# Отложенная месть

Виктор Елисеевич Дьяков

Дьяков Виктор Елисеевич


Отложенная месть


рассказ


Полковник Фурсов ожидал УАЗик к девяти часам, но минула уже половина десятого, а его всё не было. Фурсов, поглядывая на часы, прохаживался по пятачку, где обычно парковались гарнизонные легковушки и автобусы. На улице свежо, под ногами шуршали облетавшие с тополей листья - конец сентября выдался хоть и не холодным, но ветреным. Полковник, вернувшись в гостиницу, хотел позвонить в полк, но раздумал и поднялся в свой номер.

Он был зол, ехать в расположение полка, который ему предстояло принимать, совсем не хотелось. Но то, что уже на второй день по приезду, ему, новому командиру, не удосуживаются вовремя подать машину... "Чёрт знает что... бардак ... Не иначе этот везунчик Савельев напоследок выкобенивается, дескать, всё равно полк примешь, а мне плевать, я уже, считай, в Москве, тю-тю ребята, жрите здесь говно и дальше, а я как белый человек жить буду",- обида обжигала Фурсова.

Стояла осень 1990 года. По Вооружённым Силам катилась волна пятисоттысячного сокращения, ходили слухи о новых, ещё более масштабных. Как желанна, живительна, спасительна эта

волна для одних, и как ужасна и губительна для других. Фурсов не радовался, не для того он делал карьеру, "грыз землю" ... чтобы вот так в сорок три года уйти, когда только разохотился получать весомые звания, должности и сопутствующие этому блага. Конечно, его карьеру не сравнить с армейской блатотой, теми, кто в тридцать лет, не нюхая пороха и солдатских портянок, уже командовали полками, а в тридцать пять становились генералами. Но в своей, "сермяжной" среде Фурсов котировался весьмя высоко: в тридцать семь "вышел" на полк, в сорок стал полковником. Всё позволяло лелеять робкие надежды и на святая святых ...

Перестройка и явившееся её следствием сокращение ставили крест на этих честолюбивых

замыслах. Полк, которым командовал Фурсов, сократили, а его самого переводили вот сюда, менять счастливчика-соседа, который уходил преподавателем в Академию. Вроде бы радоваться надо - остался на плаву, но Фурсов понимал - это тупик. Если начали сокращать полки, то за ними последуют дивизии, корпуса... уменьшится количество генеральских должностей и возможностей их получения. Нет, сейчас лучше куда-нибудь в сторону на тихую спокойную должность уйти, как это сумел сделать Савельев, переждать...

В дверь номера постучали, в комнату заглянул солдат водитель УАЗика:

- Товарищ полковник, я за вами.

Как и положено командирскому водителю это был рослый красивый парень в новом бушлате, и которому по армейским меркам давно уже пришла пора стричься. Из чего следовало, что он старослужащий, а бушлат либо снят с "молодого", либо получен от начальника вещевого склада за "особые" заслуги.

- Почему опоздали?- сидящий на койке Фурсов мельком взглянул на водителя и стал одевать только что снятые ботинки.

- Да тут...- водитель замялся,- на выезде был, подполковника Савельева возил.

"Так и есть, задаётся сынок ... С его связями, конечно, можно, но ведь и совесть иметь надо",- неприязнь к Савельеву вновь разгоралась,- "Ну ничего, подожди, полк-то не ты у меня, а я у тебя принимать буду, ты у меня двумя окладами не отделаешься". Фурсов завидовал, что у Савельева "рука" в Москве, что он на шесть лет его моложе, и, конечно, более всего, что он уходит из этой алтайской глуши в Москву, где у него не будет ни подчинённых, ни техники, ни боеготовности, из-за чего случаются выговора, несоответствия, задержки званий, снятия с должностей... Ох, как бы хотел Фурсов оказаться на его месте, перебраться на непыльную должность поближе к родным местам. Но увы, в то время когда мать Савельева работала машинисткой в Министерстве Обороны, его мать выращивала огурцы в Подмосковье.

В машине Фурсов несколько успокоился и подумал, что, вряд ли столь открыто Савельев посмеет обижать сменщика. Он решил "разговорить" водителя:

- А куда это ты возил командира?

- Да тут, кругом,- водитель, не отрывая глаз от дороги, сделал круговое движение головой,

как бы обводя все окрестности: военный городок, склады, ленту шоссе, степь, и смутно видневшиеся в тусклой дали предгорья.

- Сбежал, что ли кто?- спросил Фурсов, и когда водитель утвердительно кивнул головой, на его лицо обозначилось удивление - чего это командир полка сам ездит на поиски беглеца, как будто нет командиров дивизионов, рот, батарей...

- ЧП у нас, товарищ полковник,- понизив голос, сообщил водитель.- Вчера вечером сержант

из роты связи убежал. Всю ночь искали, а сегодня утром вон там, в рощице у речки нашли - повесился,- он энергично завертел баранку - машина сворачивала к КПП полка.

Фурсов окончательно остыл, уяснив, что причина, по которой машину за ним вовремя не послали более чем уважительная - труп в полку. Он уже не завидовал Савельеву, ибо отлично знал, какая жуткая нервотрёпка ожидала того в ближайшую неделю-полторы.

"Слава Богу, что я полк ещё даже не начал принимать",- с облегчением подумал Фурсов, выходя из машины у штаба полка. Кругом царила тревожная суматоха - все готовились к приезду комиссии из штаба корпуса, неминуемого следствия ЧП. Задача той комиссии, вывернуть всё на изнанку, начиная от боеготовности и кончая портянками и конспектами офицеров по маркистско-ленинской подготовке. Обычно это сопровождалось придирками не по делу, обязательным выпивоном и закусью задарма. Затем следовали оргвыводы, и с чувством выполненного долга комиссия уезжала назад в большой город, а униженные и оскорблённые оставались здесь, в степи... тащить службу, нести боевое дежурство, бороться с неуставщиной... переносить все тяготы и лишения...


2


Савельев сидел за столом в своём кабинете и выглядел в соответствии с ситуацией: мешки

под глазами, выступившая щетина и взгляд человека готовящегося к жестокой пытке. Фурсову было хорошо знакомо чувство, когда берёшь трубку и, стараясь не выдавать голосом волнения, начинаешь докладывать комкору о том, что во вверенном тебе полку случилось... Фурсов с искренним сочувствием во взгляде пожал Савельеву руку.

- Такие вот дела Александр Васильевич, слышал, труп у нас,- устало, с тоской сказал Савельев.- Так что с приёмо-сдачей придётся повременить... Ты уж извини.

- О чём разговор, Николаич, сам в той же шкуре хожу... В корпус доложил?

- Как нашли сразу,- так же пасмурно отвечал Савельев.

- Орал?

- Самого не было на месте, я начальнику штаба доложил. Завтра комиссию и дознавателей

ждём, должны бортом доставить.

- Ну, ничего, крепись, тебе это в последний раз,- попытался подбодрить Савельева Фурсов.- У тебя это который по счёту труп?

- Третий... Один когда ещё дивизионом командовал... дизелист антифриз выпил... второй

уже здесь, боец хе-бе в бензине постирал, а потом закурил... обгорел на восемьдесят процентов.

"Это ты после трупа на дивизионе сумел на повышение уйти?! Силён у тебя блат!"- вновь

позавидовал про себя Фурсов, а вслух сказал:

- У меня тоже был, неосторожное обращение с оружием, разводящий часового застрелил...

Драли потом так, будто я лично убил. Ох, не дай бог... Ты-то, считай, уже отмучился, а у меня

опять на шее будет пять сотен гавриков... Как говорится, в Армию берут всех под ряд, а спрашивают как с нормальных.

В дверь кабинета постучали.

- Разрешите,- в дверях стоял невысокий толстяк-капитан в очках. Это был командир ремонтно-технической роты.

- Ну что Кущак, как с гробом?- спросил его Савельев.

- Цинк нашли, к обеду готов будет.

- Хорошо. И вот ещё что, с роты связи для сопровождения тела на родину людей брать нецелесообразно, поэтому пару человек ваших возьмём, и ещё двух с технического дивизиона.

- Товарищ подполковник, у меня и так в наряд некого ставить...- заскулил капитан.

- Всё Кущак... свободны!- оборвал его Савельев, и тому ничего не оставалось, как выйти.

Савельев взялся за телефон:

- Дежурного по части... Вызовите ко мне майора Королькова... Это начхим, он труп повезёт, проинструктировать надо,- пояснил он свои действия Фурсову.

- А из-за чего, собственно, повесился этот сержант,- спросил Фурсов, стараясь удерживать на лице маску сострадания, - ерунда какая-нибудь, девчонка замуж вышла, письмо из дома?

- Да нет, Василич, тут не ерунда, дознавателям придётся поработать. - Савельев поморщился, явно через силу заставляя себя говорить о проишествии. - Хотя многое уже и сейчас понятно.

Он этой весной с учебки пришёл, со странностями парень, но чтобы до такого... Командиром отделения в роте связи был, русский, а в подчинение к нему среди прочих два армянина попали с одного села. Отделение неполное народу всего пять человек двое всё время отсутствовали то командировки, то санчасть. В общем, он и эти армяне и составляли всё отделение. Сейчас выяснилось, что они его давно уже третировали, работать вместо себя заставляли, во внутреннем наряде он дежурный вместо них дневальным у тумбочки стоял, портянки, хе-бе их стирал. Наверное, ещё что-то было, раз до самоубийства довели, расследование покажет.

- Эти армяне старослужащие?

- В том-то и дело что нет, они с ним одного призыва.

- Тогда не так страшно, неуставняк на полк уже не повесят,- подсластил "пилюлю" Фурсов.

- Какой неуставняк, я совсем о другом... Как ты думаешь, почему в последнее время стало поступать так много морально слабых призывников... причём почему-то в основном с России, Украины, Молдавии, в общем, с Европы, а с Кавказа напротив чересчур сильные, напористые, так и наровят других подмять? Вроде одного возраста, но такое впечатление, что они старше, может в самом деле в горах мужают раньше? Ведь подобные сигналы давно уже идут, только вот до самоубийства не доходило.

- Ты только в межнациональную плоскость этот вопрос при комиссии не переводи... Ещё хуже будет, политрабочие развоняются, на полк ярлык навесят рассадника межнациональной розни,- предостерёг Фурсов, думая о себе, ведь дальше рулить в этом полку предстояло уже ему.

- Не знаю, как это всё прятать... На прошлой неделе трое казахов напали на двоих русских,

а до того узбеки с киргизами подрались. Раньше ведь не доходило до такого... Может потому, что славян в казарме было подавляющее большинство, а сейчас уже нет?...

- Разрешите!- в кабинет боком протиснулся рослый, могучего сложения майор лет сорока,

с пепельными волосами, густо выбивавшимися из-под фуражки.- Товарищ подполковник, майор

Корольков по вашему приказанию прибыл!

Будучи невысоким и субтильным Фурсов всегда испытывал смесь зависти и неприязни к людям такой стати. Но обладатель средних физических данных Савельев, по всему, этого комп-

лекса не имел и заговорил с майором подчёркнуто уважительно:

- Геннадий Петрович, вам поручается малоприятная, но ответственная задача.

- Гроб везти?- хмурое лицо майора свидетельствовало, что он предвидел такое поручение.

- Да... Мне посоветовали именно вас, как надёжного, исполнительного офицера. К тому же, я слышал, вам уже приходилось заниматься делами такого рода?

- До перевода сюда возил один раз,- без энтузиазма ответил майор.

- Ну вот, вам и карты в руки, - чтобы как-то разрядить гнетущую атмосферу Савельев изобразил нечто похожее на улыбку.

"Здоровый лоб... если родственники накинутся, отобьётся,- неприязненно подумал Фурсов.- Хотя, смотря куда везти, а то и забьют как мамонта, прецеденты были".

- А куда везти-то?- словно в продолжение мысли спросил Фурсов.

- Да вот... кстати, запишите адрес Геннадий Петрович,- Савельев начал диктовать, глядя в

свой "Ежедневник".- Московская область, Луховский район...- Фурсов слегка напрягся, ибо слышал начало домашнего адреса его матери,- ... город Лухов, улица...- Савельев назвал его родной город и улицу, на которой он прожил семнадцать лет и куда почти каждый год ездил в отпуска ... дом номер... Фурсов не верил своим ушам - Савельев словно считывал адрес с конверта, которые он примерно раз в полтора месяца отправлял матери.

Всё совпадало... кроме квартиры. Квартиру Савельев назвал другую, но то оказалась квартира из того же подъезда, она располагалась на пятом этаже, а матери на первом... На пятом?... Догадка с головы до пят пронизала Фурсова - это же сын Аньки... До него как сквозь некрепкий сон доносились обрывки фраз Савельева инструктировавшего майора:

-...родителям про самоубийство ни в коем случае... при исполнении служебных обязанностей... сопровождающих бойцов самым тщательным образом проинструктируйте, чтобы не проговорились...

Чуть "отойдя" от оглушившей его догадки, Фурсов почувствовал необходимость остаться одному. Как только майор покинул кабинет, он обратился к Савельеву:

- Слышь, Николаич. Тебе сейчас не до меня, разгребай это дело, а я пока в гостинице побуду, как освободишься, дай знать.

Савельев удивлённо посмотрел на сменщика. Зная о вредном характере Фурсова, он не сомневался, что тот захочет присутствовать при работе комиссии и, помогая ей, набрать "баллы" в лице корпусного начальства, показать какое неважное хозяйство ему предстоит принимать, дабы понизить спрос с себя в будущем...

- Как хочешь. Только боюсь, это затянется. Может, в процессе расследования и в дела втянешься?

- Нет, не хочу у тебя над душой стоять, да и чего там втягиваться, что я молодой командир что ли, успею ещё навтягиваюсь.

- Хорошо,- согласился Савельев.- Сейчас я машину вызову.

- Не надо Николаич, машина сейчас тебе нужней, я до гостиницы и пешком дойду, воздухом подышу.

- Ну, как хочешь,- ещё более удивился Савельев.


3


От полка до жилого городка идти где-то с километр. Встречные офицеры и прапорщики козыряли, удивлённо глядя на идущего пешком полковника - заштатный гарнизон не Москва и здесь полковник фигура редкая и весомая. Фурсов шёл, не отвечая на приветствия, ни на что не отвлекаясь, он лихорадочно переваривал только что услышанное: сын Аньки Селивановой с пятого этажа, его бывшей одноклассницы повесился сегодня в этой унылой степи на брючном ремне, а сейчас для него мастерят цинковый гроб и этот медведеобразный майор повезёт его в Лухов...


В седьмом классе Аня как-то вдруг похорошела: на летние каникулы уходила угловатой и бесформенной, как и её сверстницы, а через три месяца её было не узнать - выросла, округлилась,

налилась. На неё стали заглядываться, а во время физкультуры специально приходили поглазеть в школьный спортзал даже старшеклассники: форма установленная в те годы на уроках физкультуры для девочек, белые майки и обтягивающие трусы, позволяла ей эффектно демонстрировать все свои достоинства. Аня довольно скоро освоилась с ролью школьной "королевы красоты" и вела себя соответствующим образом, вызывая жуткую зависть подруг. Училась она неважно, но ничуть от этого не страдала, а женщины и бабульки во дворе так и вовсе не сомневались, что ей учёба ни к чему, всё равно лучшего жениха отхватит. Саша Фурсов это знал со слов своей матери, у которой обычно то, что в голове, тут же оказывалось на языке.

Саше тоже нравилась Аня, но рослая красавица своего невзрачного соседа и одноклассника откровенно игнорировала. Сколько раз он специально поджидал её в подъезде, чтобы вместе идти

в школу, но она, красноречиво смерив его взглядом, тут же убыстряла шаг, всем видом показывая, что не желает идти рядом с таким недомерком. Гулять с парнями, как правило, старше себя, она начала где-то с восьмого класса. Иногда ухажёры приезжали за ней на "Явах" и тогда Аня на виду

у всего двора независимо и гордо усаживалась за их широкие спины и мчалась куда-то...

Саша рос без отца. Невысокий, слабосильный, но злой и обидчивый, он часто бывал битым.

Он шёл в военное училище с целью, во что бы то ни стало сделать карьеру, возвыситься над теми, кто его унижал. Эта мысль вела его, помогала преодолевать препятствия, трудности, терпеть невзгоды, выжидать. Уже будучи курсантом, приезжая на каникулы он видел, как продолжала цвести его соседка. Но Аня по-прежнему не обращала на Сашу никакого внимания, хоть конечно и знала, что он станет офицером. Здесь Саша просчитался, поверив на слово матери, что офицеры живут на много лучше гражданских, и всякая девчонка только и мечтает о таком женихе. Мать рассуждала понятиями сороковых и пятидесятых годов, когда служба была ещё "городской", а на рубеже шестидесятых и семидесятых служба для не блатных стала уже в основном лесной, степной, полярной... и офицер в "цене" сильно упал. В общем, девушки на Сашу не кидались даже в маленьком Лухове. Потому походы на танцверанду в родном городе оказывались бесплодными. Там же он часто видел и Аню, пригласить которую на танец не решался, да и откровенно побаивался - рядом с ней всегда наблюдался "эскорт" из высоких, сильных, модных... Некоторым из них она позволяла во время танца себя тискать, держать руки ниже талии, а когда была в джинсах и короткой кофточке-разлетайке, то и запускать руки в промежуток между джинсами и кофточкой...

Именно тогда, "несолоно нахлебавшись" на танцверанде, Саша сам себе поклялся приехать в родной город при большом чине... доказать всем... заставить пожалеть Её. Ох, как он её ненавидел в тот момент, когда некий патлатый верзила при всех лапал её в танце, а она это благосклонно принимала... Ненавидел... и больше всего на свете хотел оказаться на месте того верзилы. Тогда же он поставил перед собой и ещё одну цель, во что бы то ни стало жениться на красавице, чтобы привезти её в свой двор, показать всем, доказать всем...


Фурсов поднялся к себе в номер и, не обращая внимания на подселённого к нему соседа, командировочного-подполковника, повалился на кровать и, уперев взгляд в потолок, застыл в недвижимой позе, чем привёл соседа в замешательство.


Пути Саши и Ани разошлись: он делал карьеру в глухих гарнизонах азиатской части Союза, она в родном городе бегала по танцам, отвергала многочисленные предложения о замужестве.

Во время его отпусков изредка, мельком, встречались, здоровались, но не перекидывались и парой слов. Замуж, несмотря на оптимистические прогнозы, Аня вышла довольно поздно, в двадцать четыре, будучи уже беременной, за какого-то шофёра-дальнобойщика, будто бы зарабатывающего большие деньги. "Начальник или сын начальника, видно не подвернулся",- злорадствовала мать Саши. Сам же он тогда ходил ещё в старлеях, и особой перспективы у него не намечалось.

Погрузившись в службу, Саша со временем перестал болезненно реагировать на известия об Ане, приходящие иногда в материнских письмах. Его неуёмное желание отомстить отошло, отложилось, заслонённое повседневными заботами. В двадцать семь и он женился, увы, не на красавице, просто так было надо. Ему неожиданно "засветила" заманчивая загранкомандировка сроком на два года, но туда холостяков не брали. Жениться пришлось, что называется, наспех, на случившейся рядом сестре сослуживца. Зато именно та командировка послужила, наконец, толчком к его служебному росту: по возвращении Фурсов без проблем поступил в Академию. Его мечты начали воплощаться в реальность - в тридцать четыре он заместитель, а в тридцать семь уже командир полка. Конечно, ничего не далось легко, недаром гласит молва: быть генералом нетрудно, но стать им очень тяжело. И у Фурсова наметилась эта чудесная перспектива - генеральская должность.

И вот всё... Всё эта проклятая Перестройка, сокращение Вооружённых Сил... и уже ничего

не светит. В сложившейся ситуации Фурсов даже завидовал этим сорокалетним капитанам и майорам, у которых нежданно-негаданно появилась своя перспектива - уволиться по сокращению

раньше срока, со всеми льготами и пенсией. У них появилась, а у него наоборот... Какая несправедливость. Он всё терпел и переносил, чтобы вытерпев, иметь возможность приказывать таким вот неудачникам, гордецам не умеющим лавировать и прогибаться, унижать в ещё большей степени, чем унижали его самого. Так за что же им такой подарок судьбы, а ему такой удар?

И в личной жизни Фурсов попытался воплотить свои мечты. Первая жена оказалась помехой - разве такой серой клуней должна быть жена командира полка, первая дама гарнизона. Он расстался с ней и ребёнком безболезненно: ни развод, ни алименты на службе никак не сказались. За него перспективного командира полка уже желали выйти не мало женщин, не обращая внимания на его далеко не гвардейскую внешность и скверный характер. Он получил, наконец, право выбирать. И он выбрал... красавицу, тоже разведённую офицерскую жену, бросившую своего непробивного мужа-майора. Они нашли друг друга, и шагать бы им рука об руку в едином порыве к путеводным генеральским звёздам... Правда у неё имелся ребёнок, и она получала алименты, а он их платил, но это же сущая чепуха, когда впереди такая перспектива... Сокращение выбило главную опору их семейного союза. Сразу, как от просадки фундамента в доме, стали возникать большие и малые трещины: чужой ребёнок раздражал его, необходимость переезда из одной дыры в другую, её... Если бы не совместный ребёнок, двухлетний сын, их бы уже ничего не связывало...

Словно зомби, повинуясь каким-то командам извне, Фурсов встал, оделся, пошёл в гарнизонную столовую, пообедал, вернулся в гостиницу и вновь застыл на койке в статичной позе. И всё это время в памяти оживали то крупные, то мелкие эпизоды былого.

Став полковником, Фурсов приезжал на родину с помпой, в мундире, с роскошной, разодетой в импортные тряпки женой, а мать заранее раззванивала по окрестностям, что её сын вышел в большие начальники и без пяти минут генерал. Вся эта "пропагандистская компания" на фоне его ровесников, одни из которых "сидели", другие спились, третьи вкалывали или инженерили за гроши, конечно же, имела оглушительный успех. Он не сомневался, что ему завидуют те, кто когда-то обижали его, и сверстницы кляли себя, что вовремя не разглядели в бывшем замухрышке будущего генерала... Только соседка Аня продолжала не замечать его, при встречах всё также как и в молодости лишь снисходительно кивала - она по-прежнему держалась королевой. Это тем более удивляло, что личная жизнь у неё явно не заладилась. Её мужа, крепко "поддававшего", с дальних рейсов давно уже сняли, а потом и вообще доверяли только мойку машин. Квартиру он тоже получить не сумел и теперь две семьи, родители Ани, она и её муж с сыном теснились в двух комнатах на том же пятом этаже...


4


"Значит, Анькин сын повесился",- мстительное чувство, отложившееся где-то на задворках памяти, вновь всецело овладело сознанием Фурсова. Тем не менее он не испытывал чувства полного удовлетворения от того, что она так страшно наказана. Бог, богом, но он хотел наказать её и лично. "Нет, это ещё не всё... шоферюгу предпочла... сука, а меня в упор...". Он вспомнил, как инструктировал майора Савельев, чтобы тот ни в коем случае не говорил родителям про самоубийство, и что в документах тоже будет указано о гибели при исполнении служебных обязанностей. "Ах ты сука... чуть не героем её слизняка представят... от пьяни-шоферюги...".

Решение созрело окончательно. Позвонить матери можно было с гарнизонного узла связи. Но телефонистки в основном жёны офицеров и уже завтра про его звонок узнают все. Фурсов решил ехать на переговорный пункт в райцентр, расположенный неподалёку. Автобус пришлось ждать долго, но он, согреваемый жаждой мщения, не ощущал ни ветра, ни начавшегося дождя. Надвигался смурной осенний вечер. Офицерам не рекомендовалось с наступлением сумерек покидать гарнизон, так как в райцентре пошаливали... Но ничто не могло остановить Фурсова - он поставил перед собой очередную цель.

На переговорном пункте тоже пришлось ждать более получаса, прежде чем объявили:

- Лухов Московской области, вторая кабина.

Фурсов тщательно прикрыл дверь кабины и взял трубку.

- Алло мама, это ты?

- Саша... ты откуда звонишь? Что случилось?!

Мать не ожидала звонка, ведь Фурсов звонил ей где-то с неделю назад ещё со старого места службы, сообщил, о своём переводе, и что теперь позвонит не скоро.

- С нового места... Дела вот принимать собираюсь,- он не решился сразу заговорить о главном.- У тебя как дела?

- Да какие сейчас у меня дела... в очередях... по магазинам целый день. Тут даже в наш ветеранский такие очереди, ты ж знаешь. Даже со старухами во дворе поговорить некогда. Дожди вот зарядили. У вас то, как там погода?

- Тут тоже дожди,- поддерживал Фурсов разговор, собираясь с духом.

- У тебя ничего не стряслось? Серёженька-то как не болеет?- мать спрашивала о маленьком сыне Фурсова от второго брака, о сыне от первого и о неродной дочери в телефонных разговорах между сыном и матерью говорить было не принято.

- Третьего дня, когда уезжал, всё нормально было.

- А чегож это ты вдруг звонишь-то?- зная сына, мать не верила, что он может позвонить так скоро без веских причин.

Фурсов решил больше не тянуть:

- Слушай ма, какая сейчас фамилия у Аньки Селивановой из 54-й квартиры?

- А что такое?

- Да так...

- Сейчас... кажется Малькова, да муж у неё Мальков, точно. А тебе зачем?

- Значит сын её здесь, в этом полку служил, который я принимать буду.

- Да что ты! А почему служил, ведь его только прошлой осенью забрали... Да, точно помню, два дня пьянствовали, когда провожали, по ночам уснуть нельзя было, всё плясали да песни орали. Перевели что ли куда?

- Да нет, повесился он сегодня утром.

- Да что ты!...

- Да, вот так.

- Саша, а тебе за это никак не попадёт?!- забеспокоилась мать.

- Нет, я же полк ещё даже не начал принимать, прежний командир расхлёбывать будет.

- Ну, и слава богу... А точно повесился-то?... Чего ж это он, парень-то вроде не шабутной.

- Сейчас расследование идёт, вроде двое армян издевались над ним. Он здесь сержантом был, а они у него в подчинении. Так вот, не он ими, а они им командовали, издевались, портянки свои стирать заставляли, работать вместо себя, в общем, так запугали, что он не выдержал.

- Надо ж... Он и здесь-то какой-то затурканный был, рази ж можно такого в командёры, где ж такому с чёрными сладить... Неужто так затюкали, что повесился?

- Так и затюкали. Завтра гроб отправляют, дня через два-три у вас будет.

- Господи, горе-то какое и у Аньки и у Захаровны, и сын один и внук один. Отец-то что, напьётся и всего делов,- в голосе матери, тем не менее, не слышалось особой горечи.- Саш, а как...

- Время истекло, заканчивайте,- раздалось в трубке в связи с тем, что экономный Фурсов заказал всего пять минут.

- Мам, ну ладно, всё, до свидания. Недельки через две позвоню,- заторопился Фурсов.


На обратном пути, в автобусе Фурсов улыбался: он представил, как громила-майор привезёт тело и станет рассказывать о героической гибели анькиного сына, а весь двор, до самого последнего пьяницы, все уже всё будут знать. Он видел физиономию майора в тот момент, и он видел Её... Теперь ей предстояло из бывшей королевы переквалифицироваться в мать бездарно ушедшего из жизни труса. С этим ей предстояло жить дальше на глазах у всех, ведь городок невелик, и что знают в одном дворе, вскоре узнают и в других. А то, что мать доведёт их телефонный разговор до каждой квартиры в полном объёме, да ещё и от себя добавит, Фурсов не сомневался. Он уважал свою мать, и был её достойным сыном.