# Пушистый диверсант

Нурлан Акмалевич Анваров

У моего московского друга - Сергея Васильевича Черепкова - завелся дома декоративный кролик.

История, в общем-то, банальная: сослуживцы на день рождения решили проявить оригинальность и всучили Василичу этот ушастый подарок. На вид - обычный кролик, только масштаба "мини": размером не больше упитанного хомяка.


Василич приволок это недоразумение домой и стоял над ним в полном недоумении, не зная, к какому боку приладить. Зато сын, едва увидав пушистый комок, растаял на глазах и прикипел к нему всей душой. На семейном совете, переглянувшись с женой, Василич вздохнул и сдался: оставляем. Животине даже нарекли какое-то солидное имя, купили аккуратную клетку, сходили к ветеринару и в зоомагазине под запись конспектировали, чем эту прелесть кормить и как за ней ухаживать.


Кролику положено было двигаться. На улицу выводить малявку боялись - мало ли, дворовые коты засмеют или же сразу сожрут. Поэтому моцион устраивали прямо в квартире. Прогулкой это назвать язык не поворачивался: пушистый снаряд вылетал из клетки и начинал бешено метаться из угла в угол, наматывая километры, пока не падал без сил, хрипя и отбрасывая копыта. После этого выжатого "спортсмена" аккуратно водворяли обратно в цитадель и запирали на замок.


Все бы ничего, но очень быстро выяснилось, что этот мини-кроль - не милый питомец, а настоящий диверсант с тремя фатальными пунктиками, превратившими жизнь Василича в тихий кошмар.

Обычные кролики - они ведь кто? Милейшие создания. Берешь на ручки, гладишь, чешешь за ушком, сплошной ми-ми-мишка и умиление. Ага, щас! Этот экземпляр был сущим бесом. И насколько он уступал нормальному кролю в размерах, настолько же превосходил его по концентрации чистой, концентрированной ненависти к человечеству. Он кусался до крови, отчаянно царапался и выдавал такие утробные, гневные звуки, что становилось ясно: в душе он как минимум тигр.

Кроль питал патологическую страсть к кожаным изделиям. Оставленная в прихожей обувь автоматически переходила в разряд погибших в неравном бою: зверь выгрызал её со снайперской точностью и до самого основания - ровно до резиновой подошвы.

Породе досталась аномалия: шерсть у него росла непрерывно, без выходных и перерывов на обед. Если кролика регулярно не стричь, он с геометрической прогрессией превращался в глухой валяный колобок, который терял способность передвигаться и беспомощно путался в собственных патлах.


В общем, Василич страдал искренне и со вкусом. Обувь всей семьи переехала жить на самую верхнюю полку шкафа. С порога всем гостям зачитывался жесткий инструктаж: "Туфли на коврике не бросать, разуваемся в воздухе и прячем всё повыше!".

А если в дом приходили визитеры с детьми, ушастого террориста приходилось экстренно эвакуировать и прятать в дальний угол - дети-то по наивности тянулись погладить "зайчика", а "зайчик" мгновенно переходил в режим боевой контратаки...


И вот однажды Василич пригласил меня в гости. По какому поводу собрались - за давностью лет уже и не вспомню, да и не в этом суть.

С порога мы на автопилоте выполнили привычный ритуал: сдернули туфли и моментально эвакуировали их на самую верхнюю полку. И вовремя! По коридору уже нарезал мертвые петли со скоростью торпеды неуправляемый меховой катышек. Мы только и успевали подпрыгивать и поджимать ноги, чтобы этот пушистый снаряд не врезался в ноги и не отгрыз нам пальцы на ногах.


Отчаевничали, душевно перетерли "за жизнь", и тут Василич, понизив голос, обращается ко мне с интимной просьбой:

- Слушай, братуха... помоги мне в одном важном деле. Надо кроля постричь.

Я, наивная душа, по незнанию великодушно соглашаюсь. В тот момент я даже близко не представлял, на какой аттракцион подписался!


Выяснилось, что стрижка этого демона - процедура уровня спецоперации.

Чтобы постричь зверя, его сначала надо было поймать. Василич с сыном устроили сафари по комнатам минут на десять. Я стоял в центре этого хаоса как главный координатор и наводчик, оглашая квартиру боевыми кличами: "Лови!", "Вот он, под диваном!", "Давай-давай, зажимай его!"


Когда наконец, адского сатану скрутили, возник вопрос: как его удержать? Специальной дыбы или медицинского фиксатора для агрессивных грызунов у Василича, понятное дело, не водилось. Поэтому решено было распять его в воздухе вручную.

Вы только представьте эту картину: четыре руки в четыре смычка держат зверя за все его шесть элементов конструкции! Две передние лапы, две задние и... двое ушей! Вся эта конструкция растягивалась в разные стороны, а в центре орудовал Василич. Причем орудовал не изящными маникюрными ножничками, а тяжелыми, сокрушительными портняжными тканерезами. Кроль при этом не замолкал ни на секунду: он извивался, выдавал проклятия на своем ушастом языке и кочевряжился так, будто его демонтируют на запчасти.


Если бы Василич был дипломированным грумером, всё прошло бы гладко. Но Василич им не был. Поэтому стриг он по принципу "как карта ляжет". А так как объект беспрерывно дергался, периодически случались производственные травмы: массивные лезвия вместе с клоком валенка захватывали то кусочек шкуры, то край уха.

Василич при этом проявлял невероятный гуманизм и вести переговоры предпочитал напрямую с потерпевшим.

- Ой, блин! - каялся он, видя очередную брешь в кроличьем ухе.

- Извини, брателло! Я нечаянно, честное слово! Сейчас исправим!

И тут же ловким движением залеплял "боевое ранение" обычным лейкопластырем. А если повреждение казалось незначительным, Василич философски махал рукой и успокаивал распятого узника:

- Да ниче, до свадьбы заживет!

Наконец, облегченный на полкило шерсти и слегка забинтованный "колобок" водворялся обратно в цитадель. Для снятия боевого стресса и психологической разгрузки ему торжественно выдавался кусок сахара-рафинада, который с корнем выхватывался из рук вместе с пальцами (если вовремя не отдернуть).


За свою жизнь я видал всякое, но такого эпичного груминга не встречал больше нигде и никогда. До этого дня я и помыслить не мог, что декоративных кролей стригут с размахом полевой хирургии эпохи войны 1812 года. И уж тем более не подозревал, что в крошечном пушистом теле может помещаться такой неисчерпаемый запас лютой ненависти.


Хотя, чего греха таить... Думаю, что после подобного распятия в четыре руки на весу и фигурной стрижки портняжными ножницами на ощупь, даже самый кроткий, ангельский кролик превратился бы в убежденного мизантропа и начал бы вынашивать планы по уничтожению двуногих.


Не знаю, долго ли еще Василич терпел это изысканное и со вкусом изощренное страдание, и сколько пар обуви еще пало смертью храбрых в той прихожей. Вскоре судьба увлекла меня вдаль из столицы, и дальнейший жизненный путь этого пушистого исчадия ада скрылся в тумане неизвестности.


Но почему-то мне хочется верить, что где-то там, в глубине кроличьей памяти, навечно отпечатался этот тяжелый металлический лязг портняжных ножниц, запах лейкопластыря и суровый голос Василича: 'До свадьбы заживет, брателло!'