# Кровоточины (сборник. Памяти тех, кто, сражался в Чечне)

Юрий Вахтангович Беридзе

Ты - мне брат, ты любимее брата, Если грудь твою давит и жжет Боль за всех, кто ушел без возврата, И тревога за тех, кто живет. Кайсын Кулиев

Куда уехал капитан...


Куда уехал капитан,

однополчанин мой и друг?

Я знаю. Я и сам был там.

Ты хочешь знать?

На юг. На юг...

На юг, где нынче нет зимы,

где все сердца обожжены,

где не спасет бронежилет,

где снайпер бьет - и ваших нет.

На юг, где дымом застит свет,

на юг, где смертная жара.

Ему вернуться бы пора,

да видишь, даже писем нет...


***


Блокпост


Ты чуешь, командир, как пахнет лето?

Полынной горечью земли согретой,

травою пряною с некошеного луга

и кровью нами залитого юга.

Настоем ягод в шелковичной кроне,

прокисшей медью стреляных патронов,

солярою из приданого танка

и смертью от неубранных останков...


***


Двадцать семь кровоточин


Мы шли всю ночь. Нет, не шли, а ползли,

через терн продираясь колючий.

Против нас были горные кручи,

стылый холод чеченской земли,

даже звезды, чертившие небо,

словно трассеры, целили в нас.

Выполняя секретный приказ,

все же вышли на Чертовый гребень...

Двадцать семь дорогих кровоточин

там, на гребне, оставлено мной.

Сумасшедший пилот-вертолетчик

виноват, что я все же - живой...


И

из

каждого

времени

года

я

теперь

прорываюсь

в ту осень.

Было

нас

двадцать

восемь.

Я -

последний

из

взвода...


***


Паспорт для фрагментов


Солдат простым, но важным занят делом -

заботится об опознанье тела.

Заботится заранее - на случай,

которого не выпало бы лучше.

На случай, если бренные останки,

размажет, словно гусеницей танка,

иль взрывом разметает на фрагменты.

Такие у войны эксперименты...

Три гильзы перед ним - для трех бумажек,

пусть хоть одна о нем - потом - расскажет:

там адрес, там фамилия и имя.

Лишь только были б найдены своими...

Одну из гильз - на шею, на шнурочке,

вторую - вшить в рукав. И чтобы - прочно.

А третью гильзу он вошьет в штанину -

и можно смело наступать на мину.

Три гильзы, три обрывочка-листочка,

в солдатской жизни - три последних точки,

три гильзы, три записки-документа...

Их называют - "паспорт для фрагментов".


***


Сеанс связи


"Молот", "Молот", я "Зубило"...

Слышь, братан, прием, прием...

Да какой там хрен вдвоем,

коль Матвеева убило

добрых полчаса назад!

Три рожка есть, пять гранат...

Нет, уйти смогу едва ли -

обложили с трех сторон.

В крайнем случае, патрон

я найду. Ну, чтоб не взяли...

Да и как, ты сам суди,

без Матвеева уйти?

"Молот", "Молот", я "Зубило"...

Ты ребятам передай,

что Валерка Бородай

не какой-нибудь мудила.

Разве ж я когда бросал

друга средь чеченских скал?

"Молот", "Молот", я "Зубило"...

Ты ведь прав... Прием, прием...

Мы с Матвеевым вдвоем,

хоть и мертвым, все же - сила.

Я сейчас веду огонь

за себя и за него.

...Это наш

последний бой.

Связь закончена.

Отбой...


***


С того ты свету не придешь...


С того ты свету не придешь,

за стол не сядешь, сняв "разгрузку",

со мной по стопке не махнешь,

не проворчишь: "Ну, где закуска?"

И вот сижу - и пью один

я на твоих сороковинах.

Ты слышь, Иван... Хоть погляди,

как я закусываю "Примой".

А что поделать? Здесь, в горах,

ты ж знаешь, нам ведь не до жиру...

Вся "Ява" - где-то там, в тылах,

а на заставе - "Примой" живы.

Ну, все, Иван, на посошок -

заговорились... Утром - в горы

нам в рейд. До встречи, корешок.

Не повезет - так, значит, скорой...


***


Саперы редко смотрят в небо...


Саперы редко смотрят в небо...

Близки опасно быль и небыль -

на расстоянии руки.

И взгляд привычно до тоски -

не в небо, полное простора,

а в землю. Насквозь. До упора.

До тика нервного щеки,

до на взрывателе чеки.

Саперы редко смотрят в небо...

Они свои свершают требы,

руками пестуя беду,

другой Вселенной на виду,

смиряя подлый норов мины.

И Млечный путь им смотрит в спины...


***


Побрякушки (морпехам, павшим в Чечне)


У комбата -

лопатой лапа.

Раздает ордена,

взвешивая на ладони.

Только вот - нахрена?

Хороним

таких ребят...

Вот они - в ряд:

Власов, Кодзуба, Сторонин.

Все - нашей роты,

сержанты морской пехоты.

Убери побрякушки,

комбат.

Ждут "вертушки"

солдат.

Груз-200...

Потом - награды...

Сейчас - время мести

солдатской. Надо

схроны

выжечь дочерна.

Пусть выдает патроны

старшина...


***


Играют пацаны в войнушку...


Играют пацаны в войнушку

у госпитального двора,

а санитарки на просушку

бинты развесили с утра.

Играют пацаны в войнушку...

И им, конечно, невдомек,

что в этот миг грызет подушку

чуть-чуть их старше паренек.

Он, как они, учился в школе,

гонял, как ас, велосипед...

И вот теперь рычит от боли

в ногах, которых больше нет...


***


Проза медсанбата


Полдень. Юг. И пусть февраль

ветрогонит стыло.

В медсанбате средь двора -

флигель зампотылу.

За подветренной стеной

густо солнцем пахнет,

беспризорной трын-травой...

Нам бы свах - а свах нет.

А невесты - хоть куда,

птички-медсестрички.

И особенно вон та -

рыжие косички...

Эх, сейчас бы токовать

с нею на свиданьи...

"Ранбольной, вам кровь сдавать!"

Строгое созданье...

Набираемся тепла

в закутке придворном.

Чтобы мысль не заскребла,

что опять нам в горы -

эй, подранки, грей бока,

че вперед гадать-то!

Шкандыбесимся пока...

Проза медсанбата.


***


Письмо оказией


"Меня валяли во дворе

ногами в кованых ботинках.

Чуть не забили на заре.

Могли - им это не в новинку...

Но обошлось. И по горам,

в приклады взяв, вели под шутки,

на праздник свой - курбан-байрам...

Им было весело, мне - жутко.

Все скоро кончится. Но чем?

В зиндан швырнули. Не исправить...

Но обещал один чечен

тебе записку переправить.

В одном я, мама, виноват,

что стану скорбною морщинкой

у губ твоих.

Твой сын - cолдат..."


А

мама

плакала

в Кузьминках...


***


Не прикроешь...


Тяжелая пуля ударила в спину,

сломав пополам и отбросив в кювет...

Трагично обычна картина... Рутина...

Вот только что был ты, и вот уже нет...

И зря поливает огнем автоматным

твой друг промелькнувшую тень у скалы -

не в силах отныне бойцу подсказать ты,

что в спину ему тоже целят стволы...


***


Уходит друг последний мой...


Уходит друг последний мой, уходит...

А за окном, сосульками звеня,

метель во дворике печально хороводит,

забыв про все, как все забыли про меня.

И ветер, как разбойник оголтелый,

с размаху бьет плечом могучим в дверь.

Все, что я смог, что сделал, что хотел я

теперь не нужно и не важно мне теперь.

Трещит мороз, рисунок налагая,

на то стекло, где продышал я круг.

И в голосе метели, замирая,

Я слышу: "Эй, счастливо, друг!"

Я слышу уходящего дыханье,

походку, смех и хлопанье дверей.

А за окном светает... Утром ранним

больней всего остаться без друзей.

Уходит друг, прощально машет кепкой,

как встарь, шутнув: "Я снова впереди".

Уходит так, как уходил в разведку,

сняв ордена и ладанку с груди.

Не опускай, служитель! Ну послушай!

Дай мне сказать ему: "Прощай, старлей..."

И гулким взрывом больно ранит душу

комок земли из пригоршни моей.


***


Пусть хоть так...


Положу я к обелиску -

сына первую игрушку.

Погремушку. Погремушку...

Протянулась тонкой низкой

жизнь моя от той высотки,

а на низке - фотки, фотки...

И на этих тусклых фотках

я живой и ты живой,

у обоих взгляд шальной.

Но уже штабные сводки

отвели для нас раздел:

ты погиб, я поседел.

Ты сказал мне перед боем -

и запомнил я доныне, -

что всегда мечтал о сыне.

От любимой хохотушки

ты графой ушел по списку.

Болью вечной в душах близких...

Пусть хоть так: я к обелиску -

сына первую игрушку.

Погремушку. Погремушку...


***


Клянет старуха генералов...


Клянет старуха генералов,

клянет озлобленных джигитов.

Вчера лишь внучка умирала,

а вот теперь и дочь убита.

Старик сейчас могилу роет,

дочь похоронят до заката.

Сидит старуха, в голос воет

не по законам шариата.

А на разбитой вдрызг дороге

гудит и лязгает броня,

солдат, вчистую стерших ноги,

едва-едва от пуль храня.

Кругом следы войны-разрухи,

не описать их на словах...

А горя жалкого старухи

не замечает и аллах.


***


...и стал я богаче


...и стал я богаче

на горе чужое,

на собственный стыд:

незнакомая женщина, плача,

обняла меня с криком: "Вахит!"

Только я не Вахит...

Да и в этой войне -

хоть не мной он убит -

на другой стороне.

Все же имя вот это - чужое,

под которым мой враг подрастал,

принял я. Пусть на миг,

на один-разъединственный крик -

я, Вахит незнакомый, тобою

для твоей обезумевшей матери стал.

...и богаче теперь

на одну из потерь...


***


Чужое танго


Смотря в глаза Петрушам и Ванюшам,

похожим то на Мань, то на Наташ,

я вспоминаю кручи Гиндукуша

и под Шали расстрелянный блиндаж.

Я вспоминаю слезы Карабаха,

погибший под Бендерами дозор,

пропитанное порохом и страхом

Кодорское ущелье между гор.

Я вспоминаю звезды над Салангом

и огненную трассу на Термез...

А Петя с Ваней медленное танго

танцуют, отказавшись наотрез

от звания мужского, от обличья,

от Богом им ниспосланной судьбы...

Они идут войною на приличья,

а я никак вот не вернусь с войны...


***


Да, я убил...


Да, я убил...

Но - Родину любил,

солдатом - был,

да им ведь и остался?

Как человек?

Как человек - сломался,

истаял - и пропал

безвестно.

Без возврата

пропал - попал

на это место

клято.

В тюрьму.

Стократ страшней штрафбата...

Ко всему

я знаю непреложный факт:

я прОклят и проклЯт

вовек.

Не человек...

И больше - не солдат...


***


Сны


Хорошие сны -

что нет войны...

А я просыпаюсь в поту:

патрон

заклинило в автомате...

на лунном свету,

словно вата,

набухает ночная сырость.

Черт, опять приснилось...


***


Я не каркаю...


Горы - горькие... Горе - горками

по равнинам... В недобрый час

окрестованными пригорками

ошарашит оно и вас.


Что - "не каркай"? А я не каркаю -

сам утрат я таких боюсь.

Только что уж там... Смертной картою

выпадает нам наша Русь.


Картой смертною - командирскою:

горы - фронт, а равнины - тыл...

Нынче думаешь: мой-то выстоит,

а назавтра его - в распыл.


А назавтра его, как плеткою

освинцованной - автомат...

В общем, горюшка всем нам, кроткие,

хватит. Каждому - в аккурат...


***


Кочумай*


Кочумай, безнадега!

Опарыши-листья

скукожились мертво на стылой земле.

Кочумай, безнадега!

А ветра голосисто

отпевают и тех, кто покуда в седле.

Кочумай, безнадега!

Словно новые гунны

налетели на Русь кучей-тучей лихой.

Кочумай, безнадега!

В небе пьяные луны

выжимают из туч застоявшийся гной.


Кочумай, безнадега!

Прочь, беда, от порога!

Со двора, с глаз долой - ты совсем не нужна!


Кочумай, безнадега!

Шла б своею дорогой...

Ты нежданна, незванна - какого ж рожна?


Кочумай, безнадега!..


Ишь, какой недотрога...

Но шалишь: я не в гости - надолго пришла.


Кочумай...

кочумай...


Ну, уж нет - начинай!


И начну...


Шар земной я ногою качну,

оступлюсь - и руками за стену.

Ну, кого здесь судить за измену?

Здесь предатели - все. И всего...


...А подателю сего -

наган с патроном в барабане:

нехрен впустую тарабанить,

барабанить, балаболить!

К делу субчика приневолить,

пустомелю да пустозвона!


Русь-то - не икона,

молиться не надо.

Не сберег? И ладно,

терпи чужих...


А прежде - скажи:

как докатились до ручки,

недотыкомки, недоучки,

недоумки без смысла и толку?


Страну ведь просрали - не иголку...


Молчишь, урод?

А ведь и ты - народ.

Иль для красного словца,

фигурял мордой лица,

говоря в подпитии веселом -

"без меня народ не полон"?


А это - итог чужих бедствий...

Считаешь своим - соответствуй!


Отпевают-то Русь рановато -

скажите, солдаты,

мертвые и живые.

Вы ж на Руси - стержневые!


Ну, мать твою... Опять - солдаты...

Который век мы на подхвате:

иных ответчиков и нету -

чуть что, так нас зовут к ответу.


Не потому ль, что стержневые,

мы большей частью - неживые?


Кочумай* - (сленг) прекращай.


***


Не до плача...


Ну, что ты, осень, плачешь у заставы?

Оплачь тогда и наших, и чужих...

Ни мы, похоже, ни они не правы...

Ну, так и что же - нам не целить в них?

Но здесь война. И значит - не до плача.

Слезою затуманивши прицел,

схлопочешь тотчас парочку горячих...

Кто первым бьет, тот, стало быть, и цел.

Вот так, сестра... Дождем да листопадом

смущать солдата - это смертный грех.

А вот убьют - тогда с тобою рядом

я стану, осень, и оплачу всех...


***


Пес - псарю


Я досыта наелся мрака,

я вдоволь нахлебался тьмы.

Я пес натасканный, а попросту - собака,

кормящаяся падалью войны.

И сам я - падаль. Нынче, завтра,

а может быть, вчера я пал...

И, черт дери, некрологов своих же автор:

я их без счета кровью написал.

Пусть пес я - но и он тварь Божья,

пусть я не рыцарь, не гусар,

пусть злобен, лют, кровав, но все же, все же, все же -

остерегись, неумолимый псарь.

Ведь будет же предел охоте -

страшись же, пестуя войну.

И пусть я захлебнусь в кровавой страшной рвоте,

но и тебя я в ней же захлебну.


***


Неотмоленные души...


Облетая, золотится,

пух с высоких тополей.

Даль прозрачная искрится

и внушает: не жалей

ни о чем - о травмах, драмах,

неприкаянности дней...

Глянь: над церковью крестами

клин нежданный журавлей.

Как курлычут! Горло сушит

плач блуждающих теней...

Неотмоленные души

в оперенье журавлей...