# Русский

Аркадий Аркадьевич Бабченко

Из подъезда навстречу выходят двое. Русские. Старуха и дед с кривой ногой.

-- Ребята! - кричит дед, и падает на колени. Я не знаю как передать его дальнейшие движения - идет на коленях, ползет, волочется по снегу - в общем, перебирается в нашу сторону, вытянув вперед руки, и не переставая кричит:

-- Ребята! Русские! Родные! Пришли! Ребята!

Больше дед ничего сказать не может. Подползает к нам и начинает всех подряд обнимать за ноги, тыкается в штанины лицом, словно собачка или ребенок, который нашел своих родителей.

-- Ребята! Пришли, миленькие! Пришли, родимые! Ребята! Не уходите больше! Не уходите! Ребята!

Старуха тоже плачет, она целует всех по очереди, её слезы холодят кожу.

-- Ребята! - кричит дед. - Они каждую ночь приходили! Семь раз выводили меня расстреливать! Они меня пытали! Ребята, не уходите!

Дед ломается в крике напополам, падает в снег и рыдает. Он в полной невменяемости. Это сложно описать, если сам не видел. Человек годами - годами! - жил в постоянном ожидании расстрела. В тотальном ужасе. В пытках. И теперь все эти годы выплескиваются из него одномоментно.

Концентрация безумия войны.

От меня опять уплывает ощущение реальности. Не может этого быть со мной, москвичом, бакалавром юриспруденции по гражданскому праву, в европейской стране двадцать первого века. Ну, не может! Это кино такое. Хроника Великой отечественной. Освобождение Белоруссии. Освенцим. Но это не со мной. Не здесь. И не сейчас.

Похоже, все испытывают примерно то же самое. Никто не говорит ни слова. Никто не наклоняется и не поднимает деда. Мы тупо стоим и смотрим, как он кричит под ногами и цепляется за штанины. Это не человек - сгусток страха и истерии.

В такие секунды очень остро осознаешь свою собственную... уязвимость, что ли. В общем, понимаешь, что ты не центр Вселенной. То есть, ты это понимал и раньше, а теперь ты это ощущаешь. Ощущаешь каждым атомом своего мочевого пузыря. Превратить в животное можно любого, вопрос лишь времени и желания и ты, оказывается, ни хрена не исключение. Калибр пять сорок пять - это так слабо. Ни в коем случае не попадать в плен.

- Ребята! Русские! Родные! Не уходите больше!

-- Мы не уйдем, отец, - говорит Игорь. Он берет его за плечи и пытается поднять, но старик уже не может стоять. У него больше нет сил - не физических сил, моральных. Человек ушел из его тела, а на его место пришел инстинкт - увидел людей, не вздумай стоять прямо.

-- Не отец я вам, ребята! - кричит он. - Мне двадцать семь лет всего! Двадцать семь!

Этому старику двадцать семь лет...

Мы остаемся с ним недолго, всего несколько минут. Он рассказывает, что выжил только потому, что осколком перебило колено, оно срослось криво и он почти перестал ходить самостоятельно. Поэтому боевики не брали его, как мусор, на рытье траншей и не расстреляли. Старуха - его мать. Хотя выглядят они почти одинаково. Что едят и чем живут вообще он и сам не знает.

Самое паскудное, что с нашим приходом в жизни этого человека не изменится ничего. Мы сейчас уйдем. И все. Русские в ста метрах справа, в ста метрах слева, в ста метрах спереди и в ста метрах сзади, но его подвал все равно принадлежит бородатым отморозкам. Наш взвод обозначает линию фронта только в его голове, и тыла как не было, так и нет.

Не знаю, что с ним стало. Выжил он, или его добили. И если выжил, то сколько прожил после нас. Мне кажется что все равно - недолго.


1