряпнул себя по лбу ладонью и бросился помогать изнемогающим от этого нехитрого труда старикам. Вслед за мной потрусил и качающий головой Клементий.

Вода из их колодца была чистая и такая сладкая, что хотелось пить и пить. Утолив жажду, я подошёл к усевшимся на скамеечку старикам, самого молодого дедка с ними не было.

-И давно вы здесь одни живёте?

-Да годков тридцать, милок. Как молодежь деревенская в города да крупные селения подалась, так одни и выживаем. Помаленьку-то обихаживаемся.

-И что, так никто вам и не помогает? Внуки там, правнуки?

-Так наши-то детки все сгинули, ни следов, ни весточек не осталося. Кто с молодых устроился да хозяйством каким обзавёлся, те стариков своих позабрали, а горемычные, вроде нас, здесь помирать остались. Теперь уж не долго, - отвечавшая мне старушка смолкла. А из-за заскрипевшей жалобно двери вышел всё тот же старичок что помоложе, неся на вытянутых руках большой медный котелок.

-Угощайтесь, гости дорогие! - дед, устав держать, поставил котел на землю. В нём лежало десятка два небольших картофелин, варенных в кожуре. - Не побрезгуйте, чем богаты, тем и рады.

Я взглянул на картофель, краем глаза успев заметить, как судорожно сглотнула набежавшую слюну ближняя ко мне старушка. (По всему видимо, эти картохи были приготовлены на весь день) и отрицательно покачал головой. При виде этих несчастных мне вспомнились наши российские старики, едва выживающие на свою мизерную пенсию, и сердце сжало от накатившей жалости и бессилия.

-Спасибо за угощение, но мы только что откушавши. В дороге сытое брюхо только помеха.

-И то верно, и то верно, - закивала снова сглотнувшая слюну старуха.

-Не говори глупостей, Ефросинья, а вы не стесняйтесь, кушайте!

-Спасибо от всего сердца, - я приложил руку к груди и низко поклонился, - сытые мы. А за доброе слово и угощение в том краю, откуда я родом, принято благодарить. - С этими словами я запустил руку за пазуху и, вытащив оттуда большой сверток с завёрнутым в него кошелем, наполненным золотыми монетами, положил его рядом со стоящим на земле котлом. Затем еще раз поклонился и поспешил поскорее ретироваться, пока старики не догадались развернуть свёрток. Оставленных денег им должно было хватить, что бы прожить оставшиеся им дни если уж и не безбедно, то наверняка и не голодно.


-И как смел ты, ирод окаянный, никого не спросившись, деньги наши обчие отдать все до копеечки? Нет на тебе креста, ирод! Нам-то что теперь, самим с голоду помирать, смерть принимать лютую по твоей милости?! - отец Иннокентий разошелся не на шутку. Попробовавший его увещевать и стыдить Клементий, был обозван предателем и христопродавцем, с наущения дьявольского ересь несущим.

-Во-первых, не ирод и не окаянный; во-вторых, вы же сами говорили, что бог делиться велел; в-третьих, деньги не общие, а мои. Яга мне их дала, и я могу делать с ними что захочу. А в четвертых, идите Вы к черту! И если не пойдете сами, то я Вам и дорогу показать могу.

-Что ты себе позволяешь, раб божий! - Иннокентий сердито потряс кулаками. - На святого отца грозишься!

-Грожусь, грожусь, а не заткнешься, по лбу так припечатаю, что всякая ересь благой вестью покажется! - зло огрызнулся я, не в силах дальше терпеть его визгливые выкрики, и совсем не двусмысленно взялся за рукоять меча.

-Нехристь!- буркнул Иннокентий и, не дожидаясь моего ответа, поспешно ретировался за спину идущего позади рыцаря.


На берегу большого озера, огибая его правильным полукругом, раскинулся стольный город, центр всей Заболотчины, славный Лохмоград. А сама Заболотчина или по - другому, Заболотный край, являла собой всего лишь мелкий осколок древней империи россов Рутении, глупостью своих правителей доведенной до нищеты и разорения. Уже давно здесь никто не помнил славные деяния своих предков. Даже имя свое исконное ими забылось. И звались они теперь не иначе как хорочевцами, лохмоградцами и кривцами. А в деревнях и селениях прозывались и вовсе по имени человека, их местечко основавшего.

Лохмоград, не в пример Трёхмухинску, был городом большим и зажиточным, даже его защитные стены носили следы свежего ремонта. Огромные золоченые ворота были гостеприимно распахнуты, у ворот стояла, позёвывая, многочисленная стража. При нашем появлении ворота поспешно захлопнулись.


Я стоял перед воротами и озирал жадным взглядом высившиеся передо мной каменные стены. Пропуска в город у нас не было, золотых монет, что бы дать взятку страже, тоже. И если я не хотел спать под забором, то мне следовало что-то придумать.

-Чаво приперлись? - обратился ко мне самый красномордый (Опять???) "воитель". Может, их тут отбирают по принципу: чем шире и краснее рожа - тем лучше? И почему везде так: как охрана или ментовка - то откормленные тридцатилетние хомячки, как льющая кровь пехота или лазающий по горам спецназ - так тощие от недокорма командиры и восемнадцатилетние пацаны? В Чечне я насмотрелся на этих сытых, самовлюблённых бездельников. Хотя насчет кормёжки я, может быть, и не прав. Кто знает, может у них (у ментов) просто меньше воруют? Да и бездельники они отнюдь не все...

...Лениво облокотившись о выступающий из стены камень, он с наслаждением потягивал из прозрачной бутыли какую-то розовую бурду и закусывал её здоровенным малосольным огурцом, заметно убывающим под его крепкими белыми зубами.

-Господа стражники! - как можно почтительнее проговорил я, - не могли бы вы пропустить в город мирных пилигримов, сопровождающего их рыцаря, его оруженосца и меня, безобидного путешественника?

-Бесплатный проход только по святым пятницам! - стоявший на воротах стражник лениво отмахнулся от летающей у его носа мухи.

-А позволено ли будет мне спросить, сколь часто бывает столь благословенный день? - я незаметно погрозил кулаком отцу Клементию, попытавшемуся было открыть рот.

-Ха-ха-ха! - весело расхохотался стражник и, посчитав, что разговор окончен, вернулся к прерванному занятию.

На этот раз мне пришлось останавливать рыцаря, совсем было уже шагнувшего к явно потешающемуся над нами, красномордому. У меня осталась последняя карта. Надеясь, что вынимаю из кармана козырь, я произнес:

-Почтенный, мы, собственно, направляемся к господину Матвею! - видимо, это имя всё-таки что-то в этом городе да значило, ибо стражник заулыбался совсем по-другому, гораздо радушнее.

-Так бы сразу и сказали, - произнес он, отставляя в сторону свою бутылку. - Канстант, отпирай ворота, тут к Матвею гости пришли.

- Да иди ты чёрту! - раздался снизу заспанный голос другого стражника. - Почем я знаю, что они не врут?

-И то правда. Чем докажете, что почтенный Матвей будет рад такому визиту?

Я задумался. По всему выходило, что доказательств у меня нет.

-А вы его сюда пригласите, тут-то мы и решим, что к чему.

-Так-таки он к вам и попрется! - стражник лениво потянулся за отставленной было бутылкой.

Я малость замешкался, но, быстро сориентировавшись, попросил:

-Вы ему передайте, что бабка Матрена поклон шлет.

-Констант!

-Чаво? - лениво отозвался всё тот же заспанный голос.

-Скажи Коромыслу, пущай до Матвея Семёныча сбегает, скажет, тут какие-то путники ему поклон от какой-то бабки передали.

-Эй, длинный! - дрыхнувший стражник окончательно проснулся. - Дуй-ка в "Светлое завтра", передай дядьке Матвею, что ему тут какие-то привет от какой-то бабки притарабанили. Да поживее!

Через пяток минут ворота приветливо распахнулись, и в открывшемся проёме показалась ещё более красная морда второго стражника, из-под тишка бросавшего злые взгляды на длинного худощавого парня, сидящего в сторонке, и с восхищением рассматривавшего лежавшую на ладони золотую монету.

-Елы-палы! - обалдело разинул рот первый стражник, вслед за нами высунувший свой нос за ворота. - И это только за пару слов? - В голосе стражника сквозило неверие, а глаза наполнялись алчностью. Стало понятно, что, знай они, чем всё это обернется, то сами бросились бы бежать к Матвею, да еще и наперегонки.

-Эй, длинный! - позвал я забавляющегося монетой парня, смекнув, что от мелкого рэкета стражников удерживает только наше присутствие. Стоит нам уйти и временному богатству Коромысла наступит конец. - Идем с нами!

Длинный, по-видимому, привыкший повиноваться, даже не поинтересовавшись, зачем он нам нужен, быстро поднялся и двинулся вслед за нами.

-Покажи-ка нам, где находится дом Матвея! - приказным голосом потребовал я, внимательно разглядывая этого угрюмого, угловато скроенного парня.

-Здесь, здесь! - обрадовано вскричал тот, показывая пальцем в сторону питейного заведения с висевшей над ним широкой ало-бело-синей вывеской с пересекавшей её корявой надписью "Светлое завтра". О том, что это было именно питейное заведение, свидетельствовало изрядное количество подвыпивших мужчин, отиравшихся подле его порога.

Пока мы вполне заинтересованно рассматривали эту местную достопримечательность, из дверей заведения шатающейся походкой вышел седовласый, угрюмого вида мужчина и, выкатив шары на нашу разношёрстную компанию, небрежно махнул рукой, предлагая следовать за ним. Затем крякнул, и не дожидаясь нас, засеменил прочь от столь гостеприимно распахнувшей свои двери забегаловки. Мы поспешили в след уходящему. Довольно быстро нагнав его, я пошел рядом, но даже не сделал попытки заговорить, да и к чему? Мужик нас признал, значит, придет время- сам расспросит.

Мы вошли в узкий проулок, огороженный со всех сторон высокими каменными заборами. Оказавшись в стороне от посторонних глаз, мужик на глазах начал трезветь. Я удивленно нахмурился и незаметно дал знак своим спутникам держаться настороже. Оказавшись в каком-то каменном мешке, Матвей наконец-то остановился.

-Что уставился? - он вытаращился на меня уже совершенно трезвым взглядом. - Говори, что вам от меня надобно и о какой такой бабке это вы речь-то ведете? Уж, не о моей ли любезной бабушке Лизавете Львовне?

Я только посмеялся над его дешевой хитростью.

-Вы прекрасно поняли, что мы говорим, отнюдь, не о Ваших родственниках. Да и не было у Вас никогда бабушек по имени Лизавета. А вот Матрен...

-Тихо, тихо, - приложив палец к губам поспешно пробормотал обеспокоенный моими словами Матвей. - Здесь не место! - и тут же добавил уже гораздо громче: - Я так и знал! Моя дорогая бабушка совершенно перестала заботиться о своём здоровье! Я передам ей микстуру моего собственного, особливого приготовления. Пусть пьет по три капли четыре раза в день. И не будь я Матвей Семенович Эскулапов, если за два дня весь её ревматизм не пройдет, ровно его и не было! А вы, почтенные, покамест будьте моими гостями. Ради родной бабушки ничего не пожалею!

Закончив свою речь, мужик круто повернулся и засеменил дальше ,уверенно ведя нас средь лабиринта пересекающихся меж собой улочек. Наконец мы выбрались из каменного мешка и побрели по широкой пустынной улице. А Матвей, немного отошедший от первого удивления, вызванного нашим визитом, негромко рассказывал нам свою историю.

-А ведь она (Матрена Тихоновна) и впрямь мне бабкой доводится. Не родной, конечно, приёмной - по дедушке. Она его мальцом на дороге лесной подобрала, да так и воспитывала, премудростям своим обучала, травкам там каким, заговорам, к магии- то мы не способные оказались. А дед говорит - долго с ним билась, никак поверить в это не могла. Так и жил он у неё лет восемь. По хозяйству помогал: где старую избушку подновить, где покосившуюся ограду подправить, а как сполнилось двадцать годков - так и выгнала. Это дед так говорит. Не хотел он уходить от бабушки-то, хорошо, говорит, у неё было. Только та уперлась "к людям тебе надо, к людям, нечего в лесу молодость просиживать", так и спровадила. Но он и не жалеет, и деньжат она ему на первое время дала. Пришел, хозяйством каким- никаким обзавелся, бабку мою родную встретил, женился, хотел было плетельную мастерскую завести, корзины там плести иль кресла господские, да мор в граде случился. Пришлось ему учение бабкино-то и вспомнить. Так с тех пор зельеварней и прозябаемся. Я зельевар уже в третьем поколении. Дед мой, отец, да и я уж, почитай, тридцать годков-то травы варю... Снадобья по всей Заболотчине поставляем. Товар быстро расходится, не залеживается. Нам бы еще один цех открыть, нуждающихся - то много. Ан нет, нельзя, не жалуют при дворце нашего брата. Чего доброго, про новый цех прознают и старый-то отберут. Вот и постоялый двор держим так, больше для видимости, что бы, значит, в глаза со своим производством не бросаться. Но вы не беспокойтесь, у нас там хорошо, чистенько. С почетом устроим и накормить накормим. А вот вино придется в "Светлом завтра" заказывать. Мы- то сколь над своим вином не бьемся, всё брага какая-то получается. И дед варил, и отец пробовал, да и я, чего греха таить, нет-нет да поставлю кадочку, а все не то. А в "Светлом завтра" вино чистое, играющее на солнышке янтарём, прозрачное как вода родниковая, только слаще, а уж пьется-то как легко! - Матвей, закрыв глаза, мечтательно покачал головой. - А после в теле тепло, на душе весело и что главное, наутро никакого похмелья, разве что самая малость.

Так за разговорами мы и добрались до жилища гостеприимного "правнучка" нашей кудесницы.


Постоялый двор Матвея стоял на отшибе, неподалеку от странного заведения, украшенного золотой вывеской "Врата рая". Что это за врата, и какой именно рай имелся в виду, на вывеске не указывалось. Страшно хотелось пить и еще больше есть. Над дверями самого постоялого двора виднелась меленькая затертая табличка с надписью, выполненной синей краской "Хмельной странник", и внизу уж совсем мелкими буквами "Постоялый двор".

-Проходите, проходите! - Семёнович, открыв входную дверь постоялого двора, учтиво пропустил нас вперед и, войдя следом, плотно прикрыл дверь. - Отдохнете сперва с дороги? Аль перекусите?

-Нам бы слегка умыться, а следом и перекусить не помешало бы, - ответил я, глядя, как отец Иннокентий кладёт поклоны в угол дома, где по его представлениям должны быть иконы. Но кроме драных плащей, висевших на вколоченных в стену гвоздях, там ничего не было. - К тому же не подскажете ли...

-О делах потом, потом! - Матвей Семёныч слегка засуетился. - Покушаете, отдохнёте, тогда и поговорим. Время позднее, а утро вечера мудренее.

Я не стал спорить. Мы, вроде бы, пока никуда не спешили, да я и сам посвящать Матвея в свои дела не слишком торопился. Тем временем Семёнович приветливо распахнул следующую дверь, и из прихожей мы вошли в просторный обеденный зал, обставленный круглыми большими столами и креслами, сделанными из разлапистых дубовых пней. Приобретая такую мебель, хозяин, по-видимому, здорово потратился, но не просчитался. Обстановка, создаваемая их видом, была приятна, а о долговечности и говорить не приходилось. Тем более что такие кресла - вообще незаменимая вещь для питейного заведения. Да-да, именно для питейного заведения! А вы сами попробуйте, понабравшись винца, схватить и приподнять рукой здоровенный пенек? Не получится? То-то же, а уж что бы запустить им в товарища, и речи быть не может. Матвей показал нам путь в умывальную, а сам, откланявшись, убежал давать распоряжения своим помощникам.

Умывшись холодной ключевой водицей, текущей по желобку из квадратного отверстия, специально для этого проделанного в стене, мы снова возвратились в обеденный зал. Вокруг одного, едва ли не самого большого стола, суетилась немногочисленная прислуга - два парня лет по девятнадцати-двадцати и девчушка, по нашим меркам ещё школьница. Черты их лиц были неуловимо схожими, и мне стало понятно, что никакая это не прислуга, а дети нашего гостеприимного хозяина. Но стол они накрывали сноровисто, со знанием дела, из чего я сделал еще один вывод: другая обслуга, кроме них, здесь и не предусмотрена. Белоснежная скатерть одним взмахом легла на чисто выскобленный стол. И тут же на неё стали опускаться многочисленные тарелки и тарелочки. Столовые приборы, узорчатой красоте которых мог бы позавидовать самый фешенебельный ресторан, легли длинным рядком. Вилки, вилочки, ложки и ложечки, ножи и странного вида пилочки, невесть для чего предназначенные, представляли довольно внушительный список и, надо признать, несколько смущали моё естество, вовсе не привычное к столь церемонным этикетам.

-Может, что попроще? - попросил я, обрадовавшись появлению нашего радушного хозяина.

-???

-Извините, Матвей Семёнович, но мы люди простые, к дворцовым этикетам не приученные. Нам бы нож да вилку, ложку да поварешку. К чему нам такое дикообразие?

-Ах, это! - Семёныч всплеснул руками. - Мигом-с все лишнее уберём-с. Сергунок, - ласково позвал он одного из сыновей, - всё как обычно, наши гости не желают откушивать с церемониями, устамши-с.

Сын, по-видимому, привыкший к повиновению, молча кивнул и стал с ловкостью фокусника собирать разложенную по столу этикетную дребедень. Вскоре на столе остались только: две ложки - одна большая и одна маленькая- для десерта, нож с золоченой ручкой, вилка с затейливым рисунком и, как ни странно, та самая странная пилка, бросившаяся мне в глаза с самого начала. Наконец всё было готово. В трапезную была торжественно внесена и поставлена на стол большая керамическая кастрюля, из-под крышки которой вырывался белый пар, распространявший восхитительный аромат украинского борща. Принесший её парень аккуратно снял крышку ,и Семёныч собственноручно принялся разливать бордово-золотистое варево по глубоким эмалированным мискам, наполняя их до самых краев. Причем делал он это так ловко, что в каждой миске, словно само собой, плавало, подобно потемневшему от времени айсбергу, по большому куску нежирной свинины. Пока он проделывал эту нехитрую операцию, его дочь наполнила наши бокалы каким-то прозрачным, чуть зеленоватым напитком. Наконец, Семёныч окончил с последней миской и отвесил нам церемонный поклон:

-Кушайте-с, господа, кушайте-с, - Матвей вновь низко поклонился. И откуда у него взялось это идиотское С? Я думал, только у нас сиятельство до С сократили, ан нет, и тут туда же.

-Матвей Семёнович, а без этого Ссса, никак не обойтись?

-Как-с? - Семёныч впал в ступор.

-Молча. Говори по нормальному.

-Да нельзя-с, этикет-с, знаетели-с, - Матвей выглядел обескураженным, - не могу-с, господа-с.

-Господа, значит, да?

Хозяин согласно закивал головой.

-Стало быть, так, - я задумался. - А если мы тебе прикажем, тогда как?

-Тогда-с, конечно-с, но этикет-с...

-К черту твой этикет, из-за него поговорить по-человечески нельзя, - я сделал серьёзную морду. - Приказываю тебе говорить с нами языком нормальным, человеческим, а про всякие этикеты забыть! - тут я немного задумался и, придя к мнению, что уж совсем-то про этикет ему забывать не стоит, добавил, - временно, и лишь в общении с нами, друзьями Вашей прабабушки. Ясно?

Матвей согласно кивнул, а я, протянув руку, со скрипом придвинул кресло от соседнего стола и, поставив его рядом с собой, жестом пригласил его присаживаться. Тот отчаянно замотал головой, но я был непреклонен.

-Садись! - цыкнул я, и Семёныч осторожно опустился на краешек кресла. А я тем временем обратился к его детям. - Родителю вашему приборы несите, пусть вместе с нами откушает. - Сказав это, я придвинул свою миску и уже безо всякого стеснения запустил в неё ложку.

Борщ был восхитителен! Пустой желудок, радостным урчанием восприняв первую порцию, запросил добавки, и я уже было потянулся к высовывавшейся из кастрюльки высокой рукояти половника, когда в зал внесли исходящее паром второе. Увидев разложенное на подносах жаркое, я временно оставил свои поползновения в сторону борщовой вкусности и полностью переключил внимание на огромные куски мяса, поставленные на широком подносе прямо передо мной. Да-а-а, тут было где развернуться проголодавшемуся прапорщику!

-И часто к Вам такие гостёчки захаживают? - наседая на жаркое, как бы промежду прочим, спросил я.

-Да нет, сколь мне ведомо, бабушка Матрена, почитай, ни разу гостей не присылала. Так, изредка весточки шлёт, мол, жива, жива еще старушка. Во всяком случае, на моём веку вы первые. Но отец строго-настрого наказывал: мол, если что, то о-го-го... и ни-ни-ни, что бы тайна, значит. И всё что б по высшему разряду. Накормить, напоить, опять же, развлечения какие, ну там, домино, карты западные иль мудрёные сраженья восточные. - При этих словах он ткнул рукой в сторону дальнего угла, где на большом столе стояла доска, расчерченная в черно-белую клеточку, а стоявшие на ней разнообразные фигуры в виде воинов довершали моё ощущение, что "мудреные сраженья" ни что иное, как шахматы. Я согласно кивнул, и мы продолжили трапезу. Сытная пища располагает к неторопливой беседе. Вот я и решил воспользоваться этим моментом и хоть немного прояснить для себя складывающуюся вокруг обстановку.

-Матвей Семёнович, не будете ли Вы так добры рассказать мне о житье- бытье в вашем государстве? Как живете, каковы законы ваши да обычаи?

Матвей неторопливо опорожнил бокал и задумчиво почесал репу.

-Ить как живём, известно как - по-разному. Одни вон хором белокаменных понастроили, другие по помойным канавам пробавляются, третьи, как я: до канавы далеко, но и до небес взлететь не получается. Живем вот, трудимся, трудимся, а жизня-то легче не становится! С каждым годом всё хуже народу-то живется, вон сколь мануфактур поразорилось! Молодежь не ведает, а я-то помню времена, когда взамен храмов да кабаков питейных люди в театеры на спектакели да в опереты хаживали, книги читали. Одних библиотек в городе, считай, несколько сот было! Дети грамоте обучались, бесплатно! Лекари, и те от государя деньги получали, а лечили всех запросто так, за спасибочки. Я тогда хоть и помене зарабатывал, но счастлив поболе был. Страна рушится! Токмо никто этого видеть не желает! Храмы как на дрожжах поднимаются, а народ дичает, глотку друг дружке вырвать норовят, разврат и нищета в обнимку идут, а служителям божьим и дела нет. Пожертвования в храм тащат? Тащат, а в остальном "на всё воля господа да государево решение".

-А ведь и правда, куда ж власть смотрит? Неужели не видит, что со страной происходит?

-А что власть? Власть любит пожить всласть. В мутной водичке и рыбка лучше ловится! Царь-то всё в разъездах: то в города и веси визиты официальные наносит, то, как сейчас, на отдыхе. Отдыхает он по соседству в Ясноградской деревне, что близ Кривгорода. Места там уж больно замечательные, восхитительные места! Раньше, это ещё до развала вселенского, что при нашествии Стылых произошёл, гости аж с самого Трёхмухинска да Заозерья на отдых и лечение приезжали. Раньше Трехмухинск славный город был, большой, зажиточный. А где теперь этот Трёхмухинск? Не видно и не слышно, отколовшаяся от государства, забытая богом провинция. Э-хе-хе, царю наше государство без надобности, ему бы самому поесть-поспать, да в славе своей покупаться. К тому же думается мне, не он самый главный в государстве-то нашем будет...

-А кто? Дума? - перебил его я, уже почти догадавшись, какой будет ответ.

-Дума? - в голосе Семёныча прозвучало неприкрытое удивление. - Дума лишь под себя гребет да одобряет всё, что ей не подсунь. Нет, тут кто-то помудрее будет да поскрытее. Как в терьятере сидит себе за ширмочкой да за верёвочки дергает, а куколки и пляшут.

Он замолчал, а я не стал больше задавать никаких вопросов, и там и тут эти пресловутые закулисные игры. Когда же они, в конце концов, наиграются? Когда же и мы-то заживём по-человечески? Или же они сами с собой договориться не могут, власть безграничную делят? На душе было грустно- грустно и тоскливо-муторно, что собственно почти одно и то же..

Спутники мои меж тем степенно поглощали мясо, запивая его вином из своих бокалов, и время от времени один из сыновей восседающего вместе с нами Матвея наполнял их из большого серебряного кувшина. Бесплатное угощение, предоставленное хозяином, не пошло нашим святошам на пользу. Да и рыцарь, пару раз помотав головой, отказываясь, в конце концов, присосался к здоровому кувшинчику и не отрывался от него до тех пор, пока в его горло не утекла последняя капля. Я, увлёкшись жарким, и не заметил, как еще один из кувшинов опустел, а его сменил другой, такой же, уже давно стоявший в ожидании.

Трапеза продолжалась, и вскоре на моём подносе поблёскивали лишь тщательно обглоданные кости. Я бросил на них свой взгляд, и тут до меня дошло, для чего предназначена лежавшая передо мной пилка. Я, довольный самим собой, улыбнулся, тщательно вытер руки о специально принесенное для этого полотенце и, взяв пилочку, стал распиливать самую большую из лежавших на подносе костей. Несмотря на странные, непривычно изогнутые зубцы, пилка пилила кость просто замечательно. И уже через минуту я высыпал себе в ложку золотое желе костного мозга. Мои спутники последовали моему примеру, и некоторое время за столом царило лишь поскрипывание, постукивание и нетерпеливое причмокивание дорвавшейся до вкуснятины троицы. Велень, вполне насытившись поданным ему мясом, от возни с распиливанием костей отказался и теперь, неторопливо посасывая налитое в его бокал винцо, с довольной улыбкой щурился на окружающую обстановку. Я обратил внимание на своих спутников лишь тогда, когда окончательно насытился, а младший сын Семёныча, которого, как оказалось, звали Михась, пошёл по кругу, разливая четвёртый пустеющий на глазах кувшинчик. Мой взгляд рассеянно перебегал с одного лица на другое. Похоже, мои сотоварищи малость перебрали, а точнее, если уж быть до конца честным, то напились до поросячьего визга, и теперь приставали к Матвею с настойчивыми просьбами пить вместе с ними. К чести нашего хозяина, он только делал вид что пьет, оставляя свой рассудок в полной ясности. Я хотел было разразиться грозной тирадой, но, вовремя сообразив, что останавливать их уже поздно, лишь осуждающе покачал головой, поблагодарил хозяина и, выйдя из-за стола, отправился принимать приготовленную для меня ванную.

Как следует помывшись, я на всякий случай заглянул в обеденный зал и, узрев там продолжающуюся попойку, пошел спать.


А на утро было дикое похмелье. Вино, столь разрекламированное хозяином за его едва ли не целебные свойства и, якобы, совершенно не дающее утреннего похмельного эффекта, таковым, отнюдь, не оказалось. Мои сотоварищи, на ночь глядя ужравшиееся до состояния нестояния, теперь постанывали от боли и, обхватив головы руками, проклинали Матвея Семеновича самыми последними слова. Так что когда он появился, почва для нанесения тяжких телесных побоев была самая что ни наесть благодатная. Дверь едва распахнулась, а наш рыцарь уже потянулся за валявшимся подле его кровати посохом отца Иннокентия. При этом его доспехи, которые вчера так и не смогли снять, загремели так, что он, обхватив голову руками, шлепнулся обратно в постель и наказать мнимого виновника своего состояния больше не пытался.

-Головушка болит? - ласково поинтересовался добрейший Матвей Семёнович. - Дак эт мы быстро поправим! - он громко щелкнул пальцами, вызвав новые, раздавшиеся сразу с трех сторон, стоны, и в приоткрытую дверь, держа в руках поднос с шестью огромными кубками, вошел один из вчерашних юношей. Вслед за ним в нашу опочивальню, пропитанную ядовитым похмельным перегаром, втёк поток свежего, едва уловимо пахнущего какими-то совершенно мне не знакомыми духами, воздуха тут же благодатной волной растекшегося по комнате.

-Пригубите по чарочке, не побрезгуйте! - слегка понизив голос, но с оттенком торжественности предложил хозяин дома и сам первым потянулся к ближайшему на подносе кубку. - Праздник у нас сегодня великий! - он смолк, затем для пущей убедительности добавил: - Выпьем и восславим Господа!

Можно подумать, если бы не праздник, кто-нибудь отказался! Я и Матвей лишь слегка пригубили налитое в бокал вино, которое и впрямь оказалось не дурственным, в меру сладким и шипучим, а вот сотоварищи мои приникли к источнику влаги пуще умирающего в пустыне. И пока братия впитывала в себя животворную силу, Семёныч решил нам поведать историю сегодняшнего празднества.

-Праздник сей самый наивеликий из всех праздников. Встречать его принято еще до восхода с молитвами молчаливыми, в покое да благочестии. С рассветом принять чару вина игристого да закушать мясом кабаньим. Мужики, почитай, всю неделю текущую по лесам за кабанами бегали, добыли число заветное: сто раз по дюжине.

-А что за праздник-то, собственно? - спросил я, не стесняясь выказать своё невежество.

-Ах да, дурья я голова, совсем забыл откудова вы прибыли! Вы ж, поди, совсем ничегошеньки про наши дела не ведаете! Так я расскажу, расскажу. Кратенько. В этот день, а было это без малого лет триста назад, Карлос Всесвятитель наш был казнен царем Ираклием и, воскреснув, на небеса вознёсся. - Ага, всё ясно, очередная пародия на Иисуса Христа. - Осенив нас своей благодатью и оставив после себя двенадцать учеников преданных, учение его до нас донесших. Смута была в народе, великая смута, и чем бы всё это закончилось, не снизойди во сне на царя-батюшку откровение, никто не знает, не ведает. Но явилось ему видение. И целую седмицу царь Ираклий с царедворцами в посте и благочестии, на коленях, в молчании великом каялся, за зло сотворённое прощение испрашивая. И прощён был. И вышел к народу в наготе душевной и в простом рубище. И сказал слова главные, Всевышним ему поведанные: "Все мы братья в вере. И в смерти нашей к господу в наготе первозданной явимся". И повелел храм великий выстроить, где молитвы и жертвования нести согласно учению Карлоса и по воле божьей брату Ираклию во сне поведанной. И был построен храм, и потек в него народ потоком нескончаемым, с молитвами и приношениями к Господу руки простирающим. Ибо только тот духом силен и к Господу в блаженстве своём приблизится, кто сумеет одолеть беса в себе сидящего и, урвав добра своего толику, трудом неустанным заработанную, в храм снести злато-серебро. А тех, кто божьему слову и вере истинной воспротивился - было велено в болота гнать батогами, травить собаками да медведями. - Матвей, задумчиво вперив очи в какую-то невидимую точку на украшенном цветными лепками потолке, умолк, а я в который раз испытал состояние де жавю. Кажется, мы где-то уже это проходили. И крестили у нас также, и вообще везде всё одинаково: появится человек хороший, что-то светлое, доброе несущий, так вначале надо этого человека убить, замучить, а потом святым объявить. А учение, веру и слова его так извратить-переиначить и на службу себе поставить, чтобы палачи его и дети их, и дети детей их оказались помазанниками божьими властью над миром наделенными. А народ, богатство им приносящий, под ногами как черви ничтожные чтоб копошился, в беспросветной бедности и невежестве пребывая, и иначе как быдлом (по современному лохами) властью промеж собой не именуемый. Вот такая картина безрадостная. Не успел я так подумать, как Семёныч очнулся:

-Ежели гости жажду неуёмную утоливши, откушать угощения праздничного соизволят, так попрошу в трапезную, столы накрываются.

Откушать пожелали все, даже "больные и тяжело раненые". Временно забыв про болевшие (или уже не болевшие?) головы, "святая" троица дружно сорвалась со своих лежачих мест и устремились по знакомому маршруту. Через несколько секунд святые отцы, едва оправившиеся после вчерашней попойки, вновь восседали за празднично накрытым столом. Еще через пару мгновений к ним присоединился чуть замешкавшийся в дверях Радкснехт Георг Ротшильд. Я неторопливо проследовал за ними, и лишь Велень предпочел завтраку ленивое лежание в кровати. Практически сытый ещё с вечера только сейчас я рассмотрел убранство трапезного зала: само помещение было построено из огромных, уложенных друг на друга бревен, гладко отполированных и покрытых то ли прозрачным коричнево-красноватым лаком, то ли такого же цвета морилкой. На стенах, вместо привычных для нас картин или охотничьих трофеев, висели пушистые веники каких-то ароматных трав, излучавшие целый букет приятных запахов. В ближнем (ко входу) правом углу стояла большая деревянная кадка с прозрачной колодезной водой, а в левом аккуратно сложенной стопкой возвышались мелко нарубленные берёзовые дрова. Там же расположился выложенный из светлого речного камня камин с причудливо переплетенной решеткой, сделанной из какого-то светлого металла. На противоположной стене разместились четыре квадратных окна, застекленных слегка мутноватыми, но вполне прозрачными стеклами. На подоконниках стояли большие горшки с какими-то цветами, похожими на нашу герань. Потолок, украшенный узорчатой лепниной, был чисто выбелен. А из его центра на короткой серебряной цепи свисала вниз большая свечная люстра с горевшими многочисленными свечами. Рассмотрев убранство окружающего меня пространства, я вернулся к предмету поглощения пищи. А завтрак был действительно превосходен! Если вчера нас кормили обильно и вкусно, то сегодня... Короче, у меня не было слов, чтобы выразить восхищение всем тем великолепием, что ожидало меня за уже накрытым столом. Рябчики, перепелки, еще какие-то мелкие птички, покрытые хрустящей золотистой корочкой, высились небольшими горками в центре стола. Там же стоял серебряный поднос с черной икрой и большое блюдо со свернувшим хвост осетром. Напротив каждого сидевшего было наставлено не меньше дюжины маленьких мисок, до краев наполненных разнообразными кушаньями. На соседнем столе разместились несколько больших посудин, из-под крышек которых всё еще исходил пар. Я стоял и разглядывал всё это довольно долго, и когда стал усаживаться в предложенное мне кресло, праздник мученика - всесвятителя был уже в самом разгаре. Я сел, не спеша сгрыз одного подрумяненного перепела и вслушался в оживленную беседу своих спутников.

-А я тебе говорю, вера у них неправильная! - поднимая очередной кубок, убеждал своего собеседника отец Иннокентий. - Неправильная вера, не- правильная! Всё не по - нашенски, не по - христьянски! Ить ладно бы, мусульмане там какие иль иудеи, а то стыдно сказать - единяне. В бога единого веруют, а крест не кладут и службу не служат, токась дары в храм тащат да ниц падают!

-И то правда! - поддакнул Клементий и неспешно осушил свой кубок. - Вот нам таких даров не делают! Обмельчал народец! Десятину и ту царь-государь отнял! Неправильно это! - он замолчал и было непонятно, что именно неправильно. То ли какова вера здесь или то, что царь отнял десятину там.

-А ты как считаешь? - обратился Иннокентий к уже порядком набравшемуся рыцарю .- Правильно я говорю?

-Ик, не разобрал, - рыцарь помотал головой, - познать еще не сподобился, взглянуть поближе надобно.

-Верно, идем в храм! - в отце Иннокентии, который уже насытился, проснулась кипучая деятельность. - Взглянем на проблему, так сказать, изнутри.

Он стукнул кулаком по столу, тяжело поднялся и, пошатываясь, выбрался из-за стола. А я, вместо того, что бы сразу же последовать за ними, решил сперва как следует перекусить, а уж потом идти образумливать попёршихся со своим уставом в чужой монастырь святош. Вот тут-то я и ошибся! Хотя кто знает, смог ли бы я остановить своих поднабравшихся спутников, и не оказался б вместе с ними в глубоком ауте?


Храм бросался в глаза. Огромный, с золоченой крышей, он возвышался над городом, словно раскинувшая свои крылья прекрасная каменная птица. Желоба, стекавшие по пандусу, сворачивались кольцами у храмового основания, словно гигантские змеи, образуя бассейны, в центре которых из воды высовывались оскаленные пасти ползучих гадов, из широких ноздрей которых вытекала прозрачная, с легким оттенком голубизны, вода. Резные ворота храма были широко распахнуты, и тысячная толпа прихожан в величественном молчании пала ниц пред его сводами. Туда - то и направились подвыпившие и всё ещё слегка сердитые пилигримы. Я было попытался их догнать, но было поздно. Поднявшиеся на ноги прихожане, встав монолитной стеной, отгородили от меня и святых отцов, и плетущегося вслед за ними вдрызг пьяного рыцаря. Первым в храм пробрался отец Иннокентий; за ним его коллега по ремеслу; третьим, потрясая слух неимоверным грохотом, под каменные своды храма ввалился закованный в железо рыцарь.

В обстановке они разобрались быстро. Отец Иннокентий, протиснувшись вовнутрь, взобрался по приставной лестнице на местный "подиум" и принялся рыться среди валяющейся в углах утвари. Наконец, с победным криком выудив из покрытого пылью сундука нечто напоминающее кадило, запалил находившуюся в нем смолу и, всем своим видом излучая благостное удовольствие, принялся расхаживать с ним по всё еще пустующему залу. В это же время отец Клементий обходил первые ряды верующих и, поднимая за волосы, тыкал для поцелуя серебреным крестом в губы. Иногда он слегка не рассчитывал прилагаемого усилия, и тогда, вместо плавного приложения, крест смачно ударял по зубам. Наконец, ему это надоело. Он спел какой-то псалтырь и удалился в глубь здания на поиск церковного вина для проведения процедуры причастия. А доблестный потомок не менее благородного отпрыска славной фамилии Смоктуновских слегка, или даже скорее не слегка, пошатываясь, медленно брел по огромному залу, поочередно обходя расставленные по периметру статуи и церемонно кланяясь. А толпа, меж тем, отлежав положенное время, приподнялась на ноги и в полном молчании, по- прежнему опустив взор, словно прорвавшая запруду река, стала заполнять внутреннюю часть храма. Матовый, успокаивающий свет, казалось, из ниоткуда лившийся на застывшие лица входящих, превращал их в посмертные маски-изваяния. Повернувшийся к ним лицом, отец Клементий испуганно охнул, трижды осенил себя крестным знаменем и принялся бормотать какую-то молитву. Он уже приготовился к побегу, но в этот момент сразу с нескольких окон храма спали тяжелые занавеси, и яркие лучи солнца осветили внутренне убранство - наваждение исчезло. Но батюшка не успокоился. Мстя за недавний испуг, он воздел над головой руки и принялся осыпать всех вошедших бессчетным количеством известных ему проклятий. Толпа пала ниц. Воодушевлённый своим поступком, отец Клементий немного успокоился, гордо задрал нос и, развернувшись, вальяжной походкой направился к своему собрату по вере, который, стоя в другом конце зала, нервно крутил в руках увесистое кадило. (Получалось не хуже, чем у Чака Нориса). И одновременно наблюдал, как Радскнехт Георг Ротшильд со слезами на глазах братается с какой-то древней статуей древнего же воина, высеченного из цельного куска мрамора. Достойный отпрыск уже было нацелился лобызнуть чем-то приглянувшуюся ему статую в лоб, но в этот торжественный момент на сцене появились истинные хозяева храма. Одного взгляда на них хватило, что бы понять, отчего толпа верующих с такой терпеливой покорностью сносила выходки моих спутников: местные расстриги были почти точными копиями отца Клементия. Такие же коренастые, с окладистыми бородами, они и одеты были также - в черные, длиннополые одежды. Единственным отличаем было лишь то, что из-под ворота у них торчали кончики белых подворотничков. А служителей этих местных была прорва! Из всех щелей и дверей монастырских высыпало их как жуков колорадских. Нет, одинокого рыцаря они еще могли стерпеть! Но двух полупьяных святош ... К тому же, справедливости ради надо сказать, отец Иннокентий кинулся в бой первым.

-Бей беловоротничковых! - взревел он и огрел кадилом первого из наступавших. Бой был неравным и от того коротким, но ожесточённо-яростным. Доблестный рыцарь, с которого при виде набегающей толпы хмель прошёл сразу, не посмел обнажить меча и сошелся с противником в рукопашной. Его железный кулак сшиб с ног одного из нападавших и изрядно потрепал печень второму, но окованные металлом ступни предательски поскользнулись на гладких камнях пола и он, взмахнув руками, повалился навзничь. Подняться ему уже не дали. Отец Клементий, вдохновенно распевая какую-то похабную песенку, от всей души крестил всех - кого не попадя. Под конец ему под руку попался череп отступающего отца Иннокентия, но он этого даже и не заметил. Оставшись в одиночестве, достойный последователь Пересвета еще некоторое время сдерживал натиск противника, но пока я, спеша им на помощь, протиснулся сквозь толпу, было уже поздно. Их повязали. Запинать их прямо тут же не запинали, и похоже, не собирались. Даже крест отца Клементия, тщательно осмотрев и покачав головами, вернули владельцу, но руки за спину заломили и, связав собственными поясами, поволокли на выход. Что ни говори, а люди здесь терпимые. У нас бы за подобное святотатство уже давно разорвали всю троицу на тысячи маленьких Иннокентишек, Георгишек и Клементишек. Кажется, пока мои друзья были вне "зоны уничтожения", а передо мной вновь встал извечный вопрос: что делать? Я задумчиво почесал затылок и, решив временно исчезнуть со сцены, поспешно ретировался.


-Ой, беда-то какая! - уже второй час, обхватив голову руками, Семёныч на все лады повторял эту осточертевшую мне фразу.

-Может, хватит стонать? - я грубо схватил Матвея за шиворот.

-Что? Как? Где? - наш радушный хозяин стал, кажется, приходить в себя.

-Что? Где? Когда? В другом мире остались. Ты мне лучше вот что скажи: когда и где моих друзей казнить будут?

-Ить как казнить?

-Молча! Голову там отрубить или еще что...

-Шутить изволите-с?

-Да какие, к чёрту, шутки, мы ту... - во взгляде Семёныча было что-то такое, что заставило меня умолкнуть на полуслове. Нет, с их мироустройством мне так скоро не разобраться. Там казнили кого не попадя, здесь даже самых закоренелых преступников вроде бы и не трогают.

-Да-с-с-с, - Матвей Семёнович задумчиво покачал головой, - и впрямь не шутите-с. Это ж надо-с, казнить-с. Это ж такое неразумное расходование производственного материала, что и подумать страшно! Каждый раз казнить-с преступников-с - это уж слишком-с, слишком-с расточительно-с и мягкосердечно-с. Нет уж-с! А казни-с у нас отменены-с лет-с шестьдесят-с с гаком-с. Всё в рудники-с да на каменоломни-с, - Семёныч немного успокоился и, пристально посмотрев на меня, снова перешел на нормальный язык общения без всяких там С и прочее. - Разве что особо опасных государевых преступников поймают, тогда еще, может быть, и казнят и то, как ещё пряжа ляжет. Ничего, Николай! Ничего, откупимся! Эх, денег жаль! Но для чего они и копятся, как не для добрых дел! Вот по сусекам поскребем и к тюрьме городской двинемся. Там, поди, уже и выкупная цена назначена. А много ли, ты говоришь, народу они побили- покалечили? Десятка полтора? Дороговат выкуп затребуют! Ниче, ниче, сдюжим! Вот кошель тугой набьем и пойдем, аккурат к обеду домой возвернемся. А это что за шум? - Матвей Семёныч встрепенулся и обеспокоено прислушался. Со стороны двора раздавались неясные далекие звуки, но они быстро приближались, и уже скоро можно было разобрать голос скачущего по улице городского глашатая.

-Слушайте и внемлите! Вражеские агенты не дремлют! Пойманы шпионы, попытавшиеся омрачить праздник Святого Мученика Всесвятителя. Смерть государственным преступникам, шпионам и мятежникам! Завтра Дума огласит свой вердикт!

-Вот тебе и откупились! - опустошенно протянул Семёныч, весьма заметно бледнея. - Что теперь делать-то?

Вот и он туда же:

-Что делать, что делать! "Языка" брать будем! Этот глашатай кто такой? Кем еще, кроме оглашения постановлений, работает?

-Кем? - Семёныч задумался. - При сыскном приказе в тайной канцелярии состоит, тока рангом наимладшейший покамест.

-Сойдет! - я кинулся к двери, и через несколько секунд втащил в неё уже почти несопротивляющегося глашатая. Малый он был не хилый, и если бы не внезапность моего нападения, с ним бы ещё о-го-го как пришлось повозиться, а так даже и не рыпнулся.

-Ну, сказывай! - связав по рукам и ногам пленника, и усадив его за стол в трапезной, я приступил к допросу.

-Чаво сказывать-то? - понуро опустив голову, пробурчал тот. - Я много чего знаю.

-Много нам не надо. Ты нам про государевых преступников, как есть, обскажи, что да как.

-А ежели не скажу, бить не будете? - с надеждой спросил глашатай, - дело-то тайное...

-Будем.

-Эх, - тяжело вздохнул наш "язык", - так и так пропадать! Судьбинушка моя тяжкая, беспросветная! А отпустите?

-Отпустим, отпустим. Как расскажешь, так и иди на все четыре стороны.

-Поклянись!

-Да чёрт бы меня побрал! - выругался я, ошалев от подобной наглости. - Он ещё и условия выдвигает! Рассказывай давай!

-Хорошая клятва, верная. Не всякий на такое, бесом, стало быть, поклясться решится. Верю тебе! Так что сказывать? - Это когда же я поклясться успел?

-Всё, что про захваченных утром государевых преступников знаешь, то и рассказывай! - всё еще недоумевая, потребовал я и, пожав плечами, повернулся к пребывающему в легкой растерянности Матвею. - А ты, Семёныч, вина ему принеси. Видишь, у парня в горле пересохло.

Матвей понятливо кивнул и бросился выполнять моё указание. Пока он бегал, я с оглядкой развязал горемычному руки. В конце-то концов, не самому же его поить? Руки-то развязал, а ноги по трезвому размышлению решил пока оставить по-прежнему спутанными.

Большой глиняный кувшин был торжественно водружен на стол, и в резную деревянную чару-бокал полилась светло-янтарная жидкость. Мой пленник некоторое время смотрел на поставленную перед ним посудину, затем схватил её обеими руками и, поднеся ко рту, припал к ней "аки мудрец знаний взалкавший к источнику мудрости".

-Как тебя звать-то? - спросил я, удивляясь быстроте, с которой этот малый поглощал принесенное вино.

-Андреем кличут, по батюшке Ивановичем величают, из государевых людей мы. По фамилии Дубовыми прозываемся. Государю ужо полтораста лет верой- правдой служим. Грамотами да благодатями государевыми отмеченные. Один я в семье невезучий такой! Что ж, буду сказывать, коль такова воля божия! А вино доброе! Что ж вы сразу вина-то не предложили, я б вам всё и без клятвы страшной поведал. Хоть тайна государева велика, но для хороших людей ничего не жалко! Но что про преступников сказывать-то... Храм божий осквернить хотели, сквернословили, крестом своим в нос людям тыкали, в веру чужеземную обратить пыталися. Что б, значит, государству погибель принести. Самому верховному Архимадонту рожу набили. - При этих словах Дубов слегка хихикнул. - Как он ярился, как ярился! Едва из храма преступников на площадь вывели, с кулаками на них кинулся, так бы на части и разорвал! (Похоже, из храма-то я уходить поторопился). Но тут уж мы подоспели, терзать пленников до повеления государева не дали. Отвели в казематы тайные да в камеру пыточную посадили, что б, значит, жизня медом не казалась! Пусть посидят, на страхи посмотрят, подивятся. Глядишь, и без пыток во всем сознаются!

-А что Дума? Чай, люди-то они хорошие, по неразумению своему да от веселия питейного в храм забрели. Может, думские ещё как по другому решат: выслушают да помилуют? - осторожно предположил Семёныч.

-Это как так помилуют? - глашатай аж подскочил на месте, - Казнь- то завтра на два часа до заката назначена. И тайный государев вердикт есть. Тут уж по другому никак нельзя!

-Постой, а как так получается? Государь аж в другом граде от дел государственных отдыхает, а тут без него от его имени вердикты пишутся?

-Так ведь взамен него ВРИО есть!

-Кто? - я распахнул рот от изумления. - ВРИО?

-Ну да, Верный Рачитель Истинного Отечества, сам благородный Лексей Карапетович Изенкранц.

-Вот тебе и Юрьев день! Век живи - век учись! Так что ж теперь делать? Казнь назначена, откупиться не получится, в казематы не пройти, не прорваться, остаё...

-Это почему же не прорваться? - Андрей Иванович подбоченился. - Очень даже и прорваться! Я туда такие пути тайные знаю, кого хошь проведу- выведу! Только т-с-с, тайна-с. Никому ни слова!

-Понятно, - я приложил палец к губам и подмигнул замершему чуть в стороне Семёнычу. Тот тут же наполнил бокал нашего пленника.

-Хорошие люди, говорите? - Дубов на этот раз лишь слегка пригубил, но пить пока не стал. - И впрямь, наверно, хорошие и вино у вас славное. Не то, что та кислятина, которую нам на ужин для сна подают! Помогу я вам, как есть уважу! Вино допью и пойдем!

-Постой, постой не торопись! - одернул я его. - День еще, куда ж по светлу-то переться?!

-И то верно, - согласился со мной Андрей Иваныч и единым махом выхлебал всю чарку до дна. - Нельзя днем! Туда-то мы, может, пройти-то пройдём и из казематов людей добрых выведем, а вот как потом быть? На вечерней зорьке их наверняка хватятся. В ночь пойдем. Ночью-то сподручнее выйдет! А сейчас я бы малость вздремнул! - при этих словах он поднялся из-за стола и, обведя взглядом трапезную, попытался было направиться к стоявшей у противоположной стены широченной лавке, но ноги-то его были связаны. Дубов дернулся, пошатнулся и, как подрубленное дерево, с грохотом рухнул на деревянные доски пола.

-Ексель-моксель! - только и сказал я, бросившись поднимать растянувшегося на полу детину. - Андрей Иванович, ты, случаем, не зашибся? - обеспокоено спросил я, но юноша не отвечал. Его молчание меня не на шутку встревожило, и я уже было собрался приводить его в чувство, когда подал голос дрыхнувший со вчерашнего вечера меч.

-Да спит он, нажрался как свинья и спит!

-Да он же, вроде, как трезвый был! - я попытался возразить Судьбоносному, но как бы в подтверждение его слов с пола донесся богатырский храп. Я снова выругался и, отпустив спящего, выпрямился.

-Что здесь происходит? - это в комнату ввалился Велень. Выглядел он заспанным и растерянным одновременно. Рожа выражала полнейшее недоумение происходящим.

-Что происходит? - первым на его вопрос отозвался меч. - Ты ж у нас повелитель судеб, кому как не тебе всё наперёд ведомо? Вот сам и догадайся!

-Я... - Велень осекся, внимательно разглядывая лежавшего на полу человека, затем так же внезапно бухнулся на колени и простерши ко мне руки взмолился тонким плачущим голосочком: - Николай Михайлович Хмара ибн прапорщик Тамбовский, контрактный военнослужащий Российской Армии, владетельный мэр великого города Трехмухинска, почетный донор де ветеран! Тот, чей девиз "Никто кроме нас" (и как это он всё запомнил?), прошу тебя, нет, умоляю! Не оставляй этого юношу в городе! Грозит ему беда неминучая, а нам погибель верная без его участия, ибо должен он теперь с нами в путь идти, с нами хлеб-соль делить в горе и радости! Ведаю я, - Велень патетически воздел руки к потолку, - с его помощью и при нашем участии всё, как есть, хорошо сладится! Умоляю...

-Заткнись! - зло одернул я, ибо его нытьё было вовсе не к чему. Оставлять парня в городе я так и так не собирался. Ежели всё удачно получится, и нам удастся задуманное, то на кого первого падет подозрение? Кто заменит моих друзей на плахе? То-то же! Нет, парню теперь в городе оставаться и впрямь нельзя! Его с собой забирать надо. Да еще так дело обставить, что б его безвинно пострадавшим считали. А Семёныча? Нет, за него беспокоиться нечего, выкрутится. Порассуждав подобным образом, я посмотрел на несчастную морду всё еще стоявшего на коленях Веленя и решил смилостивиться. - Возьмем мы его, возьмём. Не ной!

Морда лица этого "проводника судьбы" счастливо разгладилась. Интересно, верит ли он в то, что говорит или так, витийствует? А впрочем, какая мне разница? Никакой. В зале остались мы трое: я, Велень и храпящий до потрясания стен Дубов. Семёныч уже куда-то унесся, а меч, малость поворчав, снова погрузился в нирвану. Время близилось к вечеру и мне, еще не обедавшему, что-то подсказывало, что пора бы перекусить.

Мы неспешно покушали. Жареная осетрина с какой-то неимоверной приправой была восхитительна, гречневая каша под неё пошла "на ура". Запивали всё тем же Ясноградским вином и хлебным квасом. (В смысле, Семёныч пил Ясноградское, а я - квас). Незаметно и завечерело.

-Пора нашего проводника будить, - сказал я, вылезая из-за стола.

-Ноги-то надо развязать, а то, поди, как опять грохнется! - обеспокоенно предложил Матвей Семеныч, но я ухмыльнулся и отрицательно покачал головой.

-Не торопися, вдруг он передумает, или вообще ничего не помнит?!

-И то верно! - согласился Семёныч и первым принялся тормошить по- прежнему храпящего вьюношу. Куда там! Ни малейшего просвета, как дрых, так дрыхнет. Я схватил его за плечи и довольно-таки немилосердно встряхнул. Бесполезно!

-Тащи кадку с водой! - отпустив Андрея, я выпрямился и посмотрел в сторону всё еще чавкающего за столом Веленя. - Это я тебе говорю, воду тащи! Сейчас твоего подзащитного от сна отливать будем.

Велень поморщился и с видимой неохотой поплёлся в направлении хозяйского чулана. Семёныч посмотрел ему в след и в сердцах аж плюнул.

-Что б мне лопнуть на этом месте! Истинно черепаха по песку шкваландается! Ему бы на стол так "спешно" накрывали, с голоду бы умер, не дождавшись! - Он еще хотел что-то сказать, но наш Судьбоводитель наконец-то показался в дверном проёме. Неимоверно скособочившись, он пер, держа двумя руками большую деревянную бадью. При этом его мотало из стороны в сторону так, что вода то и дело перехлестывала через край.

-Вот ведь зараза! Он мне так весь пол ульёт, а кто вытирать-то потом будет, а? - Семёныч махнул рукой и поспешил навстречу пыхтящему как паровоз Веленю. Выхватив у него из рук бадью, он попытался отвесить ему затрещину, но тот ловко увернулся и, незаметно показав Семёнычу язык, вприскочку добрался до стола и вновь принялся чавкать. Матвей недовольно покачал головой, выругался и, подтащив бадью к спящему, решительно вылил её содержимое на его бедную голову. Андрей Иванович даже и ухом не повел, лишь храп, доселе басовитый, раскатистый, перешёл в легкое, обиженное посапывание.

-Ну вот, полы залили, а дело не сделали! - Семёныч досадливо почесал за ухом. - А ведь дурень я, да и ты тоже хорош! Водой, водой! Я и забыл про травки-то. Вот ведь голова садовая, потоп тут целый устроил, теперь жди, когда вода в щелки-то просочится! - он улыбнулся.- Вытирать-то самому не хочется, а помощников звать- засмеют. Давненько я той травкой не пользовался. Что у хороших людей сон зазря отбивать?! А плохие - те пусть еще дольше спят! Во сне-то зла, чай, не наделают, мож и подобреют даже. А травка у меня хорошая, славная травка, порой и рукой достаточно коснуться, а сон уже и нейдёт. Знаешь только что, пойдем-ка со мной, тебе всё одно ночью не спать, а мне к чему бессонницей мучиться? То-то. Ить давно не пользовался, и как называется из головы вылетело. Не то Ясноглядка, не то Бессонка. А, вспомнил, Анютик Семицветный!

-Бессонка, Ясноградка! - передразнил вновь очнувшийся меч. - Вы смотрите, мне в ножны этой гадости не насыпьте! А то знаю я вас, глаз не сомкнёшь!

-А ты из ножен не высовывайся, ничего и не насыплется! И вообще, помалкивай, покуда толку от тебя никакого! Может, и правда взять твой глазик изумрудный выковырнуть и на барахолку снести, какие-никакие деньги, а дадут!

-Ить верно говоришь! - подхватил мою песню Семёныч, незаметно подмигивая, - сейчас у нас камешки в самой цене будут, золотишко-то в кошеле так и зазвенит, надолго хватит.

-Вы что, совсем сдурели? - меч дернулся так, что едва не выскочил из ножен. - Вы хоть соображаете, что говорите? Я - Волшебный, сила во мне неведомая, неслыханная! Чуть что не так сделаете - катаклизм великий приключится, горы с мест стронутся, моря вскипят...

-Вот и славно, хоть одним глазком погляжу, как вареные киты кверху пузом плавают. Хотя, конечно, гор жалко! Ну, да бог с ними, с горами, новые поднимутся! Семёныч, давай, тащи инструмент!

-Не на-до! - испуганно взревел меч и так резко вошёл в ножны, словно хотел спрятаться туда вместе с рукоятью. Мне стало даже его немного жалко.

-Ладно, не переживай, шутим мы, шутим! За такую бижутерию и медяка ломанного не дадут!

-Бижутерию?! - коснувшись ладонью рукояти, я почувствовал, как она стала нагреваться от наполняющего меч праведного гнева. - Да ты если хочешь знать, сей изумруд единственный в своем роде и... - он осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

-Хорошо, буду иметь в виду. Про уникальность свою потом доскажешь, заодно, может, и цену примерную назовешь, а? - но меч молчал и лишь изредка сердито посапывал. - Не хочешь говорить, ну и не надо. Ты до рассвета рот лучше и не разевай, а то засветимся, ясно?

-А то я не понимаю! - обидчиво отозвался меч и снова щелкнул ножнами, - в стан врага попремся, этих дураков выручать. Сами себе беду накликали, а теперь рискуй из-за них, ночами не спи.

-Помолчи, тебе-то кто спать не даёт? - я хоть и был согласен с "воителем Абисийским", всё же предпочёл его одёрнуть, что бы не слишком распоясывался. - И на будущее запомни: спутников моих не обижайть! А то возьму тебя - и по камню, по камню.

-Тоже мне, напугал! - кажется, поняв, что выковыривать его глазик никто всерьёз не собирается, Перст немного приободрился. - Мне любой камень разрубить- раз плюнуть...

-Ты и плевать умеешь? - не сдержался я, чтобы не подколоть. Меч буркнул что-то непонятное и ушел в глухую молчанку. Что, собственно, мне и требовалось. А я повернулся к Семёнычу, с улыбкой ожидавшего окончания нашей перепалки и, повинуясь его приглашающему жесту, засеменил в сторону всё той же полуприкрытой дверцы, ведущей в темный, заставленный ведрами, бадьями и прочей ерундой, чулан. Освещение в этом угловом помещении было тусклым настолько, что я, даже присмотревшись, ни за что бы не различил двери, затерявшейся где-то среди нагромождения старых мётел, швабр, веников и, как оказалось, ведущей в святая святых семьи травников - в кладовую, хранящую всевозможные лекарственные травы и снадобья. Войдя, я ожидал увидеть развешанные по стенам и свисающие с потолка пучки трав, собранные в расставленные по полочкам коробочки семена и корешки разнообразнейших растений и ощутить невероятную смесь травяных запахов. А вместо этого моему взору предстала просторная, нет, даже скорее - огромная комната-зала, освещаемая странным ровным светом, льющимся, казалось бы, из ниоткуда и отовсюду одновременно, и заставленная ящиками, ящичками, бочонками и бочками, плотно подогнанными под крышку деревянными коробами и стоящими на многочисленных подставках и полках, так же плотно закрытых туесков и туесочков. А в воздухе витал лишь слабый, едва уловимый запах болотного аира.

-А- а как же... - я раскрыл рот от удивления.

-Что, думал у нас тут всё по старинке дремучей в пучках поразвешано? Э-э нет, травка-то она разная бывает. По-разному и излечивает. От иной- только запаху и надо. Повесил подле кровати больного веточку, глядишь, человек уже и на ногах. А ежели к ней какой чужой запах примешается, а? То-то, уже по- другому и лечить будет не так или, того хуже, калечить станет. Не каждая травка без вреда к человеку приходит. Какая от заразы лечит, но и другую хворь привнести может, так-то. Вот мы и держим их по отдельности, что б, значит, ни запах, ни свет не смешивать... Так, а где ж у нас Семицвет Анютиковый сберегается? Ну-кась, глянь-ка вон в том коробе, на крышке что написано? Что, говоришь? Моровец змеючий?! Не тронь, не тронь, эт от укуса змеиного! А вот в том ящичке? Ага, Семицветик, он самый и есть! Это я для себя для краткости так намалевал. У бабки Анюты (эт мамаша Матренина) много трав знатных было. Жаль только, поизвелись они частию: какие забыли, какие без догляда с лица Земли сгинули. Но еще больше пооставалося, теперь уже всех и не упомнишь. Вот я и прописываю по второму прозванию, первое-то я и так помню, хотя и непорядок это. Вдруг со мной что случится, имя- то Анютино и забудется! Вот сегодня же и исправлю и внукам накажу. А то прям как-то и не - ловко: забывать стал своих благодетелей. Забывать... - последние слова Матвей проговорил с тоской в голосе. Затем, словно встрепенулся, - а чего мы стоим-то? Бери ящик и - в чуланец его, там трохи и отсыплем. - Сказав это, он развернулся и первым засеменил к выходу из запасника. Мне почему-то с горечью подумалось, что забудет он вскорости про бабку Анюту. И про бабку Матрену его дети забудут, как пить дать, забудут. А я? Забуду ли я о странной старушке, с которой так причудливо свела меня жизнь, или нет? А если я не забуду, то как рассказать о ней своим детям, чтобы они рассказали своим внукам и правнукам? Я задумался, но был тут же выведен из оцепенения строгим окриком Семёныча, раздавшимся уже из чулана:

-Ты что там валандаешься? Уснул что ли? - Я вздохнул и, взяв в руки не очень тяжелый ящичек, поспешил к поджидающему меня Матвею.

-Открывай! - скомандовал он, и на всякий случай отодвинулся чуть в сторону. Я же, повинуясь его команде, осторожно сдвинул крышечку и увидел лежащий на дне ящика большой пучок выдранных с корнями каких-то странных растений, сплошь усыпанных завядшими полураспустившимися бутонами.

-Теперь осторожно бери пучочек, за корешки бери, а то три ночи кряду спать не станешь. Так, так, корешочками вверх! Теперь ладошку подставь снизу и тряхни легонько, бутончик-то лови, лови!

Кажется, я перестарался, листики и бутончики вниз так и посыпались. Я услышал как огорченно застонал Семёныч и поспешно подставил ладонь под падающий вниз "гербарий".

Едва моей руки коснулся малюсенький, скукожившийся бутон, как по ладони мелкими мурашками рассыпалось легкое жжение, и я ощутил в себе неимоверный подъем. Жажда деятельности наполнила моё существо. Захотелось куда-то бежать, действовать, хотелось подвига, хотелось чего-то великого и всеобъемлющего! Захотелось еще разок тряхнуть Анютин Семицветик, тряхнуть да посильнее, нахватать полную горсть этих волшебных бутончиков и вершить, вершить, вершить дела великие и невиданные!

-Всё, боле не смей! - вскричал, видимо догадавшись о моих мыслях, Семёныч. - Ишь как поперло! Видать, дури в тебе и без того не меряно! Покладь на место, пока беды не натворили!

Я послушно опустил "гербарий" в ящичек и с неохотой разжал пальцы, затем тряхнул головой и осторожно задвинув крышечку, отступил на шаг в сторону. Пелена, окутавшая моё сознание, медленно рассеивалась, осталась лишь непонятная бодрость да слегка жгущий ладонь семицветный бутончик.

-Хорошая травка! - только и всего смог сказать я, едва сумев проглотить комок, поступивший к горлу.

-А то, как же! То-то же. Ей, бывалыча, рыцари натрутся - и в горы с драконами сражаться! Только никто ни разу головы дракона не привез и редко кто сам вернулся. Кто и впрямь в драке с драконом полег, а кто до смерти с камнепадом каким али водопадом журчащим рубился, от усталости безмерной и гибли - это когда действие травки заканчивалось.

-Это ж какой силой живой цвет обладать должен? - я аж присел, представив это сумасшествие.

-А никакой, цветок как цветок. Весной, почитай, на каждом поле своя полянка встречается. Что б его свойства тайные открыть, знать, ведать надобно, когда и как рвать следует, в тени ли, в солнцепёке сушить требуется, так то. А ты ящик тут оставь, мои уберут. - Ответ Семеныча меня удивил и весьма разочаровал. - А сам иди к спящему, только смотри, цветочком-то не размахивай, слегка лба коснись - и в сторону. Сила в цветке большая, на всех по- разному действует, а лепесток под стол положи. Я своим скажу - в печке сожгут и золу выкинут. Ну, ступай, ступай, нечего столбом стоять, вам до утра поспеть требуется. Коней я вам хороших дам. За город коль выберетесь - не догонишь, только не останавливайтесь, погоня знатная будет. Я сам чуть посля на вас и донесу. (Вот бестия, но я же знал, что он выкрутится). Вы уж извиняйте, ещё скажу, что коней покрали.

Я согласно кивнул головой (что ж, ему ничего другого и не остается) и, возвратившись в трапезную, как мне было и сказано, осторожно коснулся бутоном лба нашего пленника-сообщника. Тот, тут же заворочавшись, открыл глаза, повернул голову и, пару раз хлопнув ресницами, тупо уставился в голенище моего берца.

-Где я? - спросил он, поворачиваясь на спину.

-Здесь, - ничего более путного в мою башку пока не приплыло.

-А, помню, помню! - обрадовано воскликнул он, поднимаясь на ноги. Его бас так и загрохотал в пустой комнате: - Так нам же надо идти, свечерело уже! - он попробовал сделать шаг вперед и, естественно, шмякнулся. Точнее, шмякнулся бы, если бы не мои, вовремя подставленные, руки. И всё бы хорошо, если бы эта детинка, падая, не заграбастала своей дланью оброненный мной на пол "цветик - Семицветик", блин. Сжав его в ладони, он восторженно взвыл и, с легкостью разорвав стягивающие ноги путы, устремился к поспешно распахнувшимся (с помощью быстро сообразившего, что к чему, Семёныча) дверям, ведущим на улицу.

-Стой! - завопил я, бросаясь ему вдогонку. - Нам по- тихому всё сделать надобно!

-А зачем таиться-то? - с детской наивностью спросил Андрюха и пинком отбросил в сторону попавшийся ему на пути здоровенный чурбан, на котором хозяин колол дрова. - Чай, не тати какие, доброе дело делать идем! За мной следуй, я короткую дорогу знаю! - скомандовал входящий в раж Дубов и, двинув плечом, разворотил вставший у него на пути каменный забор. Ввалившись в соседний проулок, он одним махом перескочил через следующий, еще более высокий заборчик и, как бы походя, проделав кулаком в нем дыру для меня, мурлыкая себе под нос какую-то песенку, с треском поломился дальше.

-Здесь жди! - приказал я, сунувшемуся было вслед Веленю. - Сюда вернемся.

Тот, понятно, кивнув, попятился назад, а я сплюнул и устремился за быстро удаляющимся глашатаем.

-Что, по- тихому, без разговоров? - съехидничал болтавшийся из стороны в сторону меч.

-Отстань, и без тебя тошно, лучше готовься хозяина поменять! Сейчас всю городскую стражу на ноги поднимем - и амба. Будешь на поясе у какого-нибудь вельможи висеть или на стене, в качестве сувенира...

-Типун тебе на язык! Но ныне ничё тебе не сделается, до утра доживешь - это точно, а там как судьба повернёт! - Он замолчал и, уподобившись шествующему впереди Андрею, стал тихонько насвистывать мелодию какого-то бравурного марша. А я, что бы не отставать от по-прежнему набирающего обороты Дубова, прибавил шагу.

Двигались мы споро, по прямой. Маленькие заборы перепрыгивали, большие разваливали к чёртовой матери, так что к тюремным стенам подошли за какие-то полчаса. Но странное дело, несмотря на весь наш грохот, город спал. Я ничего не мог понять до тех пор, пока не увидел стражников, охранявших вход в здание тюрьмы. Они, разметав по сторонам руки- ноги, изволили почивать сном праведников и лишь изредка пьяно похрапывали. Всё встало на свои места. Весь Лохмоград, напраздновавшись и обильно попивши-закусивши, дрых без задних ног. Спали даже собаки, то ли переевшие с хозяйского стола, то ли, пользуясь всеобщим попустительством, взявшие себе отгул. Как говорится, никогда страна не бывает столь беззащитна, как утром двадцать четвёртого февраля. Впрочем, нам это только на руку. "Надо поискать ключи", - подумал я, оглядываясь по сторонам в поисках того, у кого могли бы эти самые ключи находиться. Самый толстый и самый богато одетый страж показался мне подходящим для этого дела, и я направил свои стопы к нему, намереваясь малость пошарить по его широким карманам. Меня опередил наш глашатай, найдя более радикальное решение сего вопроса.

-Посторонись, братва! - прокричал он, пинком вышибая дубовую, обитую толстым железом, дверь. Поиски ключа сами собой потеряли свою актуальность. Я двинул ногой попавшуюся на пути бутылку, прихватил пару горевших на входе факелов, по одному в каждую руку, и вошел в след за Андреем свет Ивановичем в холодное нутро тюремных казематов.


-Кто сидит, за что сидит? - зычно спросил Андрей, останавливаясь у первой попавшейся на пути камеры.

-Макс Эрнестов сын и Никодим Безродный, за разбой сидим, - ответили за дверью, видимо приняв нас за обходящую казематы стражу. Андрей, молвил "сидите дальше" и двинулся в глубь коридора. Так мы и шли, возле каждой двери останавливались и спрашивали. Пару раз Дубов ударом кулака высаживал дверь и, выпустив томившихся в темнице пленников, довольно потирал руки. Я не вмешивался. Если он считал, что "покража у богатого соседа двух десятков коров с целью продажи" есть не преступление, то так тому и быть, а по мне - так это явный перебор, два десятка коров - это тебе не деток голодных накормить. Наконец за очередной дверью на вопрос: "Кто? За что сидишь?" раздался столь "милый" моему сердцу вопль отца Иннокентия:

-Ироды, Христопродавцы проклятые! Мало того, что в склепы каменные заточили людей невинных, веры и Господня благословения взалкавших, так еще и будите посередь ночи! Гореть вам в геенне огненной, на каменьях адских жаром бесовским раскаленных!

-Они? - криво усмехнувшись, поинтересовался Андрей Иванович, приноравливаясь как бы получше пнуть дверь. Я согласно кивнул, и тяжёлая дубовая дверца с грохотом влетела во внутрь, при этом чуть не придавив едва увернувшегося от неё Иннокентия. Он отпрыгнул в сторону и зашипел как рассерженная кошка. Остальные пленники, разбуженные раздавшимся грохотом, вскочили на ноги, и в полной растерянности заозирались по сторонам, пытаясь еще не проснувшимся разумом осмыслить происходящее.


Видок их, надо сказать, был еще тот! Перепачканные сажей, осевшей на стенах камеры, с осунувшимися, голодными лицами, с бегающими в непонимании глазами, выглядели они комично. Сутаны моих святош были изваляны в пыли и в нескольких местах разорваны. Доспехи рыцаря представляли собой "лунную поверхность", до того они были усеяны многочисленными вмятинами и царапинами, а намертво заклинившее забрало было приподнято и перекособоченно в правую сторону, под левым глазом рыцаря виднелся здоровенный синяк. У Иннокентия на лице следов мордобития заметно не было, зато у Клементия имелось сразу два фингала, а нос пересекала здоровенная ссадина.

-Праздник праздником, но зачем было предавать анафеме всех входящих? - вместо приветствия сказал я, протискиваясь в сырые стены тюремного каземата. - А вы догадываетесь, что народ требует вашей казни?

-Батюшки светы, Николай Михайлович, неужели это Вы? - доблестный рыцарь, беспорядочно шаривший рукой по нарам, тупо уставился на мою персону.

-Нет не я, это призрак коммунизма, что заблудился в Европе! Давайте собирайте манатки - и на выход. Да поживее! Ты погляди-кось, даже меч и кресты не поотбирали...

-А зачем? - Андрей пожал плечами. - Еще успеется! Аккурат на площади, перед плахой и отберут. Что б народ, значит, видел, что ничто никуда не делося, а всё имущество преступников в казну государеву пошло. С этим у нас строго! Ежели кто покрадет - так сразу в приказ и на дыбу. Опосля, как сознается - палец на руке топориком раз - и готово! Или руку по локоть, коль вдругорядь попадается. Ну, а ежели третий... Впрочем, в третий раз никто еще уворовывать не пробовал.

-Нехилая система воспитания! - я удивленно присвистнул. Но сейчас было не до рассуждений о правильности или неправильности чужих законов и мер. Сейчас нам надо было поскорее уматывать, и я снова поторопил своих, всё еще окончательно не очухавшихся, спутников. - Давайте, давайте живее, уходим!

-Мог бы и пораньше явиться! - недовольно пробурчал Иннокентий, оглядываясь по сторонам в поисках своего посоха. - И не торопи, чай, не на скачках!

-Хорошо, кому жизнь дорога - поторопитесь, а остальные могут остаться. Мы и дверку на место приладим, если что.

- Вы Николай свет Михайлович на него не гневайтесь! Его вечёрась немилосердно по голове ударили. Почитай, полдня в беспамятстве провалялся, вот он и несет неведомо чего, - вступился за отца Иннокентия наш второй святоша. При этом он тактично умолчал о том, кто так удачно приложился к затылку нашего злополучного страдальца, хотя, возможно, и вправду в пылу схватки не углядел своей оплошности.

На последние слова Клементия отец Иннокентий презрительно хмыкнул, но решил оставить без внимания и, не вступая в перепалку, с гордо поднятой головой, первым протиснулся к выходу. Остальные тоже не заставили себя ждать, и вскоре мы уже проторенным путём двигались в обратную сторону.


На поиск наших заключённых ушло изрядное количество времени и, когда мы начали подходить к заведению Матвея Семеновича, я с удивлением отметил, что стало почти светло. Небо на востоке порозовело, и из-за края горизонта выползла багровая макушка солнышка.

Едва мы приблизились к двойной двери в заборе, огораживающем владения Семёныча, как они тотчас распахнулись, и из неё показалась встревоженная морда самого хозяина.

-Котеночек вот от бабульки примчался, весточку до тебя принёс, - Семёныч ткнул рукой в сторону выбежавшего со двора Барсика. Котенок был до безобразия тощ, а его чёрную шерстку покрывал толстый слой серой грязи. Едва завидев меня, он бросился в мою сторону, и с пронзительным урчанием стал тереться о мои запылённые берцы.

-Барсик, Барсик! - ласково произнес я, беря его на руки. - Барсуньчик!

-Прибег, но ни ел, ни пил, в руки никому не давался. Мы уж и так и так, и сметанки ему, и колбасочки, а он нос воротит. Всё тебя ждал. Дождался! Ишь как песню- то заволдыривает! Да ты прислушайся, прислушайся, чай и поймешь чего.

Я недоумённо посмотрел на Матвея и, не заметив на его лице и тени насмешки, склонил голову. Продолжая гладить котика, я заставил себя прислушался к его мурлыканью. Но не смотря на все мои старания вначале я ничего не мог понять. Затем кошачья песня стала складываться в едва уловимые мысленные образы. Я закрыл глаза и полностью погрузился в наползающие туманом мысли. Через пять минут я знал всё, что Яга передала с котиком. "Умница, теперь можешь пойти покушать, а потом поступай, как тебе было наказано", - мысленно сказал я и опустил Барсика на землю. Взглянув на стоящего в ожидании Семёныча, я кивнул в сторону Матрениного вестника.

-Позаботьтесь о котёночке! - Матвей кивнул и с готовностью принял на руки подбежавшего к нему Барсика.

-Пойдем, мой маленький, пойдем, мой хорошенький! - засюсюкал он, бережно прижимая котенка к груди. - Истощал- то как! Сейчас мы тебя покормим, сметанки нальем, рыбки наложим. Хочешь рыбки? Хочешь! Тебе балычка осетрового али синьгушечки свеженькой? Всего помаленьку? Хорошо, мой ласковый, сейчас всё исполню как тебе хочется! - так разговаривая с котиком, он и скрылся за дверями прихожей.

-Ну, как там? - спросил отец Клементий, едва дождавшись, когда за Матвеем закроется входная дверь.

-Не может Яга сама к нам прибыть. - Я не стал вдаваться в подробности, - дела у неё спешные. Если справится, то позже появится, а покамест нам без неё идти придется.

-Без неё, так без неё! - безропотно согласился покладистый Клементий, а Иннокентий привычно - недовольно заворчал что-то себе под нос. Но сделав шаг в сторону, всё же не выдержал, что бы не высказаться вслух.

-Вот ведь право, Баба-Яга старая! Мы опять будем битвами биться, жизнями своими рисковать, муками великими мучиться, а она в своей избушке отсиживаться. А как победа - так придет и к славе примажется!

-Знаешь что, мученик! - сердце моё преисполнилось гневом. - Болтать не перестанешь - в следующий раз ниоткуда вытаскивать не стану и защищать тоже не буду. А смертный бой - это тебе не дружеская потасовка в храме, там и без головы остаться можно.

-Да мы, да я, да мы за веру...

-Брат мой, умолкни! - Клементий весьма ощутимо ткнул раскрытой ладонью в плечо своему собрату. - Не гневи Господа!

-Лошадки-то снаряженные за гумном стоят, - прервал наш диспут высунувшийся из-за дверей Семёнович. - Попить- покушать я в котомочки положил да к сёдлам приторочил. Твоё, Николай свет Михайлович, снаряжение мудреное, я на Гнедка положил. Конек он смирный, но резвый как ветер. Жаль отдавать было, но теперь вижу, не зря расстарался. Котик мне тоже кой- чего поведал. От Яги привет передал да о нужде вашей порассказал. Жаль только, помочь вам не могу. Сам, как беду вашу известь, не ведаю. Но ничего, всё сладится. Я вот вам грамотку берестяную приготовил к братцу моему старшому, Евдакию Семеновичу. Как в Кривград прибудете, так сразу к нему и езжайте. Он там постоялый двор содержит, "У очага" прозывается. Хоромину эту еще издалече видно. Ему грамотку отдадите, он вас с почётом и примет. Ах да, чуть не запамятовал! Деньжат на дорогу я в кошель кожаный положил, у Гнедка с левой стороны под лукой седла сыщешь. Ну, всё сказал, езжайте теперича, а то ненароком кто спохватиться, погоню вышлет. Враз- то всё одно не найдут, подковки-то на конях заговорённые, следы в другую сторону поведут. Верст двадцать отмахать успеете, пока чары-то рассеются, а там уж лишь на себя полагайтесь да на ноги коньков ваших резвые. Твою лошадку, свет рыцарь, я пока у себя придержу, подкормлю, подлечу маленько. Глядишь, и в коня справного превратится. Ну всё, езжайте, дорога вам скатеркой, да и удачи вам!

-Спасибо на добром слове! И тебе, Матвей Семенович, всех благ и лет долгих! За хлеб- соль спасибо, бог даст - свидимся. - Я приложил руку к груди и, низко поклонившись хозяину "Хмельного странника", направился в указанную им сторону.

-Нее, я никуда не пойду, - заставив остановиться, донесся до меня тягучий бас вдруг заупрямившегося Андрея.

-Как не пойдешь? Нельзя здесь оставаться! А с нами поедешь - свет повидаешь, города другие, страны. - Мягко начал я, благоразумно решив обстановку пока не нагнетать.

- А зачем мне другие города? Мне и здесь хорошо. Раздольно. Есть где плечи развернуть, за справедливость побороться. - Андрей Иванович гордо расправил грудь и посмотрел вдаль, поверх полуразваленного его же трудами забора.

-Правильно ты говоришь! - я незаметно показал кулак вздумавшему было вмешаться Клементию. - За справедливость бороться надо! Только здесь разве многое свершишь? Ну какие здесь масштабы? Ну, побьешь десяток- другой негодников и всё, а зло в мире торжествует, подвиги другие богатыри да рыцари творят. Людоеды злобствуют, драконы летают, козлы бешеные по городам шастают. А где в это время наш Андрей Иванович? То-то же, в городишке своем отсиживается, за каменными стенами прячется. Пусть, мол, другие голову в битвах вселенских складывают, а я тут как-нибудь в тиши да покое побуду!

-Так- таки и драконы? - недоверчиво переспросил временно повёрнутый на подвигах глашатай.

-А ты, коли мне не веришь, вон у рыцаря спроси, даром он, что ли, в путь- странствие пустился! Но ты можешь оставаться, он и без тебя в одиночку голову сложит.

-Это что же без меня-то, я разве не способный? Да я, если хотите, таких подвигов насвершаю, таких дел наворочу, что козлы да драконы за сто верст облетать города станут! Да что за сто верст! Я их всех как есть повыведу, логова поизничтожу, опосля и сюда возвернуся! - Андрей в сердцах хрястнул шапкой оземь.

-Вот это слова не мальчика, а мужа! Идем с нами, свет Иванович! - и я, скрыв довольную улыбку, поспешил на поиски приготовленных нам лошадок.

За гумном, возле обветшалой коновязи, нашу компанию поджидали шесть разномастных коней. Безошибочно выделив среди них Гнедка, я направился прямиком к нему и, долго не рассусоливая, взобрался в седло.

-Ох, и заждался я вас! - позёвывая, из стога сена вылез заспанный Велень. - Думал уж всё, не вернётесь, глаз не сомкнул ожидаючи.

-Ага, по твоей заспанной морде и видно: прям заждался, аж щеку отлежал. Сны-то хоть хорошие снились али как? - нет, ну надо же, до чего наглый тип! Вылез сонный как зимняя муха, а всё туда же, "заждался"! На мою "шпильку" он не отреагировал, то ли посчитал её недостойной его судьбоносного величества, то ли решил лишний раз не акцентировать внимание на своей особе. Но так оно, наверно, было и к лучшему. Я махнул рукой на Веленя и стал с интересом наблюдать, как троица новоявленных ковбоев с оханьями и аханьями влезает на своих коньков. Хорошо хоть кони моим сотоварищам попались такие же, как и мне, спокойные и не норовистые. Наконец, все уселись на своих "мустангов" и наша кавалькада тронулась в путь. Первым, вырвавшись на добрые полсотни метров вперёд, ехал доблестный рыцарь "Пурпура и сердца". Следом за ним подлетал в седле страшно довольный приобретением собственного коняги Велень. Затем я, дальше нестройной парой святые отцы, а замыкал колонну уже порядком загрустивший глашатай, который за последний десяток минут совсем скис. Видимо действие семицветика стало подходить к концу, ибо и меня стало неимоверно клонить ко сну. Даже свежий ветер, нет-нет да и налетавший с северо-запада, не рассеивал моего полусонного состояния. Еще через полчаса Андрюха, уткнувшись носом в лошадиную гриву, захрапел во всю ивановскую. Я же лишь сильнее прикусил губу, взял его коня в повод и, что бы окончательно не уснуть, запел в полголоса старую, забытую всеми песню.

Ой, ты, ветер ветреный,

Полети до матушки!

Ой, ты, ветер ветреный,

За речные камушки.


За горой за дальнею,

За рекой червленою

Мыт кровавой банею

Кровь на камни лью.


Ой, ты, ветер ветреный,

Пускай не кручинится.

Ой, ты, ветер ветреный,

Жизнь моя лучинится.


Догораю свечкою,

Тонкою лучиною.

Укололо сердце мне,

Жаль, что не дивчиною.


Ой, ты, ветер ветреный,

Долети до батюшки!

Ой, ты, ветер ветреный,

Долети до матушки!


Авангард наш в виде достойного потомка Вельстибюрга оказался никудышным. Наш доблестный рыцарь то скакал вперед, бездумно уходя из пределов видимости, то начинал петлять и, забирая то вправо, то влево отклонялся от заданного маршрута. Тогда мне приходилось догонять его и возвращать на ведущую вдаль тропку. Конечно, может быть для рыцаря, привычного одним местом к дальним конным переходам, на то же самое место ищущего приключений и странствующего куда глаза глядят, подобный стиль продвижения и был вполне подходящим (семь верст для бешеной собаки - не крюк), но для нас он не годился вовсе. В конце концов, я не выдержал, оставил спящего Дубова на попечение отца Клементия и, обогнав мечущегося из стороны в сторону Радскнехта Георга Ротшильда де Смоктуновского, поехал первым.

Немилосердно припекающее солнышко, а особенно жесткое седло, набившее мне одно место, разогнали моё сонное состояние уже к обеду. А к вечеру проснулся и наш глашатай, но сил, чтобы оторваться от конской гривы, у него не было. Плечи, руки и ноги от сотворенных ночью деяний болели неимоверно. О чём он нас и оповестил, а затем попытался пожаловаться на неудобство поездки и даже некоторое время требовал остановится, но мы (в моём лице) были глухи. Поняв, что с его претензиями никто считаться не собирается, парниша безвольно раскинул руки и замолчал. Лишь время от времени со стороны его коника до меня долетало тихое жалобное поскуливание - постанывание, но я, вспоминая его ночные подвиги, лишь слегка посмеивался, нимало не сочувствуя его нынешнему состоянию.

Только когда совсем стемнело, я задумался о привале и, завидев подходящую возвышенность, повернул своего коня на её вершину. Взобравшись на лишённый растительности склон, я осмотрелся и, остановив коня, махнул рукой своим спутникам.

-Всё, слезай с коней, приехали! Ночевать здесь будем. Перекусить, чем бог послал и - баиньки, только громко не шуметь, костра не разводить.

-Да мы и не собирались, - хрипло отозвался кто-то из моих спутников.

Я окинул взглядом своё воинство и по их скрюченным позам понял, что сейчас им и не до костра, и не до ужина. Картина называлась: "Бегство Карла 12 из- под Полтавы". Да, похоже, и впрямь разводить костер и без моего запрета никто не собирался. Святые отцы, отбившие за день всё, что только можно, словно кули свалились со своих скакунов и, не имея сил подняться, ползком добрались до небольшой ложбинки, где привалившись спинами друг к другу, отошли ко сну. Туда же прополз всё еще охающий и ахающий глашатай. Велень же, как всегда, улыбаясь своей придурковатой, кривой улыбкой, деловито достав из сумы невесть откуда там взявшиеся веревки, подхватил под уздцы разбредшихся по вершине коняжек и быстро их стреножил. Со своей лошадкой он закончил возиться в последнюю очередь и ласково потрепав её по гриве, юркнул в тень ближайшего куста, где и растворился в темноте наступающей ночи.

Доблестный рыцарь, громыхающий на всю округу своими доспехами, вызвался отстоять в карауле первую смену. Я не возражал и, расстелив на земле походный коврик, завалился спать. Уже засыпая, я поклялся: в первой же деревне найти кузнеца и смазать эти злосчастные доспехи каким-нибудь вонючим дёгтем.


К обеду следующего дня наша истомленная путешествием и зноем кавалькада въехала под благодатную сень дубравы. Столетние и двухсотлетние дубы толщиной в полтора-два моих обхвата со всех сторон обступали вьющуюся меж их узловатых корней дорогу. Дубы, образовавшие этот лес, были поистине огромными, тем большим было моё изумление, когда за очередным изгибом тракта прямо передо мной словно бы вырос дуб-колосс, патриарх леса. Но не успел я как следует подивиться этим чудом природы, как моих ушей достигла странная, едва уловимая мелодия, очень знакомая и странно похожая на... мурлыканье?!! Кот, в лесу? Мурлычет??? Странно... - внезапно мои мысли стали расплывчатыми, глаза слиплись, я почувствовал, как мой конь, медленно оседая на ноги, заваливается на бок. И уже окончательно засыпая, я почувствовал, как он и я вместе с ним повалились на землю. Тяжелые шлепки, раздавшиеся за моей спиной, улавливаемые лишь краем моего сознания, возвестили о том, что моих спутников постигла та же самая участь, что и меня.

-Проснись, проснись! - сквозь туманную вязкую кашу сна донесся до меня голос Перста Судьбоносного. - Проснись же, истукан ты чёртов! Убьют ведь, ограбят ведь! - голос меча сорвался на фальцет. - Я, я, гроза пустынь и солончаков... по рукам, по грязным лапам... не ХО-ЧУ! - я почувствовал, как меч выпрыгнул из ножен и рукоятью ударил меня по левому запястью. Мне почудилось, что от удара по моей коже потекла кровь, но боли не ощутил. Лишь рука, дернувшись от удара, упала вниз и безвольной культей скользнула в карман куртки. Безымянный палец коснулся чего-то, вызвавшего легкое, скорее приятное, чем болезненное пощипывание, легкими мурашками побежавшее по моим пальцам и растекаясь вверх, проникая всё выше и выше, будоража мои чувства и мысли. Сознание моё прояснилось, я осторожно сжал левую руку в кулак и ощутил в ладони маленький, сморщенный, но такой родной Анютин Семицветик. Силы мои возвращались. Решив не торопить события, я лишь чуточку приоткрыл левый глаз и, не поворачивая головы, прислушался: меч-ведунец по-прежнему скрипел и выражал свое недовольство, но делал он это уже не так громко и без особой патетики. По-видимому, разум "покарателя" уже смирился с ожидающей нас участью. Тем более что его возня совершенно не смущала обладателя столь сонно-ласкового голоса, чьё мурлыканье доносилось теперь уже из-за моей спины, и к которому примешивалось легкое шуршание и позвякивание, нет-нет и доносившееся до моего слуха.

-Слава богу! - заметив, что моя персона очнулась, Судьбоносный успокоился и, как мне показалось, снова погрузился в дрёму. Я же осторожно повернул голову назад: зрелище, представшее моему взору, было действительно сказочным: здоровенный рыжий котяра деловито выворачивал карманы моих товарищей и без зазренья совести опускал их содержимое в перекинутую через плечо сумку.

-Ах ты, козёл вонючий! - не в силах вынести подобного произвола, я вскочил на ноги и, расставив в стороны руки, бросился на воришку. Но не тут - то было! Тот оказался проворнее. Обогнув меня по замысловатой дуге, котяра прыгнул на причудливо изогнутое корневище дуба, и в три прыжка добравшись до ствола древа, взлетел на самую его верхнюю ветку, на которой красовалось нечто бесформенное, своими очертаниями лишь отдаленно напоминающее старое воронье гнездо.

-Что, выкусил, выкусил?! - высовывая из гнезда свою наглую физиономию, прогнусавил подлый воришка. - А за козла ты, мужик, ещё ответишь!

Я криво усмехнулся и, подобрав с земли приличной величины булыжник, запустил им в кошачье убежище. Камень рухнул вниз, не долетев до погано ухмыляющейся рожи метра два. Похоже, что в отличие от Андрюхи, Самоцветик мне силушки не добавил, печально...

-Не достанешь, не добьешь, не достанешь, не добьешь! - кот оскалил в улыбке свои зубы, парочка которых явно отсутствовала. Видеть это было приятно, похоже кто-то более везучий, уже до меня изрядно подретушировал его морду. Но меня это мало утешило. Я жаждал его крови и потому, приглушенно выругавшись, выбрав булыжник поменьше и размахнувшись изо всех сил, кинул его в насмехающегося надо мной охальника. На этот раз камень пролетел чуть дальше и ударил в точности посередине "вороньего гнезда". До моих ушей донёсся громкий удар набата. Дно у этого "гнездышка" оказалось металлическим. Вот почему этот паршивец ведет себя столь самоуверенно: у него там целая крепость! Что ж, камнями мы его забрасывать больше не будем: ни к чему, да и кто знает, может, этот воришка того и добивается?! Бум, бум! Гнездо как набат. Бум, бум- и его сообщники уже рядом?! Но ничего, мы его по- другому достанем.

Я, вздохнув поглубже, подошел к дубу поближе и, наконец-то, смог рассмотреть этого гиганта получше. Корни дерева, толщиной в добрую бочку, словно морские волны, вспарывали каменный настил дороги. Сам ствол, будучи не менее пяти метров в диаметре и в изобилии поросший зелено-серым мхом и большими узловатыми наростами, уходил вверх, где на высоте всего шести-семи метров раскалывался-разламывался на многочисленные стволы-ветви. Они, свою очередь, давали начало бесчисленному числу более мелких ветвей, которые, словно пальцы рук, расталкивали стоящие чуть в стороне более молодые дубы-собратья, скорее всего доводившиеся ему "детьми да внуками". Я едва не снял шляпу, стоя перед этим патриархом, давшим начало раскинувшемуся вокруг лесу. Но шляпы на моей голове не было, потому я подошел к дереву и почтительно положил свою руку на его шершавый ствол.

-Вот блин! - я едва сдержался, чтобы не выругаться покрепче. О том, что - бы залезть наверх, нечего было и думать: весь ствол и тянувшиеся ввысь ветви были покрыты толстым слоем скользкого, как угорь, жира. Сквозь зелень листвы на меня уставилась донельзя счастливая кошачья морда. В его передних лапах виднелся здоровенный хвост какой-то рыбины, кажется, щучий. Кот радостно гыгыкнул и принялся с урчанием поглощать лакомство.

-Доволен, да?! Радуйся, радуйся! - я стал задумчиво ходить под деревом, обходя его по периметру.


-Эй ты, мужик, что притих-то? - Кот, кажется, уже покончил с обедом и теперь, сидя в гнезде, забавлялся моей беспомощностью. - А камушками отчего не швыряешься, вдруг попадешь? - он свесил вниз голову и, прикрыв глаза, изобразил спящего.

-Ага, я бум-бум, а дружки твои тут как тут!

-Сообразил, значит?! - котяра немного приуныл. - Бросаться, значит, не будешь?

-Не буду, - я лениво помотал головой.

-А как же праведный гнев, месть и прочее? - кот, кажется, улыбался, если коты вообще могут улыбаться... А разговаривать они могут???!!!

-Да, естественно, я буду мстить и мстя моя будет страшна, но позже! - не спуская глаз с вольготно развалившегося на дереве воришки, я отступил назад и едва не споткнулся об развалившегося поперёк дороги Андрея. Каким образом этот увалень оказался впереди остальных моих спутников, я так и не понял, да это было и не важно. Главное, хоть кто-то из моих спутников был рядом! Протянув руку, я осторожно коснулся цветком лба спящего. Тот вздрогнул и рывком сел, выпучив на меня свои зенки.

-Чего вылупился, будто привидение углядел! Я - это я! А ты - это ты! Ну, проснулся?

-Да, вроде как и не ложился, так ить не пойму, как меня на дороге-то распластаться угораздило? Мож, солнышком напекло? Аль какой вор-супостат сзади по голове ударить исхитрился?! - он осторожно ощупал пальцами свой затылок. - Николай свет Михайлович, уж укажи путь- истину, просвети несчастного!

-Просвечу, просвечу, попозже, теперь недосуг. На вот, возьми цветок засушенный да пробегись по сотоварищам нашим. Каждого осторожно по лбу лепесточком коснись, а потом и лошадок тоже. А я пойду с твоим вором-супостатом побеседую, - я осторожно опустил в раскрытую ладонь глашатая лепесточек и, задумчиво поглядывая на позёвывающего кота, вернулся на своё место под деревом.

-Ой, Вы ли это вернулись? Так где же Ваша мстя? - кот, сидевший на одной из самых толстых веток размахнулся и попытался попасть в меня рыбной косточкой. Надо признать, рыбка, которой она принадлежала, была отменная! Кость прошуршала по стволу и, не причинив мне ни малейшего вреда, упала в растущую средь корневищ траву.

-Котяра ты шелудивый, мы отомстим, можешь не беспокоиться! Но торопиться не будем. Зачем нам торопиться, день вон еще весь впереди. Так что время есть, посидим в тенёчке, подумаем, глядишь что-нибудь и придумаем...

-А что тут думать! - из-за моей спины раздался бас Андрея ибн Ивановича. Кот вздрогнул. Глаза его, до того желтые, слегка позеленели. - Дуб с корнем вырвем и вся недолга!

-Дуб с корнем? - переспросил я рассеяно. Такая простая мысль мне как-то не приходила в голову. Я обернулся посмотреть на Ивановича, думая, уж не сбрендил ли наш парень на почве кошачьих сказок. И тут только сообразил, что сам, не подумав, сделал то, чего делать не следовало. - Цветик - семицветик где?

Андрей виновато развел руками

-Раскрошился как есть в пыль мелкую! Едва лошадушки Вашей коснулся, он и рассыпался, вот ветром и сдуло.

Я подозрительно покосился на его карманы. Но проверять их на предмет наличия оного растения я благоразумно не стал.

-Рассыпался, говоришь?

-Истинно! - наш глашатай разве что молитвенно не сложил ладони. - А славная травка была! - добавил он с тоской в голосе и, вытянув шею, как бы собираясь заглянуть в мои карманы, поинтересовался: - А у Вас ещё такой, случаем, нет? Нет... А жаль...

Я хмыкнул, а Дубов потер ладонью лоб и, сделав шаг вперед, решительно ухватился за ствол: дуб вздрогнул, но устоял.

-Вы, вы, вы хоть понимаете что делаете? - котяра, доселе лишь веселившийся над моими безуспешными попытками хоть как-то до него добраться, теперь был напуган. - Я благородный дон Котеорос Ништякускас Павлекуаскаскис! Особым Указом самого короля именованный Сицилийским и Орденом Святого Прибамбаса награжденный. Вы не можете вот так грубо взять и сбросить меня вниз! - древо потряс мощный удар Андреевой ноги. Котяра, едва не свалившись, судорожно вцепился когтями в ствол и истошно завопил на весь лес. - Да как вы смеете! Вы... если хотите знать, я здесь не просто так сижу, а службу государевою справляю!

-Это какую такую службу? - мне стало любопытно. - Что, ваш государь в разбой ударился? Путников своим подданным грабить наказал?

-Не грабить, не грабить! - запротестовал сидящий наверху кот. - А именно исполнять службу таможенную, пошлину всякую там собирать, за контрабандой следить, что б, значит, без разрешения не провозили. А ежели кто противиться станет да на государева человека при исполнении нападать начнёт, тут уж и силу применить можно, с последующей всего имущества конфискацией! - на этом слове кот запнулся. Да, с "гнездовым гонгом", у них здорово придумано! Ежели ограбленные плюнут и дальше пойдут, то вроде как таможенную пошлину заплатили. А ежели возвернуть своё вознамерятся да на кота ополчатся, тут уж им и нападение на государственный орган вменить можно. Мудро, мудро.

-Странные у вас таможенные правила! - сказал я почти ласково и задумчиво погладил рукоять меча. Кот, конечно, "человек" подневольный, но ведь, с другой стороны, его никто не заставлял на такую работу наниматься! Сидел бы себе в лесу да мышек ловил! А ведь нет, рыбки да сметанки захотелось! Рыбка-то она его песенок слушать не будет, да и птички, поди, песенки получше знают.

-Да уж какие есть! - кот, сбитый с толку моим мягким тоном, кажется, немного приободрился. - Так, граждане, ежели всё поняли, давайте, пока не передумал, проваливайте по - добру по - здорову.

-Это он кому? - спросил у меня Андрей, приноравливаясь, как бы это поудачнее зацепиться за самое большое корневище.

Я пожал плечами:

-Так он, наверное, сам с собой разговаривает.

-А-а-а, - понятливо протянул Андрюха и дернул так, что раздался треск, а ветви дуба, расталкивая соседей, заходили ходуном. Дон Котеорос Ништякускаскис не удержался и с диким визгом полетел вниз. В последний момент ему всё же повезло. Он каким-то невероятным образом сумел вывернуться и умудрился уцепиться когтями за ствол дуба. Вместо того, что бы шмякнуться с шестиметровой высоты, он повис на передних лапах. Но тут везение кончилось. Оказавшись с другой стороны дерева и не имея под когтями знакомых одному ему выступов и зацепов, Котеорос, блажа на весь лес, заскользил вниз, прямо в приветливо подставленные железные рукавицы подоспевшего нам на подмогу рыцаря. Я думал, что сейчас котяра станет вырываться и царапаться, но тот, признав свое поражение, даже и не рыпался.

- Дон Котеоркос Ништякус-кос - кис - клас, - наш рыцарь старательно попытался выговорить полное имя котяры, но безуспешно.

-Не мучайся, ни к чему! - сказал я, успокаивая Георга и, протянув руку, чтобы забрать сумку с нашими пожитками, добавил: - Прошу любить и жаловать: Ништяк Палыч Гадский собственной персоной. Сменил работу, имидж и имя. Яга, кажется, говорила, что он на заработки подался. Но кто мог бы предложить, что так далече...

-Ба! - раздалось восторженное. Кот, словно намереваясь заключить меня в объятья, раскинул в сторону лапки. - Вы изволите знавать бабушку Матренушку?! Друзья, я рад вас приветствовать! Да если бы я знал! Если бы я мог только представить, я бы...

-Заткнись! - оборвал я разговорившегося Гадского. - Брататься будем после, а сейчас тебя надо бы проучить, слегка, по- дружески.

-Зачем же, друзья, зачем же? Я всё понял! Я признаю свои ошибки! Я никогда! Ни за что! По гроб жизни! Зачем, друзья, зачем?!

Я посмотрел на извивающегося Гадского.

-Что б жизнь медом не казалась.

-Мя - ву-у-у, - взвыл кот, когда рыцарь покрепче стиснул его жирную шею. -Друзья, мне для вас ничего-ничего не жалко: всё для вас, всё для вас! В знак искренности моих слов - вон в тех кустах таможенная колесница со знаком особым, тайным, на дверцах намалеванным, спрятана. Тройкой отборных рысаков запряженная. Берите, езжайте, никто не осмелится вам путь заступить и дороге вашей воспрепятствовать, до столицы докатите как по скатерти!

Мне надоело котовое горлопанство. Я вздохнул и, приняв решение, похлопал по плечу державшего его рыцаря:

-Слушай, Георг Ротшильд! В конце концов, ты у нас рыцарь, а рыцарю пристало разбираться во всём. Следовательно, как проучить негодника, чтоб неповадно было прохожих обирать ,ты знаешь. - Я на мгновение задумался. - И давай-ка, коли ты в латы закованный, сам негодника и проучи. Нам-то, понимаешь, возиться с ним не с руки, того и гляди, поцарапает или покусает.

Рыцарь обречено кивнул и поплелся в сторону деревьев, за которыми виднелся плохо замаскированный транспорт, на деле оказавшийся самым обыкновенным тарантасом.

-Да, ещё, - крикнул я ему в след, - коня мы твоего возьмём, так ты уж нас на колесах догоняй. - Рыцарь снова молча кивнул и вошел в близлежащие кустики.


-Что же мне с тобой, ворог, делать? - вслух размышлял он. - Отрубить одну лапу? Нет, не пойдет, какая коту после этого жизнь?

-Да, да, не жизнь вовсе! - поддакнул котяра.

-Обрезать усы, уши? - продолжал размышлять Георг, поглядывая по сторонам. - Так кошки засмеют!

-Засмеют, точно засмеют. Нельзя-с, нельзя-с, - видя замешательство рыцаря, кот Ништяк снова приободрился.

Потомок Вельстибурга поскрёб железной рукавицей по железу, прикрывавшему затылок. Для кота этот звук прозвучал похоронным колоколом, так как рыцаря тут же посетила идея:

-Эврика! - вскричал он. - Как это мне сразу в голову-то не пришло! Это нельзя, это не с руки, а вот высечь, пожалуй, можно - и назидательно и без урону.

-Что ты такое удумал?! - завизжал Гадский, предчувствуя неминуемую экзекуцию. - Сатрап, кровопивец, контрабандист! - он попытался вывернуться, но железные рукавички держали надёжно. Рыцарь довольно улыбнулся и направился к близлежащему кустику лозы. Тут на его пути попался здоровый, высившийся над травой муравейник. Наш доблестный "Айвенго", зацепившись за него шпорами своего остроносого боевого ботинка, споткнулся и, гремя на всю округу "боевой сбруей", рухнул в высокую, уже успевшую перерасти сенокосную пору, траву. Шлем, соскочив с головы, откатился в сторону. Сам рыцарь больно ударился о землю плечом, но кота не выпустил.

-Вот зараза, из-за тебя мурашек растревожили! Вон как забегали, вон как разволновались, теперь дом восстанавливать! - ругался Георг, медленно поднимаясь на ноги. - Что, мураши, разбегались? Обидчика ищите? Как теперь жить-то будете?!

-Ничего с ними не станется! - высокомерно заявил, всё еще не потерявший надежды на своё благополучное освобождение, котяра. - Отпустил бы ты, брат, меня, а я с тобой богатствами поделюсь, как с другом. Пороть - это... ведь ты, поди, и сам понимаешь... это не по- рыцарски будет!

Рыцарь задумался. В словах Гадского была своя доля истины. Улыбка осветила его открытое солнцу лицо.

-Ты прав, пороть розгами я, пожалуй, тебя и впрямь не стану. Не рыцарское это дело, не рыцарское!

-Прекрасно, прекрасно! - восторженно замурлыкал кот. - Замечательная идея! Ну что, я уже свободен?

-Почти. Осталась сущая формальность, сущая формальность! Минутное дело - и я тебя отпущу.

-Да? - растерянно протянул кот. В словах рыцаря ему почудился какой-то подвох.

-Ага! Вот выведу тебе блох и отпущу. - Георг осторожно, чтобы не коснуться острых когтей сицилийского кота, опустил того на муравейник и, вдавив, малость попридержал.

- Какие блохи?! - с искренним изумлением завопил кот.

-Обыкновенные, - рыцарь был неумолим.

-У меня же нет блох, что ты делаешь? - Котеорос взвыл дурным голосом.

-Ничего, муравьи найдут! - поспешил успокоить его новоявленный "контрабандист". Затем ещё сильнее вдавил Ништяка в рыхлую структуру муравейника, так что даже его уши скрылись под слоем забегавших по голове муравьёв и, донельзя довольный проделанной процедурой, не оглядываясь, направился к стоявшему неподалеку тарантасу. Вскочив на козлы, он стеганул лошадок вытащенной из-за пояса плеткой ,и сухопутное средство передвижения, скрипя несмазанными колесами, запылило по дороге, а где-то позади раздавались громкие завывания несчастного королевского котика.


Вот уже третий день мы двигались в сторону Кривгорода. Королевский тарантас мы спихнули в первый же попавшийся по дороге овраг, а лошадок близ малой деревеньки на волю отпустили. Погони пока не было, тем не менее, я то и дело настороженно поглядывал назад. Странное отсутствие преследователей начало меня сильно беспокоить. Опасаясь какого-нибудь подвоха, я постоянно торопил спутников и на коротких привалах (которые с моего согласия изредка устраивала наша компания) обязательно выставлял наблюдателя. Святые отцы, еще больше моего отбившие свои задницы, поминутно молили о снисхождении. А отец Иннокентий, отвернувшись, чтобы никто его не слышал, сыпал самыми отборными ругательствами и посылал проклятия на мою голову. Местность на нашем пути была большей частью пустынна. Лишь изредка попадались небольшие деревушки, торчавшие крышами своих домов над окружающими их квадратами полей с созревающим на них скудным урожаем злаков. Почти в каждом селении виднелись полузанесенные временем развалины старых ферм и множество покосившихся, покинутых хозяевами домов, а рядом, в квадратах площадей, поросших молодым лесом, с легкостью угадывались заброшенные поля и пастбища. И лишь кое-где виднелись небольшие сенокосные луга со стоявшими на них копнами. Давно успевшая подняться отава скрыла стерню, налилась соком и тоже готовилась упасть под ударами острых кос. Мы миновали большое озеро, заключённое в столь правильной формы песчаный круг-воронку, что невольно напрашивались мысли о её космическом происхождении. "А что, если и правда, когда-то давно в этом месте упал метеорит?!" - глядя на открывшийся с высокого холма пейзаж, подумал я, невольно любуясь красотой водной глади, изредка разрезаемой узкими полосами ярко-зеленых зарослей тростника. Легкий ветерок, набегающий с запада, поднимал мелкую рябь, казавшуюся в лучах поднявшегося над горизонтом солнца золотисто-лазурного цвета. Полукольцом огибая озеро, перед нами расстилался молодой сосновый лес, тянувшийся, казалось бы, до бесконечности.

-Уже недалече осталось! - подбодрил моих спутников молодцевато гарцующий рядом Андрей. Несмотря на мой приказ, он никак не хотел ехать позади "каравана", и каждый раз, после моего указания уезжая в арьергард, через некоторое время неизменно оказывался рядом.

-Ну и? - я вопросительно поднял голову. Опять отсылать его в хвост колонны уже не хотелось. Только что я сверился с картой и, если она не врала, то я без него знал, что скоро наш путь закончится. Но мне уже в это почти и не верилось.

-Версты три, не больше! Тут все леском да леском, а как лесок кончится, тут, стало быть, и приехали.

-Ну-ну, - согласился я со словами доморощенного Сусанина, и слегка стегнув коня, поскакал дальше. Вскоре, несмотря на мои сомнения, и впрямь светлый сосновый лес остался позади. Извилистая песчаная дорога, пылившаяся под копытами наших скакунов, вывела нас на край высокого косогора, под которым раскинулась широкая припойменная равнина. По правую руку от меня отвесной стеной уходил вниз крутой обрыв, ниспадающий своими скатами в огромный песчаный карьер с белым искрящимся на солнышке песком. А сразу под ногами на изумрудно-зеленых лугах, извиваясь подобно убегающей змее, несла свои воды неширокая, но стремительная река Врана. Еще дальше, за отливающей синевой речной лентой, поднимались ввысь предгорья Карандяевского хребта, разделявшегося на две почти равные части огромным, тянущимся с севера на юг каньоном и носившим название не то Караульного, не то Карабульного. Некоторые буквы в этом названии были выписаны на моей карте столь замысловато, что прочитать надпись правильно у меня так и не получилось. А ломать долго голову я не захотел, оставив себе для пользования более привычное моему слуху слово. Итак, Караульный каньон делил хребет на две половинки, равные по протяженности, но совершенно отличные в своем представшем нам виде. Справа сопки тянулись с запада на восток и были покрыты густым смешанным лесом, сходящим на нет лишь на самых высоких вершинах ,едва ли не цепляющихся за медленно плывущие по небу облака. А предгорья, расположенные слева, поднимавшиеся широкими уступами и тянувшиеся с юга на север, покрывали зеленые травы, с изредка растущими (то там, то тут) небольшими кустарниками и приземистыми, словно придавленными сверху деревьями. Сам хребет тянулся вдаль и, где-то на горизонте, безжалостно поглотив истончившуюся нить каньона, сливался в одну горную цепь, сверкавшую белоснежными вершинами острых пиков.

Вдоволь налюбовавшись открывшимся нашим взорам видом, мы тронули поводья и попылили дальше. Вскоре наши кони поравнялись с высокими деревянными строениями, слегка смахивающими на летние базы отдыха. Похоже, они были здесь чем-то вроде пригорода, только на улицах этого дачного поселка было непривычно пустынно и тихо. Сам же город-крепость Кривград раскинулся чуть дальше, в излучине всё той же реки Враны, спрятавшись за толстыми каменными стенами и нависая своими высокими крепостными башнями над крутыми обрывами речной старицы. Окованные толстым листовым железом ворота были наглухо закрыты, и на круглых сторожевых башнях, стоявших по обе стороны створок, сидели закованные в металл стражники. Блестящие острия арбалетных стрел, словно хищные птицы, следили за каждым нашим движением, готовые при первой же команде сорваться в свой скоротечный, смертоносный полёт.