# 4. Именем Спарты!

Артур Черный

НАЧАЛО ШТОРМОВ


В "ведьмин час" - три часа по полуночи 26 мая, дежурный по полку украинского спецназа поднял, спавшего в Старом терминале Редута; к Новому терминалу подъезжали автобусы и машины, откуда вываливались заряженные, как бомба, бойцы.

- Давай "Тревогу!" - сразу понял, что там за гости, полковник. - Усилить посты. Доложить в Киев... И, без приказа, никому не стрелять. Но: "Влипли. Забодают быки здоровые..." - почуял он, как падает в живот невесомое сердце.


Битва за Аэропорт началась.


Первым паркуется у Нового терминала "бусик" Старого - дюжина вдохновенных военных, плюс весь в гражданском капитан СБУ Валерий Головура, у кого все ключи от будущей мышеловки. Он отпирает служебный вход первого этажа, блокирует дверь на "Открыто", и из тьмы, как мука из мешка, сыплются в здание зеленые человечки; в тяжелой броне, в масках и касках, с пудовыми пулеметами, с двумя на горбу огнеметами, да с девятью кошачьими жизнями в послужном увлекательном списке.

Первые нырнули в рукав коридора, давай растекаться по зданию. Но - "бам" по стопам, - за спиною хлопнула дверь. Остальные копятся на улице, оставшись без дел. Стучат по железу. Из ушедших вернулся Головура: "Да, тьфу ты, на ровном месте...", - открывает он заново дверь.

Старый с шестью снайперами от Скифа - бывшими офицерами донецкой "Альфы", у всех модные с длинномерами винтовки, по широкой торцевой лестнице поднимаются сразу на крышу; полюбоваться пейзажем, да по нужности, "почистить" соседские крыши. Где тихо, словно все уже сдохли...

Подошли к краю кровли, курят, глядят, как на улице, притормозив у колонн, выгружается группа Севера.

- Мороз, - запомнил тот пост кировоградцев у Старого терминала. - Двести пятьдесят метров. В желтом "ЗИЛу" ПКМ - пулеметная точка. Свой пулемет под колонну, приготовь-ка "Шмеля". Дёрнутся - можешь расплавить.

- Понял, - поволок Мороз с помощником Серафимом свои железные снасти, ловить украинскую рыбу.

Оба здоровые, как Гераклы. Застолбили места, сгрузили наземь багаж, сидят, колдуют над пулеметом. Под колоннами праздная светлая атмосфера - хоть по фонарям бей. Но:

- Светлое будущее отменяется. Надо готовиться к темному, - верно понимает Мороз. - Но, таки, нужно к нему готовиться.

- Где отменяется?, - не понял его Серафим, у кого заготовлена ряса: на днях посвящение в духовный сан Русской Православной церкви в Днепропетровске.

- У укропа, - не сомневается первый.

У них уговор: день-два - закончат с Аэропортом, и Мороз с Игнатом - общим товарищем, дальше с отрядом в Славянск, а святой обратно на службу - спасать людские души от зла.

Серафим - святой в солдатской робе с оружием, сидит головою к колонне, нарядный, как ангел из Божьего войска. А в голове события последних дней, от которых дым коромыслом: неделю назад из храма Днепропетровска в Москву, оттуда с Морозом и Игнатом в казарму в Ростов-на-Дону, где сразу в "Искру", и маршем в Донецк на войну. Где толи уж фронт, а толи войнушка в избушке: чудеса в решете - дыр много, а вылезти некуда. Готовился к такому всю жизнь, а всё же застало врасплох.

- Совсем люди осатанели, друг друга едят... - сидит, как в храме, у белых колонн Нового терминала, полон дум, Серафим.

- Это - не у тебя в церкви. Молитвой не отобьёмся, - знает, как расходятся сказка с явью, Мороз.

Посмотрели друг на друга - всё поняли.


-------------------------------------------------


А, ну, стоп, оба! Глянь в кадр - очерк на память.

Тут, что ни имя, то реквием:


Мороз, он же Фидель. Александр Андреевич Морозов, 1983 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Кадровый военный разведчик второй Чеченской войны. В 2003 году в бою у Сержень-Юрта боевик выстрелил ему снизу в лицо, и раненый Фидель, пальцем заткнув дыру в шее, продолжал стучать с пулемета до потери сознания.

Потом госпиталь, и представление на награду в Москву: "Дайте ему орден Мужества, если есть еще ордена, и если есть еще мужество..."

А после бессмертие: в 2005-м про эту историю был фильм "Волкодав", а в 2015-м фильм "No comment". Да, вот последний не удалось посмотреть.

Фидель уезжал в Донецк навсегда. И пояснил по-солдатски своим: "Если я поеду на войну, она будет для меня последней. В первый раз я пулю проглотил... Но лучше умереть на ней, чем сдохнуть от чего-то другого".

Вот и весь сказ. Вослед "Ордену Мужества" от Москвы, с разницей в десять лет, пришла от Донецка медаль "За боевые заслуги" (посмертно). Родился в Калуге, а похоронен в Тамбове.

Тамбовские волки, хоть вы спойте Фиделю ледяной волчий романс, когда другие забыли...


Серафим - Леонов Николай Александрович, 1982 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Родился в русском Днепропетровске, что нынче украинский Днепр, взял себе позывной, в честь святого Русской православной церкви Серафима Саровского.

У Николая при жизни была песня "Братик мой" - посвящение Евгению Родионову, русскому солдату Первой чеченской, убитому чеченским зверьём за отказ сменить веру и снять православный крест.


Братик мой, ты всегда со мной.

Ты, прости меня, что не пал с тобой...


Но это уже ближе к Аэропорту. А до него карусель-судьба с полною шапкой звезд: автор-исполнитель и музыкант группы "Д.Н.Д", воспитанник трёх институтов, чтец и пономарь украинской Православной церкви, казак Запорожского войска, Чемпион мира по кикбоксингу, призер Кубка мира по карате, бессменный призёр и чемпион турниров по рукопашным боям, вновь музыкант с передышкой в 15 лет... и единственный сын родителей, как и назначено для таланта.

"Фанатик!", - кто-то в точку сказал про него. Он вечно не успевал. Всегда на ринге или в дороге, в институте и в храме, на крестном ходу, с одним правилом в жизни - гореть! И не мог дышать, когда близко не было лихорадки. Вечно не успевал.... Не женился, не оставил детей, не поставил свой дом, не вырастил сад. И, уже догорая, спел свой альбом "Метанойя" - покаяние перед Христом, кому одному прослужил свою жизнь.

И вот, шасть, шасть на порог Четырнадцатый год. И вот уселись в Киеве пивные рожи Майдана - толстобрюхиме щирые селюки с вчерашним в карманах навозом, да немецкое быдло Кличко. И пошла переодеваться в хаки веселая, беззаботная Украина, становясь серьёзной и злой: марш-марш левой, марш-марш правой... Марш-марш на фарш...


Но еще льётся музыка Серафима, еще звучит "Метанойя", и не лежит на лице предсмертная пыль...


Братик мой ты всегда со мной.

Ты, прости меня, что не принял бой.

Как могу теперь землю я топтать

Я мечтаю так, братик, умирать.

О такой, братик, смерти можно лишь мечтать...


...Но умирал Женя страшно.

Его с тремя товарищами взяли в плен на блокпосту в Ингушетии. Солдаты-пограничники остановили "Скорую помощь", а там "бригадный генерал Ичкерии" Руслан Хайхороев - бывший скотник и свинопас колхоза "Заря", сидит со своими курдюками с поносом - немытой шакальей бандой. Не смогли отбиться мальчишки от опытного зверья.

Потом сто дней в горах под Бамутом. Сто дней в неотапливаемом разрушенном доме, в мерзлых земляных ямах - зинданах, гадать ночами по Зодиаку, если вчера не разбиты глаза, если сегодня выпрямилась от палки спина. Сто дней чеченского плена: побоев, голода и угроз, уговоров предать веру и Родину, перейти в ислам, записаться в шакалью банду Ичкерии, стрелять по своим. Сто дней лютых пыток бородачей.

23 мая 1996 года, в девятнадцатый день рожденье Жени, на казнь вывели всех четверых: Игоря Яковлева, Андрея Трусова, Сашу Железнова. Потому что ни один воин не стал служить поносному курдюку. Презрение русского человека к шакалу - безгранично. За это-то бесился, свирепел от ущербности весь свинопасный кружок.

Все четверо из простых небогатых семей, в селе или в городе. Почему так упорно, так безнадежно сопротивлялись? Думали, что спасут, что найдут свои, что будет удача? Нет. Не думали, знали - никто не спасет.

А когда знали. Могли согласиться служить у бандитов? Могли предать веру и Родину? Могли.

Почему на всех пытках ответили: нет?!

Да, была в них породистая русская кровь. Кровь рядовых рабочих войны. И родились они под высокой звездою России.

Не будет русский воин служить козлиному пастырю.

На сотый день плена бандиты расстреливали уже не солдат, а шаткие чахлые тени, с разваленными костями, синюшние от терзаний. Последний раз с издевкой спрашивал скотовод Хайхороев, кто примет ислам. Улыбался, как били перед смертью людей. И трижды махал своим свиньям: стреляйте... Трижды катились мёртвые на дно размытой воронки. Никто не спросил о пощаде.

Последним на край ямы поставили Женю. Он носил крестик весь плен; в одиннадцать лет одел при крещении в храме, а больше так и не снял.

- Э, ты, с крэстом! - лично пошел свинопас дожимать обреченного. - Это - свое, снимай! - встал он перед лицом - беспощадный хозяин судьбы.

И вот качается у края могилы пленный солдат. Была зима, когда его полонили и бросили в яму. Теперь почти лето. А меж ними такая жизнь, что больней и собаке за век не приснится. Идет к нему бородатый немытый палач, а он молча глядит сквозь него на небо, на лес и, только жаль, что уже не увидеть ни мать, ни отца, у кого он единственный сын, как и поставлено для героя.

- Снимай крэст! Хуже будет, - нагревается шакалий пастух.

А, что может быть хуже перед тем светом? Лишь этот.

Но бросились в помощь скотнику его нечистые - сорвать с шеи Христа.

- Э! Стой, - поднимает он руку. - Сам снимет, - бьёт он ногою в живот.

Корёжится на земле, пытаясь подняться, солдат. Весь в рваных камуфляжных лохмотьях, с распухшим одеревеневшим лицом. Расставив ноги, стоит над ним Хайхороев, а рядом, "гыр-гыр", - крича птеродактилями, топчутся его шелудивые бесы.

Но вот встал, выпрямился, покосился на быдло солдат, качнулся в сторону и, бежать на неверных ногах. Да, куда теперь убежишь...

Заново битого, в крови и земле, приволокли Женю обратно: на край могильной воронки, и снова про крест:

- Э, снимай! Примешь ислам, живым будешь, - ходит вокруг бригадный генерал-свинопас. - А нет - голову резать будем.

Нет, нет и нет, - сколько не бей... Да уже и не отвечал, просто мотал головой: хрен тебе, кал ишачий...

Да, умирал Женя страшно. Вцепившись в руки и ноги, сидели на нём упыри, а на спине с ножом Хайхороев, заламывая вверх разбитую голову. Резал живого по горлу, под подбородком, повыше креста. Резал, пока бился в агонии, резал, когда уж обмяк, пока не оказалась в руках голова - страшная, как медуза Горгона, с открытыми веками, с кровавыми сосульками в волосах. Смеялись и улюлюкали козлопасы, пока бился под ними солдат, пока не поднял вверх голову Хайхороев. Да, передернуло от мёртвого взора тех, кто глянул в лицо. Тряхнуло до самого днища козлиной души.

Так и не посмела нечисть прикоснуться к кресту.

В воронке авиабомбы присыпали всех четверых. Троих, казненных через расстрел, и Женю с крестом на шее без головы. Голову закопали отдельно в мешке, чтоб по пещерным их суевериям, Бог не принял к себе.

И вот под Бамутом, под Лысой горой, в пойме реки Фортанги, в чёрном чеченском лесу лежат сыновья. Сваленные небрежной рукой, в яме от русской бомбы, лежат прикопанные останки, где давно нет души, где лишь кости друг с другом встречаются...


Всё это случилось в незапамятные теперь времена, в последние дни штурма Бамута в конце мая 1996 года. Женя с товарищами погиб 23 мая, в день своего 19-летия, а 24-го русские войска взяли Бамут и высоту 444,4 - "гору Лысую".

И всё время плена, выплакивая глаза, искала Женю по Чечне его мама Любовь Васильевна, приготовив для тварей выкуп за сына, живого и мёртвого, - четыре тысячи американских долларов.

- Если бы он тебя любил - он бы так не сделал. У него был выбор, - уже позже, когда отыскала убийц, издевался над ней Хайхороев.

- Ми их расстреливали, того и того, всех по очереди... - вслед за главарем взахлеб рассказывали эту историю лесные бомжи.

- У него был выбор, чтобы остаться в живых. Он мог бы веру сменить, но он не захотел с себя креста снимать. Бежать пытался, - еще позже на камеру ОБСЕ, лицемерно, как все эти твари, вёл свои бандитские хроники Хайхороев.

Оправдывался ушлепок. За себя и своих безродных бичей. Не потому, что хотел отбелится. А потому что успел глянуть в глаза мертвой отрезанной голове. Потому что понял одно - страшное: ни он, ни его сучьи псы, не устояли бы на этой расправе. А скулили и жрали б собачьи хвосты за возможность измены.

Чтобы так умереть, не в бою, одному, зная, что за тебя даже не отомстят, нужна Родина. А у шакала её нет.


...Нет ямы у земли, чтобы скрыть злодейство.

В ночь рождения Жени с неба упала звезда, оставляя за собой яркий светящийся след. Ее падение из окна роддома наблюдала мать, сразу почуяв тревогу. Но "Это - хороший знак! - Уверили ее врачи и медсестры. - Он сулит необычную судьбу для ребенка", - не обманули они. Всё это забылось тогда, а вспомнилось только сейчас, через девятнадцать медленных лет.

Своих сыновей откопали уже осенью две мамы: Любовь Васильевна Родионова и Нина Ивановна Железнова. Это было в пойме реки Фортанги, в одиннадцать часов ночи 23 октября 1996 года, - в день 20-летия свадьбы родителей Жени.

В темноте, при свете фар военного УАЗика, копали с солдатом-срочником, вытаскивая из воронки пересыпанные землей кости с остатками мяса в сгнившем х/б. И страшно было поверить мамам, что эта каша с землею - их дети. Когда подняли разваливающееся тело без головы, мама Жени всё еще сопротивлялась судьбе:

- Если на нем нет крестика, то это не он! - отступая на шаг, сломанным голосом, сказала она. Потому что не врет материнское сердце. И девять месяцев поиска, девять месяцев надежды, сейчас явятся последним отчаянным ужасом.

- Крестик!.. - крикнул солдат, разглядев его в свете фар.

- Есть Бог, - прошептала она и в обмороке упала на землю.


Да. Закончить бы жуткую эту историю, да Бог велел терпеть еще дальше. Всех четверых откопанных увезли на экспертизу в Ростов-на-Дону, а Женя еще полмесяца каждую ночь приходил во сне к маме, прося помощи. Пока она вновь не вернулась в крысье гнездо Хайхороева, просить отдать голову сына.

Бандиты не спорили, и больше не удивлялись. За новый выкуп показали место, где зарыта в мешке отрезанная ножом голова, страшная, с открытыми ледяными глазами, от взгляда которых каменеет людское сердце. Вскоре мать вернулась в Ростов-на-Дону, привезла с собой в деревянном ящике голову сына. В ту же ночь он, впервые со времени плена, пришел к ней во сне светлый и радостный - наконец успокоился на том свете.

- Как, вы, это смогли пережить? - спросил её на похоронах батюшка.

- Сын молился за меня Господу на небесах, чтоб дал мне здесь силы, - по-простому сказала она.

Женю похоронили близ деревни Сатино-Русское, около Подольска Московской области, возле церкви Вознесения Христова. На кресте надпись: "Здесь лежит русский солдат Евгений Родионов, защищавший Отечество и не отрекшийся от Христа, казненный под Бамутом 23 мая 1996 года".

Через четыре года, не выдержав сердцем, рядом улёгся в землю отец. Мама жива и сейчас.

Скотник Руслан Хайхороев, два его сына и брат, все гробанулись в кровавой каше Чеченской войны. Остались с его семьи лишь полудохлые старики. Вчистую подмела жизнь этот человеческий брак.

Сербская церковь причислила Родионова к лику святых. Русская до сих пор перекладывает бумаги: Бог, дескать, еще не прославил посмертными чудесами...


Знал ли это всё Серафим - Коля Леонов? Конечно, всё знал.

Хотел повторить его подвиг? Хотел, и искал это место для мученического креста.

Да, нет выхода с планеты Земля. Не отыскать самому, что предназначает лишь Бог.

А тут за окном еще вшивый Майдан, с его злыми бесами, да медленно наползающая, где все против всех, гражданская война. Какой в этом подвиг, какой уж тут крест...

"Молитесь за мир православные!

Довольно уничтожать украинский и русский народ! Каемся и прощаем друг друга! Требуем от властей прекращения войны!

Каждый день погибают люди, и мы все виновны в этом! Осатанели все и льем кровь друг друга, как можно так?" - 18 мая 2014-го была последняя его запись в сети.

Он хотел мира и погиб в своем первом бою 26 мая, на борту Камаза, расстрелянный множеством пуль. Бог милостив и не стал его испытывать смертью страшней. Как и не дал ему заглянуть за финал этой драмы; увидеть, как растаскивают вороны русские и украинские кости на остывающих камнях Аэропорта...


Неужели на этом всё?

Погиб Коля Леонов - человек невероятно чистой души, с горячей неоглядной верой в людей, - божий подвижник от Иисуса Христа.

Неужели не будет постскриптум? Неужели никто не отомстит за него, неужто не было продолжения?


Да, есть оно - продолжение. На Млечном шляхе так и не зарубцевались дыры от звезд, выпавших кометами из небосвода в 1996-м и в 2014-м: звезды Евгения Родионова и звезды Николая Леонова.

Если ты помнишь две эти истории, выйди вечером во двор - почувствуй, как из пробоин от звезд несутся в лицо сквозняки.


...Вся наша жизнь не по Христу, и нам молитвы не помогут.

Отдайте людям, а не Богу, свою любовь и доброту.

И это будет по Христу.


Но это уже из другой песни. И это и есть - постскриптум.


-------------------------------------


Внизу еще подъезжают и заходят в двери бойцы, а внутри у входа два заводилы - "альфовец" Скиф и премьер Бородай; стоят - судьбы кроят. Оба в полувоенных костюмах, оба в душевном ударе: Во, жизнь пошла! Города в руки падают.

- Ну, что в терминале? Без сбоев? - топчась на месте, курит для равновесия Бородай.

- Всё - наше, - уже заглянул в залы и вернулся с охраною Скиф. - Самое сложное сделано. Теперь додавить... - сказал и, пока сам не поверил, снова на улицу, раскручивать маховик.

"Есть Бог!" - бросает сигарету премьер.


Разошлись по зданию, заняли огромные, - можно водить слона, - этажи. На втором, в зале ожидания, медленно поднимают затылки пассажиры, пьющие сны. Прямо из которых на них плывет с эскалаторов злая военщина. Открыли глаза и сидят, как камни в штаны наложили; куда денешься, когда захвачен корабль.

- Спокойствие, граждане! - вежливо обходит людей Искандер. - Вы в безопасности. Мы - народное ополчение Донецкой республики. Будем вас охранять. Сидите, болтайте ногами, ожидайте свой рейс, а лишний раз по полу не бегайте...

Вроде оттаяли, заговорили, полезли в сумки перекусить... А на уме всё одно: "Вот бы выросли крылья - уволочь ноги отсюда".

То же и персонал - техники, кассиры, таможня; сидят по местам, получив вмиг бессонницу: "Почему всегда в мою смену?"


И вот по всему Новому терминалу, внутри и на улице, стоит на постах караул - русская группа "Искра" - звезда Четырнадцатого года. Стоит в самом зените славы, еще не падая наземь в чадящем дыму, еще не сыпля на город горящие головни...

Эх, "Искра"! Что же теперь не жить? Да, вот помирать надо.

Ночью 26 мая, за полчаса до рассвета, горит в донецком небе звезда. Гляди - глаза поломаешь от блеска. А, как покатится наземь, успей загадать желание:

- Аэропорт - наш! - крикни сильнее в небо.

Нет! Не верно. Не так нужно загадывать!

- "Искра"!!! Вались на укропов - сожги их живьем!

Да, горела над Донецком звезда. Невымышленная! Взошедшая из подлинного Хаоса на земле - Четырнадцатого года на Украине. Где фильмы были все бередящие, а люди были все настоящие: Богатыри - не мы.

Верь на слово - посмотри на богатырские кости в могилах...

Верь, воин, в свою звезду.


На крыше командиры групп: Север, Гранит и Старый на троих делят Аэропорт: этот сектор для меня, этот сектор для тебя... Выставили посты, снайперов, огнеметчиков, наблюдателей, взяли в прицел Метеовышку, Старый терминал, взлетную полосу и кладбище со всеми покойниками.

Подволокли наверх АГС-17 и настраивают его, как скрипку, Ярош и Мир.

- Вон она - башня, - дает им Север наводку на Метеовышку. - Глядеть туда в восемь глаз, чуть-что: лупить, пока не рассыплете...

- Ну, мир-дружба-жевачка - курс на разоружение, - оформляет Мир на гравии крыши гранатомет.

- Тут только расшатать хватит, - ставит у станка Ярыш три набитых "улитки". - А дальше сама сократится.

Навели во тьме на огни, поставили АГС на прямую наводку: ну, скоро начнется - перекрестись заранее...


-----------------------------------------------------


Стойте и вы, Ярош и Мир. Замрите - фото на памятник.


Доброволец Мир. Качай Илья Валерьевич 1977 г/р - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Родился в Москве, отец - шофер, мама - повар. Застал ее богатой советской, потом "лихой 90-х", да нищей студенческой. Но притуманилось да откланялось прошлое. Что и осталось для жизни: от детства - мастерство владения саблей, от армии - сила, от института - путевка в жизнь.

"Я - быдло с Тверской", - любил он шутить, представляясь другим. А дома места нет развернуться - всё в книгах: в шкафах, в рюкзаках и в карманах. Не... Быдло так не живет. Быдло сперва с кружкой по миру ходит, а потом с буханочкой под мышкой на каторгу шлёпает.

Долго искал себя самого: ходил на русские митинги, крестился лишь в 20 лет и, как не велика Россия, а, не древнее Рима - катался в дальние страны, в туманы да океаны: Индия, Европа, Америка... Первая женитьбы в Калифорнии на американке, и там же первый развод.

Снова в России. Вторая женитьба и снова, как прицепился, развод. С женою остался сын Тим - Тимофей; имя из Греции, из тех самых книг и греческих мифов. Развод - дело житейское, а сын - это от Бога. Так и Илья. Все время виделся с ним, забирал к себе, как мог, помогал.

Перед войной работал в нефтеносной компании, да упившись до тоски "черным золотом", подался в Фонд славянской письменности и культуры, поближе к корням.

Катилась все дальше жизнь, и вот, в третий раз, дело к свадьбе, что ждут Лена с Ильей.

...Шагнул на порог, не кланяясь, Четырнадцатый год.

- Почитай, папка, сказку, - подошел сын, маленький Тима.

- "Эй, вставайте! -- закричал он в последний раз. -- И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто еще остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться..." - не находил себе больше места Илья.

Укладывал сына спать, а на следующий день ехал к Лене:

"Нужны добровольцы, чтобы не гибли дети и женщины. Как раньше ехали в Приднестровье и едут нынче в Донецк... Мы там за всю Россию воюем! И сдаться не можем! А завтра уже придет вся Россия. Нам бы только день простоять, да ночь продержаться..."

Но не дали договорить. Стоял на пороге, переступая на месте, строгий военный - Четырнадцатый год:

- Вставайте! Вставайте!.. Нам бы лишь день простоять, да ночь продержаться... - тянул он в дорогу.

И уже стоял на пороге "Мира" - Ильи давний друг Саня с будущим позывным "Цыган":

- Я вышел на штаб добровольцев, там встретят. Едем, Илюх... Надо. Раз больше некому.

- Едем, - знал, что нельзя по-иному, Илья. - Ботинки мои возьми, протянул он подарок - тяжелые военные берцы.

Так и поехали - собирать ракушки на берегу безмолвия...

Так и не понял маленький Тима, кто увел папу.

- Как отпустила-то, Лена? - плакали после свои.

- А, как тут удержишь?., - понимала, что ей не верят, вдова.

Позывной "Мир" - как фундамент для счастья. Одного. На всех. Бесплатного. Пусть и взамен своей жизни.

Илья катался по свету, сделал себе наколку на правой груди - голубь мира с оливковой веточкой в клюве. Кто знал тогда, для чего пригодится. Пригодилось потом - опознать после смерти. Расстегнули в морге Ростова-на-Дону военную куртку, а там - синяя птица на синей груди... Опознан? Да - он.

Заодно рассмотрели: лежит на соседнем столе военный, на ногах те самые берцы Ильи - давний друг Саня с бывшим позывным "Цыган". Чья история еще впереди пишется в книге. Тоже опознан.

Посмертно награждены медалью "За боевые заслуги" Донецкой Народной Республики.

Илья... Свалили же мы Метеовышку... Полгода раскачивали. Знаешь?

Да, как тебе рассказать... Хоть письма в могилу пиши.


-------------------------------------------------


Позывной Ярыш. Гущин Ярослав Эдуардович 15.11.1991 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Родился в деревне Клинцево Ивановского района Ивановской области, где Иваново - город невест. А где деревня, там и природа, там и охота, и недалеко до поэзии. Двух провожатых выбрал с собой в дорогу-жизнь Ярослав.


Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.


Это в тоске указывал дальше путь Есенин Сергей.


Не делай зла - вернется бумерангом,

Не плюй в колодец - будешь воду пить,

Не оскорбляй того, кто ниже рангом,

А вдруг придётся что-нибудь просить.


Это являлся в задумчивую минуту Хайяма Омар.

Учился в кадетском корпусе, затем институт, армия - ВДВ, а через три года (какой это срок?) сразу Донецк.

Ступил на порог, как привык, не кланяясь, хмурый военный - Четырнадцатый год. Стоял, вчитываясь в характеристику: "Человек чести и долга, всегда борется за правду и справедливость... Человек широкой души и щедрого сердца, всегда готов прийти на помощь. Ярослав очень дорожит отношениями с матерью, близкими, родными, ценит крепкую дружбу с дедом... Любит мир, любит Родину".

- Кого не возьми - не люди, а пустые бутылки: звону много, а толку нема, - дочитал военный, уже много без пользы обивший дверей. - А этот - ничего, нам подходяще.

"Награда - Аэропорт!" - оставил он на бумаге свою резолюцию.

Эх, Ярыш... Не дождались невесты Иваново себе жениха. Хорошую девку, с косой, работящую, сосватал тебе Донецк.

Через полгода подоспела по резолюции и награда - медаль от Республики "За боевые заслуги" посмертно.

Слышь, деревня Клинцево, и вся округа?!. Вы, знаете хоть, кто от Русской земли приходил на эту страшную битву?

Ваш Ярыш. Ваш Ярослав.

Запомните. И детей его именем назовите.


---------------------------------------------------------


- Ну, тихо... - глядит Север по сторонам.

Точно. Ни одного любопытного носа. Сидят, как тени, помалкивают укропы. Не только не угостили стрельбой, а даже ругаться не стали. Тишь да гладь, да божья благодать у Старого терминала, паралич на Метеовышке, да пропали, как в Киев удрали, расчеты ЗУ - две зубастые мясорезки.

- Вон, КАМАЗы у штаба... - выискивает Север в жертву ягненка. Нашел сразу пять штук. - Продырявить колеса и радиаторы, всю технику в металлолом, - ориентирует он снайперов.

"Ну, сказано же: никаких провокаций, огонь не открывать, - выходит на связь из терминала Искра. - Чего не понятно? Сейчас проведем демонстрацию силы и заберем весь порт под контроль", - и так уже ясен финал.

"Проведем демонстрацию силы..." Эх, и на Искру уже перекочевало местное заклинание...

А, может и вправду, зря ночью на совещании устроили бунт? Хозяевам в доме виднее, чем донецкая война пахнет.

На лифте на крышу, с новеньким 82-м на горбу минометом, ползут, как жуки, еще двое - Бревно с Искандером. Первый - еврей, у которого каждая копейка в кармане железным гвоздем приколочена, ставит в угол трубу.

- Ну, вот и размялись, - чувствует, что стареет, Бревно.

Рядом ворочает железный "поднос", явившийся от татар Искандер - незваный к укропам гость.

- На чёрта игрушка? Похлёбку варить? - не понимает он "демонстрации силы", когда нет вышибных зарядов для мин.

- В каждой избушке свои игрушки, - давно сдал Бревно экзамен по философии. Преподаватель - Жизнь.

Наладили трубу на лафет, дыхнули - протерли прицел, сидят на ящиках с минами, сушат красные лбы. Теперь любого на сто кусков порвать можно. Жаль, с минометом без мин не вспотеешь.


----------------------------------------------


Пойдем и ты, Бревно. Есть повод для фотографии...


Ополченец Бревно. Нургатин Артем Владимирович 1970 г/р - 04.12.2015 г., не погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Его история - самая длинная дорога в Аэропорт, по которой он шел сорок четыре года, а, пройдя, ослаб навсегда. Споткнулся, согнулся, рассыпался...

Дед Артема после Великой Отечественной долго путешествовал по лесам Западенщины, где в составе войск НКВД расшатывал здоровье полудохлым оборотням Бандеры - не дострелянным гитлеровским шнырям.

- Деда, а зачем они хотели тебя убить? Ты же хороший, - промелькнула жизнь и вот сидит уже рядом внук.

- Креста на них нет, одни востры ножики болтаются... - рассказывал обрусевший дед старые сказки из прошлого.

Но вот и к Бревну явился в шинели Четырнадцатый год: "Кончились сказки! Недоделал работу твой дед. Вставай и иди!"

- Вот так я - православной еврей, поехал защищать русских Донбасса, - искренне объяснял после Бревно. - Идет война против России, и я не могу стоять в стороне.

Артем начал свою историю в Донецком Аэропорту, где выжил в расстрелянных КАМАЗах, затем слез со своего бесполезного миномета, и - интеллигент в очках, взяв в руки снайперскую винтовку, провоевал пол лета Четырнадцатого, а в конце июля оказался в украинском плену вместе с другом - сербским снайпером Деки. Взяли их в военной колонне украинские десантники 25-й бригады, забрали втихомолку винтовки, и, смолчав, что за птицы, передали батальону нацистов "Айдар", где в городе Счастье вместе с другими они просидели в спортзале весь август. Пока (не зная, что снайпера - живыми б не вышли, а так ни разу не стукнули) их не сменяли на украинских военных.

"Я просил счастья у Бога. Я хотел в жизни счастья. И я его получил - я был в Счастье", - верно понял Бревно подарок Судьбы.

После Счастья Бревно больше не вернулся к винтовке. Был начальником базы "Интербригады" в Ростове-на-Дону, готовил новых бойцов, занимался гуманитаркой, помогал ополчению. Но, - беда всех романтиков, - так и не вышел из первого боя в Аэропорту, так и не понял главного: нет прошлого! А есть только сегодня и завтра - есть будущее, есть счастье, за которые нужно сражаться!

Аэропорт сожрал Бревно изнутри. Пав в январе Пятнадцатого, он, вцепившись в Бревно, смог в тот же год утащить его за собой.

"Никогда не мог простить себе гибель наших ребят в Аэропорту. Все время винил себя, и не принимал никаких объяснений. Не мог их вернуть, не мог ничего изменить. У него все мысли были - Аэропорт: вспоминал, переживал, не искал оправдания..." - скажет позже его товарищ серб Деки. И то же самое повторит за ним Искандер.

Бревно повесился в Москве в декабре Пятнадцатого. Кто-то пустил слух: "Помогли", да мало ли лают собаки...

Здесь бы поставить точку, но нельзя взирать рассеянным оком на великое шествие теней.

Бревно... Да знал ли ты, сколько еще впереди таких Аэропортов?! И в каждом нужно драться, пока не упал. И в каждый нужно тащить винтовку и миномет. Потому что мало просто в них выжить, потому что нужно еще победить!

Ты, - кто выбрал петлю или пулю из своего автомата, - куда побежал?.. Назад! В строй! Вставай, бери винтовку, иди сражайся за счастье!

...Когда пишется книга, когда в ней фундамент - история, писатель должен идти туда - на место истории, и быть её частью. Иначе, дешевле капусты вся книга.

Когда пишется книга, нельзя общаться днём только с живыми, нужно ночами разговаривать с мертвыми.

- Ты ж не был на том штурме с "Искрой", не плавал в расстрелянных КАМАЗах в крови... Не имеешь права теперь говорить, - являлись к автору тени из прошлого, с уплывающими лицами мертвых.

- Имею право, - знал автор.

Не потому, что был в "Спарте". А потому что за десять лет до Аэропорта, еще на Чеченской, его собственный автомат выдал осечку.

Романтика и идеализм погубили не меньше, чем создали. Но всё это лирика, потому что... потому что... Потому что, нет прошлого!

Бери винтовку, Воин! - иди, сражайся за Счастье!


-----------------------------------------------


В 03.30 часов в кармане украинского командира задрожал телефон. "А... Сначала в окно залезли, потом здороваться стали", - понял он, кто звонит.

- Редут, предлагаю встретиться, поговорить. Дело серьезное есть, - выходит противник на связь.

- Ага, Скиф. Не доброй ночи, - знают они друг друга. - Известно про ваши дела. Ну, поговорим что ли... Давайте у нас. Вы же, как гости.

- Не ясно, кто гость, - отбил Ходаковский.

Назначили место меж двух терминалов, пошли посмотреть другу на друга: Скиф с Бородаем, Редут с другим офицером, по два от каждой страны автоматчика, да рой снайперов на крышах двух зданий.

Шагают на встречу: одни за ключами, а те без ключей. Дотопали. Стоят в полумраке с недобрыми серыми лицами: одни с ультиматумом, другие с больной головой.

Поздоровались заново, давай раскачивать лодку:

- Вам сколько время на выход? Освободить территорию, - первый заговорил Донецк, за кем сейчас сила. - Дадим коридор уйти, с оружием, по технике поговорим. Без обмана. Без провокаций. Мы слово держим.

- А, как мы уйдем? Мы - люди военные, приказа не получали, - начал свою игру Киев.

- Да, бросьте... - знает эти фальшивые ходы Скиф. - У вас людей столько-то, техники столько-то, посты ваши стоят там и там - могу показать... За нами Новый терминал, вы в Старом. Раскатать вас сил хватит. У нас миномет, мы контролируем взлетно-посадочную полосу... Да, ты и сам понимаешь.

- Да, ты, тоже, небось, понимаешь, что предлагаешь, - негромко попрекает Редут, перед кем плывет тень позорной капитуляции.

- Выхода у вас нет, - руки в карманах, смотрит премьер; ловкий как бес, и на пружинах ходит.

- И, что, правда, будете стрелять? - прощупывает Редут.

- Конечно, - как всегда, улыбается Бородай. - У нас бойцы еще с Чечни не кормлены. Железо сгрызут.

Глядят сквозь друг друга, молчат. Знают, что узко - не разойтись, но никто не хочет стрелять. Каждый ждет, что уступит другой.

И каждый, Скиф и Редут, знает, что все решено на самом верху, а они лишь доводят на поле игру. Киев должен капитулировать, а Донецк победить. Об этом последние пара дней шли переговоры между кураторами с обеих сторон, плюс выяснение сил на уровне Республика - Штаб украинской армии. Где каждый переговорщик в свое время с кем-то работал или служил.

Потому что и Донецк, и Киев родились на этой земле, вместе видели, как растут и дружат их дети, вместе строили жизнь... И что теперь, в друг друга стрелять? Из-за уродов с Майдана, из-за Куринной Жопы - Турчинова и тухлого чёрта Ляшка?..

Стоят и молчат. Всё понимают, но лишь доводят на поле игру.

- Ну, что? Когда пожалуете уйти? - заводит ту же пластинку Скиф.

- Мы воевать с вами не будем, - сразу обозначает Редут. - У меня пацаны-срочники, я за каждого из них отвечаю. Погибнет кто - себе не прощу. Но и уйти сами не можем. Доложу выше, поясню обстановку, потом будем решать, как нам... - спотыкается он.

- Уходить, - кивает ему Бородай.

- Да, - заканчивает полковник.

Кончается ночь и больше нечего выяснять. Пора разгонять осиное это гнездо - Старый терминал, да вытряхнуть избушку на курьих ножках - Метеовышку.

- Переговоры окончены, - протягивает твердую руку Донецк.

- Да, - подает одеревеневшую Киев.


Старый терминал. Отвязался от этих, кто лазит тут по ночам, сидит с телефоном в походном покое, стучит о стол пальцами Редут - зашатавшийся хозяин Аэропорта:

- Все здесь. Пришли с ультиматумом. Какие будут инструкции? - не его уровень такая интрига.

На связи Киев, дежурные штаба АТО:

- Тянуть резину. Как можно дольше. Будет подмога. Аэропорт не сдавать! - командуют, будто за горло держат: только попробуй чего-то отдай! Ну, и полегче от этого - свои-то не бросят.

Сбросили пар, уже веселее:

- Кто хоть приполз-то?

- Черти чеченские.

- И, шо, заробел?

- Та, не. У меня пацаны необстреляны.

- Держись, полковник. Без смерти не помрешь, - оставили трубку.

Подмога подмогой, о ней лишь штабы в Киеве знают, а пацаны тут. Необстреляны. И слышно: стучат коленки и зубы по углам Старого терминала.

А вот уже утро, и со дворов Стратонавтов прощально кричат петухи...


После рандеву с укропами в Новом терминале ждут командиры "Искры". Без перерыва дымит Бородай, да посматривает на часы Скиф: жизнь идет, а время ползёт - так и состариться можно.

Наконец на связи Редут:

- Мы принимаем условия...

И далее по порядку: нам - время собраться, снять все посты, собрать все листы, спалить все мосты. Уходим и никогда не вернемся. Готовьте нам коридор. Как умеет, блефует командир украинского спецназа.

- Дам время, как обещал, - услышал и успокоился Скиф.

- Ну и еще. У вас пассажиры. Два рейса на шесть тридцать утра. Организуйте вылет, чтоб без проблем. Потом можно отпустить персонал. Люди гражданские... Отпустите? - расчищает игровое поле Редут.

- Это - свободно.


...Тишь да крышь над Аэропортом. Светится, как луна, стеклянный от пола до потолка, терминал, а в нем, как в аквариуме, от стенки до стенки, плавают хищные рыбы-бойцы. Справа Старый терминал с толпою "укропов", слева Метеовышка, с которой рассматривают их до костей. А в середине желтый аквариум, полный "Искры".

Осталось лишь ждать: сожрут пираньи "укроп", или же с пираньи сварят уху.

...Уже посинело беззвездное небо и, строй за строем, тянутся по нему сырые фаланги туч. Шагая со Спартака, идет на свет Нового терминала утро 26-го мая Четырнадцатого года - задумчивый калика перехожий с огнемётом-солнцем за спиной, в железных кованных сапогах огибающий землю.

Эх, пехота - сто верт прошел, еще охота...


На "Двойке" - младшей базе "Востока" на улице 26-ти Бакинских комиссаров, в учебном классе "Альфы", спят на полу в кабинете десять бойцов. В два часа ночи командир группы Кобра поднимает людей.

- Подъем, мужики - сидит он у порога на стуле, еще без оружия. На рукаве нашивка: кобра с раскрытой пастью - знак спецназа или разведки с Чечни.

И спокойно, как на работу, встают остальные, надевая свои звериные шкуры - зеленые камуфляжи с разгрузками и погремушками: патронами да гранатами.

Вечером 25-го позвонил Кобре Скиф, поставил задачу: Аэропорт. Быть на внешнем прикрытии, в терминал не соваться, пресечь возможную помощь укропам. Ну, и огонь без приказа не открывать, потому что "достигнуты договоренности с неприятелем".

- Аэропорт, так аэропорт... - не особо вчера удивились бойцы.

Вот подцепили стрелковое - свои АКСы, довесили сверху "Мухами" и "кострами", попрыгали - не гремит, не звенит. Ну, всё - готовы, как елки на праздник.

- Как настроение? - смотрит на самого младшего командир.

- В четверг мясо ели, - не сомневается Вектор в успехе.

- Сейчас понедельник, - кивает Кобра. - Ну, значит, силы еще остались.

Стоят во дворе и течет по лицам ночной теплый воздух да синий дым сигарет. И снова куда-то ехать, и целый день на ногах, и так до победы.

Но еще никто не устал. Еще только начался по-настоящему страшный Четырнадцатый год, еще только пишется первая глава книги "Аэропорт", еще кажется, что всё это игры в "Зарницу"...

Загрузились в свои легковушки, прилетели на место и, спешившись у "Метро", идут в одну линию, обходя фонари.

Протопали пару минут - остановка "Аэропорт", место заслона - "Полет"; раньше кириллица и гостиница, а нынче "hotel Polyot". Здесь, за полкилометра до двух терминалов, перемахнули забор и, не полежав в номерах, сразу рассыпались в парке на заднем дворе. Свалились в траву, вышли со Скифом на связь.

"Порядок. "Искра" забрала Новый терминал. Наши внутри", - вещает Кобра последние новости.

Ну, и лады. Главное сделано, дело за мелочью - досидеть до пленных укропов.

...Сидят на земле, обнимают деревья.

- Какой хороший день для того, чтобы умереть, - зашептало по группе. То обустраивается со стареньким "калашом" Князь - сорокалетний "потомственный монархист", у кого в календарях прошлого две Чеченских войны, да еще пара других на планете.

- Ночь еще. Спи, нечисть... - отозвалось из другого угла, где в темноте копошится Утёс - сначала "миротворец" в Европе, потом пехотинец Французского легиона, промотавший в Африке "нулевых" немножко молодости и все до нуля зарплаты. Ходил в дальние страны чужой навоз раскапывать, пока не понял, что дома и солома едома. "Там же вообще нечисть с тремя жизнями!.. Прёт на тебя, как стадо буйволов на водопой, не остановить её не пулеметом, ни аллигаторами на переправе", - знал нынче Утёс, чем пахнут бананы.

"Вурдалаки все страшные... - лежит среди них, думает Вектор, еще не вжившийся в эту звериную стаю. - Хорошо, что "укропа" много - давно бы сожрали..."

В парке стоит зеленый размазанный свет - пялят глаза фонари и редкие окна гостиницы. Время - три часа ночи, и, в кисель, вся прислуга досматривает седьмые дежурные сны, и нет ей дела до шуршанья за дверью.

Так пришли в "Полет" первые ополченцы. Не шумели, не дрались, не ломились в открытые двери. Всё скромно: разбили пикник на обочине, закусили утренним сквозняком.

Во жизнь собачья!.. Вышел в поле - живи, как свинья.

- Вектор, ты што ль там в четверг мясо ел? - Из-под своего дерева разбирается Князь.

- Та я шаурму, - лежит с оружием молодой. - Вроде и мясо, а вроде трава...

- Ага. В четверг мы спали, да голые щи лаптем хлебали, - точно припоминает первый.

- Спали в четверг. Сейчас понедельник. Силы еще остались, - верно считает Кобра.

...И вот, пришагав со Спартака, остановилось в "Полёте" утро. Теплое пасмурное утро весны. Сидит на пороге гостиницы, с талантом раскладывает кисти и краски, да делово подключает к сети разрядившихся птиц.

- Какой хороший день, чтобы умереть, - опять поползло по траве.

- А, не спишь, нечисть? - вновь отрикошетил Утес.


Да, было это в гостинице Аэропорта, в незапамятные теперь времена, в Четырнадцатом лохматом году, за синими морями, за дальними горами, за черным погорелым лесом... Когда не летела еще в топку мебель, не драли простыни на портянки, не сыпались друг на друга кирпичные желтые стены, не звучала еще в Донецке будняя антиреклама: "Гостиница "Полёт в один конец".

Когда не превратился "Полёт" в крематорий, где именами и судьбами разжигали ненаедные топки печей.


Утром 26-го числа сидят по своим домам, в Новом и Старом терминале, русские и укропы, точат друг на друга ножи. И вроде как драки не будет, а все лезвия наголо. Потому что и дурак знает, что "Васька-то, покойничек, тоже без ножа ходил...."

Рассвело и больше не спрячешься - зашевелились "укропы". Первыми заерзали на животах лежащие на виду снайпера. Оставили половину крыши, отползли за поребрик, лежат, зыркают оттуда из прицелов винтовок: мы вас пристроим в лучший из миров... Висят над ними, косо смотрят со своей крыши снайпера ополчения: контрольный выстрел вас бы не испортил...


Ну, время пятый час утра, и дело взяться за самолеты. Будет, не будет, драка, а зрителей надо бы разогнать. И так уже, сидят в общем зале, пахнут капустой - скисли.

- Готовьте на вылет людей, - пришел Искра к рулевому полетов Павлу Туревскому.

- В плановом режиме, - кивает тот. - Один борт выпустим. Второй позже по расписанию. Но он уже не полетит, - видит рулевой, что повеял ветерок Славянска...

Туревский - 32 года в Донецком Аэропорту. От диспетчера до начальника, от волос до высокого лба. Столько не работают, столько и не живут.

- Добро, отец! - подивившись на горбом прожитый век, отходит всю жизнь под ружьем простоявший Искра.

По терминалу туда-сюда катаются по надобности на эскалаторах бойцы, сидят, не спят, пассажиры, да вроде, как по службе, торчит не у дел таможня и обслуживающий персонал. Где особо усердные пограничники по телефончику втихую названивают или шлют смс в Старый украинский терминал: "Заняли все этажи... Человек 50... Спецназ... Снайпера... Гранатометы... Общаются по своим позывным, без имен. Без отчества, как собаки..."

- Ну, какие тут яйца высиживаете? - подошли к пассажирам, улыбаются ополченцы.

- Поезд ждем, - понятно туристам, что зря покупали билет.

- Да ладно... Готовьтесь отплыть.

- Ну, слава Богу!

Объявлен по громкой рейс No 504 "Киев-Донецк". А, ну, собирайся отсюда, кому жизнь дорога!

Пока катится к выходу публика, спустились с крыши, закатились в кафе, оформили себе чай да кофе бойцы. Кто рублями, кто гривнами - по совести рассчитались без чаевых; на то и военные, чтоб их не платить. Купили, и шеи все набок: прямо на этаже на пару сотен квадратных метров выставка - алкогольный магазин "Дьюти Фри". С такими "шампунями", что за службу отродясь горло не полоскали... Ну, забуксуешь тут, залюбуешься!

- Я бы тут сел рисовать натюрморты, - знает за "искусство" гранатометчик Зяба: никудышный интеллигент и беспримерный писатель-романтик - инженер человеческих душ.

- Да. После победы зарулим. За своими "сто грамм". - Научила Шиву любить её, жизнь; две похоронки с Афгана получили на него лет тридцать назад мать да отец.

Ну, на работе ни-ни... Прикинули наскоро объемы "труда", да обратно на крышу - глядеть на укропов.


------------------------------------


Что ж вы, Шива и Зяба... Да, разве ж можно, откладывать выпивку на потом?


"Герой ненашего времени" ополченец Зяба - Зябкин Павел Владимирович 1967 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Родной город - Воронеж. Там же окончил юридический институт и пошел дальше шагать по профессии - следователем в сельской прокуратуре, где героически держался за бумаги два года, пока не сожрали. Повод нашелся: в своём отпуске по пьянке подрался с соседом, достал в подъезде газовый пистолет и - ба-бах по потолкам - даже штукатурка не посыпалась. И всё: прощай карьера, пенсия и власть. Выгнали со статьей в трудовой книжке: "недостойное поведение в быту". Прописали, как следует, на весь будущий путь.

Да, трудно честному человеку обитать среди крокодилов.

И вот - иди, поспотыкайся по свету... Из капиталистического кабинета светлой России в вековой омут русской тоски: в охранники, в инкассаторы, в грузчики... да всё ближе к блаженной Аркадии: к песням да пляскам, к водке-селёдке, к беспутным бабам, по пням да ухабам, пока не проняло на самом дне ямы: "Камо грядеши (Куда идешь)?"

"Куда?" - спросит он позже сам себя в книге. "В быдло" - Верно подметит же в ней.

Крепко задумался Зяба: значит, не то в книжках для дураков написано. Не человек красит место, а место человека. И хоть вверх лезут в той же позе, что и ползают, а попробуй теперь вскарабкайся - шею свернешь...

А, куда идти человеку, когда впереди стенка? Вверх не берут, осталось лишь вниз.

Это было самое начало Первой Чеченской - зима 1994-1995 года. Когда демократия с демагогией проводили свою первую большую репетицию крови.

А значит, раз вверх не взобраться, то только туда - в Чечню. В самое место силы. Где будет уверенность в завтрашнем дне.

Не все понимают под этой фантазией, что она не про день, а про дно.

Но Чечня многих похоронила у себя в гостях, многих уже дома после войны. Но и многим прибавила сил, вывела за руку из небытия, поставила на ноги.

Так и с Зябой. Ушел в Чечню, сначала в Первую, потом во Вторую, серой тенью, не наблюдателем, не инструктором, а пушечным мясом - рядовым бойцом добровольцем. А вышел - как яблок молодильных объелся.

У греков есть в мифологии место в Аиде: источник, из которого пьют поэты. Источник, который сулит славу и нужду.

Зяба вернулся с войны писателем. Две его повести: "Герой ненашего времени" и "Солдаты неудачи", его другие рассказы - оттуда, с глубокого дна человеческих душ. Из кузницы кадров - Чеченской войны.

Никто этого не написал о войне. Вся его проза в горьком военном соусе, который еще не каждый невоевавший и съест - обидится, разлает за книгу: разве бывают такие герои? Пьяницы, дурачье, нищеброды... Поставь в ряд, вот тебе и Франциско Гойя - серия "Мрачных картин".

Да, на обиженных волки верхом в лес срать ездили.

А ты открываешь книгу, читаешь про Зябу, а видишь себя. Себя и всех своих - русскую окопную пехоту. оттуда, с самого дна Чеченской войны:

"...Вот уважаемый читатель, так увидел автор записок первую чеченскую кампанию. Наверное, возникло ощущение брезгливости и неприязни к антигероям, выведенным в повествовании. Но пусть читающий вспомнит, что эти антигерои и оказались единственными защитниками от чеченского беспредела. Как бы ни были они плохи, но именно они защищали Вас, когда хорошие ребята сидели дома и делали "бабки" или просто наслаждались жизнью. Может герои рассказов и плохие, но это Ваши защитники. Других у Вас нет, потому что "хорошие ребята" будут сидеть дома и рассуждать в компании девочек за стаканом вина, какие они крутые и бесстрашные. Герои повествования не крутые и не бесстрашные, они просто солдаты проигранной войны - солдаты неудачи".

Но Зяба торопится: он часто сбивает музыку слов, идет не по нотам, идет по книге грязными пехотными сапогами, у него простой непритязательный слог... Куда там до высокой литературы? Успеть бы подать, что запомнил, успеть бы отдать, что узнал, - успеть состряпать из хаоса фолиант.

Торопился, что знал: уже заканчивается в часах песок.

"Солдаты неудачи". Автор - член союза Писателей России, старый, всегда 47 лет, солдат из Воронежа ефрейтор Русской армии Павел Зябкин.

Прочти и ты однажды, солдат, повесть о всей твоей жизни. Потому что единственный неудачник в ней - ты.

Похоронен Паша на Буденовском кладбище в Воронеже. Не женат, детей нет, остались медали да книги - единственный стоящий памятник.

...Да, книга не человек, ее за одну ночь не состряпаешь.


Ополченец Шива - Короленко Евгений Иванович 1967 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Шиве, как и Зябе, всегда 47 лет. Но старый, старый, как домовой из амбара. У Зябы две Чеченских, у Шивы Афганистан. Да и свой позывной - толи бог Шива в индуизме, толи географическая местность на Западном Памире - оттуда, с Афгана.

Разве теперь раскопать эту средневековую древность - Афганистан, откуда, еще в 80-х, из мотострелковой части прилетели на Шиву две похоронки. Кто знает про них, кроме матери и отца, что умерли еще до Донецка.

Да, всё верно, где две похоронки, бывать там и третьей.

Позади, Бог весть, какая жизнь: работа да безработица, шестилетняя дочь от первого брака, да последняя в жизни любовь - женщина Лиана.

Работал слесарем, давно был за что-то судим - как нынче без этого, носился по чужим офисам с оргтехникой, читал фантастику, играл дома в компьютере в "Сталкера", в танки, самолеты и прочую чепуху, какой не хватало в реальности. Пока и за ним не явился Четырнадцатый год: собирай, Шива, котомку да готовься на выход - станция Ростовская-праотцовская...

Как раз по новой расстался с работой, да и что за нее держаться, небось и вправду, - не волк, дураков любит.

"Мне очень тяжело здесь находиться без работы. Я как будто не живу, чувствую, что это тупик. Поэтому я уехал на Донбасс. Там меня ждут. Там есть будущее. Я расскажу тебе всё об этом, если мне удастся вернуться живым.

Вот и все.

Я ненадолго отлучусь, дорогая" - его последнее Лиане письмо у себя в блокноте. Не стал ничего говорит, и знал, что прочтет.

И уже из Ростова-на-Дону несколько строк: "Не волнуйся, я здесь, на границе с Ростовом. Мы занимаемся спортом, бегаем. Всё будет хорошо".

Да, знал, что не бывает ничего хорошо. Ведь не просто так случился в жизни Афганистан. Нет у солдата веры в хорошее. Если только забыть, что солдат.

Так, за здорово живешь, и попал Шива в страшную сказку Аэропорта.

За здорово живешь - за здорово и помрешь.


Посмертно, посмертно... оба награждены Игорем Стрелковым медалью "За боевые заслуги".


---------------------


Отправили с Богом один самолет, начали собирать персонал: от служащих Аэропорта до продавцов мелких лавок. Начальство донецкого "Укроаэроруха" запросило с места Киев, и получило подтверждение: всем покинуть корабль.

Идет эвакуация персонала: человек восемьдесят-девяносто из дежурных смен. Всех за борт. Начнут путаться под ногами - спотыкайся о них... Собирают вещи, закрывают столы, кабинеты и - прощай работа! Отсюда и в точку сбора - в Путиловскую рощу, оттуда автобусом уже по домам.

Потопали все, даже самые любопытные Кто бы и за миллион не отказался от радости увидеть, как взлетает на воздух Аэропорт.


Время 06.00 утра и на Метеовышке какая-то возня: что-то шумит, что-то стучит, какое-то копошение у дверей.

- Готовятся к эвакуации? - сидят на крыше Нового терминала, не разберутся, донецкие.

Так... Побежали к кладбищу пулеметные расчеты врага. Загудели на "взлетке", покатились по бетонке ЗИЛы, метров триста не донеслись до Нового терминала, развернули на ополченцев две "зушки". Сидят, зыркают оттуда киевские бойцы: сейчас мы расшатаем вам здоровье... Закурили здесь же у орудий, прикинули: "Что-то своё здоровье не бережем..." Завелись, отъехали еще на триста метров по "взлетке".

- "Искра-2", противник на шестьсот метров, - лежат на позициях снайпера ополчения.

- Принял, - глядит Старый, как уменьшается цель.

- Еще триста метров. Встали на "девятьсот" - считают за врагами шаги.

Отскочили почти на километр, успокоились, закурили снова укропы. Сели, достали из кулака средние пальцы, подняли - передают привет ополчению.

- Так... - зашевелился на щебне Антоха со своей СВД. - За "взлеткою" снайпера: тепловизоры, иностранная форма, не наши винтовки - крупный калибр.

О.. Уже интереснее...


Стоп, кадр! Крутим в обратную сторону кинопленку:

Несколько раз за апрель и май ополченцы пытались взять Аэропорт на испуг: являлись с оружием, с силами один против пяти. Но встретив, направленные в лицо украинские штыки, поворчав, поворачивали обратно.

Эти вылазки были верно поняты в Киеве, как близкая для всей базы в Донецке смерть. Растерялись, заблеяли из-под грязных овечьих шкур украинские временщики-денщики, верно понимая, что ни сегодня-завтра донецкие сожрут их спецназы, как волк. Но, глядя на гнутые спины туземцев, рядом с ними спокойно дымил Дядя Сэм, зная, чем зацементировать этот распад.

"Ноу проблем", - гася гаванскую сигару, улыбался старик. - "Ноу проблем", - брезговал он объяснять перед стадом.

24 мая в воздушную гавань прикатили на автобусах из Днепропетровска нужные "дикие гуси". Это их вырезали на записи видеокамер, с места высадки у Старого терминала и на метеовышке - будущей Башне Саурона. Их не увидели Старый и Искандер, сидевшие у экранов Нового терминала, ночью 25-го мая, за несколько часов до начала премьеры "Аэропорт".

И вот утром 26 мая, когда уже тянул резину Редут, по взлетной полосе Харьковского военного аэродрома, бежала наемная сволочь из десяти разных стран - отправлялись в полет "дикие гуси" войны. Со своими тряпками-тапками, пистолетами да амулетами, мельтешили на погрузке снайпера; глянут - лес вянет, укладывали аппаратуру наводчики; шепнут - рельс в штопор свернут, да пересчитывали скальпы разведчики; сколько аборигенов сожрали, а русской свиньи не пробовали.

У бортов иностранная речь:

- Надо присмотреть за этими обезьянами, чтобы не разбежались.

- Они хоть все украинцы, а дерьмом несет, как от русских.

- Да. Они дома еще ходят на четвереньках, и только перед нами прикидываются людьми, - летели в Донецк офицеры иностранных армий со своим дирижером - американским поверенным.

Куда господа, туда и плебеи. Будто тоже спецназ, кучкуется сбоку вырусь с Майдана - пехота из "Правого сектора": высшая раса с грязными шеями, давно из деревни, а до сих пор свиньи снятся. Встали отдельно от новых хозяев, заводят другу друга:

- Умоем донецкое сучье мясо...

- Будут им горшки с трупешниками...

И сами ясноглазые, светловолосые, русские. Лишь пара чертей с Западенщины ("То ж "черные" - "бендера" поганая", - как знают их на Донбассе). И в смех своей шайкой:

- Как говорится, победителей не садят!

Хозяева за победой, прислуга пограбить, снасильничать, замучить людей: отомстить Донецку за прежде битые пятаки...

Нырк в самолет. Курс на Донецк - и не на таких ежей голой задницей вперед хаживали!


Ладно. Вернулись обратно в сегодняшний день - 26.05.2014 г.:

В Аэропорту началось "азовское сидение": сидят - глядят друг на друга, кто кого первый сожрёт. А часики тикают, неясно в чью сторону.

Засуетились младшие командиры.

- Чё сидим, кого ждем?..

- Переговоров. Будем обеспечивать "коридор выхода" для врага. - Невозмутим и в ус не дует Искра.

Да, что-то не весело... Укропы-то вон, - шпана гордая, - катаются на грузовиках по всей площади с пистолетами. А ты тут на крыше, как бес опереточный, пугать малышню. Скиф с Бородаем укатили в Донецк, связь - одна рация у Искры, все остальные на телефонах, торчишь на виду, как рыба в ловушке, в стеклянном здании, кто прикрывает тылы, непонятно... "Жрать не дают, воды нет. Забот полон рот, а перекусить нечего... " - далеко от головокружительных планов, тоже сидят со своей думкой бойцы.

Хорошо, крыша большая, вся "Искра" влезла принимать сверху победный парад. Маразм, не маразм, а люди военные, привыкли помалкивать.

Вытянув ноги, сидят на щебенке Рыжик и Гром, художник и бизнесмен. Потяжелели под касками шеи, и, кажется: всё...

- Спишь, что ли? - не поднимает голову Гром.

- За муравьями слежу, чтоб не дрались. - Не шевелится Рыжик. - Иди подмени. Да гляди в оба!

Сидят - не ворошатся, экономят себя перед дракой.

- Так, будет шухер сегодня? - нахватался казармы художник.

- Знаешь, какой будет самый большой шухер на свете? - приподнимает касочку Гром.

Но Рыжик молчит. Подумал и честно сознался:

- Когда дураки поумнеют.

- Не, - не верит в фантастику Гром. - Когда мёртвые оживут и потребуют назад своё добро, - опускает он каску.

Помолчали по новой.

- Я картину про это напишу или стих, - улыбается Рыжик.

И так по всей крыше. Скука, хоть плюйся...


----------------------------------------------


Подходите, Рыжик и Гром. Будут и вам грамоты на посмертную славу.


Ополченец Рыжик - Бандура Сергей Викторович 21.02.1978 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Родился в Москве, не верящей слезам. Где, как у всех, одна Родина - Советский Союз, одна биография: школа, армия, училище, институт, свадьба, развод... В детстве гимнаст, в юности художник, писатель и поэт без призвания, в молодости психолог с дипломом, в жизни специалист программного обеспечения крупных предприятий. Не голова - золото. В веснушках, с рыжими волосами. Потому и Рыжик - имя из детства.

Из того советского прошлого, где:


Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я...


А нынче, ищи-свищи, нет и следа ни от того прошлого, ни от Рыжика: ни биографии, ни жены, ни детей, ни законченных дел... Осталась единственная строчка из песни: "Пусть всегда будет мама".

Слово маме Рыжика (Фамилия Имя Отчество???): "Мы встретились с ним последний раз 8 мая в кафешке на проспекте Мира. Был солнечный теплый день. Сережа мне рассказал о том, что он собирается через неделю в Донецк. Я понимала, что отговорить мне его не удастся. Только спросила, не боится ли он смерти. Он сказал, что боится только быть раненым, все остальное ему не страшно.

После этого я звонила ему и отправляла смс-ки. На звонки он не отвечал, но позже перезванивал. Последний раз позвонил 23 мая. После этого вестей уже не было.

Сережа писал стихи, повести, картины, играл на гитаре, занимался спортом, учил испанский, много путешествовал. За свою недолгую жизнь он много успел, добивался своих целей и выполнял свои обещания. Только одно обещание нарушил - заботиться обо мне в старости..."

Да. Родители - твои единственные фанаты.

На могильном памятнике Рыжика его собственный реквием:


Не считай себя умным

Не считай себя глупым

Не считай себя добрым

Не считай себя строгим

Не считай себя

Будь многим.


Со старших классов писал стихи; приходила беспокойная гостья - Любовь. Писал на обрывках бумаги и выбрасывал навсегда. У поэта впереди вечность - может себе позволить.


Пусть наша страсть не отразится в зеркалах -

Ее не стало, мы друг другу не простили.

Мы - враг врага, я вижу смерть в глазах,

Когда не плачу у зеркал от их насилия.


Почувствовав сейчас, скажу "всегда" -

Категоричный мир не терпит разных взглядов.

Но он не пуст, ведь это не беда,

Что помню я как было быть с тобою рядом:


Ходить вальсируя по острию стекла

На зависть/жалость всех знакомых-незнакомых,

Сплетая руки в два подобия крыла

Как раз таких, что не боятся переломов,


Смотреть вперед и вверх, затенив взгляд,

Болтать ногами, предаваясь пустословью...

Так было с нами много много дней назад.

Мы перестали изнурять себя любовью.


Едва ли слезы отольются молоком.

Соленый хлеб сменит божественную пищу.

Я помню сказку приблизительно о том,

Как стал король в одно мгновенье нищим:


Прошел какой-то срок и он привык

Смотреть и делать, как его просили.

Он прожил жизнь, он правильный старик.

Бессильны руки, расплетенные из крыльев.


Да, в великую душу нетрудно стрелять: промахнуться нельзя.


Ополченец Гром - Камсюк Михаил Владимирович 29.11.1969 г/р - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.

Самый младший из четверых детей в многодетной семье в селе Чесма Челябинской области. Отец механизатор, мать библиотекарь - как есть, советский пролетариат.

Мелькнуло сельское детство, за ним и армия. Попал в ВДВ, где на всякий случай - жизнь длинная, пригодится, - научили летать. Собирался в Афганистан, да уже затрещал по швам Советский Союз и, партии-то виднее, отправили тушить костры в жаркие страны: Грузию, Молдавию, Азербайджан. Хоть не курорт, а для мужской закалки - вещи железные.

А раз за четверть века после в жизни все состоялось: семья, дом, работа и бизнес - значит, и закалка прошла на уровне. Вот уже стали называть на работе Владимирыч, а где уже в шутку и Пенсия. Еще столько же и, садись, перечитывать на завалинке сказки, где на Калиновом мосту кто-то - не ты, рубил сплеча Змею Горынычу палящие головы. Садись, заливать коньяками прошлое - походную десантную молодость.

А вот, после двадцати пяти лет тишины, ударила в самое сердце Одесса - одна точка "невозврата" для всех добровольцев Четырнадцатого года.

Поднялся и Гром. Засобирался в дорогу: туда, на Калинов мост, где уже над речкой Смородиной плывут чёрные джинны дыма - вечно горит и горит в сердце Дом Профсоюзов Одессы. И нельзя было не явиться на этот пожар.

Откуда такой позывной? Поди ж теперь, угадай. Наверно оттуда, из ВДВ. Как гром - падает на землю небесная пехота.

Прощай, Гром, Миша, Владимирыч, Пенсия... Хороша оказалась твоя закалка - пожелезней железа будет.

Попал ты, как и целился, на Калинов мост - расстреляли твой КАМАЗ у Путиловского моста столицы Донбасса.

Но, ты, знай даже мёртвый: порубили же мы на Путиловском мосту все змеиные головы. И мост под ними обрушили. Нет им больше хода в Донецк.


-------------------------------------------------


- Может, выставить две группы вокруг терминала? Пока укропы не обложили, - Ходит вокруг Искры Старый.

- Не лезь! Будут переговоры. Сидеть всем на крыше! - побольше знает старший карась-идеалист.

- Начнут нас деревянной ложкой на хлеб намазывать, хоть людей сможем вытащить, - жужжит дальше Старый, что самый тут умный.

- Ложка сломается, - в упор смотрит Искра. - Когда-то давно мне тоже хотелось спасти всех раненных в жопу на этой планете, но Бог оказался на высоте и меня не услышал, - вежливо объяснился и, скрип да скрип ботинками, побрёл от проблемного командир.

Ладно, не ворчи, пехота... У каждого утра бывает вечер.


Скоро сказка складывается "Аэропорт", да не скоро в ней дело делается.

Получив поклон от укропов, вернулись обратно на базу "Востока" Скиф с Бородаем готовить победный парад. Работы еще выше крыши, но главное сделано: вцепились в загривок спецназу, обездвижив добычу. Да и Редут на всё подписался - такой славный, хоть за пивом его посылай.

Не зря перетянули у Беса одеяло.

Первым делом связались с донецкими телеканалами, позвали в гости в Аэропорт: во мы какие - приходи, кума, на нас любоваться. Там тоже привыкли к колоннам пленных из взятых вчера частей. Не удивились:

- Уже разобрались с украинской армией? И, где все солдаты?

- Разбегаются в стороны, хоть за шиворот их хватай...

Готово. Приедут с камерами к 10.00 часам на "Мотель" делать пометку в истории.

"Зачем?!." - Много раз после будут задавать Скифу и Бородаю этот вопрос.

"Хотелось чуть-чуть всемирной славы..." - Станут валить они один на другого, да на кого-нибудь третьего.

"Зачем?!." - Захотят поискать после правды, и спросят уже журналистов, те может хоть знают.

"За хлебом". - По-простому ответят они.

...Ладно, главное готово: нашли свидетелей вражескому позору - катись теперь по всей Украине о кировоградцах дурная слава!

Но все ж надорвутся полсотни бойцов "Искры": "укропа" наросло много - зараз никакой литовкой не скосишь. Это тоже сообразили - не зря у начальства в "Востоке" сто голов в шею вкручено.


В 10.00 часов по тревоге поднимают отряды "Востока": и местное ополчение, с ними крымскую группу Орла и чеченцев Чужого, что ни сном ни духом про Аэропорт... Построение на плацу, на том же месте, где стояла "Искра", где еще не остыли, еще дымятся, звездные её следы. И, будто не уходил, так же, как ночью, два метра от земли - стоит Генерал, задумчивей, чем статуя из музея.

В строю с полсотни штыков, да все на подбор - не то дионисы, не то аполлоны. Стоят, звяк-звяк оружием, из-под каблуков искры сыплются, а по жилам семь бесов ходит. Пусти за ворота - с костями сожрут.

"Этих и нужно!" - Глядит, испытавший таких Генерал.

- Товарищи, бойцы! - запускает он продолжение сериала "Искра". - Нашим отрядом, вашими товарищами, взят без боя Донецкий Аэропорт. Захвачено здание Нового терминала, без потерь, без сопротивления противника - украинских частей спецназа. - Берет он передышку, глянуть на результат.

Да, всё нормально: насторожились, все уши к нему. С этих толк будет.

- Прямо сейчас группа Искры держит здание терминала, и ведет контроль над взлетно-посадочной полосой. После переговоров с противником, последний готов покинуть территорию Аэропорта, по предоставленному ему коридору. Не ввязываясь в конфликт. Ваша задача: усилить группу Искры, окончательно деморализовать заблокированные украинские части, обеспечить создание коридора, по которым будут уходить из Донецка укропы. Противник морально надломлен, нужно его додавить. Также, считаю нужным отметить, о возможных провокациях с его стороны. А потому без приказа никому не стрелять, действовать по обстановке. Командирам групп подойти на уточнение задачи. Остальному личному составу, осуществить загрузку в КАМАЗы. Выдвигаемся прямо сейчас, - на военном лаконическом языке довел Генерал. - При сопротивлении, набить укропам морду и сдать в архив - уже улыбается он.

"Ага. Это ясно", - волчьими мордами смотрят бойцы.

Подкатились поближе, косясь на своих (как там погрузка?), командиры Чечни и Крыма.

- Смотри, мужики. - Уже по-свойски, руки в карманах, объясняет им Генерал. - Объект наш, и надо в нем поработать. Хохлы окружены, осталось морально их додавить. Задача одна: убедить сдать их Аэропорт. Сейчас все двигаем туда, я еду с вами - буду руководить всем процессом.

- Орёл, твои на внешнем прикрытии, - глядит он на старшего крымской группы. - Место я покажу.

"Ага... Вон куды Север с Искрой угнали у меня медиков. Ну, жулики...", - стало ясно Орлу.

- Понятно, - ни черта ему не понятно, как в мутной воде.

- Бери рацию, - подает её Генерал. - Будешь на связи. Еще две у меня и Искры, мы на приеме. Четвертая рация у Скифа.

- Не понял, - приходит в себя Орёл. - Куда едем-то? Карта, задачи?

- Да, щас... - "Еще один выскочка..." - заскрипел Генерал. И дальше к чеченцу:

- Чужой, твои заходят в терминал, усиливают Искру. - делит он группы.

"Так... Задача: выпрямлять горбатого. Заранее надо предупреждать", - не понимает тот тоже такие сюрпризы.

- Мне ясно, - тоже не подает вида чеченец.

Орёл-то упёрся: давай карту местности и никаких гвоздей! Стоит и всю погоду тут портит.

Ладно... 21-й век - Интернет. Шлепнули в штабе по клавишам - несут три черно-белых листа с распечатанной картой с вражеской "Гуглмапс". На бумаге квадратики терминалов да галочка - "точка приземления".

- Вот здесь, - тыкает в галочку Генерал.

- Что здесь? - прикидывается умным Орёл.

- Парад Победы принимать будешь, - подкипает уже командир.

- Парад, так парад, - сует карту в разгрузку Орёл. Развернулся к машинам, проверить своих.

Стоят с Чужим на погрузке, считая на память людей.

- Что мой афганец? Прижился? - минусует одного от крымских Орел.

- Нормально. Абдула... - подбирает слово Чужой, - на Луне прорастет; много в нем жизни. Второй день у меня и всем уже друг.

Афганский ополченец Абдулла - Рафи Абдул Джафар с пуштунского княжеского рода Илозай - последний его представитель и до сих пор не женат.

Абдула прибился к Орлу на базе в Ростове: иностранец, без документов, без денег, жилья и работы. Где своего - шиш в кармане. Так бывает с людьми: схватит судьба за горло и тащит в самый темный угол жизни - в Ростов-на-Дону. Пришел в чём скитался, в шортах и сланцах, в белой затасканной майке, небритый, по возрасту где-то за тридцать, и сразу попросился в отряд.

- Салам алейкум... - безнадежно готовился слушать один.

- Ваалейкум ас салам, командан цо! - вцепился в него Абдула, завелся - не остановишь: возьми, и всё, на войну!

- Да, ты, хоть где воевал? - пытался отбиться Орел.

- Командан цо, не воевал! Но я - афганец. Мы всю жизнь воюем. Мы рождаемся на войне. И я научусь воевать. Только возьми! - строчил как из пулемета, махая руками, пуштун.

- Да, стоп-машина! - никак не мог унять его командан.

Не служи в тех краях и Орел, в десантно-штурмовой группе Московского погранотряда (Таджикистан), так и остался бы Абдула в Ростове на двух ногах; жить да тужить, что не взяли в отряд. А так: "Ладно. Лишним не будешь", - получил, что хотел.

Уже после, в Донецке на базе "Востока", отбился он от своих.

- Чего там с чеченцами вьешься? - приметил Орел, как пропадает у них Абдула.

- Они, - свои, мусульмане. Отпустишь? - не прижился с Крымом афганец.

- Аллах с тобою. Иди, - распрощался с бойцом командир.

Так рассказал про встречу в 2014-м с афганцем Орёл.

А так, забегая на три года вперед, уже в 2017-м в батальоне "Восток" пояснили за Абдулу: "Рафи Абдул Джабар. 1978 г.р. Афганистан провинция Нангархар, г. Джалалабад. Отец исполнял обязанности губернатора провинции Бадахшан. В 1980 г. был убит боевиками в результате терракта. В 1985 г. Рафи был привезен в СССР по межправительственному соглашению между СССР и Афганистаном для учебы и последующего возврата на родину в качестве кадрового резерва. В 1992 году после развала СССР остался в России так как Афганистан был захвачен радикальными экстремистами. С 2008 по 2014 зам. руководителя молодежной организации РРОО МАЕК, соавтор проекта по предотвращению межнациональной розни и нацизма в молодежной среде. С 2010 по 2014 гг. также зам президента РОО Донского афганского объединения. С 2014 г. вступил добровольцем в народное ополчение ДНР. 8 сентября 2017 получил ранение. Сейчас на реабилитации. Звание - сержант командир отделения".


...Так и решилось всё по сценарию. В КАМАЗы загружаются группы "Востока", чеченцев и крымцев, на съемки задуманного рекламного ролика "Буря в Аэропорту". Костюмы у всех немудрящие, подходящие: походная "тройка" без галстука, казенный железный ствол, да на поясе нож - испытывать шкуры врагов или на прочность консервы. Кому как свезет.

Так и поехали. Донецкие и крымские "С Богом!", да с Абдулой и "С Аллахом!" чеченские.


Дорога в воздушную гавань Донецка...

Это теперь от нее осталось название, а от Аэропорта заросшие диким лесом развалины. Где ночью, босиком по камням, бродяжит красная волчья луна, да днем перелетают под солнцем неостуженные дымы облаков - желтых, как зубы философа.

Но нынче, в день расплаты, под скрипичную музыку леса, по настроенным струнам дорог, катятся на Аэропорт два КАМАЗа да несколько легковушек военных. Катится союзное русско-чеченское войско с каменными топорами против украинской мощи.

Вымахнули на улицу Взлетную, и вот уже за спиной последние её светофоры, гипермаркет "Метро", гостиница "Полёт", и вся прошлая жизнь, где сам чёрт не брал любого из экипажа.


Ну, стоп, машина! Приехали, православные.

Выгружаются у парковки Старого терминала, откуда из окон - сейчас глаза лопнут - в упор смотрят на них укропы, подводя поближе стволы. "Что за сундук с клопами?" - вжикают они носами, глядя, как сыплют из кузова на обочину ополченцы.

- Орел - твоя территория! - командует Генерал, идущий от второго КАМАЗа. - Немного здесь в скверике поживешь. Пусть видит противник, что он окружен. Чтоб он у тебя сидел в рукавице, как мышь... Я туда дальше, с Чужим, до Искры, - водит он пальцем по двум терминалам, откуда зыркают оба войска на этот пикник.

- Так я тут, как в тире... - только успевает крутить головою Орел.

- Стой, где поставили. Тут - самое место, - по-хозяйски залаял его Генерал. - КАМАЗ тебе вон дарю. - Уже на месте, а тут всё тихо, расслабился диктатор.

А сам считает хозяйство: "Первый КАМАЗ у "Искры", второй - мой, третий - Орла. Ну, вроде, по счёту".

Вернулся в кабину, хлопнул дверью, и покатил к парковке Нового терминала свой второй, "чеченский", КАМАЗ.


С Орлом двенадцать бойцов. Собрались прямо на сковородке: в реденьком скверике, в самом центре Аэропорта, под окнами вражьей крепости. Ждать капитуляции. Сами, с двумя магазинами патронов на брата, - отсыпали в "Востоке" конвоировать пленных. Огляделись: вокруг тополя да ёлки, недалеко две беседки, чистенькие да стриженные газоны, пиликают себе какие-то птички... Небось не в раю, а прилично.

- Тут в праздник шашлык жарить можно, - оценил трудовой подвиг дизайнеров Фара - харьковский ополченец.

- Ага. Смотря из кого... - что-то не весело здесь Корвету, его земляку.

Встали под кронами, достают сигареты бойцы, а Орёл уже пальцем:

- Не, не... Сначала табак, а после в кабак. Не курим, орлята.

Позвал водителя:

- Алушта?

Ткнул на КАМАЗ.

- Андрей, - уже по имени, - отмотай метров триста назад.

- Лады, командир, - покатил тот на угол "Метро" свой грузовик.

И вот Орёл с остальными решают разногласия по земельному вопросу: кто тут кого закопает?.. И все по сторонам пялятся: куда б провалиться? Генерал сейчас усядется в Новом терминале, ему там в высоте во власти ветер не дует, а здесь выйдут из Старого терминала укропы, лес по весне сажать, да прикопают в ямке с саженцем.

- Шли на умное, а попали на глупое, - начал Орел догадываться о всей операции.

- Скоро посмотрим. У Скифа, вон - голова круглая! - тоже неясен Дракону сюжет.

Ладно... Рассыпались под елками с иголками, да замерли, как чёрт в балете, не зная, куда вернее поставить себя.

Приподнялся на крыше вражеский наблюдатель, оголил оптику, давай прищуриваться на сквер.

"У... Сопля на цыпочках", - поеживаясь, переступают за стволами бойцы.

"Ага... Театр, кажется, заминирован..." - крутятся шарики в голове у Орла.

- Внимание, группа! - дает он команду. - По одному, оружие вниз, без суеты, переходим парковку, встаем в следующем сквере. Шерхан, пошел! Хищник - готовсь.

- Есть... - потянулись к гостинице "Полёт" друг за другом орлы.

"Побежали клещи колорадские в лес прятаться", - передают по связи укропы.


На парковку Нового терминала закатывается второй "чеченский" КАМАЗ. Ну, приехали правоверные!.. Высаживается со своим бородатым отрядом Чужой. Посыпались из кузова нохчи, "гыр-гыр-гыр" на своём, а головы по сторонам: что тут за драка, да будут ли нынче трофеи?

В одной колонне с КАМАЗами, пара микроавтобусов с десятком "востоковцев": местные ополченцы во главе с Россом - бывшим спецназовцем из бывшей украинской армии.

По пути, с первой базы "Востока" - "Прокуратуры", догнали, встали в колонну породистые военные - взвод "Юг" осетин: еще с апреля душат в Донецке "укроп", а до того полжизни в окопах на грузинской границе, пока в 2008 году русские не сломали грузин в "Трехдневной войне". А, вот зашаталось да заболталось славянское братство, - пришли на помощь своим.

У осетин старший Заур - дракон в отставке, бывший полковник милиции. Хлопнул дверью машины и, как зацепился за крюк - стоит, широкий как круг и поперек себя шире, подняв к небу глаза. Прыгают из "микрика" его православные, и надо дальше бежать, да останавливается дыхание...

Висит над тобой блистающий терем Аэропорта - богато одетый портал "земля - небо - земля", с безбилетным на крыле ангелом - сопровождающим от Судьбы. Синий на солнце, свинцовый в грозу, пристал у взлетной полосы стеклянный корабль Нового терминала; громадный, как бедствие, роскошный, как сад. На вавилонских башнях колонн лежит небо Донецка, прошитое до звезд воздушными лабиринтами. Раскинуты в стороны прозрачные рукава мостов, и околдовано плывут в зеркальных фасадах вверх дном облака - быстрокрылые гуси-лебеди из русской заветной сказки.


...Здесь трассы облаками затекли,

И нет границы неба и земли.

Осел в асфальт корабль на мели.

И засыпает Время на посту,

Лечить забросив глухонемоту.

Исчислив дни, бегущие в песок,

Берет свою оплату конвоир.

И пуля-дура, если не в висок,

Летит тебе в затылок - пассажир.


Восьмое и последнее чудо Донецка. К порталу которого уже слетаются ангелы, с полетным листом на грядущую тризну...

Да, стоп, поэт! Почаще зачеркивай написанное.

...Восьмое и последнее чудо Донецка. К порталу которого уже сползаются черти, делить бегущую в зубы добычу.

Да, эх... Кто ж через десять лет воронья и вранья, вспомнит, как было на самом деле?