# Мир Всем Вам. Часть 3.

Артур Валерьевич Черный

III. МИР ВСЕМ ВАМ - 3


ОТ БАРНАУЛА ДО ХАНКАЛЫ


Сегодняшний день:

Контракты в постоянный чеченский отдел - это было такое новое, неизвестное и мрачное. Их лишь недавно отпечатала Москва, и пока что желающих послужить едва вылавливали в самых захудалых местах. Добровольцев было не сыскать потому, что никакой кадровик не мог поклясться, что стоит за этим контрактом, и правда ли, что Родина расщедрится на квартиру каждому, кого не убьют за три года войны. Первые, кого удалось отправить в этот поход, еще не вернулись, чтобы все прояснить. Хоть их не видали в гробу, но и живыми никто не встречал. Спрашивать что-то у ОМОНов и сводных отрядов было бессмысленно. Те ездили не за работой. Ездили воевать, пить и хоронить. И максимум на шесть месяцев.

Замполит отдела, огромный нескладный мужик, отчасти поумерил мой пыл на Чечню. Смотрел он на это трезво и не разделял моего ликования. Узнав, что я собрался подписывать трехгодичный контракт, ничего доброго мне не сказал, а посоветовал отслужить годовой, после которого станет виднее, стоит ли рисковать собой. "Чем там занимается участковый? - повторял он вслух мой вопрос и тут же озвучивал свой ответ, - Смотрел фильмы про американских шерифов? Так вот... У них шериф, у нас участковый. Назначат шерифа в какой-нибудь городок, он там командует. Приходит банда - шерифа на висельницу. Уходит банда - присылают другого шерифа. Так и в Чечне..." Он-то шутил, мой замполит, а я всерьез подумывал, где взять столько патронов, для целой банды. И не лучше ли запастись ими здесь? Ведь, вправду, дадут какой-нибудь аул, помощи не дождешься...

Меня часто посещали сны. Они знали мою тоску и старались облегчить ее своими кошмарами. Много ночей подряд они возвращали мне мою радость, много ночей подряд я снова видел Чечню. Я вновь переживал обстрелы крохотных наших блокпостов и застав; нудные, как осенний дождь, несвоевременные, как дурная болезнь. Я вновь шагал в горы, спал на камнях, обмораживал легкие, ненавидел войну. Я опять попадал в окружение, в плен, спасался бегством, меня убивали, рубили на части, однажды даже варили в каком-то котле... Но проснувшись, я не чувствовал страха. Они больше не могли меня напугать, недобрые мои сны. Ведь я продал бы душу, чтоб сбылся хотя бы один.

Как-то приснился сон: за мной прилетел "борт". Я ни с кем не попрощался и не прихватил ни одного узелка. Не чуя ног, я мчался в аэропорт. В лютую сибирскую зиму, не надев ничего, чтобы согреться ...В Чечне я вылезал из самолета в домашних тапках, в старой прозрачной тельняшке, с запоясным тяжелым ножом - единственным оружием, что удалось раздобыть в Барнауле для драки. "Где форма? Как ты будешь работать?" - наседали на меня у трапа со своей ерундой полковники и генералы. "Дома забыл!" - кричал я в ответ, не понимая, как они смеют меня упрекать...

В то же утро меня вызвали в кадры: "Два дня на сбор!" Если б я выиграл остров в южных морях - так бы не плясала душа. Даже те, кто давно меня знал, теперь, наконец-то, засомневались: нормален ли я? Эти два дня я метался по всему Барнаулу, пил с кем придется и спал, где хотел. Роздал в случайные руки всё, что имел, бросил в костер всё, что любил: девичьи письма, книги, кассетные ленты, согнувшуюся от старости гитару - давний подарок ветерана первой чеченской войны. И еще простил своим должникам фантастические долги.

...Перед отправкой по обычаю выдавали обмундирование, которого мы не видели по нескольку лет. Но это был фарс. Не знаю, что было у других, но моя и предыдущая группа, не получили даже тренчик от фуражки, чтоб задавиться. Хотя, по совету тыловиков управления, мы явились туда с двумя-тремя сумками, и еще переживали в дороге, хватит ли рук, чтобы всё унести. Зря переживали. Никто и не заглянул в наши козыри - вещевые аттестаты без единой строки. Всем дали от ворот поворот. И только на мне не прошел обман. Я пришел туда сразу с пустыми руками; во-первых, потому что давно ничему не верил; во-вторых, мне ничего не было нужно, всё итак было на мне. Зачем мне лишние сапоги, шапки и звезды? Грош им цена на завтрашнем мертвеце.

Ах, да... Он был вещим, последний мой сон; участковые не отпустили меня без памятного подарка - тяжелого воровского ножа, отнятого патрулем у уличного хулигана.

...Москва, станция "Автозаводская", 6 февраля 2004 года. Мы опоздали лишь на какой-то час и, когда выходили на перрон, еще не знали, что там произошло. И так удивились, когда увидели, валявшиеся на земле окровавленные трупы, с подогнутыми ногами, в цветных разорванных пуховиках, в лакированных модных туфлях. Удивились, когда увидели раненых, посеченные их руки и животы, когда увидели, как плачут женщины, как жмутся к взрослым испуганные молчаливые дети...

Этот взрыв прогремел так далеко от Чечни! И никто из раненых и убитых никогда не носил камуфляжа, никогда не жал на курок, не поднимал ни одного военного тоста, не поминая про "третий" ...Еще вчера она была такой незнаменитой, рядовая эта станция, где глядевшие со стен богатыри, проглядели большую беду. Еще вчера здесь говорили, а теперь воют. Еще вчера каждый стоял на ногах, а теперь не всякий ползет и ползком. Еще вчера отсюда нечего было нести, а сегодня носилки на носилках и труп на трупе...

Сколько их было, свалившихся в тоннеле метро? Говорят, около сорока. Хотя, спросите об этом у тех, кто не умер.

...Мы улетали из Москвы в этот же день. И этим же вечером сидели в каком-то баре Минеральных Вод, сомневаясь насчет спиртного. Мы, два "диких гуся", наконец-то, прилетевшие на юг. И если я мог еще по неделе не брить бороды, то мой попутчик сгодился бы мне в отцы.

Распутный вечерний бар Минеральных Вод... Он поразил меня больше, чем те неподвижные куклы, валявшиеся на полу в московском метро. Здесь никто не смотрел на нас, собравшихся воевать. Мы были презираемой пустотой, случайной тенью в забытом богом углу. Да нам и дали место в углу - самое почетное из всех, что мы заслужили. Оказывается, сюда никто не ходил в форме, здесь не принято было говорить о войне, что начиналась почти за порогом. Здесь шли речи об открытии ресторанов, гремели бесстыдные тосты продажных девиц. Здесь тлели в золотых зубах смолистые кубинские сигары, здесь даже с пола разило небрежно пролитым армянским коньяком. Распутный вечерний бар... Сытые тяжелые лица, пьяные малиновые глаза... Они даже не смотрели на нас, двух убогих, покорно глодавших в черном углу истерзанную курицу - самое дешевое блюдо в этом раю.

Да лучше б мы не ходили туда, лучше б пересидели голодом ночь! И, может, было бы не так стыдно заходить в нищую казарму Учебки, где так часто отключали воду и свет.

...Перед Чечней нам дали вздохнуть. Две недели постигали мы краткие курсы медицины, Корана и чеченского языка. Расстреливали на полигоне белые камни Бештау, и не могли набродиться по хмурым аллеям Машука. А еще никак не верили, что окончен наш страшный сон - невыносимая служба в отделах России.

Оставшиеся после Барнаула и Москвы деньги, я потратил на книги: на мифы о Конфуции, на легенды о Македонском и Тамерлане. Учебка освободила меня для чтения, и этим лишила последних грошей. Здесь я вспомнил, что такое питаться три раза в день, не на бегу, не поздней ночью, на кухне, а не в кабинете. Полгода назад я уходил из Института с мясом на костях, а сюда притащился полным скелетом. Какая-то сердобольная повариха взяла меня на заметку и держала на раздаче, пока не вручала вторую тарелку. "Кушай, сынок", - говорила она, а я готов был слопать и третью.

А еще здесь решилась моя судьба. В один из дней какой-то полковник разбрасывал нас по отделам Чечни. Он сидел за высоким столом, бездушный и строгий, и ему было плевать, какие села и города оставят наш след. У него не дрогнул железный голос, когда он дошел до Грозного. До того города, которым я бредил десяток лет. Который когда-то уволок в рабство свободную мою душу... И вот в день, когда в нём делили места, мне вдруг не досталось билета! Мне, самому преданному его рабу, что ни одного дня не мечтал о свободе! А те, кто был назван?.. Да у них не зашкалило сердце! Да у них не пошли пятнами лица, когда Грозный выбрал их имена! Недостойные!!! Недостойные Грозного, они молча сидели в первых рядах, в тряпочных креслах собрания, едва напрягая свой слух. А за их спинами, вцепившись в драные подлокотники, я один задыхался от горя.

Они захватили мой Грозный! Они убили меня у самых его ворот!

Для меня рухнул весь мир!.. Я настолько обезумел в эти минуты, что даже увидел заговор. И все, кто прежде пожимал мои руки, кто был со мной эти дни, участвовали в этом бесчестье ...Я сидел в кресле, с белым мертвым лицом, и ждал, когда все уйдут. А потом, на негнущихся от волнения ногах, стоял перед полковником и врал, как когда-то штурмовал город. Свой Грозный, которого никогда не видел и не назвал бы в нем ни одной улицы. Но мне поверили. И дали право самому совершить бесчестье: я вычеркнул чью-то фамилию, поставив свою.

Теперь, за давностью лет, я не помню ни звания, ни имени этого человека. И мне всё равно, спас я его или же погубил. Он поднял руку на самую чистую мою мечту - Грозный. И даже теперь ему не дождаться жалости.

...Бронепоезд Моздок - Ханкала. Его прокуренные вагоны с замызганным, не разглядеть белого дня, стеклом. Его пропитые пассажиры с больной, не вылечить медицине, душой. Все воевавшие, все повидавшие, все пострадавшие... Их можно было пересчитать по пальцам, тех, кто впервые оторвался от дома. И пальцы эти легли бы в одну ладонь.

Вместе с нами в полупустых вагонах ехала тишина. Мы уже не могли ни о чем говорить. Мы ехали все вместе и каждый с самим собой. Потому что пришло время, когда, наконец, забываешь о друзьях, о деньгах и о славе. Остается лишь он, твой единственный главный вопрос: "Что будет со мной?" И ты не знаешь, вернешься ли живым из этого похода.

Мы ехали и ехали, и ехали... Как будто так было целую жизнь. Как будто в ней ничего не было, кроме печального этого эшелона. Не было за нашими спинами ни холодного Барнаула, ни крепкого Курска, ни старой Казани. Не было детства и школы, не было дома, где мы износили все размеры одежд. Это не мы бежали на первое свидание, не мы воровали у поэтов стихи. Не мы еще позже стояли перед дверьми институтов, не зная, что зря ищем себя в науке, в экономике, в театрах и на экране... У нас ничего никогда не было. Ничего, кроме черного военного эшелона, где на железных платформах прикрытия, задрав в небо стволы, с нами катились заглохшие БМП. И все мы родились в пути на войну, и все умрем, не нажав однажды "стоп-кран". Мы - пожизненные попутчики бронепоезда Моздок - Ханкала. Все повидавшие, все пострадавшие...

Мы ехали и ехали, и ехали... И знали, что если случится беда, нас никогда не оставят павшие. Ведь их большой эшелон идет следом, и подбирает всех, кто оставил наши купе.

...В последний раз открывала мне объятия Ханкала. Здесь ничего не изменилось за много лет.

...Падает за синие горы больное бледное солнце. С заброшенных минных полей ползут в угасающий городок желтые ночные туманы. Подгнившие палатки полны грязной воды, неизбежных простуд и походных болезней. Мы сидим у маленькой толстой буржуйки, по очереди разогревая сухпай. На низеньких дощатых нарах копошится в матрасе ленивая мышь. От оборванного брезента дверей катится в ноги свежий холодный воздух. За никудышными стенами палатки собирается с силами беспроглядная тьма.

Кто-то успел сходить в магазин, запастись сигаретами и одной неприятной историей:

- Работала в этом магазинчике одна русская баба. Молодая, говорят, была, красивая. Женщины-то здесь редкость, вот кто только за ней и не бегал. Она и выбрала одного. Самого-самого... Офицера, Героя России. Сколько-то пофлиртовала с ним да потом и бросила. А тот совсем на ней помешался. Ревность его задавила. Напился однажды, пришел отношения выяснять, да тут же и застрелил ее. И всё. В тюрьму поехал. Дома жена, дети...

- А у неё-то родные были?

- Не рассказали. Наверное, и не знает никто. Она ж не Герой.

Я выхожу на воздух. Над Ханкалой кружится снег. Отлучился в дикое поле и оборвал свои песни ветер. В теплом февральском воздухе слышна каждая первая пуля.

За колючей проволокой ограды спит на посту часовой. Он без движений сидит на бревне и видит солдатские сны. Я подхожу неслышно, мягко ступая в грязь.

- Зёма, - сажусь я на корточки, - время скажи.

Солдат смотрит на меня молча, не поднимаясь с бревна.

- Вляпаешься когда-нибудь, - усаживаюсь я рядом.

- Милиция? - кивает он на синий лейтенантский погон.

- Да, - сознаюсь я.

Тот не спеша подкуривает и сбивает с колена снег. Я присматриваюсь получше. Он слишком стар для солдата.

- Контрабас?

- Срочник. Учился долго. После института взяли.

Боец легок на разговор и не скрывает, что было:

- ...А сюда за "мародерку" сослали. В разведке служил. Старшина в роте был - мужик человек. Горя не знали с ним. Хоть и, бывало, так "фанеру" пробьет - неделю пикнуть не можешь. Но за дело. Никто не обижался. Уходил он, керосин списанный нам оставил - хоть залейся. "Чехам", - говорит, - сдадите. Его отсюда никто обратно не повезет". И, правда, куда нам его? Через горы тащить - не дай бог подобьют. А здесь всё на соляре, керосинки и те уже на соляре. Повезли мы в поселок керосин этот. Договорились с одним за сколько-то там баранов. Правда, баранов он сразу не дал, сказал, мол, вечером сам привезет. Сейчас, мол, никак. Время молитвы, гости там у него... Чуяли мы обман, да торопились сильно - по рукам ударили. Керосин еще сами выгружали, в сарай стаскивали. Он-то и пальцем не шевельнул. Вечером, конечно, никто баранов нам не привез. И в другой вечер не привез, и в третий. Два раза к нему ездили; первый - дома не было, второй - он, якобы, с баранов шерсть сначала сострижет. В общем, поняли мы: шашлыка не будет. И решили сходить еще раз напоследок. Ночью пошли. Не видать ни черта. Как нашли только?.. Трудно было еще, его дом почти в центре стоял. Собаки нас много раз облаяли, но из жителей никто не высунулся. Побоялись, видно. Псину его мы с "Винтореза" без шума грохнули. Она и не лаяла, молча кинулась. Зашли мы во двор, замки с овчарни поснимали да явили там Варфоломеевскую ночь... Кончились его бараны. Десятка два было. А мы и не взяли ни одного. Мараться не стали.

Утром полпоселка к нам прибежало, шум подняли... А его не было. Не знаю, почему не пришел. Командир наш долго не думал; кого куда сразу же отправил, чтобы концов не нашли. Меня вот сюда сослали. А баранов на какую-то залетную диверсионную группу списал.

- Двором хоть не ошиблись?

- Нет, - кривит он губы. - Его бараны были. Точно его.

Я покидаю пост и на ощупь иду к палатке. Под ногами не видно земли. Тучи потратили снег, и Ханкалу захватила ночь, гиблая, как проклятое болото, черная, как людская неблагодарность.

...Через день я увидел Грозный.

Все-таки она сбылась, моя самая безумная и самая долгожданная в жизни мечта. Все-таки хоть однажды меня обнимало счастье.

Ну вот и все. Я имел в жизни цель и дошагал до нее. И теперь мне не страшны ни старость, ни смерть. Им просто нечего у меня отобрать.


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


АФГАНСКИЙ СИНДРОМ


Февраль 2004 года. Северный Кавказ:

"И снова туда, где когда-то теряли друзей..."

Салют, Кавказ! Салют, потерявшееся мое счастье! Салют, подлунная Святая Земля, полная беспредельных адских грехов! Я так скучал по тебе!!!

...Моздок. Мне запомнился не город, не осажденная эта крепость, в которую его обратило время. Я помню только одно: унылый ж/д вокзал, где на черном бетоне забора лепилась поруганная временем надпись: "С приездом, братство!" Кому была написана эта фраза? Тем ли, кто ехал оттуда? Нам ли, кто ехал туда?.. Спросить бы у автора. Но как волновал сердце потертый этот плакат - загаженный черный забор, где нашли себе место добрые эти слова!

"С приездом, братство!" Эти писалось для всех. Для тех, кто уезжал на войну, для тех, кто возвращался с нее.

Моздок - перевалочная база войны. Город на семи дурных продувных ветрах. Затоптанный воинский полигон, где все живые - служивые да отставные, где все колеса - гусеницы да траки, где всё жилье - шатры да палатки. Разбитые в хлам дороги, где не успевает садиться пыль... Километры колючей проволоки, охватившей всю землю... Уродливые бетонные коробки нескончаемых блокпостов... Мрачный, унылый пейзаж некогда цветущего города.

Моздок - неразрывная составляющая общей беды. Не видавший боев город, который давно захватила война. Мы говорим "Моздок", а разумеем Чечню, мы вспоминаем Моздок, а видим Чечню, мы идем по Моздоку, а путь держим в Чечню. Моздок - наш маленький мостик в большую страну войны.

Моздок. А значит, снова туда!.. Туда, в холодные ночи аэродромов, вокзалов, палаточных лагерей. В те мрачные ночи, где так не хватало сна. Туда, на бесплодную землю Чечни, где с нами дружило счастье. Где даже звезды бледнели перед нашей славой.

...Но не было радости. И не было вдохновения как когда-то. За окном вагона безрадостные картины оставленных пепелищ.

Здравствуй, Чечня. Вот и свиделись, дорогая моя подруга.

Я вернулся.

Как я спешил сюда! С какой радостью ждал этой встречи! И сколько лет жил ради нее! Сюда! Сюда! Сюда!.. Отчего же теперь я, словно незваный гость, молча стою у настежь открытых дверей? Отчего не спешу заходить в этот дом? Неужто предвижу горе? Нет. Я просто понял, что все эти годы бегал от самого себя. Я понял, что этот, с настежь открытыми дверьми дом, никогда не имел выхода. И, войдя в него однажды, я все эти годы лишь переходил из комнаты в комнату, лишь думал, что выходил на свободу. Я никогда не уходил отсюда, я - вечный пленник в доме войны.

Никто не понял меня там, в оставленном Барнауле. Никто из друзей не одобрил мой шаг. Почему? Потому что они не знали войны. Потому что мир, в котором жили они, давал больше, чем отнимал и любил чаще, чем ненавидел. Они точно знали, что ждет их в жизни и не хотели что-то менять. Они катились по колее и не думали выбрать другую дорогу. А я так уже не мог. Я просто забыл, как жил раньше, когда не терял и не умирал.

И вот мои друзья только качали головами, только спрашивали, зачем я куда-то подался. А что я мог объяснить? И как было об этом сказать, не сорвавшись на крик? Как было не закричать: "...Да я ненавижу жить, как вы живете! Как каждый день ходите на работу, сидите вечерами на кухне, обнимаете жен, пьете водку в чужих гаражах! Как переживаете каждый свой промах, как боитесь плюнуть на все однажды и рискнуть головой! Да вы ничего не видели в жизни! Да вам нечего вспомнить, кроме ваших дурацких на наркоманов засад, кроме ваших порочных по девкам гулянок! Как мелко стоите вы в реке жизни! И даже не мечтаете броситься вглубь!" Что бы сказали они на это? Я знаю: "А чем похвалишься ты? Что было с тобой?" ...И я бы потерялся с ответом. Потому что не было того, чем можно хвалиться. Не было ничего, кроме автоматов да полигонов, и не о чем вспомнить сейчас, кроме казарм, боев да погон. И даже те дурацкие засады на наркоманов - о них можно рассказывать, над ними можно смеяться, не переживая их вновь. А мои засады? Кто будет над ними смеяться, если о них рассказать? И как это сделать, чтобы не пострадала душа? ...А девушки? Сколько хороших девушек променял я на эту Чечню? Скольким показал на порог при первом же слове "Останься!" Я ведь думал, что они тоже хотели отобрать у меня войну... И молодость, прожить которую всё оставлял на потом, мол, успею еще, незаметно состарилась. Я стал таким стариком! Мне пусто со своими сверстниками. Мне не о чем говорить с ними, мне скучно в их окружении, я не хочу с ними никаких дел. А ведь тянуться они к нам; спрашивают, прислушиваются, уважают нас, да, всё-таки уважают. А мы? Смеемся им в ответ, без злобы над ними подшучиваем. Сначала да. Но потом? Потом все больше молчим, избегаем их, уходим в себя. Нам не до них. Мы никак не можем найти сами себя. И ни в чем не найти утешения. Проходит время и больше не помогает водка. Та самая водка - черное наше пойло, что лечило нас от окопной тоски на самых первых боевых рубежах. Не помогает водка... Не помогает "трава" и шприцы... А мы не знаем других лекарств от этой болезни. И вот спиваемся, садимся на иглу, лезем в петлю и подносим к вискам вороненые стволы пистолетов. Кто вел эту статистику? Кто считал наши смерти после войны? Боевые наши потери в без боев поредевших рядах. Мы ведь не афишировали себя, не кричали с высоких трибун. Мы привыкли молча переносить все свои унижения и обиды. Этому когда-то нас научила война. А мы были хорошими учениками.

...В день возвращения в Грозном шел дождь. Как же он был непривычен зимой.

Наверное, каждому, кто однажды ступал на улицы Грозного, казалось, что он попал в иной мир. На древнюю планету войны. Здесь можно было снимать фильмы о Великой Отечественной, не меняя никаких декораций. И самому сняться в этом кино, и по-настоящему умереть на самом последнем кадре. Сюда можно было привести дряхлых стариков-ветеранов, и они бы спутали век. И распрямили упавшие плечи, и сбросили поднявшие горбы ...Опустошенные, заросшие диким бурьяном улицы Грозного. Их простреленные колонны, склонившихся, не разогнуть, рыжих столбов. Их обгорелые дворцы с высокими, не дотянуться, голубыми потолками.

Город на Сунже. Какая страшная беда нашла дорогу сюда и как нескоро она отсюда уйдет. Какие немыслимые силы разломили твердые эти дома и вспахали гладкие зеркала площадей. Сколько металла и огня принял на себя этот город. Сколько хорошей крови протухло в его воронках, сколько крепких бинтов сгнило в его госпиталях ...Желтая грязная Сунжа - неспокойная обитель тех, кого утащила вода. Кого никогда не накроют землей ...Разорванный в клочья город! Грозный, которого нет. Каждое его здание изрешечено пулями, каждая улица раздолбана бомбами и снарядами. Бессмысленное нагромождение камня на камне и беды на беде. Обугленные, выпотрошенные без остатка черные скелеты домов. И нет таких, за которые бы не шел бой. Величайшие руины громадного города - безмолвные свидетели ада на земле, царившего здесь когда-то. И не будет столько дождей, чтобы смыть запекшуюся на бетоне кровь. И не прибудут такие ветра, чтобы отогнать от руин тяжелый мертвецкий дух. И долго еще будут рассказывать, показывая на то или иное здание, седые старлеи и капитаны, о забитых трупами этажах, дворах и подвалах. И оборвутся на полуслове, потому что не найдут таких слов, чтобы всё рассказать... Наши боевые офицеры! Неимущие солдаты Отчизны, вечно бегущие на самый передний край. Не за золотом, не за пенсией, не за славой. Кто из них не мечтал тогда, в прежние годы, вырваться из этого ада? Кому из них не хотелось домой? ...Да вот все, кого не пришлось хоронить, вернулись обратно. И многие еще пожалели, что не легли вместе с павшими.

Как же назвать, эту безумную тягу к войне? Непоправимую эту беду, что сводит с ума!

Афганский синдром... Афганский, чеченский... Какой еще?.. Кто помнит сейчас об Афганистане? Кто помнит о первой Чечне, о второй? Кто вообще знает такие страны? Никто. Никто, кроме меня. Никто, кроме тебя. Кроме нас, кому жизнь дала в руки этот волчий билет. Кроме наших калек, что, стыдясь за награды, сидят теперь в переходах с фуражкой у оторванных ног. Кроме наших мам, что, не зная войны, все еще смотрят военные сны, где заслоняют от пуль сыновей. Кроме вдов, перед которыми нам не оправдаться за целую жизнь. Кроме детей, что больше не увидят отцов. Брат мой! "Афганец", "чеченец"! Поднимись, если не потерял ног, оглянись, коли не выплакал глаз! Посмотри вокруг! Кончился наш Афганистан, прошла наша Чечня! И мы с тобой лишь тени от этих стран. Нам, еще живым, уже поставлены памятники по всем городам. О нашей смерти уже сложены песни всеми, кто не видел войны. Ты сам слышал их! Эти бесстыдные похоронные марши нашей эстрады. Это стало так модно - петь наши песни. А ведь те, кто их пишет, не видели неба Чечни, не вдыхали воздух Афгана. А вот взялись отпевать нас! ...Я не против, когда поют наши песни, я против, когда их сочиняют.

"Чеченец", "афганец", "абхазец", "таджик", "осетин", у нас с тобой ничего нет. Все, что оставили нам - это салюты над нашими могилами, это гробы, что так надрывно и пышно провожают на наши же кладбища. У нас уже есть свои кладбища. Целые аллеи надгробий с извечной красной звездой. Это всё, что мы заслужили! Мы не нужны другим. Мы мертвы для них. И мы должны были умереть еще там, в Газни, в Шали, в Сухуми и на Днестре. Наша смерть была предрешена, она была трагична и достойна восхищения. Это была славная солдатская смерть. Мы были героями только там, в Карабахе, в Приднестровье, в Таджикистане и Грузии. А здесь мы никто. К нам было внимание лишь в день нашей смерти. Мы были нужны только тогда. Ведь, кто бы другой, кроме нас, согласился на гроб? ...А теперь, когда остановилась смерть? А теперь мы отбросы этого общества. Мы все "дебилы" и все "алкаши". И за нами ничего нет, кроме воспоминаний и преступлений...

Как хорошо спел когда-то "афганец" Игорь Медведев: "Нам не за что жить здесь, но было за что погибать там!"

Афганский синдром... Да нет его, никакого афганского синдрома. Как нет и чеченского. Это лишь слово, лишь оправдание для тех, кто завидует нашей храбрости, кто не может понять нашей фронтовой простоты, кто за своей ущербностью не отличает зла от добра. Мы повидали горя и пересмотрели свой взгляд на жизнь. У нас другие ценности. Не банковские счета, не дорогие одежды, не большие посты. Мы уже знаем, что смерть не заглядывает ни в какие банки, что бывает тепло и удобно в самой простой лётной куртке, в самом обычном солдатском бушлате, а большие посты не дают ничего, кроме больших обид и большой усталости. Афган и Чечня перевоспитали нас, отобрали старое и направили на другую дорогу. Они дали нам то, о чем мы могли только слышать, только читать, но никогда бы не отыскали в себе, если бы не война. Мы стали честнее, добрее, благороднее. Вместо "взять", "отобрать", "обидеть", мы знаем теперь и другие слова, такие как "дать", "поделиться", "простить". Потому что, как бы не была жестока война, она научила нас добру. Научила равнять людей не по званиям, не по должности, а по их делам. Нам не завешаешь ложью глаза. И мы можем понять любого, по ошибке сбившегося с пути. Нам жаль бездомного котенка или щенка, но не жаль человека, который совершает дурное, и не хочет остановиться. И участь ему одна - смерть. Это правильно, в этом единственное спасение от зла ...Вслушайтесь только! "Афганский синдром"... Словно какой-то болезнью веет от этих слов. Какой-то убогостью, какой-то неполноценностью. Скажи это в толпе и все обернуться. Покажи пальцем на этого пострадавшего и все его пожалеют. А, значит, еще раз ужалят, еще раз обидят ...А ведь они правы. Разве поспоришь с тем, что нам откроют двери любой психбольницы, стоит лишь на пороге сказать: "Ветеран".

А мы не безумцы. У нас просто свой мир, в котором нет места другим. В который зачем-то лезут те, кого не звали туда. А мы не выносим чужих. Почему? Это такая загадка над которой я бился и сам. Припоминал пьяные наши собрания и все разговоры. И долго пытался вспомнить, о чем же мы говорили. И сам долго думал, что о войне. Но нет. Говорили, как любые нормальные люди о женщинах, о работе, о детях. Мы даже не вспоминали войну, ей было не место в наших рядах. Оказалось, что нас сближала в этом кругу не война, а одинаковый образ мыслей. Нам не нужно было возвышаться над ближним и пускать ему пыль в глаза. Мы сполна узнали цену себе. Нам больше не перед кем зарабатывать авторитет и некому кланяться в ноги. В целом мире не найдется таких людей, кроме наших мам и отцов. А у других этого нет, и не будет за целую жизнь. Эту простоту, этот образ мыслей дает только близость смерти. Вот она, отгадка нашего "синдрома" - мы родились заново в Афгане и в Чечне, мы получили вечное гражданство этих стан, где среди многих званий генералов и царей, возвышалось над всеми звание Человека!

...И вот я вернулся в прошлое. И оно словно не поменяло лица. Как будто вновь ступили на землю те, потерявшиеся в былом, 2000-й и 2001-й год. Вот он, вновь рядом, лежит в головах, тяжелый мой автомат. Вот я снова пишу маме письмо и, как и прежде, не могу не соврать: "...отправили по приказу". Мне опять снится дом, и по утрам я едва сдерживаюсь от слез. У меня вновь впереди так много месяцев войны...

Они снова вернулись, прежние мои годы! И как мне хочется верить в этот обман!

Да только что-то не так... Свидетель Бог - это совсем не то прошлое, которое я думал вернуть. Да, оно возвратилось ко мне, но как охладела к нему душа! Когда-то я любил здесь, когда-то здесь ненавидел, а теперь ничего этого нет. Как будто кто-то дочиста обобрал меня изнутри. Еще вчера я кипел при одной мысли о возвращении, еще вчера сломя голову бежал в Чечню, а вот добежал свой марафон, и словно остановилось сердце. Я растерял все свои чувства по дороге сюда. И возвратился в какую-то пустоту. Вернулся сюда до всего равнодушный и ко всему безучастный. Я потерял в себе что-то очень важное, что раньше называлось "мир и война". Я перестал понимать, чем они отличаются друг от друга. Чечня сделалась не частью моей жизни, а самой жизнью. Это стало нормально, когда вокруг тебя стреляют в людей, когда ты сам должен кого-то убить. Это нормально - не думать о завтра, не заглядывать в гороскоп, не гадать на ладони. Тебя ведь все равно когда-нибудь застрелят здесь. Он всё равно придет, этот день, и нет от него спасения. Это участь всех, кто взял в руки оружие. Кто раньше был человеком, а теперь - бесплатное приложение к автомату.

Наверное, я просто опоздал с возвращением. Наверное, это нужно было сделать раньше на несколько лет. Здесь ничего не осталось от Долга и Чести. Они потерялись, сгинули из Чечни. Здесь уже не модно жертвовать собой, спорить о Родине, воевать за идею. Жизнь всё перевернула за эти годы. Псих или самоубийца, кто один отправился в бой, кто первый встал под огнем. Наивный или шпион, кто рассуждает о Родине, кто здесь ищет патриотизм. Провокатор или тупица, кто едет воевать не за деньги.

...Послевоенный Грозный. Город, на который уже не заходили с неба бомбардировщики, над которым не взлетали клочья расшибленных ими домов, в котором прекратили охоту танки. Война сполна погуляла здесь, пошумела и поглумилась. Украсила ранами живых и обезобразила мертвых. Встряхнула каждый кирпич и подпалила каждый сарай. И, наконец, укатила к горам. Но оставила разруху и смерть. Здесь было, что ни день, то стрельба, а что ни ночь, то пальба. А что ни утро, то похороны. Здесь все также горели скважины, шатались по улицам худющие бездомные псы, не знали, как прокормить себя ютившиеся в трущобах люди. Огромный город развалин, грязи и нищеты. Город полный военных, милиционеров, министров и бомжей... Глухой к человеческим страданиям, не покорившийся Грозный...

Ненавистная моя работа приехала вместе со мной. Участковый города Грозного.

Каждый приезжающий сюда думал о лучшем, а предполагал только худшее. Мы не знали, что готовят нам наши контракты и вполне честно верили, что чуть ли не все чеченцы поголовные садисты и звери. Мы раньше видели их по ту сторону фронта, и не числили за ними хороших дел. А здесь бок о бок с ними нам предстояло отслужить год. Кто мог похвастаться, что он не переживал? Но деньги всегда били любые страхи. А наш страх оказался не так велик, раз его побили месячной зарплатой в три десятка деревянных рублей. Та самая сумма, что платили в самом начале войны. Но не жадность толкала сюда. Не алчность гнала со всей страны лейтенантов, майоров, полковников. Ехали от безысходности, ехали от многолетней нищеты государственной службы, пытаясь хоть на год и два забыть о своем нищем существовании дома. Ехали, отрываясь от своих семей, оставляя жен и детей молиться на милость судьбы.

Условия, в которых мы жили здесь, не приближались к идеалу. Да никто и не требовал рая. Мы ожидали боев, ранений, потерь, но никак не равнодушия, а зачастую презрения. Это не о чеченцах. Это о тех начальниках, местных князьках и боярах, что, получив в руки власть, однажды забыли, что вчера сами ходили в холопах. Оказалось, нас прислали сюда не для работы, а всё туда же, куда и прежде - в обычное военное рабство. Здесь никому не нужен был наш накопленный опыт. Мы были теми же пешками в большой военной игре. Любимое дело командиров было одно: с утра выгнать нас за ворота "искать преступления". А вечером грозить репрессиями за напрасно прожитый день. Часто никакой организации, никакой идеи. Только ежедневно повторяющаяся картина: огромная беспорядочная толпа, чуть свет, идущая в город, мечтающая только о том, чтобы скорей закатилось солнце. То, что заработанные нами деньги всегда давали с трудом и большими задержками, было здесь нормой. Обещанное нам трехразовое питание, столовые и кухни, конечно, никто не увидел. Все, на что могли надеяться наши желудки - это был месячный продпаек, жалкие куски которого доходили до нас после многих дележей между начальниками складов и отделов. Часто была в избытке крупа, но не хватало консервов. На многосуточные выезда мы получали ту же крупу, не зная варить ли ее в котле или же обменять в каком-нибудь дворе на сыр и на хлеб. "Ничего, ничего, надо поголодать. Пуля в пустых кишках не так опасна, как в полных", - вот чем, вместо тушенки, заправляли нас на эти выезда. Старый добрый полковник, поклон тебе до земли за твою заботу о нас! Как тебе объяснить, что наше горе не в пуле, а в тех самых пустых кишках, которые нечем набить... В некоторых отделах вновь прибывшие покупали на свои деньги койку-место. Цены держались в пределах до пяти тысяч за угол. Сохранился в памяти рассказ одного контрактника, бежавшего с гор: "...Начальник мой говорит: "Мест у нас нету, размещу тебя в поселке у своего знакомого". Привел он меня туда, показал и ушел тут же. Знакомый этот во двор вышел, меня позвал, заводит в сарай, овчарня там у него, у стены скамья деревянная, сено, а рядом овцы бегают. "Вот, - говорит, - за три тысячи в месяц можешь здесь жить".

На многочисленные поборы для бесконечных нужд кровососущего отдела никто уже не обращал внимания. Это было и дома, хоть и в несоизмеримо меньших размерах. Все премии, все прибавки к зарплате были давно урезаны. А ведь мы рисковали жизнями за эти деньги. А ведь не из своего кармана платил нам очередной зажравшийся бай... "Идите, работайте! Идите, переписывайте население на своих участках!" Как легко говорить ни за что, в сущности, не отвечая. Раненые и погибшие наши товарищи всегда были первыми виноватыми в том, что схватили пулю. Отцы-командиры не брезговали обвинять их в рассеянности, глупости, а порой в трусости и малодушии.

"Не ходите здесь! Вас убьют!" - это рядовые чеченские милиционеры предупреждали нас, предупреждали вполне искренне, беспокоясь за нас, не в пример руководству, это я слышал от обычных людей на своем участке. Спасибо им, хотя бы за честность. И мы уходили оттуда и не спешили там появляться вновь. Но вовсе не из-за страха, что могут убить. Мы просто научились думать. Открыли свои глаза на непонятную эту войну. Мы не боялись умереть в бою, не боялись пойти под пулю, если видели в этом смысл. Если это хоть чем-то могло кому-то помочь. Но помирать за клочок бумажки, выдуманной больной фантазией наших министров, никто и не думал. От нас требовали той же работы, как и в России, а мы только смеялись над этим. Никто не бежал ловить пьяного, чтобы составить на него протокол. Никто не хватал за руку нерадивого пешехода, чтобы выписать ему штраф, что он не там пересек дорогу. И никому не было дел, что какой-то старик и страха торгуют на базаре без всяких на то документов. И даже не смеялись, а только качали головами, на требование переписать на своей улице всех дворовых собак... Ведь у нас был полный город врагов! Настоящих врагов, что не раз стреляли по нам, не дважды закладывали на нас фугас, не трижды радовались нашему трупу. Вот с кем нужно было бороться! Не с пьяницами, не с ротозеями и старухами. Только покончив с военной жизнью можно было приниматься за мирную. Да разве, кто слушал нас?.. И все мы, и русские, и чеченцы, не работали здесь в милиции, а создавали лишь видимость этой работы, лишь саботировали ее. И так же, как и в России, занимались приписками, готовили фальшивые справки, шили липовые дела...

...И вновь наступает весна. Моя третья чеченская весна. Но как непохожа она на две прежние! У этой весны ничего нет. Мое сердце свободно от чувств. Его не волнует любовь ни к одной девушке, оно забыло даже тоску. А самое страшное - в нем нет ни на что надежды. Я смотрю на себя в зеркало, а там набитый соломой муляж. Труп со стеклянными глазами, монумент с окаменевшей душой.

Серая беспросветная жизнь милиционера города Грозного... Вечно полные талой водой башмаки, вечно воняющие ружейным маслом ладони. Ненавистный, с утра и до утра дождь, неотступный, как ночные кошмары, холод, жидкий, непригодный ни для какой зимы снег. И сам ты лишь вечная мишень, в которую сегодня просто промазала пуля... Кто-нибудь слышал про нелепое это существование на земле? Кто-нибудь знает, куда от него убежать?

Конечно, я бы солгал, сказав, что не хотел возвращаться домой. Наоборот, думал о нем каждый день, и каждый день представлял с ним долгожданную встречу. Но я больше не верил в нее. Потому что не знал, отпустит ли меня живым Грозный. А еще я боялся вернуться. Боялся, что вновь что-то не получится дома, и вновь придется бежать сюда. Я запутался в себе и уже не знал, где теперь настоящий мой дом, здесь или в России. И как сделать так, чтобы, наконец, остановились эти возвращения на войну? Как вырваться из этого круга? Ведь он не может быть вечным, мой круг бесконечной войны! Ведь все проходит на свете рано или поздно. Когда-нибудь распадется и он. Но порой казалось, что только смерть способна на это.

А впереди бесконечно долгий 2004 год - военный мой роман с еще неизвестным концом...


-------------------------------------------------------------------------------------------------------------


АЛКАШ


Сегодняшний день:

...Еще далеко до зачистки. Нас давно согнали с кроватей, чтобы пораньше занять место на старте - глухом городском перекрестке, забывшем живых. Многих людей отправил он в путь, не подсказав по какой дороге идти. На нем бы поставить камень, чтобы при выборе знать, где лево, где право, где потеряешь себя, где потеряешь коня, где сгинете оба.

Уже поползли вверх все стрелки часов. Уже оторвалось от горизонта солнце. У нас нет командиров. Мы сидим на старых упавших заборах и не видим отсюда ни одного жилого двора. Улица - разделочная доска. Покрошенные, как на салат здания, расколотые, как для котла деревья. Если мы встретим живых - успеем устать. Если же нет - вся зачистка не займет больше двадцати минут.

Но нам еще ждать и ждать. И мы, не спеша, расходимся с перекрестка. Русские с русскими, чеченцы с чеченцами. Мы не делимся в деле, но редко вместе, когда нет никакой работы. Мы друг другу не братья. Мы товарищи, но не друзья.

Выбранное нами кафе только открыло двери. Вся русская контра: участковые, дознаватели и следователи, - каждой твари по паре, - мы идем сквозь холодную кухню и спускаемся по ступенькам во двор, где на побитом бетонном полу построились в два ряда дешевые пластиковые столы. Официантки-чеченки предупреждают, что по случаю утра всё угощение - лагман да пельмени, остальное придется ждать. Но нам без разницы, чем сегодня закусывать.

- Водки! - требуем мы и, подвинув соседний стол, избавляемся от оружия.

Уже середина мая. Давно отцвели сады, и скоро наступит время собирать урожай. Скоро наши зачистки поменяют свое назначение и, вместо людей, мы будем искать в руинах абрикосы, вишню, черешню. А если, дай бог, дотянем до осени, то успеем на яблоки и виноград. Дети холодной России, видевшие фрукты только на рынках и на картинках, мы никогда не думали, что она когда-то исполнится, детская эта мечта.

- Ну, что? По сто грамм и в школу сегодня не пойдем, - тянется к стакану самый нетерпеливый.

В кафе нет других посетителей, и мы можем говорить на любые темы. Да, в общем, нам не о чем говорить, все темы стары, как мир: война и бабы. И сразу не разобрать, что тут тяжелей, толи наличие первой, толи недостача вторых. Кому-то приходит на ум поговорить о Боге, но это уже тоска. А мы еще не слишком для нее напились.

...За нашими спинами безмолвно проскальзывает какой-то шпион - неприметный тип гражданской наружности. "Безоружный", - первым делом отмечает каждый. Кто он такой, нам все равно, но как-то становится тише за нашим столом.

Этот в гражданке ерзает на табурете и не отводит глаз, когда на него оборачиваются. Он что-то шепнул чеченке и уже откупоривает доставленную ему маленькую бутылку. "Наверно, алкаш", - думаю я, глядя на нездоровое в красных пятнах лицо.

Подсесть к нам сразу, ему не хватило храбрости. Лишь опустошив наполовину "читок", он поднимается на ноги и с пьяной улыбкой идет через двор.

- Костя - представляется он и рассеивает все наши подозрения. - МЧС, - звучит второе его слово и ему уже предлагают стул.

Косте за сорок. Он морщинист и сед. Перекинувшись с ним парой слов, хватанув еще по стакану, мы уже оторвем голову любому, кому не по душе наш новый товарищ.

Один человек, кому нет дела до водки - я. Передо мной теряет в массе вторая по счету тарелка.

- Лишь бы в коня овес, - серьезно замечает Костя.

- С этого конь будет... - кивает в мою сторону участковый.

Я глотаю пельмени и даже не веду ухом. Мне нужно отъесться за вчерашний голодный день, месяц и год. Я кочую шесть лет по окопам, казармам и поездам, и вечно не вижу стола.

- ...В коня бы овес, - вновь произносит Костя и сокрушается о своём, - Племянник мой лопает, как проклятый, а сам - хоть насос вставляй...

Мы не знаем, зачем пришел сюда этот "пожарник" - дежурная кличка, под которой у нас проходит любой служивый МЧС. Наверно, не знает и он. Но, видимо Бог, которого мы помянули в самом начале пьянки, привел его, не воевавшего, рассказать нам, воевавшим, страшную правду войны. Правду, на которую мы смотрели и были слепы много лет.

...Я пропустил самое начало разговора и еще не понимаю, отчего никто ничего не пьет. Отчего все уронили головы, и говорит один только Костя.

- ...Словно взбесились все! И каждый чуть ли не с Богом за руку здоровается, - тарахтит он на самом краю стола. - Никакого страха. Никакого ни в чем раскаяния. Друг на друга и то волками смотрят. А с нами, русскими, как хозяева держатся ...Двое дудуаевцев женщину в соседнем дворе убили. За что убили? Дом отобрать? Если бы. Ни разу не видели пулемет в деле. На человеке решили проверить. А на ком еще проверишь, кроме русского? И детей бы убили, если б соседи не зашумели. А тем дудаевцам лет по семнадцать, не больше. А уже: "Баранов наших пасти будете!"

За этими другие пришли. За теми еще одни. И не в пастухи вербовать... На улицу - не вечером - днем - страшно шагнуть. Уведут - уже не вернешься. Сначала мужчины, женщины, а после и дети начали пропадать...

Да еще и не всегда убивали. Зайдут в чужой двор, как в свой собственный, и давай там развлекаться; хозяина покалечат, хозяйку изнасилуют, скотину перестреляют, напоследок дом подожгут. Всё можно. Никто ни за что не спросит. Зачем, спрашивается, так издевались? Не проще ли сразу убить? А, нет... Хочется морально сломить, дух надорвать в человеке. Превознести себя, избранного, над ним, бедолагой. Смерть-то, она один раз приходит, ее можно стерпеть. А вот попробуй вынеси, когда каждый день тебя бьют, когда за лишнее слово можно калекой остаться, когда стреляют в твоих близких, а у тебя ничего нет, чтобы ответить! Ничего, кроме кухонного ножа, которым вчера пытали тебя самого. Нет за твоей спиной ни армии, ни милиции. А если и были, то разве кто помнит, чтоб русские заступались за русских?

Статью читал я одну про беженку, - все дальше распаляется Костя. Он уже не смотрит на стол, как в самом начале рассказа, он ищет наши глаза. - Спрашивают ее: "Ненавидите ли вы чеченцев?" А она: "Нет! Я ненавижу русских! За то, что бросили! За то, что не помогли! Не пришли! Оставили!"...

"Зачем ты сел к нам? - горько думаю я. - Зачем испортил нам день?.."

Безмолвные, словно камни, мы хмуро смотрим перед собой и ничего не видим. Нам нужно прямо сейчас выпить водки, но никто не в силах поднять руки.

А этот всё не может остановиться:

- А те, кто издевался над русскими... С ними-то, что стало? Всех ли положили в боях? Всех ли извели в Чернокозово? Да, нет. Лишь малую часть. Остальных, как часто у нас, русских, бывает, простили. А те и сами не верили, эти прощенные, что такое возможно. Их жалели. Их не расстреливали. Им доверяли вновь. Давали в руки оружие. Примеров - любой счетовод собьется. Тот же "Восток" Ямадаева, та же СБ Кадырова. Да, вот только... - уже не успевает переводит дыхание Костя. - Вот только, когда их принимали, кто-нибудь вспомнил, в кого они хотели нас обратить? Кого они мечтали видеть у своего порога? Скотов подъяремных, рабов чернокостных...

...Мы сидим в дальнем углу кафе у разбитой кирпичной стены. За стеной свалился в канаву и тает от дождей безобразный глинобитный студень. Старый неухоженный сад медленно прокладывает себе дорогу во двор. В трещинах пола встают молодые побеги, на столах без боязни танцуют птицы ...Ленивый постоялый двор. Мы завернули сюда хлебнуть какого-нибудь пойла, а попали в зал суда в час вынесения приговора.

У нашего самозваного судьи дрожит губа:

- ...Хотели сделать нас рабами чернокостными! Как там, у Михалкова: "...Чтобы мы нужду терпели, наших песен петь не смели возле дома своего"! И это мы-то рабы?!. Мы, русские?!. Да, были рабы. Кого обманули, кого украли, заткнули рот, бросили в подвал и посадили на цепь. Были наши пленные, которым не выпало иной доли, как надрывать свою спину на благо других. Работать под побоями от света до света. Дохнуть от этих побоев, не заслужив и могилы ...Да, были рабы. Но ведь бежали из плена, кончали жизнь самоубийством, ждали освобождения. Конечно, кто-то остался. Кого-то запугали, уговорили изменить вере и Родине. Были и такие. Но были единицы, были десятки, может быть, сотни. Но ведь не тысячи! Не тысячи!

Помните начало девяностых? С какими плакатами выходили на эти улицы? "Русские не уезжайте! Нам нужны рабы и проститутки!" Они думали, мы будем служить им, думали, приползем к ним на коленях. А только никто не приполз. Никого не сломили они своими угрозами. Никого не напугали своими бородами и автоматами. Эти русские, "рабы" и "проститутки", умирали здесь, голодали, были много раз избиты и изнасилованы, но не шли за милостью. Не бросались в ноги. Не шли, предпочитая смерть! ...А вот собрались мы, наконец, а вот пришло время на равных поговорить с чеченцами! Ударили мы посильнее и... Что осталось от этих князьков, царьков и феодалов? Чем окончился наш разговор? А тем, что они сами бросились в ноги. Сколько чеченцев явилось с повинной на наш порог? Кто-нибудь считал? Нет. А я скажу: тысячи пришли! Да, многие были сильны. Многие сами предпочли смерть. Пересилили этот страх и остались горды. Не потеряли себя. А другие? "Лесные братья", "партизаны", "сепаратисты", "моджахеды"... Те, у кого не было русского духа! Да вон они, живы и по сей день! Вон они, что, имея в руках оружие, с этим же оружием просили у нас прощения...А вот у тех русских, кого убили они, у тех стариков, детей, женщин, мужчин, не было никакого оружия! Они и умирали, не имея средств себя защитить. Но не шли, задрав руки, в плен!..

Мы сидим потрясенные. У нас просто отнялись языки. Потому что мы - русские! И никогда мы не слышали такой правды!

Но он нерусский!!!

- Ты, кто по нации? - выдыхает напротив сосед.

- Татарин. Волжский татарин. Я был здесь в 93-м, видел весь беспредел...

- А как же... - вырывается у кого-то, но он не успевает закончить фразу.

Костя только сейчас подошел к самому главному:

- Сын у меня в первую участвовал... - ломается и падает его голос. - Но уже после погиб. Машина во дворе сбила. Умер там, где родился.

Он молча берет чужой, с водкой, стакан. Молча, не смотря на других, выпивает свой "третий" тост.

За столом слышно, как где-то на кухне возятся поварихи. Слышно, как булькает в Костином горле жидкая вонючая водка.

Непостижимый он человек! Едва переведя после стопки дух, татарин возвращает нам прежнее свое лицо. Темное и спокойное. Без прежней судороги и обнаженных зубов. Ему неловко, что сказал лишнего, а тем более упомянул о сыне. Он не хотел нас расстроить.

- Поесть не успеете, ребята. Не сидите, - виновато показывает он на охладевший завтрак.

Одни тянутся к тарелкам, другие к бутылке.

- А называешь себя русским, - без упрека роняет кто-то.

- Я просто пьян, - по-доброму улыбается он.

...Кончается наше время. Уже разобраны автоматы и заплачено за банкет.

- Тебе куда, Костя? - встаем мы, чтобы уйти.

- Кайнулла, - улыбаясь вновь, говорит он настоящее свое имя.

Но он не может подняться. Он пил меньше всех, но пьян за троих. Ему протягивают руку и отрывают от стула. Костя идет к выходу, опираясь на чужое плечо.

"Все-таки алкаш", - думаю я, глядя, как, шатаясь, он одиноко идет по пыльной улице Грозного. Бывший прилежный родитель, спившийся на нет гражданин, не состоявшийся в жизни судья.


Больше я никогда не встречал Кайнуллу. Маленького седого татарина однажды по пьянке назвавшегося русским. Миновал год моей службы, и я уехал из Грозного.

И если потом я вспоминал эту историю, то никогда не жалел, что не пришлось еще раз свидеться с Кайнуллой. Ведь он уже тогда сказал своё слово и этим лишил себя всякой цены. Да и что было делать за его столом, если я забыл, когда пил?

И все-таки, почему?.. Почему он забыл свою нацию и перебрался в наш стан? Только ли из-за того, что был пьян? Из-за того, что его сын был солдатом России, и его называли здесь русским?

Не знаю. И никак не могу ответить на этот вопрос.

...А может он просто верит в нас, русских? Может, ему просто не в кого больше верить?

Он - нерусский. И верит. А мы - русские, и не верим. Никак не верим в себя.

...Кайнулла. Если ты слышишь, если ты не потерялся в Грозном, поклон тебе до земли за пьяный тот разговор!


-------------------------------------------------------------------------------------------------------------


ГОРОД СТРАШНОЙ НОЧИ


Июль 2004 года. Северный Кавказ:

Лето изменило Грозный. Вдохнуло в него какую-то жизнь и скрыло с глаз безобразные наследство войны - громадные груды битого кирпича, искалеченные до уродства улицы. Потерялись в листве и больше не провожали твой путь мертвые окна домов. Как будто просветлели сплошь черные краски руин. И сгинула, потонула в дождях, тяжелая тоска унылой зимы.

Словно задумал выбраться из могилы этот безжизненный город. Задумал поднять своих павших, позвать из бегства живых, поставить на место упавшие стены. Но судьба давно утвердила свой приговор. И здесь ничего не менялось, кроме природы. И за зеленой завесой каштанов и тополей едва держались на ногах все те же, что и вчера, развалины. А у ветра не было других свирелей, кроме решета заборов и крыш ...Безлюдные километры мусорных свалок, отхожих мест и зловонных руин - вот весь список того, что осталось от Грозного. И всё новое, что он мог еще дать - был чей-нибудь свежий гроб.

И все же было лето! Лето светлого южного солнца, лето душных коротких ночей - золотая моя пора, когда я досыта пил и не мог напиться собственным счастьем!

Лето 2004-го года! Время не проходящих зачисток и рейдов, патрулей и сопровождений, блокпостов и засад. День, что начинался до солнца, ночь, что пробегала без сна...

Оба прошедших месяца меня нельзя было вытащить с выездов, заставить бросить оружие. Мне хотелось разорваться, когда моя группа шла зачищать одну улицу, а вторая приступала к другой. Я вечно отставал от других, потому что хотел войти в каждый разрушенный дом. У меня не хватало терпения дождаться ночного патруля, и я заступал на блокпост. А утром искал виноватых в этом несчастье. Кто-то попадал под обстрел, а мне было жаль, что не я. Я попадал под обстрел, и вновь было жаль, что весь бой не занимал больше пяти минут. Вокруг говорили о приходе боевиков, а я не мог этого дождаться и был готов подняться на первый сигнал...

Я, наконец, понял, какое увлекательное приключение оставил несколько лет назад. Сколько не отсидел засад, сколько не переполз хребтов, скольких не перебил врагов. Или же, сколько упустил шансов самому нарваться на пулю. И теперь мне хотелось лишь одного - везде успеть. Увеличить до предела ночь, продлить до бесконечности день, - и сполна отыграться за эти годы ...Мальчишка с тараканами в голове, с автоматом на ремне. И даже на том ремне реклама самого себя: мало кому известная латынь "Vae victis!" ("Горе побежденным!") - древняя фраза из древней военной книжки.

Теперь для меня не было иной радости, чем видеть, вставшие у наших ворот армейские БТРы - железные машины войны, что гнали через весь Грозный только за мной...

Поначалу, в первые недели или месяцы возвращения, я не находил себе места от смутных, неясных волнений. От тайной, терзающей душу, тревоги. От давнего больного вопроса: "Для чего я вернулся?" И в который раз решил обмануть самого себя. Я придумал себе любовь - наивную мечту, которая однажды приведет меня к счастью. К счастью, что обязательно будет, когда завершится война.

Она была выдуманной, ненастоящей, горькая эта любовь, но у меня хватило воображения поверить в нее. А значит, она действительно была. Она не приснилась мне, не пришла в лихорадке, она действительно входила в мой дом. И дрожали стены, когда я слышал ее шаги...

Если бы я был художник, мне было бы легче. Она бы сделалась явью, моя любовь. Ее можно было бы видеть глазами, к ней можно было бы подойти. Но я не имел таких рук, которые знают, как справиться с кистью. И всё, на что я оказался способен - какие-то безумные, не в рифму, стихи. Такие, что самому было стыдно их дважды читать. Но все же во мне бушевали настоящие чувства. Но все же она помогла, вымышленная эта любовь - фальшивая безделушка - порождение моего одиночества, отчаяния и мечты. Помогла мне вылечить душу. Выкинуть всё лишнее и больное. Помогла разобраться в себе, чтобы жить дальше. Я заполнил той поддельной любовью погасшее свое сердце, и заставил его биться вновь.

Но какой ценой пришлось мне поверить в любовь!

...Я едва пережил первый свой месяц. Едва дотянул до весны. Каждый, приходящий на землю день, задавал мне один и тот же вопрос: "Для чего ты еще живешь?"

Для чего? - мне обязательно нужно было дать на это ответ.

Я думал, мне поможет весна. Ведь только она способна возвратить радость. Она - лучший провожатый из государства черной тоски. Откуда я это знал? Не помню. Кажется, тоже вычитал в какой-то глупой книжонке ...Вот оно - моё горе! Вот, кто сбил с дороги меня - проклятые школьные библиотеки, в которых я перепутал, в каком мире живу. В книжном или земном. И вот здесь в Грозном жизнь впервые спустила меня на землю. И я увидел, что весна - это лишь грязь, лишь вонь оттаявших нечистот. Самое паршивое время в году. Ведь даже осень и та неразлучна с печалью. А у моей весны нет и простой надежды ...Я свалился в такие бездны, настолько пал духом, что однажды понял: мне никогда не найти ответ на вопрос "Для чего я еще живу?" ...Так стоит ли жить вообще?

Если раньше я писал предсмертные письма, то ничего не стал делать теперь. Прошли годы и он, наконец-то, умер во мне, тот маленький наивный романтик, когда-то переживавший, что ему откажет военкомат. Теперь меня мало волновало, что после скажут друзья, сколько дней или лет будет лить слезы родительский дом. У меня не было столько слов и бумаги, чтобы что-то им объяснить. Как и не было другой дороги из Грозного, кроме как на тот свет. Ведь я чувствовал, ведь я знал, что и в этот раз выйду отсюда живым. А, значит, вернусь сюда вновь. А значит, всё начнется сначала: унылые коридоры медицинских комиссий, немые упреки врачей, внимательные - не скрыть ничего - глаза мамы, скорые, как жизнь, самолеты, медленные, как день, поезда, бесприютные аэродромы Моздока, непролазная грязь Ханкалы, и снова Грозный, а может Шали, а может Шарой...

Не могу больше!!! Не могу!!!

О чем же я думал, сидя на заднем дворе отдела, с единственным патроном в патроннике? Поздним мартовским вечером, когда нажимал на курок своего автомата. Да, ни о чем. Всё было давно передумано. Помнится, я удивился лишь одному: оказывается, это не требует большого умения - стрелять себе в голову. Нужно лишь сунуть под челюсть ствол и упереть в землю приклад. И всё. Главное, ни о чем не думать, иначе дрогнет рука ...И все-таки я подумал. Мысль, что так и не стала последней, звучала: "Курок вниз".

Но он предал меня, мой автомат - друг и брат, о котором я заботился больше себя. Он лишь наколол капсуль, но не выплюнул пулю ...Обычная осечка, которая погубила сотни жизней, но сохранила одну.

Не вставая с земли, поднеся к лицу ствол, я безумными глазами смотрел в черный его провал, пожалевший свинца. Я ничего не видел и не слышал вокруг. У меня заложило уши от едва уловимого звука осечки... Можно было пристегнуть валявшийся рядом рожок, но у меня уже дрожали пальцы. Можно было попробовать еще раз, но я уже захлебывался от слез... Я сидел один на заднем дворе отдела, подальше от фонарей и постов. Сидел и плакал от горя, что никакой я не хозяин своей судьбы. Что только обычный раб, над которым глумится жизнь. Потому, что даже когда я решил от нее избавиться, она просто подменила патрон.

Кто же вмешался тогда? И для чего? Ведь я не приглашал Господа на этот пустынный двор. Потому что никогда не верил в него. Не ходил в церкви, не исповедовался, не ждал никакого прощения.

Да, нет. Никто не вмешался. Просто я - неудачник! Безвольное существо, которое, имея при себе руки, не способно дважды нажать на курок.

...В тот вечер я узнал, что думает перед смертью самоубийца. Никакого пафоса, никаких высоких материй. Все очень просто: "Курок вниз".

...Интересно, когда я буду умирать в следующий раз, какая мысль будет последней?

И вот мне пришлось придумать любовь. Что-то подсказало мне, что если я не могу жить один, то нужно кого-то позвать в свою жизнь. Женщину. Ту, ради которой можно отказаться от следующей дуэли со своим автоматом. И ей совсем не обязательно знать об этой любви. Она должна быть и ничего больше. Как бывают на небе звезды, как случается у людей и горе, и счастье. И я нашел эту женщину. И мне действительно сделалось легче...

Но не могла существовать вечно выдуманная мною любовь. Её ведь никогда не было, она ведь никогда не являлась в Грозный. И вот ее подменила привычка. Привычка обходиться без любви. Однажды я вспомнил, что так уже было раньше, что если нет любви, можно жить без нее. И от её отсутствия вовсе не рушится мир. Этому когда-то меня научила Армия. И теперь я забыл даже сны, ради которых когда-то так торопил ночь. Ничего не осталось от моей любви. Оказалось, она была мертва в самом своем рождении.

Вот так. Прошла болезнь, а горе нет...

9 мая на параде нашей Победы погиб президент Чечни. Весть о его гибели в один день облетела половину земного шара. Хрупкий мир, который в течение этих месяцев строил первый президент российской Чечни, рухнул в какой-то час. Словно по всей республике дали выпить живой воды загибавшемуся бандитскому подполью. Еще не были справлены последние тризны, а уже с новой силой застучали на улицах Грозного автоматы. Потянулись в горы новые толпы желающих пограбить наши колонны. Рванули обратно в лес многие нестойкие "гвардейцы" покойного президента. Словно повернуло вспять время. Еще весной, в апреле и мае, нас не убивали так часто на эти улицах. Еще вчера можно было вести счет всем обстрелам. А что теперь? А теперь вновь начали пропадать люди. Кого не удавалось отыскать в первый день, через неделю находились сами; изуродованные, расчлененные, на дне нефтеколодцев и выгребных ям. Проще было опознать убитого, когда на трупе болтались обрывки какой-нибудь формы. Сложнее, когда штатские штаны и рубаха. Вновь забрызгали кровью обочины дорог самодельные фугасы и мины. Их ставили по ночам, а приводили в действие утром. Чаще всего подрывались на них саперы и инженерная разведка. Что до ошибки, на которую не имеет права сапер, то не всегда подтверждалась эта истина. Ошибались. И по два, и по три раза подряд. И не всегда платили за это оторванными ногами. Кому-то везло, кому-то нет. Обычный закон войны. В Бога верили все. Но редко кто признавался в этом. Меньше саперов подрывались остальные вояки, кадыровцы и милиция. Этих стерегли на рынках, на блокпостах, у больниц, в разных глухих углах. Им чаще стреляли в спину и реже в лицо. Иногда от фугасов перепадало проезжавшим колоннам и случайным прохожим. Последним просто за то, что шли или ехали мимо. Однажды погиб какой-то гражданский. Прибывшая его опознавать старуха причитала только одно: "Последний! Последний сынок мой!.." Где умерли или погибли другие, никто не спрашивал.

Больше и охотнее всего убивали ночью. Если днем смерть еще стеснялась своего выхода в свет, то ночью не стало от нее никакого спасения. Мы уже позабыли прежнее время весны, когда была новостью какая-нибудь бестолковая ночная перестрелка, когда кто-то случайно слыхал про пробравшихся в город боевиков. Теперь с наступлением тьмы бандиты ставили на уши весь город. Там обстреляли комендатуру, здесь подорвали блокпост, в соседнем переулке расстреляли ночной наряд, пробрались в дом местного милиционера, вырезали семью, завербовали нового камикадзе, отправили на тот свет еще несколько душ... Не пересчитать. В горах стояло сплошное светопреставление. Там валили, валили и валили... Как-то мы наладили тайную связь с нашим армейским штабом и сами взялись считать. К их потерям прибавляя свои. Мы думали, такого не может быть!.. Не верили сами себе и запрашивали вновь вчерашние цифры. И снова всё подтверждалось. Выходило, что Республика выдает по сорок-пятьдесят гробов и похоронок в неделю. Одних только военных и милиционеров. Ничего себе конвейер!.. А включали телевизор и слышали прежнюю ерунду: "Удачная спецоперация... Незначительная перестрелка... Налаживается мирная жизнь..." Какая там мирная жизнь?!. В один день в каком-то районе с одного двора вытащили из нефтеколодцев шестнадцать трупов!

А мы? Разве сидели, сложа руки? Нет. Торчали на площадях, ставили заслоны на улицах, шастали в комендантские патрули. Недосыпали каждую ночь. Но вечно не успевали. Вечно на шаг отставали от боевиков. Почему-то они легко обходили все наши засады, разгадывали любые наши ловушки. И всегда стреляли первыми. И редко, чтоб не по цели.

Оказалось, это так сложно - дождаться утра. Мы поняли вдруг, как безмятежен наш день со всеми его несчастьями. День, который целиком проходил на ногах, средь уличных развалин, в одной упряжке с ОМОНами, СОБРами, ВВ, СБ, ФСБ, - всеми, кого вмещал в себя город. День, на который нам всем не хватало сил. За одной зачисткой следовала вторая, за второй третья, и не было столько людей, чтобы справиться с Грозным. И даже приходившие на помощь армейские части Северного, Ханкалы, Урус-Мартана, Шали, и те не могли ничего изменить. Огромный город поглощал всех. Чем больше нас собиралось в нём, тем больше было зачисток, тем больше мы не успевали и уставали ...Но прекращал свои издевательства день, и в город вползала ночь. И раздавала билеты на все заслоны и блокпосты.

О, ночи Грозного!.. Многосерийные фильмы ужасов, которым не будет конца. Ночи, сделавшиеся смертельным нашим испытанием, нашей бессрочной вахтой. Сколько хороших снов упустили мы в жизни охраняя Минутку, сколько зеленых лун прокатилось над нами, пока мы держали Сунженские мосты... Сколько мы вытерпели дождей, сколько перенесли туманов, сколько крови отдали комарью... И всех мы проклинали больше врагов.

Но они стоили себя, эти ночи! И те, кто заплатил жизнью во тьме, не нашли бы за них более подходящей цены. Потому что Грозный ночью - это картина достойная таланта! Их можно награждать золотом, всех художников-самоучек, кто когда-то трудился над этим полотном. Подносил снаряды, наводил стволы, ронял с неба авиабомбы. Всех, кто не жалел себя, создавая этот шедевр.

...Черный-черный город. Выходишь за ворота как в дикий лес. У обочин в человеческий рост бурьян, за обочинами, прописавшиеся в квартирах деревья. Километр вперед, километр назад, - ни одной бродячей души. Только камень да пыль. Ни одного фонаря на согнутых столбах, ни одного огонька в разнесенных дворах. Раскатанные под ноль дома, засыпанные стенами и крышами улицы. А по улицам ходит страх. Невозможный могильный страх, с которым справится только рассвет. А между домов шныряют дикие пули. Они несутся из тьмы и валят любого с самых устойчивых ног. А над городом висит бешеное эхо канонады - обязательный поздний концерт спятивших батарей ...Город Страшной Ночи! Киплинг, ты не видел его. Он начинается не за Делийскими воротами, он начинается здесь, в трех километрах от Ханкалы. Ты просто перепутал дорогу и не оказался у нужных стен. Но ты умер, Редьярд, и нет тебе судьи по твоим делам. ...Но я допишу за тебя неоконченный твой рассказ. Я поставлю точку в столетней этой истории.

И снова Грозный. И снова гробы, слезы, беда...

А еще я вдруг только сейчас увидел, что всё, всё, было напрасно. Вся наша кровь, все наши жертвы - это было не нужно здесь. Мы зря тратили столько сил и жизней на эту Чечню. Мы столько разрушили здесь, создали вновь, столько пролили пота на этой работе, столько хороших ребят положили на ней, а оказалось, всё зря. Они были никому не нужны, наши подвиги, о них никто не знал, о наших страданиях.

Когда-то мы прошли с победами по этой земле, это перед нами, срывая с себя погоны, бежали армии разных стран. Наемная сволочь всех континентов. Кто-нибудь еще помнит, на какую глубину зарыли их вонючие трупы?.. И вот теперь, когда окончился этот победный марш, миновал и час нашей славы. Мы никому не нужны здесь. Мы не нужны Чечне, на нас плевала Россия. Мы сидим здесь, словно в гнилом болоте. Завязли в перестрелках, остановились на минных полях. Ни вперед, ни назад. Нам стреляют в спину, нам смеются в лицо. Мы больше не командуем на спецоперациях, нам больше не верят в высоких штабах. Нас подменили другими. Мы первые только там, где надо погибнуть. Но последние, когда награждают за смерть.

Мы не пожалели себя для этой земли, не поступились жизнями для этого города, а их вернули чеченцам. И не тем, кто шел с нами в атаки, а тем, кто бил нас в этих атаках.

Где теперь искать справедливость? К какому идти президенту рассказать о том, что случилось? К русскому или чеченскому? И хватит ли сил у нас выстоять у порога, пока откроются двери?..

Да только мы уже никому не верим. Никакому русскому или чеченскому президенту.

Когда-то мы заставили себя уважать. Но сейчас нас предали.

Нефть... Золотые реки Чечни. Черная кровь земли, перемешанная с людской, её багровые зарева пылающих скважин. Непоправимое горе Кавказа...

Неужели только из-за нее, из-за этой смердящей дряни, все эти годы плакали мамы? Бежали и не могли убежать от снарядов дети и старики. Дрались между собой мужчины. А видели ли они, эту нефть? Макали ли в неё свои руки, умывали ли ею лицо? Нет. Только слышали про нее. Только могли ее проклинать. Они ничего не нажили с тех богатств, что лежали у них под рукой. Ни кола, ни двора, ни куриного пера. Ничего, кроме горя. Никого, кроме врагов.

Нас обманули, всех русских и всех чеченцев. И мы зря воевали друг с другом. Все колы и дворы встали далеко за нашей оградой. Все куриные перья пролетели мимо наших домов. Вся слава и все богатства от этой войны попали не в наши руки. Всё досталось политикам, правителям, владыкам и повелителям...

А значит, и правда, всё было зря?!

Выходит, что так.

...Всё, что было здесь до нас, до первой и второй войны, вернулось на свои места. Зачастую не изменились даже лица. "Мы знаем его, - показывали на того или другого чеченцы. - Он у Дудаева был министром, потом у Завгаева был министром, потом, в августе 96-го, бросил своих ребят, трусливо бежал в Россию. Сейчас снова министр..." Взамен тех, с кем мы бились вчера, взамен разгромленным бандитским полчищам, встали другие. Но уже не потрепанные лесные отряды, не зажатые в угол мстители. А целые армии. Хорошо вооруженные, натасканные в боях злые головорезы. Они лишь недавно перешли линию фронта, лишь недавно сложили оружие. И получили взамен прощение, получили новые винтовки и автоматы. Кадыровцы, ямадаевцы, кокиевцы, службы безопасности, непонятные охранные подразделения... Тысячи людей в камуфляжах, преданные тому же вчерашнему ремеслу - таскать и не выпускать из рук, заляпанное кровью оружие. Они никогда не скрывали своего прошлого, своего презрения к нам. Они продолжали называть нас "собаками", и гордо именовать "волками" себя. "Аллах над нами! Россия под нами! Победа за нами!" Они, битые нами, заняли такие высоты, такие посты в республике, что можно было уже ставить вопрос: кто же кого победил? А мы - униженные трудяги войны - покорно сидели на самой низкой ступени, воздвигнутой нами лестницы

Ничего, ничего не изменилось! Никакие, направленные сюда деньги, никакие золотоносные скважины, не оставили здесь и гроша. Всё это шло мимо уже много лет. Оседало в карманах, ложилось на банковские счета, всегда утекало за пределы Чечни. И сколько бы не бились друг с другом армии, сколько бы не оставляли за собой трупов, ничего не менялось вокруг. Всё та же, что и всегда нищета, всё те же, что и прежде руины. И все мирные и военные договоры, все смены правительств и президентов - не больше, чем кукольная комедия с заранее разученными ролями. Комедия, в которой, невидимый зрителям, дергает за ниточки безжалостный кукловод.

Вся наша война - это дешевый театр, куда приходят поплакать одни и посмеяться другие. А мы-то в нём кто? Куклы? Нет. Этих хоть видно на сцене. Мы лишь опилки, труха, которой они набиты. Легла рота или батальон, стерли с лица земли аул или село, - кончилась, высыпалась эта труха, и исчезает со сцены кукла. И ей на смену приходит другая. И нет надежды, что умрет кукловод...

Затянулась эта "контртеррористическая операция"... Высосала все соки из выживших своих участников. Нам уже не за кого мстить здесь, нечего разрушать, мы устали и хотим только одного: чтобы скорее всё кончилось. Хотим встретить утро без оружия, хотим уехать отсюда и знать, покидая Чечню, что больше никогда в неё не вернемся. Хотим, чтобы наступил мир, при котором бы навсегда загнулась наша болезнь - воевать.

А вот всё звучат и звучат выстрелы. А вот не на запад, не на восток, а всё больше на юг, не хватает билетов у воинских касс.

Мне кажется, это кончится только тогда, когда нас всех поставят друг перед другом между двух стен. Всех против всех. И даже если не будет оружия, мы зубами разорвем вражьи глотки, мы камнями разобьем черепа ...Какая разница, сколько погибнет живых. Главное, мы завершим эту бесконечную "контртеррористическую операцию".

...Меня вновь захватила ненависть. Она наконец-то приковыляла из прошлого и поселилась в Грозном. Это произошло какой-то день или неделю назад. Я думал, потерял ее навсегда в горах Ножай-Юрта и Ведено, думал, больше никогда не увижу. Я испытал в Грозном все чувства: любовь, отчаяние, грусть, но как-то забыл о ненависти. И вот она сама отыскала меня. И я так рад ее возвращению! Как изменился теперь мой несчастливый, унылый Грозный! Сколько сил обрело уставшее мое сердце!

Я исцелился от горя! Я вновь ненавижу!!! Мне снова хочется убивать и смеяться от радости после этих убийств. Я закипаю от ярости, если нет выхода в город, если кто-то идет за меня. Из меня не вытащишь слова в любом разговоре - мне хочется ударить болтающего в лицо; и я не поднимаю от пола глаз, чтобы этого никто не увидел. Я ненавижу весь мир: товарища, что на ходу кивает "Привет", солнце, что без толку мается в небе, драную тряпку, лежащую у порога, все слухи и каждую мелочь. Если раньше я направлял ствол на себя, то теперь мне хочется перебить и своих и чужих.

Я рад ненависти. Потому что знаю: за ней придет пустое холодное безразличие - единственное лекарство, которое поможет душе. Так было уже в Ножай-Юрте и Ведено, так будет и в Грозном. Скоро меня оставят все чувства. И перестанет сводить дыхание, и не будет зашкаливать сердце. И ничего не расскажут пустые, как брошенное жилище, глаза.

...Город Страшной Ночи. Вон он, сразу за воротами, наш разрушенный город, который уже не называет себя нашим. Не надо сбивать ноги, чтобы его найти. Он сам находит тебя через полчаса после заката. И ты вновь теряешь свой сон. И вновь выходишь на КПП, за которым ждут тебя неизвестность и мрак. Опять пылишь по дороге, которой не будет конца. А над тобой, невидные в темноте, колышутся рваные провода столбов, висят колоссальные башни развалин. А выше, не разглядеть и вовек, летит по черному небу или уже падает с него счастливая твоя звезда...

Это не жизнь. Это песня. Мелодия высокого таланта...


-------------------------------------------------------------------------------------------------------------


ПУТЬ В ИЕРУСАЛИМ


Сегодняшний день:

Лето четвертого года... Тревожное лето Чечни. Время брожения умов, время горячих голов, пора расцвета анархии и бандитизма. Золотой период безвластия между двумя президентами. Каждый вчерашний царский опричник - сегодня сам барин и князь. Каждый отдел, гарнизон и блокпост - крохотная демократия или монархия. У опустевшего царского трона - целые толпы новоявленных президентов. Одни с деньгами, другие с войсками. И неясно, кого толкать в шею, а кому броситься в ноги.

В этих больших политических играх, когда каждый замахивался на Грозный, а нюх держал на Москву, когда все рванули во власть, совсем забылась война. Ее оставили где-то за кадром, за кандидатскими шоу и откровениями, за дверями партийных собраний, где каждый болтун зарился на долгожданный министерский портфель. Чечня готовится к выборам! - вот была главная новость республики. И тем, кто тянулся к короне, было не до войны. Они сами объявляли войны, но не бандитам, - друг другу или самим себе. Один вызвал на бой коррупцию, другой брался покончить с зачистками, третий мечтал построить рай на земле... А в это время Чечню трясло от террора. От грохота взрывов, от стука сапог, от рева двигателей. Не знала покоя Армия, не думала про отдых милиция. На запруженных дорогах не успевала садиться пыль. Колонны, колонны, колонны... Что ни день, то новый поход, что ни ночь, то снова тревога. В Грозном, Гудермесе, Итум-Кале на устах одни и те же слова: боевики готовят реванш, боевики окружают город, боевики сегодня ударят. В Автурах, Курчалое, Шарое уже не до слов. Там уже отражают атаки, уже плюются кровавой пеной, уже нагружают "Черный тюльпан" ...А вокруг: "Обеспечить достойное проведение выборов!" А в ответ: "Не то, что пуля - муха не пролетит!"

Так все и было. На величавых ступенях дворцов, в княжеских спальных покоях, складывались новые союза, зрели новые заговоры. А внизу, в халупах презренной черни - в армейских русских палатках, в городских чеченских развалинах - никто не был уверен, что завтра не начнется третья чеченская. В Грозном носились слухи, что город продан боевикам, что завтра в него явится лично Басаев, что вся кадыровская гвардия присягнула ему на верность, что вот-вот затевается вывод войск. "Сплетни!" - думали мы. А потом смотрели, как через наши блокпосты бегут из города люди. На машинах, на мотоциклах, велосипедах или пешком. Все с сумками, с детьми, какие-то невероятно спокойные и безучастные. Будто не от войны спасали себя, а лишь оставляли свой надоевший очаг. Ни жалоб, ни слез. Ведь так прошло уже много лет. И никого ничем не пронять. Хоть камень на шею вешай...

...Лето четвертого года ...А было ли оно, это лето? А не приснился ли мне Грозный? А служил ли я когда-то в милиции?

Я уже не верю и самому себе... Неужели всё это было?..

Эти вечные хождения по городу, от которых отказывали ноги. Эта бесконечная уличная стрельба, которую перестали все замечать. Эти коварные вражеские засады, в которых, не дождавшись тебя, убили других. Сами, эти убитые, с невероятными ранами груди, головы, изуродованные и обгоревшие. Их вдовы и сироты, безумно кружащие в черных платках по плацу отдела, после того, как опознали труп... А твоя надежда на завтрашний день?! Эти переживания, что вряд ли до него доживешь...

Сколько всего было там! Сколько забылось, ушло в забвение, пропало навек. Как мало осталось от той страны, имя которой - Грозный! И какой бальзам для ран, эти воспоминания!

Сколько всего было, да сплыло...

Редкие, что можно сосчитать и сейчас, мои выходные, когда, бросив в комнате камуфляж, я сбегал из отдела с одним пистолетом в кармане трико. Не к женщинам, не в бани и кабаки, которые, пусть не надолго, но заживляли раны души. Сбегал посмотреть, где кончается Грозный - ограбленный нищий, в котомке которого ничего, кроме принесенного ветром песка. Бежал к тем руинам, которые еще не воспели поэты. В те безвестные дали, куда не довела меня сотая или тысячная по счету зачистка...

Я помню дом в Черноречье ...Если вернуть окнам стекло, поднять из травы почерневшие двери, да поддержать оседающий потолок, в нем можно было бы легко пережить лето. Строгий, холодный дом с пустыми кабинетами комнат... Чего-то не хватало в нем. Какой-то небольшой, но очень нужной вещи. Всего одной вещи... Не замка на несуществующих дверях. Нет. Не хватало на голых стенах старинных настенных часов. Часов, которые бы сломали мертвую послевоенную тишину...

Мои походы с инженерной разведкой комендатуры... Ленивые марши по улицам старых развалин... Теплые туманы Минутки, запущенные сады Ленинского проспекта, безобразный жилищный хлам у поворота на Ассинскую: не шире детского шага обломки, не выше речной волны стены. И восходящее надо мной красное солнце Чечни... А я не вижу и малость от всей красоты. А я еще не открывал в это утро глаз. Но иду, потому что наизусть знаю маршрут. Иду и вижу сны наяву. И мне всё равно, под каким сапогом сработает мина, у какой обочины лопнет фугас...

А 26-й блокпост!.. Мой печальный каменный дом, в лабиринтах которого вечно сидела тьма. Где и в фальшивый солнечный день не было видно без фонаря. А в звездную и беззвездную ночь, словно в старинном замке, горели длинные белые свечи... Что с ним стало теперь? Рухнул ли этот храм романтики и войны? И от скольких ударов он свалился на землю?..

И перекресток Ханкальская-Гудермесская - замусоренная развилка, у которой начиналась моя самая несбыточная мечта - дорога из Грозного. А в начале этой дороги, на двух железных столбах, яркий плакат с гордыми, на все поле, словами: "Жить в Чечне - быть героем!"... Много раз я думал сфотографироваться под этим плакатом. Много раз откладывал всё на потом. Да так и проворонил время. Да так и не стал героем...

Вот бы изорвать календарь, что отправил всё это в прошлое!!!

Всё было, да сплыло... Прошли годы и в них нельзя поверить, в эти истории. А ведь это я, и ни кто другой, был участковым города Грозного! Ведь это я посвятил ему жизнь! Единственный сумасшедший, кто подался туда не за деньгами или идеей. Кого привела за руку светлая муза поэзии. Заговоренный которой, я прошел мимо фугасов и автоматных стволов.

О, Кавказ!!! Поэтический Иерусалим моей души! О, Грозный!!! Храм моего Иерусалима!.. Мне бы снова туда, где чернее черного горя был ясный безоблачный день, где громче громкого грома стучало в груди мое сердце, где никакой автомат не разил с такой силой, как стих...

...В конце августа в городе гуляли боевики. Они как-то просрочили свой "день независимости" и, вместо утра 6-го, появились лишь вечером 21-го. Сколько их было, нам неизвестно. Говорят, от полутора до трех сотен на целый город. Не так уж и много. Но при толковой организации налета и этого оказалось достаточно. Весной в "мирном" Грозном поснимали с магистральных улиц многие блокпосты - мол, завершили войну. Добрым этим подарком умело воспользовались бандиты. Они вышли на улицы в форме и в масках, заняли освободившиеся перекрестки и с удовольствием настреляли полсотни тех, кто носил погоны. Да прибавили к ним пару десятков замешкавшихся гражданских.

Боевики выставили на дорогах посты, якобы, для очередной проверки документов - нормальная практика в Грозном. Всех, кто вытаскивал из кармана красные служебные "корки", на месте пускали в расход: кадыровцев, милиционеров, военных, прокурорских... Еще и убивали в лучших традициях документального кино. Всё театрально, на показуху: выведут из машины, положат рядком на дороге и по очереди каждому пулю в затылок. А, уходя, бросят на спину, как предупреждающую табличку, раскрытые красные "корки".

Одни группы орудовали на дорогах, другие обстреливали из гранатометов рядом стоящие отделы милиции, комендатуры и избирательные участки. Обстрелы были вялые, негодные, больше для запугивания, чем для дела. По настоящему трудились лишь на дорогах. Там били без промаха. Погибли все те, кому в тот вечер не сиделось дома или в отделе. Кто ездил или ходил по Грозному.

У нас - никакой организации, никакого взаимодействия. Будто мало тут били последнее время. Все заявления о контроле столицы в эти предвыборные дни, оказались обычной липой. От командования ничего, кроме растерянности. После докладов о первых выстрелах и первых убитых, прислали какой-то приказ с Ханкалы: "Не покидать подразделений". Там даже завели технику, собрали людей в помощь Грозному, да так и оставили на местах. Одни говорят - сберегли людей, другие - предательство.

Конечно, не смотря на приказ, многие пустили в город пешие патрули на помощь погибающим своим. Но это мало что решило.

Опомнились уже после. Только на следующий день. Подняли тайных осведомителей, шпионов и агентуру. Начали кого-то задерживать. Да, единицы. Никто ведь не ждал, пока его схватят. Помельтешил здесь немного, нагнал страху, сократил чью-нибудь жизнь да, сев в трофейную машину, спокойно подался из города.

Утром другого дня по всему Грозному собирали свежие трупы. Больше всех было жаль, убитых в Старых Промыслах солдатов-срочников местной комендатуры. Все эти перестрелки, стычки, бои, засекретили буквально на следующий день. И никто не узнал, что же на самом деле произошло здесь вечером 21-го августа. Нас лишили правды о наших потерях и по городу поползли самые невероятные слухи. К сентябрю уже невозможно было разобраться, сколько погибло этих и тех. Да ладно, если бы только цифры. Кто-то из мирных, кого пощадили бандиты, начал вдруг вспоминать, что это были даже не мужики чеченцы, а сплошь бабы и негры. У негров только гранатометы, у баб одни снайперские винтовки. Другие лично видели, как после своего рейда боевики садились в вертолеты на окраине Грозного. А за штурвалами тех вертолетов сидели генералы из Ханкалы... Слухам не было ни числа, ни предела... Не отставало и телевидение: "...федеральными силами проводилась очередная спецоперация. Боевики начали стрелять первыми... Потери последних: до пятидесяти убитых и взятых в плен..." Еще дальше шел один важный военный. Было неясно, то ли он поглумился, давая свое интервью, толи просто, решил помахать кулаками после проигранной драки. Вот отрывок из газеты, где он рассказал, что было на самом деле: "...военные узнали о готовящейся операции еще в начале августа, поэтому по местам скопления террористов были нанесены упреждающие удары... 21 августа за час до намеченного бандитами выступления по ним было нанесено огневое поражение, что позволило сорвать их планы... только единицы из боевиков смогли лишь издали пострелять в сторону намеченных целей"...

В городке Грозного Нефтемайске боевики остановили машину с двумя молодыми чеченцами. Оба были далеки от погон, но на одном сидели камуфляжные штаны, что и насторожило "работников блокпоста". При разборе полетов - кто и откуда? - один из парней, и даже не тот, кого за штаны взяли на мушку, вытащил из кармана фальшивое удостоверение милиционера, купленное у кого-то за деньги или добытое по знакомству. Этого хватило. На следующий день хоронили обоих.

Интересный случай на перекрестке Мусорова-Нагорная:

Боевики выставили заслон, на котором чуть позже расстреляли несколько машин, убили несколько человек. В момент их появления, на перекрестке торговал самопальным бензином мальчишка-чеченец четырнадцати лет. Торговал не за какой-то скамьей с банками и канистрами, а прямо из кабины пятитонного бензовоза. На всякий случай бандиты решили от него избавиться; расстрелять - и дело с концом. Спасли пацана две чеченки. Буквально, вырвали из рук: "Ребенка за что?!!" ...Кончилась эта маленькая война, и уже на следующий день ребенок вернулся к своей контрабанде. На брошенный бандитами пост заступил наш РОВД. Я стоял там два дня и так и не понял, для чего оставили жить этого спекулянта. Оба дня на его цистерне надрывно хрипела старая аудиоколонка: "Армия Джохара - Армия свободы! Армия возмездия! Армия народа!.." - Тимур Муцураев - известный поэт, изгнанник, бандит. Почему мы, вместо пацана, не расстреляли хотя бы колонку? Да неудобно было... Парень итак пережил... Чуть не убили всё-таки... Музыку заткнул кто-то из чеченских милиционеров. "Хорошо Тимур поет, - подошел он после ко мне, - красиво. И голос есть и боль в голосе. - Он замолчал и через мгновение плюнул в сторону: - Только вот, у кого башки нет, наслушаются его песен, и идут потом в лес за романтикой..."

Верно сказал чеченец. Но меня интересовало другое: когда эта "Армия свободы" пыталась прихлопнуть своего поклонника, он всё еще продолжал её боготворить? Всё еще мнил, что сейчас все опустят оружие, прослезятся и пригласят его в свои ряды?

Боевики, пусть ненадолго, на какое-то время расшевелили врага. Загудел, как растревоженный улей Грозный, завозилась в своих штабах Ханкала. В первый нагнали войск, вторая погрузилась в еще больший маразм. Но что-то сработало. Стал пошире да побогаче наш улов. Чаще стали таскать пленных. Последних подводила собственная самоуверенность и расслабленность. После удачного набега, они утратили прежнюю осторожность. Как известно, победа пьянит. Какая-то часть этих узников попадала и к нам. Прошли прежние времена и уже не каждого везли в Чернокозово.

Их было немного, кого отправили в наш отдел, и я почти никого не запомнил. Да это была и не моя работа - возиться с пленными. Я - не следствие, не уголовный розыск. И присутствовал там больше из любопытства. Но одну беседу запомнил до мелочей:

...Мы допрашиваем пленного боевика. Его недавно спустили с гор, он еще не снял камуфляж, но уже потерял всякий страх. До нас с ним возились в каком-то спецотделе, пока не наскучило. Мой ровесник. Обычное, может лишь через чур худое лицо. Подгнившие у корней зубы, которые он не прячет, когда улыбается. В глазах веселые огоньки, на устах шутки да прибаутки. "Мало лупили", - понимаю я.

В наручниках на тонких руках он сидит на скамье для задержанных и, словно не в плену, а на телевидении, дает интервью:

...- Фугасы закладывал. Сколько уже не помню, но на трех точно подрывы были. И погибшие были. Последний раз УАЗик с военными у Дышне-Ведено. Броню их пропустили, а машину взорвали... Два предыдущих фугаса где-то в лесу. Не у села. На карте могу показать...

В боях был. Но мало. И там стрелял. Может и убил кого-то. У нас ребята были, кто давно воевал, эти счет вели... У кого по десятку и больше ваших. Хорошо воевали... Я с ними в Бачи ходил, когда совсем еще ничего не умел. И прятаться научили, и нападать тихо и уходить без погони. Погибли потом многие. Но в основном молодые гибли, кто только пришел. Такие, как я. Пока всему научишься...

Чеченец спокойно болтает ногой и даже не следит за словами:

- ...С пленными нормально обращались. Их не трогали почти. Где-то били, но в других отрядах. У нас такие в ямах сидели. Иногда делать что-нибудь помогали. Они нищие - с них и взять нечего, кроме работы. Все солдаты, призвали недавно... Сбегал один, но мы не нашли. Сильно не переживали, еще добудем. А ушел он вряд ли, район-то весь наш - чеченский. Русские не ходят. Кто-то наверно поймал, себе забрал, а может и убил...

- Давно из дома ушел? - обрывает его откровения опер.

- Два года, - вновь улыбается чеченец. - Не жалею, что попался. Надоело. Отдохну у вас...

Я собираюсь заснять мерзкое это лицо.

- Садись рядом! - подмигивает радостно он. - С ваххабитом сфотографируешься!

Я открываю "мыльницу".

- Нет, - поднимает он руки к лицу. - Один не буду...

...Мой ровесник. Замученный голодом, зараженный болезнями, хилый, что можно одним ударом бросить на землю. На такого не глянет женщина, его побрезгует вызвать на драку мужчина. А ведь этот, заросший грязными волосами скелет, убивает людей. Всех, на кого ему покажут пальцем. И не себе подобных убожеств с походными гастритами, с простудными радикулитами. Убивает сильных, высоких, здоровых - кого бы в другое время побоялся даже оскорбить за спиной.

Я бросаю в стол ненужный фотоаппарат.

- Ты, чего в горы подался? За местью?

Боевик пожимает плечами:

- Разве за всех отомстишь?.. Деньги нужны были. Война - тоже работа. И работа лучшая, чем на кого-то гнуть спину... Но всё равно мало платили, перебои были с зарплатой. Мне не хватало. Да и другие жаловались. Я думал, всё не так будет... Ребята говорили, мол, не туда пришли. Надо было к тем, кто заложниками торгует. У этих всегда деньги...

- Значит, тоже не туда пришел?

- Куда пришел, туда и пришел, - усмехается чечен. - Мне заложники не нужны. Там долго никто не живет. Ни заложники, ни хозяева.

- Многие тут поют, заставили, мол... А, ты, что ответишь? - негромко продолжает опер допрос.

- Меня не заставляли. Говорили: давай, мол, тоже иди. Но не заставляли. Могли, конечно, но это лишнее. С такими, кто под угрозами, много не навоюешь. Там, в отрядах, это тоже понимают. А деньги лучше любой мести привязывают ...Вы ведь тоже здесь не бесплатно? - совсем путает небо и землю бандит.

Ему, сидящему сейчас с улыбкой на губах, привыкшему мерить деньгами весь мир, не приходит в голову, что есть вещи, которые не продаются. Что у нас тоже есть Родина, есть собственный дом, ради которых мы здесь. И, не дождавшись ответа на свой вопрос, он думает, что загнал нас в тупик.

- Ты, что такой радостный? - теряет терпение опер. - Ответить за всё не боишься?

- Не боюсь. За всё отвечу, - смотрит прямо в глаза боевик.

- Что тебе будет-то, знаешь?

- Ничего не будет, - уже расслабляется он. - Отпустят скоро...

- Куда отпустят? - включаю я дурачка.

- Куда всех: в СБ, - повернувшись к окну, совсем уходит из-под нашей власти чеченец. - Точно говорю, - лениво зевает он.

В кабинете словно остановилось время. Не скрипят под ногами полы, не тревожатся на стенах тени. Тишина, будто в целом мире в живых только я, два опера и боевик ...Мы сидим неподвижно, уставившись в пол. У порога валяется сломанная пополам сигарета; один из оперов так и не смог прикурить. На столе брошена замызганная синяя ручка; давно ничего не записывает другой. Слишком много слов позволил себе бандит.

Но он уже понял. Медленно, отворачиваясь от окна, чеченец выпрямляет худющую желтую шею. Вдавив пальцы в скамью, он настороженно водит по нам глазами. Слышно, как сбилось его дыхание.

...Я ухожу в город и только к вечеру возвращаюсь в отдел. У крыльца, сидя на корточках, докуривает опер, ведущий допрос.

Я киваю в сторону кабинета:

- Всё улыбается?

- Перестал, - встает на ноги опер. - Два раза в умывальник водили... Сейчас еще поведем.

...Приходит ночь, а со мной поссорились сны. "Здесь что-то не так, в этой войне, - лежа в кровати, думаю я. - Она началась не с голоса Левитана, идет не по военным учебникам, и кончится не парадом у Мавзолея. Здесь все смешалось, свои и чужие... Они свободно переходят из лагеря в лагерь, и не преданны ни одному из них. Им легко помутить деньгами умы, они ничего не чувствуют, делая самое чёрное дело. Славяне идут наниматься к чеченцам, чеченцы хотят служить у славян... Чего-то не хватает в этой войне, чтобы расставить всё по местам. Где-то недоглядели те, кто ее развязал.

Вот и сегодняшний пленный ни во что не ставит свой плен. Был здесь один до него: "Оружия не положу! Расстреливайте - не исправите. Отпустите - дальше воевать буду" - достойные мужчины слова. А этот?!.. Рад, что поймали, решил у нас отдохнуть...

Наверно, у каждой войны должна быть идея. Потому что без нее не бывает победы. Потому что с ней не бегут "отдыхать" в чужие окопы солдаты. И человеку легче идти на смерть во имя какого-то идеала. За "светлое будущее", "за Родину", "за Сталина", "во имя интернационального долга". Так было в Гражданскую, в Отечественную, в Афганскую. Солдат должен знать, что за словами "Никто не забыт! Ничто не забыто!" будет стоять и его имя. И это не важно, дойдет ли он до Берлина, оставит ли за собой Кабул или же протянет ноги в первом бою. "Их подвиг бессмертен!" - вот главные слова для каждой войны. "Белые" потеряли идею и не взяли Москвы. Непобедимый немецкий рейх оказался слаб перед теми, кто защищал свою землю. Оболгали Интернационал, и незачем стало воевать с душманами.

Правы были чеченцы, что, готовясь к войне, наперед оружия подняли идею. И она счастливо служила им от обороны Грозного до торжества Хасавюрта. Ведь не даром давились хлебом все местные Геббельсы, одним только словом поднимавшие на ноги всю Чечню. И мятежный предгорный юг, и хладнокровный равнинный север. Это позже, когда ушли, разгромленные не в поле, но в штабах, наши армии, рухнула, как подкошенная, и идея чеченской независимости. Растаяли за горизонтом вражеские эшелоны, и никто не вспомнил, за что же воевали чеченцы. За свободу или за рабство ...А ведь она была на самом деле, их, купленная за доллары идея. Светила ярче яркого солнца. И целые семьи шли умирать совсем не за продажных своих правителей, а именно за свободу. Другое дело, сколько правды и сколько лжи было в этой идее. И сколько пядей во лбу нужно было добавить каждому, чтобы их различить ...Но прошел угар Хасавюрта и вслед за ним сгинули все идеалы. Потому что никто не стал свободнее и независимее. Никто из чеченцев не увидел "светлого будущего", за которое легли под танки его брат или отец. Только нужда, только голод, только война ...Уже не за идею шли воевать в Дагестан. За добычей, за триумфом, за властью. И шли уже не чеченцы, бандиты. Хотели разорить чужой дом, а рассыпали свой. Потому что зашаталась вся Чечня от ответного удара. Не та Чечня 94-го - 96-го, где против нас стоял и север, и юг. Другая Чечня, бандитская, ваххабитская. Та, где уже никто не поднялся ни за какую свободу.

Чеченцы выиграли первую войну. Не долларами. Все-таки не долларами. Ведь и босые, и голодные - все торопились в бой. Выиграли духом. Их идея легко задавила нашу. Они сражались "за Отечество", мы за "наведение конституционного порядка". За летчика Дудаева шли гораздо охотнее умирать, чем за алкоголика Ельцина, пусть и Главнокомандующего.

Но ничего не ясно с этой войной. Здесь нет идеи. Ни у одной из сторон. Чеченцы её потеряли, а мы не приобрели. А солдат без идеи - не солдат. Ведь страшно жить, если не за что умирать. Нам бы поучится у чеченцев. Нам бы прислушаться, что они там говорят, нам бы заново перечитать их лозунги и листовки, что даже женщин ставили в ополчение ...Кстати, кто-нибудь знает, что написано у них на могилах? Какие слова и о чем? Кто-то вообще этим интересовался?.. И я задумался только сейчас. Без сомнения, не "при выполнении служебно-боевых задач", как пишут в наших похоронках. Наверняка есть слова о вере, свободе, отечестве. А у нас?.. Ничего. Разве что тот же "конституционный порядок"...

Пока мы не станем умирать идею: за веру, за свободу, отечество - не видать нам никакого успеха в войне. Потому что только эти святые слова и ведут к настоящей победе. А мы забыли, когда слышали их в последний раз. Кажется, при живом Гитлере, а может, Наполеоне...

Нужна идея! Как воздух, как под ногами земля! Иначе нам никогда не очистить Кавказ, не освободить наш поэтический Иерусалим. Иначе он обречен, наш многолетний крестовый поход..."

Вот на что навел меня ночью пленный бандит. С какой невероятной тайны сорвал он заплесневевшие печати времени. И я, слушавший его меньше всех, расслышал побольше других. Боевик поведал мне одному, что победа рождается в сердце, а не в бою. И я услышал его рассказ сквозь несколько стен...

"Значит, на отдых собрался... - с досадой думаю я. - А если поговорить с операми?.. Прямо сейчас, пока не кончилась ночь. Побег. Пуля вдогонку... Нет. Не согласятся... А будут не против, найдутся какие-нибудь свидетели..."

...Лето четвертого года. Куда ты побежало из Грозного? По какой улице проходит твоя дорога, и какую найти преграду, чтобы тебя задержать?

Постой, лето! Здесь так холодно, в этом городе. Здесь так мерзнет живое сердце. А теперь и ты уносишь тепло. Кто же споет нам в засадах, когда уйдут из садов соловьи? Как мы уснем на голой земле, когда ее промочат дожди?

Зеленый июнь, жгучий июль да кровавый август - наш потерянный рай, в который уже закрываются двери. Как счастливы те, кто успел до них добежать. Как несчастливы мы, кого не пустили на небо. Кому ничего не досталось, кроме ненужной памяти об этом тяжелом времени.

Уже не хочется никуда по ночам. Уже не зовут дороги, не просится на плечо автомат. Уже упустили свой аромат медвяные стройные травы. Задышал пылью и пресной водой свежий холодный ветер. Рухнул под ноги первый некрепкий лист... Всё кончено.

Куда ты, лето? Куда же ты, молодость?..


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


"...ЗА ОБИДУ НАШЕГО ВРЕМЕНИ"


Октябрь 2004 года. Северный Кавказ:

И вот наступила осень. Моя первая чеченская осень. Она, оставив за спиной жаркие, выгоревшие от белого солнца дни, принесла бесконечную серость дождей и золото раннего листопада. Как злые вестники грядущих печалей, поплыли по небу черные дымы облаков. На глазах начал дряхлеть, будто уже сполна пережил себя, Грозный. Изодрала старость да сгноила сырость зеленые платья его одежд. Открыли вновь свои раны - огромные дыры ударов - едва друг на друге стоявшие этажи. Вышли на безлюдные улицы чумные стаи бродячих собак. И, бросив родные болота, потянулись за солнцем запоздавшие журавли.

Хорошо погуляло в городе лето. Хорошо пропело все свои песни. Многих возвысило музыкантов и многих навсегда отвадило от игры - позволило убивать одним и быть убитым другим. Много было справлено этим летом и поминок и похорон. Допьяна напилась кровью земля, до одури надышалось трупами небо. Исполнили восхитительный джаз и покрылись добрым нагаром серебряные трубы Грозного - вороненые стволы перегревшихся автоматов.

Сколько людей погибло за это лето... Добрых и злых, малых и старых, правых и виноватых... Сколько беды народила война. Каждый уходящий отсюда день не оставлял после себя ничего, кроме новых убитых. Потеря за потерей. Их было так много, этих трупов, что можно было дивиться всем, кто от них шарахался в сторону. Не было одинаковых трупов. Здесь не равнялись при жизни, и это не исправила смерть. И, подтверждая различие, они так и валялись, кто в болоте, кто на земле, с оружием в руках одни, без рук другие и без оружия третьи. Да еще, словно на карнавале, рядились во все одежды: в безликие "афганки" и "горки", в колоритные маскхалаты и камуфляжи, в серые, как шинели, костюмы милиции, в гражданские трико и футболки, в кофты и джинсы. Смерть не различала цвета и сукно, не выбирала героев и негодяев. От нее нельзя было скрыться в темном углу, она имела глаза в темноте. Нельзя было защититься бронежилетом, она пробивала любые доспехи. Как и нельзя было выгадать час, в котором не убивали ...И мы перестали тревожиться. Мы привыкли к чужой смерти и устали ждать собственной. Это вдруг стало нестрашно - однажды упасть и не встать. Разве, что жаль, если тебя где-то ждут.

Все, кто уже погиб, все павшие наши товарищи забывались за короткое время. И в этом никто не знал за собою вины. Ведь мы их не хоронили совсем. Они и после смерти всегда были живы, всегда могли вернуться в наш строй. Они не умерли, они просто куда-то ушли. На день, на год или на целую жизнь. Это ничего, что, приняв пулю вчера, они не вернулись сегодня. Значит, пока еще рано. Значит, они устали от Грозного и не хотят видеть ни нас, ни его. Мы не в обиде. Это дело каждого - когда-нибудь, наконец, отсюда уйти, живым или мертвым. Мы случайно встретились здесь, случайно сдружились, случайно расстались. Мы не крестили вместе детей, не жили в соседних дворах, а лишь делили в заслонах ночь, лишь в одну сторону направляли стволы. И от этого стали больше, чем просто друзьями. И поэтому не могли допустить, чтобы кого-то увела от нас смерть. А, значит... А, значит, те, кто пропали вчера, совсем не отправились в гроб. Они просто куда-то ушли. Завернули за угол, засиделись в кафе, не успели до комендантского часа в казарму. И они вернутся, когда сами того захотят. Они давно хозяева собственным поступкам... И вот, миновали "три дня", "девять" и "сорок", и тускнели, становили ненужными их лица. Мы отвыкали от них, своих павших. Как отвыкают от тех, кто первым бросил тебя. Но мы помнили... Не вспоминали, но помнили. И если вдруг кто-то называл старое имя, которое давно не звучало в ушах, - мол, не забыли ли? - каждый мог честно ответить себе: нет, не забыли. Но это была такая особая рана - память о мертвых!.. Мы видели кощунство и неуважение к ним, если часто слышали имена. Ведь их склоняют лишь те, кто сам не имеет памяти. Кто хочет этим попрекнуть других. А мы помним. Не вспоминаем, но помним... Погибли наши товарищи. Погибли не для украшения своих кладбищ, не для жалостливого красного слова, не для пошлых дворовых песен... Ведь не за этим рожали нас мамы!.. Погибли за нечто большее. За то, о чём никогда не говорят у могил. За то, о чем принято больше молчать...

Кто ответит: за что?.. Я отвечу ...Ты, кто хочет услышать, оставь свой слух. Здесь не бывает слов. Это понимается сердцем. Остановись однажды на улице, задержись у себя во дворе. Видишь?.. Это совсем рядом. Не надо куда-то бежать, если ты не на чужбине и не в плену. Это здесь, у твоего очага. Согни колени. Согни, даже если ни перед кем в жизни не гнул. Здесь нет никакого стыда. Протяни руки и зачерпни ладонями землю. Черную тяжелую землю... Открой перед собою ладони. Чувствуешь?.. Это - твоя земля. На неё падали, сраженные мечом или старостью, твои отцы. С нее уходил Игорь в Дикое поле ломать половецкую кость. По ней топтались монгольские кони, пока им не срубили копыта. На ней громили немецких рыцарей, искавших здесь смиренных рабов. Отсюда едва уползли остатки Великой наполеоновской армии. Сюда заносила ногу Интервенция, да была штыками отброшена за моря. Здесь, сломав себе шею, навсегда рухнул фашизм... Это никуда не ушло. Не обратилось в пыль, как писала история. Это всё здесь, на твоих ладонях. Чувствуешь?.. Сколько всего в горсти родной земли!..

И никакие годы, и целая жизнь не дадут тебе больше, чем эта минута, когда ты, может впервые, согнул прямые колени. И никакие слова не заменят того, на что способна в этот миг тишина. ЭТО понимается не словами, ЭТО должно лежать в сердце. И ОНО не меняется из века в век: "...за обиду нашего времени, за Землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!"

Ты, в чьих руках лежала земля! Понял ли, чей ты сын? Почувствовал ли прикосновение Матери?..

Дай Бог, чтобы и ты оставил на отчей земле достойные минувших времен следы. В дни мира и в дни войны. В труде и в бою!

...Это лето затопило кровью Кавказ. Бандиты устали сидеть в Чечне, потеряли прежний к ней интерес. Соскучились по новым подвигам и новым краям. То, что нелегко давалось в Республике, оказалось по силам за ее рубежом. Там не было таких войск, не было столько оружия, там давно поселилась беспечность. В июне боевики заглянули в гости в соседнюю Ингушетию. Атаковали Назрань, пошумели в Карабулаке и Орджоникидзевской. Больше досталось Назрани. Там в одну ночь избавились от доброй сотни служивых и, попавших под горячую руку гражданских. На патроны никто не скупился. Вместе с чеченцами - подручными Басаева, участие в налете на родную столицу принимали и завербованные ингуши. Многих видных людей в ту ночь отправили к богу: и силового министра, и главного прокурора. А для полноты свиты нарядили им вослед и замов и разное другое начальство. Удачно напали, удачно повоевали, ограбили большие военные склады, взяли крупные боевые трофеи и, потеряв минимум живой силы, удачно ушли.

В августе тот же сценарий с успехом сыграли в Грозном. По поводу этой вылазки многие поднимали шум, будто боевики хотели сорвать выборы нового президента. Хотели да не смогли. Ерунда. Тех вряд ли волновало, кто следующим поднимется на трибуну "Динамо"... Боевики приходили в Грозный поглумиться над нами. Показать всем, что плевали они на все последние наши успехи и на всю "контртеррористическую". Что они не призраки, не мертвые души, которые только и остались, что в древних местных легендах. Но в Грозном они не взяли того, что так удачно собрали в Назрани. Здесь улов оказался пожиже да рыба помельче. Не министры и прокуроры, а лишь их рядовые работники. По разным свидетельствам от пятидесяти до ста трупов на город, всех вместе, и гражданских и негражданских. Но боевики торопились. И закончили всю работу за три-четыре часа. Походили по опустевшим улицам, покричали в полный голос "Аллах акбар!", "Ичкерия!", оставили трупы на Минутке, на автовокзале, в Старых Промыслах, по дороге на Ханкалу и с чистой совестью покинули город. Всё это лично видел весь Грозный, и только с чужих слов слышала Ханкала. Но на следующее утро последняя объявила о "неудачном налете" и полном его разгроме. А осенью с "той стороны" до нас доползли слухи, что, дескать, бандитам не заплатили за Грозный. Мол, мало в нем накрошили. Не оправдали заказ.

И снова август. И уже не Кавказ. Две женщины-шахидки сели в разные самолеты и уже в воздухе с разницей в минуты разнесли себя в клочья. "Борты" ушли в пике и свалились на землю. Оба летели из Москвы, оба не долетели. Один до Волгограда, другой до Сочи.

Бесконечные набеги на Дагестан... Перестрелки, теракты, бои... Не в серых безвестных ущельях, не на глухой чеченской границе. В многолюдных городах, в местных столицах, на главных улицах Махачкалы. И стреляли не какие-то вчерашние новобранцы, а ветераны-партизаны, с которыми на равных дрались Армия, Дагестанский СОБР, ОМОН. На управу с которыми в города въезжали танки и минометы. А они всё лезли и лезли... С долларами, с оружием, с безумной идеей поставить "от моря до моря" Кавказский свой халифат. Не вышло мытьем, как в 99-м, так пройдет катаньем... Но Дагестан оставался верен нам! Все-таки верен. Еще не всех купили за доллары. Многих, но не большинство. Держались дагестанцы. За что держались? Да всё за то же. За обиду нашего времени, за землю своих отцов. Не за убогий оклад и паек ...Здесь в Чечне еще что-то платили. У них же - одна нищета. Что в армии, что в милиции.

Но кончилось лето, и все его несчастья оказались лишь каплей из ковша настоящего горя.

Осетия. В первый день сентября бандиты пришли в Беслан ...Не у каждого повернется язык рассказать, что там произошло. Потому что это превысило всякую меру людского страдания. Потому что давно умерли, пострадали памятью многие, кто пережил зверства фашистов. А их детям и внукам еще не перепадало такого за собственный век... Поначалу среди нас прошел слух, что захвачены две школы в самом Грозном. И как ожесточились, как взволновались на это известие милиционеры-чеченцы нашего РОВД... А потом стала известна правда. И в один миг смолкли, потускнели чеченцы. Не от равнодушия, что убивают другую нацию. От обиды за собственную. Ведь это с их земли явился террор. Ведь бандитов, что держали в Беслане детей, всех без разбора называли чеченцами... Вечером того дня в отдел заезжал их ОМОН - пара бойцов с офицером. Когда зашел разговор о Беслане, командир только нахмурил лицо: "Нам бы туда... Да кто пустит теперь?!." Все эти дни мы ждали отправки на штурм. На помощь, на месть. Но так и остались в Грозном, так и не скинули кепки, не надели ни шлем, ни берет...

Беслан... Кто не знает об этой трагедии? И нужно ли здесь ворошить это жуткое прошлое? Может и нужно. Для того, чтобы увидеть и нам, и чеченцам, до чего нас довел этот спор. Для того, чтобы не осталось в России ни одного равнодушного сердца. Чтобы хоть раз в году, в первый день сентября, оно сбивало свой ритм, услышав сквозь время горький голос Беслана - первый школьный звонок, на который, не зная ничего о войне, бежали когда-то маленькие беззащитные дети. Чтобы все вспомнили, как лежали их крохотные трупы в руинах разбитой школы. Как, заслоняя живых и мертвых, стояли в полный рост бойцы "Альфы" и "Вымпела". И, сбитые пулями, сами валились на землю...

Можно налить водки и продолжить рассказ... Но я не хочу. Не хочу вспоминать своих слез, что текли, когда их не могли наблюдать. Не хочу помнить слезы других, которые не прятались от людей. Не могу простить себе, что не бросил отдел, не плюнул на все запреты и не сбежал из Чечни. Что остался тогда в её никому не нужной столице. Не изменил присяге, но запятнал совесть.

Уже всё закончилось... Уже закрыли страницу Беслана. Уже бросили в землю всех, кого смогли опознать. Взяли по три зарплаты могильщики, превзошли всякий спрос и венки, и гробы. Минуло время, и остыли горячие угли пожара, и нет над пепелищем ворон. И уже никто не стреляет на школьном дворе. Давно в нем плакали дети, давно они были убиты.

Всё позади... Он так далек, тот день, 1-е сентября 2004 года, когда Грозный в один миг проиграл Беслану свою многолетнюю кровавую славу. В одно мгновение лишился своего имени.

...Что бы не происходило здесь, в Назрани, Махачкале, Грозном, Беслане - нас всегда мучили одни и те же вопросы: "Как они прошли?", "Откуда знали, где больнее ударить?", "Почему так легко уходили?" Что за талисманы имели они, что мы никак не могли одолеть?.. Эти простые вопросы стали для нас такими философскими, такими вечными, как темы любви, жизни и смерти. Мы много лет провели здесь, много прошли боев, и много наград получили на грудь. И мы поняли: не бывает удачи. Ей вечно с нами не по пути. Постоянны лишь потрясения, лишь горе с бедой. И только несчастье может быть вечным... Пусть мы остались в живых. Но, кто скажет, что это удача?

А вот не так было с бандитами. Они словно не знали беды. Удача не шла рядом с ними, они несли ее на руках. И даже, когда всех перебили в Беслане, им не изменила фортуна. Ведь они три дня унижали целое государство, издевались над каждым от Балтики до Чукотки. И теперь мы точно могли сказать: кто-то продает нас за нашими спинами. Кто-то родной, кто-то свой, на кого невозможно подумать. Это из нашего стана торгуют амулетами счастья для боевиков.

Если бы нам знать имена!.. Если бы хоть раз увидеть лицо!.. Да почернело бы солнце, и отпустили бы мертвых гробы, когда бы мы не отважились на расправу!

...Что-то держало нас здесь. Что-то затягивало, словно трясина или запой. Мы хотели, но уже не могли оставить Чечню. Мы все ходили здесь под прицелом, на нас была вечно открыта охота. Нас, как могли, убивали враги, как умели, калечили врачи и фугасы - отнимали у нас руки, убавляли ноги, по метрам сокращали кишки. И вместо богатырей и гигантов, мы делались карликами и уродцами - пластмассовыми и железными дровосеками, скрепленными винтами да скрученными болтами... Но это лишь руки да ноги... А душа?!. Да где взять такие бинты, чтобы перевязать её раны?.. Нас убивали здесь, ломали судьбы. Нами играли политики, нас продували и продавали... Но было что-то еще. Что-то светлое. Хорошее. Чистое. То, чего бы мы никогда не узнали за целую жизнь.

Эта война возвысила нашу душу. Заставила вспомнить, кто мы на самом деле. Отдать без жалости свое имя, чтобы получить единственное на всех: Его Величество Солдат!

Мы поняли здесь, что только мы, а ни кто другой, - единственные герои века и столетий. Мы - русские солдаты. Это вчера мы были забитой толпой, быдлом, вчера нам внушали покорность и не давали подняться с колен. И это вчера длилось всю нашу жизнь!.. Но Чечня освободила нас! Мы перестали бояться и трепетать. Мы впервые почувствовали СВОБОДУ! Свободу от всего! От раболепства, от унижений, от страха! Мы подружились со смертью, и она поведала нам, что свободен по настоящему тот, кто не боится жить. Это вчера мы не сомневались в истине, когда слышали или читали: "Опасайтесь террора! Вас взяли в заложники - не оказывайте сопротивления. Помните, что ваша цель - остаться в живых". А сегодня мы с презрением отворачивались от этого позора. Сегодня сами кричали другим: "Видишь террориста - убей! Не моли о пощаде - тебя не услышат! Не бойся умереть - за тебя отомстят!"... Кто это сделает? Мы - единственные герои века и столетий. Мы, кто поняли, что свободу нельзя отнять даже под дулом оружия. И нельзя убить. Ведь смерть - это тоже свобода.

Обречен человек, что утратил свободу, обречена нация, что привыкла к покорности.

Это дала нам Чечня! И мы - солдаты - единственные русские, кто остался свободен!

Теперь мы знаем, что не станем кланяться власти, когда вернемся домой. Что, не задумываясь, переступим закон, когда он обойдет справедливость. И никому не подставим другой щеки для второго удара. Не поступимся принципами, не утратим своей свободы... А, если вдруг станет невмоготу, если не хватит сил и дальше стоять на ногах, мы снова вспомним Чечню - единственную родину нашей свободы. Где, испытанные огнем и железом, мы наконец-то вернули своё прежнее имя - Русские! И раздавили всех, кому не терпелось увидеть нас на коленях!

...Был у меня один разговор с милиционером-чеченцем: "Если уйдете, как в 96-м, - нам конец..." "Но почему, почему конец? - не хотел я его понимать. - Неужели не выстоите?" А чеченец, будто зная какую-то тайну, только качал головой: нет, не выстоим... "Так что же вам нужно, чтоб устоять?" - задал тогда я вопрос. И был поражен простотой ответа: "Вы".

Милиционеры-чеченцы... Оказалось, никакие они не бандиты, не злодеи, не бунтовщики - чем много лет забивали мне уши до Грозного. И я благодарен судьбе, что призвала меня в этот нерусский отдел.

Начальник нашего РОВД - надменный старый полковник. Он часто был груб с нами, несправедлив и жесток. Но это он держал Ленинской РОВД в августе 96-го. Не сдался, не побежал, не опустил русский флаг. И после вместе с войсками покинул Чечню. Да только, если войска уходили домой, то он торопился в изгнание... Но вернулись русские, вернулся и он. И пока нам не тесно друг с другом. Но куда он пойдет, когда окажется стар? В какое пожизненное изгнание отправиться после этой войны? Он, кто нажил здесь столько врагов, что перестал верить даже друзьям. Для кого не осталось угла в республике, где бы у него не спросили за прошлое.

Начальник участковых - командир батальона ополчения, с боями входившего в Грозный. И даже имя ему пристало - Комбат. Крепко пристало, до смерти не отпадет. Да вот только имя и оставило ему время. Давно некем стало командовать. Вон, ущербная наша ППС - последний осколок того батальона. Растеребили пули и годы незыблемый его строй. Обвалились окопы, и все покинули бой; ослабели и умерли. Не наскрести и на роту; кто пал, кто пропал.

Простой участковый. При штурме города вынес из-под огня раненого русского офицера. Тот не поверил, что вынесли - чеченец ведь вынес... Имя спросил. Пообещал одарить. Не забыл. Протащил в штабах представление на награду. Чеченец и думать забыл про него, тоже не поверил - русский ведь обещал... Да только для доброго дела не бывает национальных границ. Зря мы не верим друг другу. Погиб он, этот чеченец. Через несколько лет. В августе этого года. Звали его Иса - имя пророка. Иисуса по-нашему.

Офицер уголовного розыска. Стоял против Дудаева еще в 93-м. Еще до русских. После Хасавюрта семью потерял, скрывался здесь, жил под вымышленными именами, попался, выручили родственники, сбежал из плена... Историй - не на одну жизнь или книгу... Снова в строю... "А что же награды?..." - спрашивал я у него. "Какие уж там награды?... - Повторял он общий для многих ответ: - Значок "участника" дали..."

Другие офицеры и рядовые - не перечесть... Здоровые еще мужики, отцы многодетных семейств. Еще сильные, опытные, опасные. Но многие уже дошли до предела службы в милиции - 45 лет. Многих гонят на пенсию. На нищую милицейскую пенсию. Кто-то еще пытается сопротивляться, не верит, что выгонят. Один пошел на поклон в МВД: "В 99-м против бандитов стоял. На Терек ходил. Грозный брал... Раньше нужен был..." А ему там в голос: "Против Министра идешь?! Против России?!" А за дверьми кабинета, в самое ухо, какая-то сердобольная душа правду-матку: "Должность-то у тебя - дрянь, а тысячу долларов стоит. Уже заплатили. Ждут..."

А ведь сколько погибло их здесь. Скольких перебил Дудаев, Масхадов, и любой мелкий прислужник этих режимов. Скольких живыми зарыли в землю после капитуляции Хасавюрта, возвели на костер, пустили под нож. Как многие из них спешили, да так и не успели сбежать в Россию... Россию, которая предала их в 91-м, оставила на откуп в 96-м... Их истребляли, а они все равно приходили к нам. Знали, что такое здесь не спускается, что всё равно достанут, убьют, а все-таки шли. Зачем, спрашивается, шли? Во что верили-то? В нас? В Россию?.. Нет. В себя верили. За себя шли. За Чечню. За свободу свою! Потому что свобода - она одна на всех. И свобода русского - это свобода чеченца. И свобода чеченца - это свобода русского. Свободные люди - русские и чеченские солдаты - должны драться в одной армии. Чеченцы вчера стояли против целого мира - наемных арабских армий, английского золота, и оружия разных стан. И они надорвались одни. Вот о чем говорил мне чеченский милиционер: не выстоим!.. Но у нас, русских, еще есть силы для этой борьбы. Мы еще можем сворачивать шеи наемникам, рубить железом любое золото, пускать в утиль любое оружие.

Но нам тоже нужна помощь чеченцев. Потеряем их - упустим Чечню. Упустим Чечню - и рухнет Кавказ. А потому у нас есть, за что вместе держаться!

Истина, она здесь... Оставим Чечню и потеряем родину нашей свободы! И не найдется в России земли, что пока что рождает солдат! И не будет свободы, когда не станет свободных людей!

...Омертвевший осенний Грозный. Длинные-длинные улицы, на которых тонет в руинах эхо. Одуряющий воздух, пьяный и сладкий, без запаха людского жилья. Черные, толстые от воды, статуи развалин и тополей... Чарующий город, полный романтики и душевных болезней. Миновала пора его листопадов, и легли под ноги шитые золотом, бесподобной работы ковры; рваные и драные, с голубыми прорехами луж. Прошли его ночи, звездные знойные ночи, и уже не хватает костров... Холодный осенний Грозный - выставка меланхолических картин запившего с лета художника. Захватывающих, как воровская история, дешевых, как сбывшееся пророчество.

Город, чьи улицы и так не оживали днем, с наступлением ночи вымирал совсем. Словно по какому сценарию разбегалось на закате всё его население. Пропадало в своих квартирах, запирало засовы, выключало свет... И в город въезжала ночь. Въезжала с шиком, с блеском, на резвых вороных скакунах, с большим обозом несчастий и тризн. И отправляла к дьяволу неустойчивое дневное безмолвие. Ночь врывалась в Грозный канонадой пулеметных очередей, феерическим сиянием трассеров, тяжелым артиллерийским эхом да чертовым отродьем неуловимых городских банд. Поражая своей наглостью и везением, боевики разъезжали по ночным улицам на ЗИЛах и УРАЛах, при полном военном параде, в форме, вооруженные до зубов. Совали встречным патрулям удостоверения работников милиции и расстреливали их, пока те искали подвох. Не имея колес, шатались по чужим дворам и домам, где шлепали местных служак и разных сочувствующих. Оставляли оружие, брали ломы и лопаты, и шли на дорогу ставить фугасы. И трудились над ними, не покладая рук. Здесь были целые перекрестки и переулки, называемые "Фугасными". И каждый из них получил свое имя не за единственный труп. И почти на каждом стояли кресты, где с именами, где с клоками пустых пулеметных лент. Не город - погост! Едешь верхом на броне, а мимо тебя, едва не касаясь сапог, плывут кладбищенские распятия. Немые и страшные. А за ними, огромные и кривые, поднимаются из тьмы черные замки руин. А вдоль дорог только мертвые с косами не стоят...

И вот, до пены загнав лошадей, убиралась из города ночь. И с наслаждением прощались со своей каторгой воины обеих сторон. Закрывали мертвым глаза, радовались встающему солнцу и валились от сна еще до того, как бросали оружие. И снова оживал город. Оставляли свои убежища и не боялись ходить в полный рост все слабые и беспомощные - всё безоружное население. Открывались рынки и магазины, шли по маршрутам автобусы, и не могли никого напугать дневные жидкие тени. Днем город принадлежал его жителям, и мы не оспаривали их зыбкую власть. Конечно, убивали и днем, но, как там глаголет истина, и смерть красна на миру. А потому, если нам и перепадала работа при солнце - утренние зачистки и рейды - мы давно не считали их за войну. И шли на них с легким сердцем, зная, что днем в Грозном, если не мир, то слабое перемирие.

...Я надорвался. Я слишком много взял на себя - целый год Чечни. Перетрудился и не рассчитал своих сил. Кончилась моя ненависть, и мне стал не нужен Грозный. Прошла нездоровая моя страсть, и больше мне не хотелось войны. Я так устал от этого зла. Безразличие, что всегда приходило за ненавистью, превратилось в сплошную апатию, апатию, которая растоптала меня совсем.

Однажды, в какой-то из дней, я впервые в году разрядил автомат. Вынул, сидевший в стволе патрон, и вернул его в магазин. Поднял выше предохранитель, и закрыл затворную раму. Сломал и выбросил маркер, которым подновлял линяющую на ремне латынь. И впервые в жизни захотел, чтобы у меня украли оружие... Мне нечего стало бояться. Мне стало все равно, что будет, если я встречу врага. Потому что никакой враг не мог сделать больше, чем сотворил со мной Грозный. У меня не просто отняли жизнь, у меня отобрали весь мир.

Этой осенью покатилась в пропасть целая Вселенная, частью которой когда-то я был. Не стало больше той планеты, на которой я жил до Грозного. Сменилось то небо, что стояло над землей неполные двадцать пять лет. Пропали те люди, которых я знал до этого года. Они не стали мертвы, они стали мне безразличны. Я остался один, как бог перед сотворением мира. И вокруг ничего не было, кроме тьмы. И даже мама - единственное вечное, что осталось от прошлого - уже бессильна была что-то сделать для будущего. Уже не могла вернуть меня прежнего.

Я потерял в этом городе всё, что имел. Разрушил самого себя. Отошло от всего мое сердце и меня отпустили даже воспоминания. И осталось лишь единственное последнее чувство: чувство забытой, заброшенной вещи... Лишней, не нужной никому вещи... И когда я делался этой вещью, то, наконец, понимал, что когда-то нужно от нее избавится. И, чем скорее это наступит, тем чище станет земля...

Вот что сотворил Грозный! Вся Вселенная рухнула в пропасть, оставив меня одного!

"Что делать, когда рушится мир?" - спросил я однажды у разума. "Нужно погибнуть с ним. Иначе ты будешь жить вечно", - сказало мне сердце.

...Наверно я зря разрядил автомат. Ведь только он избавит меня от бессмертия.

...А еще так некстати вернулась любовь. Слепая, неустроенная любовь. Чёртова ведьма, приходившая терзать мое сердце! Она успела в этот раз до того, как я нарядился в могилу... И теперь я не находил себе места, разрываясь между двумя несчастьями. Днем я верил в любовь, а ночью мечтал о смерти.

Моя любовь не являлась ко мне во снах, со мной не было её фотографии, я давно ей бросил писать. Но она всегда была рядом ...Эсмеральда. Какие осенние бури вновь принесли её в Грозный?.. Что случилось со мной, что я снова впустил её в душу?.. Она приходила сюда весной, растревожила, раскачала меня, как лодку, и чуть не пустила ко дну. Чуть не отняла у меня Грозный. Я хотел бежать к ней из этого города, и едва удержал свои ноги. Едва прогнал её от себя, едва залечил эту рану... И мне стало легче дышать. Я направил на Грозный все свои чувства. Полюбил его возвышенной, безупречной любовью, которой не достойна ни одна женщина. Дал ему столько стихов, столько вздохов и откровений... А он вытянул из меня душу. Поэтический город мертвых, потрошащий живых... Он умертвил меня, не потратив при этом ни осколка, ни пули. И я стал тенью на этой земле...

И вот вернулась она... И я словно прикоснулся к огню. Я вновь почувствовал боль. Обожглась, заметалась, заплакала моя душа. Захотела однажды вернуться из тьмы.

Как бестолкова, как безнадежна была эта любовь, но как я верил в нее! Как тосковал, страдал и боялся, что всё будет напрасно. Что не сегодня, так завтра, жизнь вновь посмеется надо мной и вновь оставит существовать одного. Одного, за оградой целого мира...

Эсмеральда!!! Зачем ты вернулась в Грозный?!.

Зачем позвала меня с того света?!. Чертова ведьма с зелеными, как омут, глазами!..


Из крови, из грязи и боли, окружающих нас, рождалась надежда. Надежда, что мы обязательно встретим всех, кого любим, кого никак не можем забыть. Добежим, дойдем, доползем до их открытых дверей. И навек разобьем их печаль, и навсегда раздавим их горе. И наконец-то увидим, как заплачут счастливые их глаза...

Только бы жизни хватило дотянуть нам до этого времени. Только бы не успел нас никто схоронить.


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


ДОРОГОЙ 56-го УЧАСТКА


Сегодняшний день:

Совсем не так думал я о войне... Я слишком много перечитал мемуаров и книг. Слишком много выучил песен. Но почему мало кто рассказал, что всё будет не так, как пишет перо? Что главный твой бой будет не в поле, не когда в нём стоит батальон, не в минуту атаки, не в драке с врагом. Что всё это страшно, но просто - встать под трубу со всеми и умереть. И не надо думать о том, как увернуться от пули. Она сама отыщет тебя, если не собьется с пути. Это так просто - пойти со всеми и умереть. Это такое счастье - прыгнуть во вражьи окопы и сломать себе голову. Потому что со всеми! Потому что за единое дело, за святую идею! И смерть - лучший подарок храброму ...А ты не будешь трусом, но останешься жить. И дотянешь до того времени, о котором не заикался в самом тяжелом хмелю. И тебе будет двадцать и тридцать, и, может, доберешься до ста. Но обязательно будет день, когда с высоты твоих лет вдруг станут пустыми все былые баталии. Прибавит лба время, разойдутся преданные друзья, умрут бессменные генералы. И в самом беспощадном сражении тебе придется стоять одному, не за единое дело, не за святую идею. И там не будет ни одного выстрела. И пройдет всё в каком-нибудь темном углу, незаметное для других, без знамени и винтовки. Пройдет в тебе самом, не раз и не два поднимая тебя в атаку. В безнадежную убийственную атаку, где сильней пулеметов косят воспоминания прошлого. Это будет самое жестокое в жизни сражение. И ты будешь без конца проигрывать эту битву... Будешь каяться, что не спас одного, не успел к другому, не заступился за третьего. Будешь мечтать изменить свое прошлое, делая только хуже своему настоящему. Искать причину, что жив или ранен, а не убит. И под конец, перелистав воспоминания, переписав мемуары, ты придешь к самому главному: ты пропустил, проспал, опоздал на атаку, где по сценарию должен был заслонить пулемет. И это кино не прокрутить заново до следующего Потопа. Минуло время проката, сгнила кинопленка, да прогнали за пьянку забулдыгу механика...

Осталась только надежда, что успели снять копию с ленты, что не протянул на улице ног безработный механик. Что тебя заново позовут на сеанс, и ты обязательно сходишь в атаку, если не загнулся от ран вражеский пулеметчик.

Как там, у Юрия Левитанского: "...Я не участвую в войне, война участвует во мне".

Неисцелимые психи войны - мы не сдержали себя. Не дождались приглашения на сеанс, и сами вернулись в Чечню. Сломали двери кинотеатра, и расселись в пустом кинозале в напрасном ожидании фильма.

...Грозный сегодня. Придите сюда и вы удивитесь, что здесь не валят напропалую. И не носят по улицам трупы, и кровь не течет, как вода из трубы. Не теряет в день половину своего состава стрелковая рота. Ничего, кроме подлых в спину убийств. Ни трофеев, ни скальпов... Сплошная тоска... А за тоской - очередь воспоминаний о времени, когда на единственный шаг тратился магазин, когда ради дырки в твоей голове без отдыха вкалывали чеченские снайпера.

Мы вернулись сюда воевать, а вся наша война свелась к ковырянию в отбросах прошлого: к никчемным зачистках, к бестолковой бумажной рутине, да к нездоровым упованиям на воскрешение несметных бандитских полчищ. Побитым легионам которых мы были бы рады, как старым друзьям.

Кто там играет тревогу? Неужто в сражение?!.

Ребята, к оружию!!!

Нет. Это только зачистка. Кончилось время атак. Плачь, воин.

...Зачистка 56-го участка.

Мы снова здесь, в диком лесу на южной окраине Грозного. Ползем по дороге, где не знают своих берегов темные лужи воды. Волочимся по жидкой грязи в разбухших свинцовых ботинках, с заледеневшими ногами и мокрыми лбами. Сегодняшней ночью лил дождь и теперь не отыскать брода на этой дороге. Мы материмся, падаем в колею, и не можем припомнить, что за дьявол выдумал эту зачистку. И никто не верит, что на дворе декабрь, а не апрель.

Потеряв дисциплину, забыв всякий строй, тянется наша колонна. Где-то позади катятся БТРы, за ними едва плетутся грузовики. Хорошо, что отсюда не видно ни тех, ни других, - не так обидно тащиться по глине пешком. Мы с надеждой взираем на лес. Скоро начнутся дома, и будет повод оставить дорогу.

Что ищем мы на этой зачистке, не видит и бог. Вчера была точь в точь такая же, да только в другом районе. А перед ней еще одна, а перед одной еще тысяча... И так целую жизнь... Мы устали... Когда кончатся эти дни?..

Впереди маячат дома... Мы делимся группами и, бросив дорогу, поднимаемся на обжитые в прошлом холмы. Здесь не на что таращить глаза. Жизни, что ищешь тут, не найдешь. Заброшенные развалины, голые и пустые, покрыты синими пятнами плесени, засыпаны мятыми листьями, и черны от многих ожогов. Упали до самой земли потолки, посыпались в дом высокие стены, завалились за печи остывшие трубы. Разбежались по местным кладбищам да по целой России, по родственникам и тюрьмам, подраненные да пограбленные хозяева. Пропали, как своим ходом утопали в чащу, заборы, сараи и бани. И лес, подступивший к руинам лес, свободно вошел в каждую комнату, легко передвинул поставленные границы.

Группы расходятся по лесу, встают у руин, возвращаются на дорогу, вновь дробятся на части, опять поднимаются в лес. Некуда спешить. Сегодня не будет боя, и никому не пригодится оружие. Из-за того дерева не выйдет на тебя бородатый, а на этой поляне не отсекут твою голову. Ты опоздал на это место вчера, когда по шеям ходили ножи, и явился только сегодня, когда упала в цене голова. А еще ты явишься завтра, когда станут сказкой вчерашние зверства. И еще послезавтра, и на следующий год... Ты вряд ли уйдешь отсюда. У тебя впереди целая жизнь, имя которой - 56-й участок города Грозного.

Помнишь, друг?.. Осторожное, несмелое утро на южной окраине Грозного... Разбитые корпуса, над старым камнем которых плывут на север дымящиеся суда облаков; громадные, что не выстроить на земле, невесомые, что не падают с неба... Заброшенные дороги и тропы, где давно позабылись людские шаги. Где никто не шумит, кроме соленых зимних дождей. А погорелый дремучий лес с легендами давнего средневековья!.. Не по нему ли блудил выдумщик Данте, ушедший живым на тот свет? Не в нём ли грабил романтик Робин, задолжавший Скотту за славу?.. Не нам ли пели в нём соловьи, а остались одни вороны...

Помнишь, товарищ, эту странную сказку? Райские кущи 56-го участка: розовый аромат ружейного масла и неземной вокал девственной тишины. И мы не ангелы - боги в этих садах!

Слышишь, парень!!! Мы были самыми счастливыми смертными! Мы почти дотянулись с тобой до небес!

Райские кущи 56-го участка... Сидя на пне, курят два офицера:

- ..."Зачем кричал?", - его спрашиваю. А он: "Со страху. И стрелял со страху". Так и попал ведь... Прямо в лицо очередь дал. А боевик тот, что нас на мушке держал, от крика его промазал...

- Так, кто на кого налетел?

- Да мы на него. Шли, по сторонам не глядели. Солдат бы не испугался - обоим хана.

- Награду за командира дали?

- Посмертно. Погиб он на следующий день. Хороший парень был, хоть и боялся порой...

- Жизнь тебе спас, - скупо замечает старлей.

- Да, не спас, а просто продлил, - устало находит майор.

Утек в небо табачный дым... Если бы просидеть у этого пня до нового лета... Чтобы сбросить, ни черта не греющую одежду, чтобы завтра не ползти в Черноречье, Войково и Мичурина, не чистить 20-й и 35-й участки, чтобы хоть однажды просушить сапоги... Но надо идти.

У какого-то корпуса вертится худая злобная псина. Она то и дело подскакивает к ногам и норовит схватить мокрой слюнявой пастью. На стук в окно выходит сиро одетый хозяин, прикрикивает на собаку, но ничего не может поделать.

- Взбесилась она, - показывает он пальцем на затаившуюся за нами больную.

Мы зашли в этот двор с омоновцем, и сейчас по очереди пинками отгоняем животное.

- Прогнал бы. Покусает кого, - даем мы дурацкий совет.

- Уже прогонял. Но далеко не уходит. Приручена...

Собака то сядет, то кинется снова. Костлявая, страшная, с водянистыми красными глазами, с хриплым визгливым лаем. Грязная и заразная. Ее не водили к ветеринару, но мы тоже врачи.

- Хлеба дашь? - напрямую я спрашиваю чеченца.

Тот молча глядит на собаку. Невозмутимым, задумчивым взглядом. Он уже смирился с потерей.

- Сейчас вынесу, - говорит он.

- Паспорт свой захвати, - напоминаем мы вслед.

Бросая на землю куски, я неторопливо отступаю от дома. Псина обнюхивает хлебные корки, хватает их в зубы и тут же выплевывает. Но не бежит в сторону и не отстает ни на шаг.

- Сам стрелять будешь? - спрашивает омоновец, кивая на жертву.

Я снимаю предохранитель и бросаю вперед остатки приманки.

- Да. Я пса своего застрелил. С ума он сошел от разлуки... - неожиданно вспоминаю я школьное прошлое. - Помню его до сих пор. Собак больше не было у меня...

Собака не бежит к месту, где валяется хлеб, а, уставившись на меня, злобно показывает клыки. Я стреляю ее прямо на середине тропы. Неудачно, мимо головы, куда-то в грудину. Она валится набок, молча елозит в окровавленных листьях и долбит о землю хвостом. Вторым выстрелом я пробиваю ей голову, и ногой толкаю с тропы.

- Хозяин, если что, приберет, - только сейчас поворачивается омоновец.

Вдвоем мы спускаемся на дорогу, где в полном безмолвии встречает нас группа.

- Собака бродячая кинулась... - без объяснений даем мы расклад.

"Предупреждать надо!" - хочет сказать командир, но понимает нелепость фразы.

- ...Давайте, двигайте! - машет он на дорогу. - Снайпера хреновы... - для порядка прибавляя к словам.

Проползла под ногами, миновала, как молодость, длинная эта дорога. Кончились все развалины и редкие жилые дома. Никто не убит, не пропал без вести, не наскреб на медаль.

Мы сидим на упавших деревьях за рыжими буграми обочин. Кто чистит штаны и ботинки, кто курит, кто дремлет, кто, как истукан, не подвинуть и не отвлечь, глухо уставился в землю. Не хочется ни о чем говорить. Тупая, бессмысленная зачистка, вымотавшая нас хуже жестокого боя... Еще час или два до команды "отбой". Нам дали время на этот маршрут, а мы прошагали его прежде срока. Рассеянно и небрежно, через пень колоду да левой ногой. Не слезая с нахоженных троп, не шаря в жилищах мертвых, едва заглядывая в документы живых. И каждый не хотел топать этой дорогой, и каждый, кто топал, шел только сюда - на беспорядочно сваленные деревья за рыжими горбами обочин.

Заслонив четыре стороны света, гудит на ветру голый оборванный лес. Роняя дожди, куда-то бежит блудливое беспокойное небо. Ползет по швам от воды, худеет и тает сто лет запущенная дорога. Летит навстречу своей катастрофе маленькая наша планета. Весь мир катится в двери рая или на Страшный суд. И только мы бессменно ходим сюда, сидеть на мокрых загнивших бревнах, курить старый вонючий табак. И только для нас нету дела на завтрашний день.

Скорей бы в атаку! Напиться человеческой крови!

...Как-то всё поутихло к зиме. Стало поменьше трупов и реже стучит на улицах пулемет. Совсем другим городом сделался Грозный, совсем иным государством стала Чечня. Не сахар сидеть в горах, и разбежалось до лучших времен всё упрямое партизанское подполье. Поманила и увела на юг самых мятежных и одиозных, разгоревшаяся в Ираке война. Пощелкали многих вольных стрелков наши разведчики и снайпера, да не один десяток вдолбили в землю летчики и минометчики.

Не осталось ничего от вчерашнего дня. Миновало лето, - счастливое время анархии, - и избрала себе Чечня нового президента. Сменились министры, их стражники и шуты. Отслужили сполна, по чести, да, как получилось, и воротились на родину ОМОНы и СОБРы, и подарили сменщикам свои блокпосты. Прогнали по осени начальника нашего РОВД, да прислали совсем молодого. Погнал и он с насиженных мест приятелей прежнего, да позвал в их кресла своих... Да всё не стало порядка...

Суета, маета, да всё та же анархия... Как-то всё зыбко, плохо, неясно... Мы целыми днями торчим на зачистках или держим заслоны. Уходим утром, приходим под утро, спим еще сутки, без дела болтаемся до новой тревоги. Мы давно бросили милицейскую форму, нацепив на себя камуфляж. Забросили бриться, забыли, когда общались с людьми не военного круга. Никто не пишет протокола, никто не хочет раскрывать преступления. "Война идет..." - лениво отмахиваемся мы на все упоминания о работе. Да от нас уже и мало, что требуют... Хоть бы вставали порой по тревоге, а то и так никого не собрать... Мы никому не нужны здесь, и нас никто не хватится в этом городе, если вдруг завтра отменят войну. Пушечное мясо? Если бы... По тому хоть пушки стреляют. А мы шляемся из угла в угол, да получаем лишь выстрелы в спину. А то и камня за всю жизнь не дождешься... О, смерть, хоть ты посети нас, если все позабыли.

...Кончается год, и уже разъезжаются наши ребята. Одни пошли продлевать контракты, получили положенный отпуск, засобирались на месяц домой. Другие уже навсегда сложили оружие. И я, взяв обходной, примкнул, наконец, ко вторым. И впервые за службу в Грозном вспомнил своего замполита, что не дал мне закабалить себя тремя годами войны. Тремя годами хождений по дорогам 56-го участка... Всё-таки домой... Плевать и на деньги, и на квартиры, и на русских, и на чеченцев... Мы хорошо жили здесь, по-мужски, ярко и шумно, но часто и от добра ищут добро. Пускай, кто хочет, остается служить, а нам ничего не нужно. "Зачем уходите? Еще ведь вернетесь", - корили нас те, кто взял себе второй срок. "Может быть, и вернемся...", - устало роняли мы, не зная ничего о себе.

Но еще никто не уехал. Еще только завтра или через неделю, впервые не в форме, выйдем мы за ворота. Еще только завтра навсегда потеряем друг друга.

...Мы так и уходим отсюда, не достигнув, чего хотели, а познав только усталость и труд. Так и не устроив самого завалявшегося мира, так и не перебив самых заклятых врагов. ...Да уже всё равно. Пусть бьются те, кто не устал сниматься в этом кино.


"Обратно крути киноленту,

Механик, сошедший с ума,

К тому небывалому лету,

За коим весна и зима.

Крути от июня до мая,

Обратного времени ход,

Что стало моим отнимая,

Приход превращая в уход.

...Спиною подамся к перрону,

Прощанью бессмысленно рад.

Рукою махну из вагона,

И поезд потянет назад.

...Обратно крути мою ленту,

К началу, механик шальной!

По волчьему чтобы билету

Явился "участник" другой".


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


НА САМОМ КРАЮ ПОХОДА


Декабрь 2004 года. Северный Кавказ:

Вот и закончился этот тяжелый год. Вот и за ним, кто многих довел до могилы, явилась черная гибель. Неотвратимая, как адский огонь, неумолимая, как длань фараона.

Сколько всего дал мне этот несчастный год!.. Какие богатые дары положил в мои руки!.. В нём было всё: и отчаяние, и страдания, и ненависть, и любовь. И зима и лето, и осень с весной. И друзья, и враги, и тоска вместе с радостью... Я никогда не жил такой полной счастливой жизнью! Мне никогда не было так трудно, так больно, так легко и беспечно, как в этом недобром городе. Где на сто бед был тот же один ответ. Я здесь научился не думать о завтрашнем дне и никогда не заглядывать в будущее. Я верил, что буду убит и радовался этой удаче. Надеялся, что останусь в живых, и не огорчался от этого. Мне было плохо здесь! Так плохо!.. Я не раз бил себя по рукам, чтобы не застрелиться. Я долго искал смысл жизни, и не смог ничего отыскать. Терял веру в себя и, не уповая на мудрость земную, мечтал получить свыше ответ. Не выучив ни одной молитвы, не встав на колени, я спрашивал у неба, для чего мне жить дальше? Но ни один бог не пришел мне на помощь. Далек был от меня Иисус, а еще дальше Аллах. Я был один в этом Грозном, как висельник на столбе. А этот год не шел на двух ногах, не бежал, стремясь закончить дистанцию, а лениво лежал на дороге моей судьбы. И я сам тащил его на горбу от февраля до декабря. Ходил с ним в рейды и патрули, маялся на зачистках и блокпостах, пока не лишил его полностью сил. Пока не пришел конец этому бесконечному году.

Всё кончено!!! Слышишь, Грозный?! Он рухнул от старости, наш бескорыстный союз! ...У меня не было в жизни сердечнее друга. И не подарит время такого, как ты.

Кончился трудный и страшный год. Прошла моя каторга и пали на землю, разъеденные семью потами цепи и кандалы. И я стал снова свободен!!! ...Как я боялся, что собьется с дороги этот проклятый день! Что бросит меня, пройдет мимо Грозного, канет за горизонт. Что кто-то вдруг вырвет его из календаря. И как верил, как ждал и переживал я за этот день декабря. Потому что конец войне! Потому что домой!

Домой!!! В объятья холодной России! Домой! К тяжелым сибирским ветрам, на ледяные берега могучих северных рек! В страну скупого стыдливого лета и бледного желтого солнца! Назад от беды, скорби, гробов! От страшных людских проклятий за твоею спиной! От крови и зла, от черной свирепой ненависти, от моря пролитых слез и оплаканных ими могил! Домой, где ночь станет ночью, а день сделается днем. Где мы не будем путать рассвет и закат, где не раздают за убийства медали, где может мы еще доживем до собственных свадеб... Домой, где так любят и ждут...

Сколько всего было за эти годы!.. Скольких обрели мы друзей и скольких мы победили врагов. Какие подвиги прошли на наших глазах, какие люди и судьбы сгорели в огне. Сколь многих повергнул рок и скольких он поднял! Как много дотянулось до звезд рядовых, как много погибло при них генералов. Сколько музеев, пьедесталов и книг подарило нам это тревожное время. Как много было пережито и даже забыто... Как часто мы прощались друг с другом! Уходили к своим очагам, бросали оружие, кляли и Чечню, и Москву, и никогда не собирались обратно. А через годы встречались здесь! И плевались сквозь зубы, вспоминая свою гражданскую жизнь. И каждый был рад, что у него вновь в руках автомат, а в портянках песок... Неужели всё это было?.. Неужели и ты, и я, столько раз возвращались в прошлое? И что в нем было такого, что ради него бросали всегда настоящее?.. Как много погибло нас в этом прошлом! И как много умерло после него!.. Скажи, для чего?.. Для каких картин и стихов?.. А как мы завидовали этим погибшим, что несчастливые при жизни, по смерти сумели добраться до счастья... Ребята! Как плачет моя душа! Потому что у нас ничего не осталось от этих дней. Лишь горькая память, лишь страшные письма, лишь, измятые в карманах "хэбэ" фотографии. Лишь давно отзвучавшие слова мамы: "Сыночка... Разве некому, кроме тебя?" Лишь давние, крепкие и безмолвные, объятья отца: возвращайся. Да свой фальшивый ответ: "...Да я по приказу". А ведь всё это было! Было в жизни, а не во сне! Ведь не из пальца высосал военкомат наши с тобой биографии, не бабка наплела нам на ухо про эту Чечню. Мы сами спешили сюда. Да еще, будто не за войной, а за дефицитом, стояли в очередях у медиков, у тыловиков, у железнодорожных вокзальных касс. И еще сожалели, что не припасли для всех по гранате.

Ребята!!! Да не о чем нам тужить! Мы хорошо погуляли в этой жизни! Хорошо посидели за богатым ее столом! Любовь и нежность, надежда и смерть, нужда и лишения - все они были рядом, со всеми мы пили из одной чаши, и всех их знали в лицо! И со всеми сходились в железных объятиях!.. Не зря прошла эта жизнь! Не на глухие кабинеты потрачена! И наши ордена добыты не службой в лакеях, и раны не куплены у врачей, а рассказы не вытащены из книг. Мы не посрамили дедовской чести и сполна отдали Родине и тяжкие муки, и рабочие руки, и буйные головы. Не один литр выдали гноя, не одно ведро наполнили кровью. Мы меньше всего думали о себе!.. Не жаловались, не продавались, не прятались! Мы гордыми были в России, и не согнулись в Чечне!.. Братья мои!!! "Чеченцы"! Эти строки для вас, кто спешил сюда не за погонами или деньгами, кто не боялся дырки в своей груди и гроба в собственном доме. Кого позвала боль, унижение за нашу Россию! Кто сам, раздавленный горем, искренне плакал над горем других...

Пускай расколется небо, и ангелы рухнут на камни, если мы искали войны. Если не страдало за Чечню наше сердце.

...И вот всё уходит. Еще один день и всё отправиться в прошлое. В счастливое прошлое, где за минуту воспоминаний можно пролистать заново месяцы и годы войны. Где дважды можно взойти на одну высоту, еще раз заночевать в сгоревшей палатке, вернуть всё пропитое и выпить налитое. Где можно снова назначить встречу товарищу, и точно знать, что он пришагает хоть с того света. Где, наконец, можно встретить себя самого. Восемнадцатилетнего, лопоухого, с веснушками на чумазом лице, с патронными лентами в заплечном мешке... Встретить и не поверить, что ты не в кино!

А может, не поздно остаться? Но, нет.

Этот год открыл мне глаза. Я понял, что был слеп много лет и только теперь увидел всю правду.

"Идет война несуществующих врагов..."

Нет ее, никакой войны. То, что мы называем войной, контртеррористической операцией, первой и второй чеченской кампанией, да чем угодно, на деле всего лишь обычная драка в Кремле. Разве что далеко зашедшая, да еще с поножовщиной. И все демоны этой войны, - Дудаев, Басаев, Гелаев и куча других, - никакие не полководцы чеченского народа, а только прислуга, схватившаяся за спинами дерущихся бар. Нет никакой войны, и вся это резня русских с чеченцами могла произойти где угодно по велению свыше. В Якутске, Казани да в том же моем Барнауле. А вместо чеченцев нашлись бы якуты, татары, алтайцы. А вместо нефти алмазы, да сотня различных причин... И все бы было также, как здесь. Лишь может чуть поэтичней звучали бы наши солдатские песни. Как-то непросто рифмуется "Грозный"...

Этот год дал мне больше, чем вся моя жизнь. Я уезжал сюда еще полным романтиком, еще патриотом, еще искренне полагая, что "Родина нас не забудет". А оказался брошенным в этом Грозном на произвол судьбы. Среди полного равнодушия, среди чужой нации. Откуда мне было знать, что так же, как и всегда до этого, у меня и здесь будут воровать продукты, недосчитывать зарплату, будут держать за то же обычное быдло. Что шаг влево, шаг вправо, неосторожное слово в свою защиту - и тебя попросту закопают под землю. Тебя изобьют, унизят, закажут, застрелят, сдадут за ломаный грош. Где ж тут патриотизм, где долг, а где Родина?.. Может быть где-то и есть. Но только не здесь, не на этой войне.

Я еще долго бы ничего не увидел, если бы вернулся сюда с русскими: с ОМОНом или сводным отрядом. Теперь же, когда за мной был год службы в чеченском отделе, я научился различать истинные имена вещей: не "неудача" - предательство, не "пленные", а товар, не "бой", а заклание, не "погибшие" - жертвы, не "свобода", а бедствие, не "джихад" - богохульство... Всё не так, всё с ног на голову, всё растеряно и всё продано. Никакого долга и чести давно нет, как нет и патриотизма в нахождении здесь. А значит, домой... А значит, никогда больше я не увижу Чечню. Не вернусь, не передумаю, не раскаюсь. Его никогда не будет, "Мира - 4", - следующей несчастливой главы моей жизни. Пришло время остановиться. Пусть она кончится, моя бестолковая книга.

И все-таки жаль. И все-таки плохо, что я ухожу... Я полюбил Чечню, привык к ней, и не знаю, что буду делать, если потеряю ее навсегда. Она научила меня одиночеству - настоящей радости быть одному; отворачиваться от мира и существовать лишь для себя самого. Никакого лицемерия, никакой лживой дружбы. Что мне до жизней других, когда у меня одна неустроенная своя? Да, я помогу любому в беде, я сложу ради этого голову, отдам, если нужно, последнее, но не требуйте от меня душу. Я принадлежу только себе. Чечня подарила мне свое "я", освободила от всех контрактов и обязательств. Мне не плохо, когда больно другим. Просто я сам никому не причиню эту боль.

...И все же домой. Да только совсем нету радости. Есть, но какая-то холодная, сжимающая сердце радость. Такое ощущение, будто тебя живого бросили в гроб и в таком виде послали домой. И рад вроде, что едешь к родным, и грустно, что не вылезти по приезду... Почему? Почему разбежались все мои чувства? Когда потухло то пламя, так ярко пылавшее в день, как я ехал сюда? Где вдохновение, где настоящая радость, где, наконец, ярость и ненависть? Почему они были раньше и, что с ними стало теперь? Почему я так рвался сюда все эти годы? Почему?.. Я нашел на это ответ. Я, наконец-то, разобрался в себе.

Почему я так торопился сюда?.. Потому что хотел заново всё пережить. Потому что, живя в настоящем, всё время оглядывался на прошлое. Потому что это прошлое стало эталоном всей моей жизни. Из него я заимствовал силы, когда было трудно и плохо, оно всегда было источником для примера мужества, честности, благородства. Потому что, имея в своем багаже войну, можно было устоять и при мире. Не сгибаясь, не опускаясь на землю. Она сделалась для меня идеалом, моя минувшая военная молодость. Эта молодость была связана с войной и, если уже нельзя было вернуть первую, то всегда можно было позвать вторую. А значит и часть молодости, когда-то легко потраченную на это безумие. Вот потому-то мне не хотелось больше жить в настоящем. Вот потому-то мне было жаль прошлого.

Жалость к прошлому - единственное, что приводило меня сюда.

Какое трудное, какое кровавое и тяжелое было это прошлое! Сколько пустило оно по миру вдов и сирот, сколько наплодило несчастных и нищих, сколько повергло могучих, убавило сильных, сколь многих лишило разума, свободы и совести... Как много храбрых подняло оно друг на друга, и затупило на них ножи... Столько добрых талантов оторвало от дела, направив всё на войну. Помните, как бередило душу "Любэ": "У мента и жены-то нет. Ну, какая еще жена у мента..." Как, бросив концертные залы, лирику и политику, пел под чеченским небом Шевчук. Хорошее дело делали ребята, да всё не убавили зла. А Лиза Умарова: "Вставай Россия, воспрянь ото сна! Просыпайся народ! Ведь по России с автоматом в руках брат на брата идет!" На всю Чечню звучал ее голос. Много лет не отходила от микрофона, боялась, что ее не услышат. Слышим, Лиза!.. И Тимур Муцураев - чемпион России по карате, сражавшийся против этой России. Какие бы песни он спел для неё, а всё оставил Чечне... Как оторвало нас друг от друга, это проклятое прошлое! ...А всё его жаль. Это прошлое было нашей гордостью, нашим трудом, нашей проверкой на прочность. Мы сами создавали его, гнули на него спины, шли во имя его на смерть, совершали подвиги, радовались удачам и переносили страдания. Оно стало частью нас, поселилось в душах, перевернуло всю нашу жизнь; только закроешь уши, слышишь, как падают мины, только сомкнешь глаза, видишь, дымится поле... А теперь наступало время, когда оно навсегда покидало нас, наше прошлое. И никогда больше не повторятся те золотые дни наших удач, те светлые минуты наших побед. Когда даже раненые плакали с радости, а не от боли!.. Только что всё было здесь: и автомат в руках, и горы в снегах, да, либо голова в кустах, либо грудь в орденах. Всё было родным, близким, привычным. А вот уже застучали колеса у поезда, уже загудели турбины у лайнера. И вывалился из рук автомат, и побежали за горизонт высокие горы, и осталась на плечах голова, и неловко стало носить ордена. Всё кончено. Больше не будет Грозного, Шали, Ханкалы и нашего счастья ...Оттого-то и жаль прошлого.

Но я устал жить одним днем. Устал скитаться, устал от лишений, устал вечно ждать, когда снова начнется война, а потом, когда она кончится. Я устал быть один, устал хоронить и устал бояться. Да, именно бояться! Своей ненужной, несвоевременной и бессмысленной смерти! За эти проклятые доллары, за паршивую нефть, за чертов джихад! Я устал и не могу больше видеть смерти других людей. Много лет меня учили только одному ремеслу - убивать. Много лет меня не держали за человека. А я хочу жить! Просто жить, как тысячи, как миллионы других, кто не знал о Чечне! Все эти годы я не жил, а пытался выжить и больше так не могу!

Проклятое рабство погон!!! Проклятый мир зла и насилия!!! Проклятый город!!! Как я вас ненавижу, что вы украли у меня жизнь!!!..

...Отхлестали ливневые дожди, разошлись густые туманы, и в город на постой явилась зима. Грозный, цветущий зеленый Грозный! - он снова стал голой, безлюдной, засыпанной осколками и камнями пустыней. Лежали в руинах, как лом, заброшенные заводы, стояли в бурьяне, как мертвецы, расстрелянные дома. Да только дикие звери не гуляли по улицам... Сколько же дней и ночей провели мы на этих улицах!.. Сколько собрали грязи на сапогах, расплескали без счета луж, испоганили чистого снега. Сколько раз наблюдали, как закат меняет восход, а луну двигает солнце... А конца этим несчастьям не было видно и с самой высокой башни... Бесконечная пустыня войны. И нет ей ни начала, ни края. И никак невозможно пройти её без потерь.

...Что принесли, что дали мне эти годы? Что-то чистое, светлое? Нет. Слишком много жестокости было в них, слишком часто их спутницей была смерть, слишком редко во что-то доброе они обращались. Уж больно щедры они были на угрозы и грозы, уж так тяжело дарили мне что-то хорошее. Да и что могли дать эти годы, прошедшие от войны до войны, от беды до беды? Пролетевшие быстрее искры, проскочившие скорее свинца... Все они прошли зря. И дали взамен меньше, чем смогли у меня отобрать. Не просто чеченские годы, не эта военная пятилетка - с Чечни на Алтай, с Алтая в Чечню - истрепали меня. Нет. Эти годы потянули за собой всю мою жизнь. Всё на чем держался мой маленький собственный мир, что дали мне в школе, чему научили улица и семья, навсегда похоронила Чечня. Меня просто не стало прежнего. Оказалась, была напрасной вся моя жизнь! Прямо с той самой минуты, как я появился на свет. Целая жизнь прошагала мимо меня! И не догнать её, не заглянуть ей в лицо, не крикнуть вслед "Подожди!". И не начать уже заново, не поменять на другую. Самые главные, самые нужные годы были прожиты зря. Что стало с тем мальчиком, воспитанным на светлых советских книжках о добре, красоте, справедливости? И даже о войне, но все-таки добрых. Где всегда уступало зло, где были биты все подлецы. Ведь была же финалом победа... Что стало с его надеждами, мечтами и верой в будущее?.. Всё это умерло долгой мучительной смертью в том мире, где свирепствовала война. И ничего не осталось кроме усталости. И нет уже того мальчика, которого когда-то водила на поводу извечная жалость к другим. Она давно не мешает ему жить. Он стал обычным убийцей, тот мальчик, и больше не плачет, когда стонут вокруг. Ведь многие годы состоял он на службе насилию, батрачил на зло, и был причиной крови и разрушений. Покорный слуга винтовки, штыка и отваги... Заурядная жертва войны...

Неужели теперь после всего этого обмана, после крушения всех моих идеалов, после гибели стольких людей, что-то может произойти? Неужели эта жизнь еще на что-то способна? Разве может она что-то дать или хотя бы вернуть, а не отнять?.. Я больше не верю ей. Я сполна наслушался ее сказок, что впереди только хорошее. Что, не нынешним вечером, так завтрашним утром, пойдут половодьем молочные реки, и небывалый урожай дадут кисельные берега. Что еще немного и можно будет хватать горстями из груды бесплатного счастья... Я больше не верю в счастье. Больше не верю в будущее. Слишком часто я видел, как и то, и другое, корчилось в муках и испускало дух в настоящем. Разве когда-нибудь повторятся те прежние дни счастливого мира, где никогда не было жестоких атак, никогда не стреляло оружие, никто не терял себя самого? Где не лежали рядами мертвые, не готовились занять их место живые, и не плакал дом по тому, кто его построил... Сможет ли что-то заставить об этом забыть?..

Может быть любовь.

И все же прощай, Кавказ! Прощай навсегда! Прощайте, кровавые тени прошлого, гнавшиеся за мной долгие годы! Я сошел со старой своей дороги и больше вам не взять этот след. Прощайте, окопы, бессменно сидевшие в них смерти, чесотки и кашли! Я перешагнул через бруствер, покинул ваш мрачный мир и, наконец-то, увидел солнце. Прощайте, горы - грозные белые пирамиды, по головам которых топтались мои сапоги! Я до подошв сносил каблуки, разорвал голенища и мне не в чем продолжить этот поход. Я накупался досыта в облаках, и больше не хочу этой романтики. Прощай, молодость! Мы долго грелись с тобой у этого костра человеческого горя. И часто дули на угли и часто бросали хворост в огонь. И хорошо сидели, пока ты не сгорела дотла.

Прощай, дикий тревожный край! Не держи зла за прошлое и уже не жди нашей встречи. Её не подарят годы. Но, как залог доброго, как вера тому, что я никогда не вернусь с оружием, возьми мою душу. Возьми мою душу, и пусть хоть она не станет напрасной жертвой на твоем алтаре.

Я оставляю больше себя самого. И я не в обиде за цену. Мне хочется лишь одного - чтобы здесь устроился Мир.

Прощай, Кавказ.


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО О ГРОЗНОМ.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ


"...Дай на тебя взглянуть в последний раз, стена волкам служащая оградой!"

Шекспир, тебя не было на этой охоте, но как хороши твои слова при прощании с Грозным: "стена волкам служащая оградой!.."

Какая славная травля, достойная классиков, перепала на нашу долю! Какие мастера трудились над словом, чтобы о ней рассказать! Сколько шедевров всевозможных эпох достались нам во владение, и как много великих песен сложили о наших делах!..

С дороги, Время с Историей! Вам не подвластны пророки. Слово оракулу этой войны!


Идет охота на волков! Идет охота!

На серых хищников - матерых и щенков!

Кричат загонщики и лают псы до рвоты.

Кровь на снегу и пятна красные флажков!


Помните?!. Не "Интернационал", не "Священная война" - "Охота" - была гимном нашего времени! Мы здорово дрались в этом логове чеченских волков, чьи и ноги, и челюсти быстры. И много набили хищников - матерых и щенков. Мы много раз обкладывали серые стаи, но и много раз за флажки - жажда жизни сильней - выходили чеченцы. Мы испытали волчьи клыки на собственном горле, мы вместе с волками кувыркались в кровавом снегу... Да, славная была охота! Свирепая, как чума, азартная, словно флирт. И недолгая, как сама песня ...Эх, не с того аккорда сыграли её ...Эх, не выбили зубы волкам...

Мятежное Королевство Волков... Раздолбанная, размазанная его столица, которая, как бы её не калечили, не пускали ей кровь, и не подумала встать на колени. И на каждую срубленную голову, как гидра, давала две новых... Да, этот город оказался достоин своего имени! А те, кто шагал по нему, отстояли право зваться Мужчиной

Грозный!.. Моя самая беззаветная, самая золотая мечта! Такой не найти в сумасшедших домах, такую не купить у талантливого поэта. С этим надо родиться. И об этом надо молчать, чтобы раньше времени тебя не вычеркнули из списка разумных. Я молчал десять лет. Со времени первого штурма. Десять лет хранил эту тайну от психологов, врачей и друзей. Десять лет врал каждому и самому себе. Теперь я хочу кричать: "Идите к черту, кто ищет здесь сумасшествие! Кому не дают покоя мои болезни. Кто хочет полечить, научить, пожалеть... Я не нуждаюсь в совете, я презираю жалость". Молчите, открывшие рот!

...Грозный - учитель, товарищ, палач. Скажи, что делать теперь, когда исполнилась в жизни мечта? В какие податься края, чтобы снова тебя отыскать? Сколько сносить железных сапог, чтобы добраться до твоих улиц, и кто поможет найти еще раз твое тридевятое царство?..

Трудно жить без мечты, трудно ждать ее целую жизнь. И невыносимо знать, что она в прошлом.

Все позади. Остается за спиной этот город, и стражники уже закрывают ворота. Он до последнего камня уходит в прошлое, мой не придуманный город-мечта. Больше не прилетит из него письмо, и уже не примчится пуля. Он просто был, город, о котором никто не сказал доброго слова. Грозный, в который однажды пришел участковый Чёрный Артур. Не с автоматом - с пером, не с Дьяволом - с Богом, да не солдатом - бродягой ...Мне всё хочется окликнуть того лейтенанта, что вновь уходит по дороге 56-го участка; уставшего, с тяжелым, как беда, автоматом, с мертвыми пустыми глазами:

- Артур!.. Как ты живешь, где нет никакой жизни?!

И, подойдя к зеркалу, увидеть всё те же глаза мертвеца, услышать всё тот же безжизненный голос:

- А как живешь ты, пославший меня сюда?

...И все же я счастлив. Счастлив теми воспоминаниями, что оставил мне Грозный. Счастлив, глядя на фотографии этих лет. Где по-прежнему белое - белым, а серое - черным. Где я еще не знаю, как тяжело будет после Чечни, еще надеюсь на перемены, еще верю в любовь. Счастлив тем, что у меня есть целый мир - Грозный, который, не смотря на все мои книги, принадлежит только мне. Ни редактору, ни читателю, ни героям этих романов. Это всё, что есть у меня, это всё, что осталось мне от собственной жизни. И я уже не хочу другого богатства. Не хочу другой жизни, не желаю чьей-то судьбы. Пусть эта боль не достанется никому.

Я больше не хочу книг. Я рассказал лишь часть, что случилось, и больше не могу быть писателем - певцом собственных бедствий. Мне нужно закрыть эту книгу и выспаться за годы бессонных ночей. Когда не давал уснуть автомат, а после перо.

Грозный отнял у меня поэзию. Больше я не пишу стихов. Я десять лет хотел написать "Реквием по Грозному", - поэму и песню, - а попал в этот город и потерял рифму. Как больно, как глупо все получилось!.. Я ехал сюда романтиком, поэтом, мечтателем, и в один год лишился этих профессий. И ничего не создал в стихах. Остался лишь этот дневник - походный словарь банальной затасканной прозы. И он - всего лишь строка из необъятной и нерифмованной поэмы войны.

...Товарищ! Да, помнишь ли ты, как писали мы эту поэму? Как заправляли кровью пустые чернильницы, как драли кожу с себя, когда не хватало листов. Как под дождем, и огнем правили эти страницы. Помнишь, товарищ?.. Закрой глаза, чтобы вспомнить всё до конца! Закрой глаза и вместо дня настанет в мире ночь, и ты еще раз вернешься в Грозный... Видишь?!. Ты снова здесь, в логове матерых волков! Ты снова автор нашей поэмы!

...И снова в поздний полночный час выходит шляться по плоскому небу бессонная старуха-луна. Хворая, с извечными пятнами-язвами, бледная, как бумага. И вновь умирает Город. Падает в прах древнее государство тьмы. Меняются краски, и черное становится белым, рождается свет, и видят слепые глаза. Незримый минуту назад, выходит из мрака светящийся призрачный Грозный - заброшенный Колизей, с проваленными лавками черни, с пыльными костьми гладиаторов. Встают до самой луны огромные каменные рога - расколотые здания институтов, щербатые трубы заводов, обтесанные худышки руин. Всё белое, да не для свадьбы, а для могилы. Белое бескровное небо, белые коробки домов, белая под ногами трава, белые лица людей. И, если сунуть нож в горло, польется белая кровь...

Как манят к себе эти белые ночи! Погребальный факел луны над ареной старого Колизея. Где ты, случайно выживший гладиатор, за сущий пустяк - свою молодость - купил у вечности две минуты луны.

Мы не оракулы, не пророки и не Шекспиры. Но мы умеем сочинять о Грозном стихи. Белые, как своя голова. У нас лишь нет композитора, нет музыки на наши труды. Они лежат мертвым грузом, эти безвестные, не в рифму, стихи, поэмы и песни. Они никого не вдохновляют на сонаты и на симфонии. Кто их оживит? Где нынче болтаются великие музыканты, когда так нужен талант? ...Взломать бы склепы Моцарта и Паганини, тряхнуть их скелеты, чтобы явилась музыка. Иначе никто не соберется сесть за рояль, иначе они пропадут, сгниют в архивах, наши "Реквиемы по Грозному".

...А, может, и к лучшему? А, может, так всё и нужно?.. Ведь это всё фальшь - симфонии и сонаты. Ведь на других инструментах играла нам музыка.

Грозный! Город самой яростной, самой ударной музыки! Это бешеная дискотека нашей молодости. Танцы до упада, вечеринка до восхода зари. И вдосталь свежего воздуха и ярок свет прожекторов - ракетниц, что пожарче солнца, трассеров, что просвечивают насквозь. И умело калечат слух ударные и басы - попавший в череп свинец да снарядная взрывная волна ...Эх, хороша потеха! Ух, по душе банкет! Пляши, если не жалко ног! Пляши, пока сквозь пол не провалишься в преисподнюю. К черту апельсины, вино и шампанское! Гулять так гулять!.. Гарсон! Тушенки на пустые столы, спирта и конопли! Да не считай бутылки, не суетись под клиентом, не с рублями пришли. Кровью платим!.. Маэстро, отруби себе пальцы! Глуши рояль!.. Эй?!. Здесь есть гитарист?! Рок-н-ролл в студию! Рок-н-ролл и девочку Смерть! Не боимся!.. Где она, эта потаскуха, что не брезгует лазить в кровать к старикам? Да вон, скачет рядом с тобой! Пригласи её на медленный танец, да не дай повода понравиться ей. Видишь, тащат за ноги предыдущего кавалера. Слишком уж тут любезничал, строил из себя джентльмена... А мы презираем галстуки, и одеколон заливаем в глотки. А нам побольше веселья, жестокости и грабежей! Аллаху акбар!!! Один раз живем!..

Эй! Кто не умеет еще танцевать! Питер, Ростов, Магадан!.. Дайте нам только передохнуть и мы устроим вам вечеринку! Запалим вас, чтобы по пьянке не заблудиться во тьме, снесем до первого этажа, чтобы больше не заслоняли луну. Клянусь, вам придется по душе наша пляска! Мы научим любого стирать каблуки. Мы - самые отпетые короли рок-н-ролла!.. Откройте границы, и мы потащим свою музыку в Тбилиси, Лондон и Пентагон!.. Кто там начеркал полвека назад "Хотят ли русские войны?" Не поторопился ли рифмовать этот русский? Не много ли взял на себя? ...Ах, да. Его не звали на дискотеки. Он не целовался взасос с девочкой Смерть.

Эх, коротка ночь на земле... Эх, бледнеют пожары, прячутся по гробам неумелые плясуны... Кончается твоя дискотека. Обидно. У тебя еще полный ранец патронов. Ты можешь еще заказать не одну песню.

По домам, ребята. Больше не будет музыки. Такой праздник случается только однажды.


Всё, как лекарство, имеет срок годности. Не выдернуть минуты из прошлого, не повредив настоящего. Не бывать заново тому, что прошло, или ожили бы мертвые.

И всё же, всё же, всё же... Дай на тебя взглянуть еще хоть раз, стена волкам служащая оградой...


2000 - 2004 годы. Молодость - Доблесть - Чечня.


--------------------------------------------------------------------------------------------------------------


ЭПИЛОГ


Февраль 2005 года. Дома:

Всё завершилось так, как я ожидал. Поездка туда не залечила моей души, не наладила жизнь и не вернула ей смысл. Я ничего не исправил в прошлом. Я только больше всё испортил и изломал. Ничего не повернулось к лучшему в моей жизни, а сделалось еще хуже. Война неспособна была лечить, она умела лишь мучить, лишь отнимать последнее. Она утащила у меня всё: и веру в будущее, и надежду на счастье, и мечту, и любовь.

Даже любовь, горькая, невезучая моя любовь, и та рассталась со мной. Ушла моя Эсмеральда, и, наконец, угомонилось сердце. Это случилось за неделю до нашей встречи, в какой-то из дней, когда я возвращался домой. Она так и осталась в Грозном, на той земле, что повязала нас общей бедой. Она была богиней в той жизни, и много раз останавливала меня на самом краю могилы. Но всё это кончилось, и разошлись наши пути. Мы встретились после Чечни, и у меня не оборвалась в душе. У меня уже не было никаких чувств, не было для нее ничего, кроме ненужных стихов.

Грозный обобрал нас до нитки. Я потерял Эсмеральду и потерял себя самого. Всего лишь себя самого. Она сберегла меня и потеряла брата. Он погиб там прошлой осенью, разменяв двадцать четвертый год.

...Со дня возвращения туда и до сегодняшнего, не было такого, когда бы я не думал о самоубийстве. Целый год хотел я лишь одного: поскорее приблизить смерть. Хотел встретить ее весной, ждал её осенью, звал в казарму и в собственный дом. А она вечно приходила к другим. Вечно пряталась от меня, заметая следы. Поднималась заря, а я стоял на ногах, падало солнце, а я оставался в живых. И так повторялось весь год! Что ни день, то скверная копия прожитого вчера, что ни час, то всё меньше надежды на смерть. А теперь, когда у меня забрали оружие, когда не стреляли вокруг, она стала такой роскошью, она укатила в такую даль, моя смерть, что я словно приблизился к вечности.

И вот я замкнулся в себе. Стал разговаривать с зеркалами, с портретами, со стенами в собственном доме. Стал сторониться людей. Для меня перестали существовать родственники и друзья. Они были где-то недосягаемо далеко, за дверью моей квартиры, которую я не открывал много дней. Много дней я сидел в своей комнате, и не находил ни одного важного дела, чтобы шагнуть за порог. Совсем зарос бородой, давно не смотрел в календарь... А теперь, ко всем бедам, ко мне привязался страх. Тяжелый животный страх, что легко одолевал разум. Он будил за полночь, бросал меня в дрожь и, как ребенка, загонял под одеяло. Этот ужас являлся из Грозного. Он находил меня каждую ночь и ни разу не ошибался дверью. А я не мог справиться с этим кошмаром... И этими же ночами ко мне приходили товарищи. Приходили в мороз, загорелые, в тельняшках, с оружием, легко одетые. Они погибли летом и помнились именно такими. Они садились рядом, долго разговаривали со мной, смеялись и вспоминали общее прошлое. На них не было трупных пятен, они ничуть не постарели за это время. С ними было так просто и так легко, что мне не хотелось никого отпускать. Но вот все брали оружие и поднимались, чтобы уйти. И, уходя, звали меня за собой. Протягивали руки и говорили: "Пойдем с нами". Я подавал ладонь и, радуясь непонятно чему, шел за ними. А, просыпаясь, знал, что этим летом они ждут меня там. Знал, зачем они приходили. Это была их миссия - заранее показать мне дорогу, чтобы я не заблудился без провожатого. Я понимал это. Понимал, что следующее возвращение станет последним. Понимал и снова хотел вернуться... Понимал и не знал, что делать теперь...

Оставалось только одно: ждать. Ждать неизвестно чего.

Когда на этой земле вновь наступит весна, я постараюсь все позабыть. Пусть прошлое оставит меня в покое, и больше не следует по пятам. Пусть память о прожитом перестанет наведываться в мой дом и приглашать в него мертвых. Я больше не хочу видеть их тени, они вечно оставляют следы. Да не на половицах, а сразу в душе. Я не желаю больше слышать об этой войне. Не хочу дружбы тех, кто делил со мной эти дни. Пускай они будут рядом, но не вспоминают Чечню. Я просто не могу жить с этим дальше. Пусть Бог поменяет мой путь. Пусть завтра начнется новая жизнь. Мерзавца или героя, отступника или пророка. Мне уже все равно, что ждёт впереди.

Теперь я хочу только одного: все позабыть. Но до конца жизни не смогу этого сделать.


Я позабыл чеченскую войну.

Не помню день ни первый, ни последний,

Не помню даже слабое мгновенье,

Прожитое в дурном ее плену.

Я позабыл, как ночью плачет дождь,

Стекая грязью к дну сырых окопов,

Как в них, насквозь промокшая пехота,

Пытается унять густую дрожь.

Как лопаются, складываясь в хлам,

Не выдержав огня многоэтажки.

Колонны беженцев униженных вчерашних,

Их слабый глас к давно минувшим дням.

Я позабыл. И нужно ль вспоминать

Тех черных лет кошмар переживаний,

Где столько бед за каждым из названий

Аулов, городов и даже дат.

Где память зла к былому и к судьбе

И ни одной ошибки не прощает,

Где до сих пор друзья не оживают,

Прижавшись к взрытой минами земле.

Приходят ли ночами сны тех лет

Или статья газетная тревожит,

Я через миг не помню и не должен

Вернуться в жизни прожитый сюжет.

Я все забыл и больше не хочу

Прижаться вновь к прикладу автомата.

Я долго так считал его за брата

И столько лет не верил в тишину.

Я позабыл Чечню и Дагестан,

Их горных зим простуды и бураны,

Глубокий снег, тяжелые туманы,

Седых вершин промерзший океан.

А город Грозный! Мрак его руин,

Кварталы стен, разорванные в клочья,

Смертельная безлюдность днем и ночью

Его войной истрепанных картин.

Я позабыл чеченскую войну.

Но отчего так долго и упрямо

Болят ее нелеченные раны

И лица тех, кто шел в одном строю?

Они приходят, павшие в бою,

И не спеша протягивают руки.

Зовут с собой, забыв в своей разлуке,

Что я живой. Я руку подаю.

Приходят вновь. Все вместе и одни.

А я так жду уже их в новый вечер.

Я их забыл бы с радостью, но нечем

Заполнить душу полную войны.

Из пустоты забытого никак

Не отыскать ни радости, ни счастья.

А может, просто жизнь была напрасной

И все сложилось в ней совсем не так.

Я все забыл, все даты, имена,

И не о чем уже не вспоминаю,

И больше по ночам не убиваю...


А там все не кончается война...

А там все не кончается война...


Это не книга. Это песня. Песня, под которой расписалась в своем авторстве Правда. Песня, когда звучит которая, встает на ноги зал.

И живые и мертвые.

...Мертвые, встаньте хоть на минуту. У вас же дети выросли.