# Кулёк под потолком

Нурлан Акмалевич Анваров

Афганистан у каждого свой. Для кого-то он остался в памяти свистом "эресов" и бесконечной пылью на зубах, для кого-то - тяжестью бронежилета и горечью потерь. Но за фасадом войны, среди суровых гор и безжизненных песков, иногда открывалась совсем другая реальность. Это была реальность древних традиций, человеческого достоинства и маленьких чудес, которые случались вопреки всякой логике. И что нас поражало, это происходило в самый обыденный день, ничем не примечательный и как бы походя.

Эта история - не о боях и подвигах. Она о том, как посреди ледяной пустыни, в самый тяжелый час, жизнь может обернуться к тебе своим самым сладким и теплым боком. О том, как в декабре 1985-го мы искали спасения от холода, а нашли солнце, спрятанное глубоко под песком.

Шел к концу декабрь восемьдесят пятого. Мы обживали южную кромку страны - выжженный, продуваемый ветрами край неподалеку от Термеза. Там, за барханами, гудел учебный центр, перемалывая в своих жерновах вчерашних мальчишек, чтобы вынуть их из своего чрева уже готовыми саперами на дороги ОКСВА, нашпигованные самыми изощренными изделиями душманов.

Новый год дышал в спину, но праздника не чувствовалось. В пустыне календарь - вещь условная. Из радостей у нас были только редкие вылазки в ближайший кишлак: соленый, как слеза, курт, горячие лепешки из тандыра и густое, терпкое кислое молоко. Если местные угощали чем-то сверх того - мы принимали это как высшую милость.

Подразделение выходило в запасной район, колонна техники выдвинулась уже затемно. Беда пришла в обличье пронизывающего ветра, крупного и мокрого снега. Наша старая БМП-1 "сдохла" прямо посреди перегона. Колонна не стала ждать - в пустыне у техники свои законы. Последняя "техничка" зампотеха пронеслась мимо, обдав нас солярным перегаром и даже не притормозив. Мы остались одни.

Несколько человек кое-как втиснулись в узкое десантное отделение, рассчитанное на восьмерых, еще кто-то влез в боевое отделение. Нас было двадцать: сержант, механик-водитель и восемнадцать новобранцев, еще не знавших запаха пороха, но уже узнавших вкус настоящего холода, проникающего до костей. Внутри "коробочки" было темно и сыро. Двигатель молчал, света не было, и бэха стремительно превращалась в ледяной бронированный склеп. Мы сидели, вжавшись друг в друга, пытаясь сохранить крупицы тепла.

- Братва, - голос сержанта прозвучал в темноте неожиданно мягко. - У меня сегодня днюха. Да и новый год на носу... В общем, по пять капель. Для сугреву.

Послышалось шуршание вещмешка. И в темноте железная солдатская фляга пошла по рукам. Негромкие тосты, короткие глотки. Когда очередь дошла до меня, я хлебнул и закашлялся - чистый спирт огненным комом провалился в желудок, на мгновение разогнав ледяную кровь. Но что такое одна фляжка на ораву в двадцать человек?

Когда зубы у бойцов начали выстукивать дробь, сержант скомандовал:

- На выход! Двигаться, иначе замерзнем на фиг!

Я вышел из машины, снег уже перестал сыпать. Пустыня накрыла нас абсолютной, ватной темнотой. Ни огонька, ни звука - только хлюпанье слякоти под сапогами и наши тени, прыгающие вокруг замершей громады БМП. Снег пышными хлопьями лежал небольшим слоем на земле, под которым была холодная и склизкая слякоть. Мы приседали, бегали, размахивали руками, при этом судорожно сжимая автоматы замерзшими пальцами. В этой пустоте врагом могло стать все что угодно, даже само пространство, окружающее нас.

- Вон там, гляньте! - крикнул кто-то.

Все посмотрели в разные стороны, ибо никто не видел и не знал точно, куда указывал кричавший. Вдалеке, на самой грани зрения, я увидел, как дрожал крохотный, почти призрачный жёлтый огонек.

Сержант выбрал троих из нас и отправил разузнать, что там светится. Разведка ушла в ночь молчаливо. Мы ждали, вслушиваясь в тишину, пока они не вернулись с вестью:

- Кишлак. Опасности вроде нет.

Подходить к жилью было тревожно. Сержант шел первым. На фоне окружающей темноты, в светлом дверном проеме показался силуэт женщины в традиционной женской одежде, и тут же пропал, навстречу сержанту вышел человек. Он говорил по-русски - спокойно, с достоинством. Из обрывков разговора, который я краем уха уловил, мужчина был или местный учитель или руководитель местной школы. Увидев наши промокшие шинели и синие лица, он пригласил нас в дом:

- Заходите. Согреетесь.

Дом учителя поразил нас. После казарменного аскетизма и железного чрева БМП он казался дворцом. Я невольно подумал, что дом для учителя был слишком роскошен. Нас провели в просторные комнаты, устланные мягкими курпачами. В центре расстелили дастархан. Откуда-то появились блюда с холодным (уже остывшим) вареным мясом, много зелени, курт, кислое молоко и лепешки. Но главным был чай - обжигающий, ароматный, возвращающий вкус к жизни.

Мое внимание привлекло другое: под самым потолком, на туго натянутых нитях, висели десятки бумажных пакетов и газетных кульков. Они покачивались от тепла, исходящего от людей, как странные плоды невиданного дерева.

- Что это? - не выдержал я, спросив у хозяина дома и кивнув на потолок.

Мужчина улыбнулся, принес небольшую стремянку, поднялся и осторожно, будто обрезая пуповину, снял один кулек. Он положил его передо мной на дастархан, медленно развернул старую газету.

Присутствующие в комнате охнули.

Внутри лежала огромная гроздь винограда. Ягоды, каждая размером с добрый грецкий орех, отливали густым бордовым цветом. Они казались драгоценными камнями, чудом сохранившими в себе солнце прошедшего лета посреди этой снежной зимы. Каждая ягода была налита соком так, что, казалось, кожура вот-вот лопнет.

- Это магия какая-то... - прошептал кто-то из ребят.

Я хотел было сказать, чтобы учитель повесил это сокровище обратно - рука не поднималась разрушить такую красоту. Но мужчина покачал головой:

- Раз открыл - значит, гость должен отведать. Ешьте. Это мой урожай.

Осторожно отщипнув одну ягоду, я надкусил её. Взрыв вкуса - медовая сладость с легкой терпкостью - заставил на секунду забыть, где я, какая сегодня дата и что завтра нас снова ждет холодная броня. Это было как в сказке, откусить волшебный плод. Ребята потянулись следом, молча, почти торжественно разбирая гроздь.

В ту ночь в этом доме, под качающимися бумажными пакетами с виноградом, война отступила. Мы были просто замерзшими людьми, которых согрел чужой очаг и плод, спасенный от времени и пустыни.

Это был один из самых запоминающихся праздников встречи нового года в моей жизни. И самый вкусный виноград, который я когда-либо пробовал.

Утро навалилось внезапно, ровно также, как за день до этого сломалась наша БМП. Глаза открыл от того, что в комнате стало светло - скупое зимнее солнце пробивалось сквозь узкие окна. Сержант и еще несколько ребят из наших ночью ушли в другую комнату, а я, сморенный теплом и непривычной сытостью, провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Хозяин дома встретил меня у порога. Казалось, он и не ложился вовсе - такой же подтянутый, спокойный, с едва заметной мудрой улыбкой в уголках глаз. Он протянул мне тяжелый медный кувшин с ледяной водой и чистое полотенце. Пока я умывался, смывая остатки вчерашнего оцепенения, вдали послышался знакомый натужный рев дизеля и лязг гусениц.

Это был зампотех. Наша "техничка" все же вернулась за нами, взламывая тишину кишлака своим железным рыком. Мы прощались быстро, по-солдатски, но с искренним теплом. Погрузились на броню, замахали руками учителю, и вскоре уютный дом с его виноградными "сокровищами" под потолком растаял в дымке. Мы возвращались в свой мир - в палаточный городок, к уставу и ежедневной суете.

Но чудеса, как оказалось, на этом не закончились.

После полудня, когда суета немного утихла, мы с товарищем решили: празднику быть. Наскребли по карманам какие-то копейки, предупредили сержанта и махнули через забор в сторону ближайшего кишлака - за лепешками к новогоднему столу.

Обратно шли груженые, довольные покупкой. И тут к нам прибился местный "бача" - мальчишка лет десяти. Он крутился под ногами, тараторил на немыслимой смеси русского и дари, а мы просто кивали ему в такт, не особо вслушиваясь. Но когда кишлак остался позади, малец вдруг резко посерьезнел.

- Что-то пакажу! Иди-иди,- выкрикнул он и мертвой хваткой вцепился в мой рукав, увлекая в сторону, прямо в зыбучие пески. - Иди, иди, что пакажу!

Мы переглянулись. Идти вглубь барханов не хотелось, на инструктаже строго запрещали, могут быть мины. Но азарт в глазах мальчишки был такой, что мы сдались. Пройдя метров пятьдесят, бача остановился посреди голого песчаного поля, опустился на колени и начал бешено копать песок руками. Он копал и оглядывался на нас, хитро щурясь.

Мы стояли в недоумении: что он там ищет дедовским способом? Клад? Через мгновение мы с товарищем просто онемели. Из-под слоя серого холодного песка мальчишка извлек... огромный, лоснящийся, свежий арбуз!

В голове не укладывалось: на дворе канун Нового года, декабрь, под ногами слякоть и ледяной песок, а перед нами - чудо лета. Мальчишка, видя наш шок, зашелся в восторженном крике, указывая на едва заметные бугорки вокруг: - Капай, капай! Тарвуз! Кавун!

Мы скинули кители, завернули в них драгоценные лепешки и, забыв о достоинстве советского солдата, принялись разгребать песок. И действительно: под небольшим слоем, в глубине, где сохранялось живое тепло земли и древняя влага, спали свежайшие арбузы и дыни.

Это была уникальная наука выживания. Местные дехкане обманывали саму природу. Они рыли глубокие лунки до самой влажной глины, сажали семена, а когда плоды начинали наливаться - бережно укрывали их песком. Песок работал как термос: летом спасал от испепеляющего солнца, не давая плодам "свариться", а зимой хранил их от мороза. Эта "сухая мульча" позволяла арбузам созревать медленно, накапливая сахар до предела, превращая их в настоящий нектар.

Домой, в подразделение, мы возвращались как триумфаторы. В руках у нас были не только лепешки, но и тяжелые, холодные плоды пустыни.

Вечером 31 декабря, когда вся огромная страна поднимала бокалы, у нас на столе в палатке, среди солдатского быта, лежали ломти ярко-красного, сахарного арбуза и золотистой дыни. Этот запах лета посреди зимней войны был сильнее любой пропаганды - он напоминал нам, что жизнь всегда пробьется сквозь песок.

С тех пор прошло много десятилетий. Я ел много фруктов в разных странах мира, но никогда больше - ни на рынках, ни в элитных лавках - мне не встречался тот вкус. Вкус бордового винограда, снятого с нитки под потолком афганского дома, и сахарного арбуза, выкопанного из холодного декабрьского песка.

Наверное, дело не в сортах и не в особом афганском климате. Просто тогда, на пороге 1986 года, эти плоды были для нас чем-то большим, чем едой. Они были весточкой из мирной жизни, доказательством того, что даже в самой бесплодной земле можно вырастить чудо, если приложить к ней труд и терпение. Тот Новый год научил меня главному: даже когда вокруг тьма, холод и сломанная броня, где-то рядом обязательно горит огонек человеческого жилья, а под ногами ждет своего часа частичка тепла.

Нужно только знать, где копать.