# Подглядывающий

Виктор Елисеевич Дьяков

Дьяков Виктор Елисеевич


ПОДГЛЯДЫВАЮЩИЙ


рассказ

1


Когда СССР почил в бозе, многие из тех, кому при Советской власти было лучше, чем после с ностальгией вспоминали: ох, до чего же прекрасная была жизнь, дисциплина, порядок, взрослые все на работе, дети все учатся, пенсионеры на заслуженном отдыхе. И никакого бардака, все при своём строго определённом властью месте - благодать. Может где-то на просторах Союза и обстояло так, а в том леспромхозе, где рос Вовка Пупков (а детство его пришлось на шестидесятые годы) ничего похожего на ту благодать не наблюдалось. А имело место повальное пьянство, хулиганство, грязь и бедность.


Сам Вовка с рождения не отличался чистоплотностью, ни физической, ни вообще. А тут ещё эта страсть проклятущая. Ну, никак не мог с ней совладать Вовка, хоть и отлично понимал, что это плохо, гадко, стыдно. Но страсть оказалась сильнее, тянула его какая-то неведомая сила подсматривать за девчонками, женщинами. За этим делом его не раз ловили, например, возле общественного туалета во дворе барака, в котором он жил, или на пруду, где он, спрятавшись в кустах, смотрел за отжимающих купальники девчонками. Отец нещадно, до крови порол его, но, увы, с годами пагубная страсть, что называется, только мужала.


В школе Пупков пристрастился подсматривать, как его одноклассники таскают девчат на переменах за печку и там тискают. Он бы и сам не прочь, но уж больно был невзрачен: жирные волосы, угреватая кожа, бородавки на ладонях ... В общем, девчонки испытывали к нему определённую брезгливость и всячески сторонились, в отличие от некоторых других соклассников, которым благосклонно позволяли себя затаскивать за стоящую в углу классной комнаты широкую голландку. В эту игру многие и мальчишки, и девчонки играли не без удовольствия. Ну, а Вовка тоже не без своего специфического удовольствия подсматривал, найдя в классе такое место, откуда отчасти просматривался тот запечный закуток.


Однажды, уже будучи восьмиклассником, Пупков проник на огород к одной бабке, чтобы подсмотреть через окно баньки за моющейся молоденькой учительницей, приехавшей в посёлок на отработку диплома. На этот раз его поймали "с поличным", и дело домашней поркой не ограничилось. Тут уж и директор школы подключился, поставив вопрос ребром: либо Вовка "наступает на горло своей любимой песне", либо его не берут после восьмого класса в девятый, что означало автоматическое отфутболивание в ПТУ, единственное послешкольное учебное заведение в посёлке. В ПТУ Вовка идти не хотел, ибо учился неплохо, без троек и лелеял мечту после десятилетки поступить в институт. Размазывая слёзы по угреватой физии, он торжественно дал честное пионерское, что такое больше не повторится.


Ох, как нелегко далось Вовке это обещание, но он на этот раз сумел хотя бы временно подавить в себе порочную тягу. Он полностью сконцентрировался на учёбе и сумел существенно повысить свою успеваемость, окончив школу почти на одни пятёрки, особенно блистая по физике и математике.


Казалось, теперь уже ни что не могло помешать Пупкову поступить в какой-нибудь технический ВУЗ в Перми. Но родители, вдруг, решили по-иному. Кормить и одевать ещё пять лет сына-студента они, оказывается, не собирались. Почему раньше не оглашали своих намерений? Да, просто не ожидали, что непутёвый сын, которому все пророчили, что он в последних классах непременно нахватает троек, возьмёт, да и чуть не на медаль окончит учёбу и будет претендовать на институт. Они же надеялись, что он поступит в техникум, где после десятилетки и учится-то всего два года, потом как положено сразу уйдёт в армию. В общем, всё обойдётся без особых затрат для семьи, в которой подрастало ещё двое детей, а папаша, много курящий, в охотку пьющий, зарабатывал так себе. Мать же обыкновенная уборщица. Потому, перед Вовкой вновь поставили вопрос ребром: хочешь высшее образование получить, получай, но только на полном гособеспечении, нам тебя дальше содержать не по карману. В то время это было возможно только через военное училище. Таким образом, родители, которым предстояло ещё "поднять" брата и сестру Вовки, сразу "убивали двух зайцев": и расходов не несли, и сынка, от которого столько сраму натерпелись, подальше отсылали.


Пупков поступал в Энгельское высшее зенитно-ракетное училище. Конкурс в том 1971 году был не очень, но где-то два-три человека на место набиралось. Вовка, после того как всех абитуриентов остригли наголо, выглядел не просто непрезентабельно, а ужасно, отталкивающе: невысокий, узкоплечий, с большой рахитичной, удлинённой назад башкой. На экзаменах столь негвардейский внешний вид сыграл свою отрицательную роль. Экзаменаторы в основном были женщины, преподаватели саратовских ВУЗов (город Энгельс расположен рядом с Саратовом, на противоположном берегу Волги), и они почему-то стали дружно занижать оценки неприятному абитуриенту. Видимо, по их мнению, из такого замухрышки офицера лучше не "изготовлять". Так, за безупречный ответ по устной математике он получил "четыре", то же самое произошло на физике. На письменной математике подвела авторучка - он поставил большую кляксу и ему не зачли решённое уравнение и поставили "три". Ну а "двойка" за сочинение оказалась вполне справедливой. В родной школе по русскому и литературе ему "четвёрки" натягивали, учитывая его физико-математические способности. Здесь же по результатам предыдущих экзаменов этих способностей не угадали и ему никто ничего не "натягивал".


Таким образом, в результате столь несчастливо сложившихся обстоятельств, Пупков уже собирался отбывать восвояси, как вдруг в палаточном лагере абитуриентов объявился некий подполковник-грузин, преподаватель такого же училища, но располагавшегося в северокавказском городе Орджоникидзе. В том училище, по ряду специфических причин, конкурс среди поступающих из года в год не превышал полчеловека на место и для укомплектования сего военного учебного заведения ежегодно отправляли таких вот вербовщиков в другие училища. Подполковник, увидев оценки не поступивших, сразу ухватился за Пупкова - у него единственная двойка была по непрофилирующему предмету, к тому же по двум профилирующим четвёрки. У прочих "отбросов" куда хуже, но приходилось брать и с двумя двойками по профилирующим, ибо те, кто поступали в самом "Орджо", как правило, были ещё хуже.


Так Пупков стал курсантом. И здесь, несмотря на то, что с самого начала он отлично учился его, прежде всего из-за внешности и нечистоплотности, стали постоянно назначать на самые грязные, не престижные работы, типа мытья полов, прочистки забитого туалета, в наряд он строго заступал рабочим по кухне ...


2


Осень на Кавказе наступала месяца на полтора позже, чем в Пермской области. То есть, начиналась она по факту где-то в середине октября, а самые дожди приходились на ноябрь. В тот дождливый ноябрьский вечер взвод Пупкова после шести часов занятий, обеда и двух часов отдыха заступил в суточный наряд по училищу. Одни курсанты заступали в караул, другие всевозможными дневальными: по батарее, автопарку, КПП, штабу ... А Пупков, который уже получил от товарищей, вполне естественную при его фамилии кличку "Пупок", с такими же, как и он бедолагами в свой обычный наряд на кухню. Непрестижность обуславливалась тем, что в этом наряде почти круглые сутки, включая большую часть ночи, курсанты, облачённые в старое хе-бе, выполняли тяжёлую и грязную работу.


Заступили с вечера, накрыли столы на ужин. После того, как поужинало всё училище, более тысячи курсантов, собрали посуду, помыли её в ваннах с обжигающе-горячей водой, вынесли отходы на свинарник, вымыли полы, столы, протёрли скамейки ... Только сели передохнуть в десять часов вечера, впервые за четыре часа. Тут снизу из варочного цеха повариха кричит:


- А ну ребятки, милые, не время сидеть, пошли на завтра картошку чистить.


Делать нечего, встали, пошли. Уселись вокруг большого чана и все десять человек, вооружившись ножами, под зорким доглядом поварихи принялись чистить картошку. Нудная работа - глаза смыкаются, руки устают. Минула полночь, а ещё чистить и чистить, курсанты орудуют ножами и косят глаза на повариху ... Только посмотрят, и сразу пропадает сонливость, кровь быстрее бежит по жилам, ведь смотреть было на что. И не потому, что курсанты-первокурсники до конца первого семестра не ходили в увольнение, фактически заперты в стенах училища, то есть женщин почти не видели. Впрочем, женщины в училище в ограниченном количестве водились: преподавательницы гражданских учебных дисциплин, медперсонал санчасти, продавщицы во внутриучилищных магазине и буфете, ну и обслуга столовой - официантки и поварихи. В основном эти женщины были уже не молоды, как правило, не отличались миловидностью, потому на них даже у "голодных" курсантов "аппетит" обычно не возникал. Начальник училища был выходец из местных, осетин, и в обслугу он набрал много своих. А осетинские женщины, как и все этнические кавказки для русского мужского глаза уж очень непривлекательны. Но эта повариха оказалась русской, тоже уже немолода, курсантам почти в матери годилась, в общем, что-то около сорока, но как смотрелась!!! Глаза курсантов, уже уставшие от вида блёклых, длиннолицых, смуглых, тонконогих горянок, обрели блеск недвусмысленного желания.


Повариху звали тётя Маша. Была она рослой, пышной и в то же время фигурной. Белый рабочий халат сидел на ней как влитой, а такая же белая косынка удачно оттеняла густые тёмно-русые волосы. Она сидела рядом с курсантами, помогала чистить картошку и по-домашнему доверительно говорила с ними за жизнь. Курсанты слушали, а сами против воли нет-нет, да и посмотрят на её большую грудь, округлый обтянутый халатом живот, полные икры. А когда она встала и колыхая своими выпуклостями, пошла в варочный цех посмотреть, как там греется вода в котле, один из курсантов жарко зашептал ей вслед:


- Ну и ж... у этой тёти Маши. Продуктов небось каждый день отсюда кило по двадцать выносит, во какая отъелась,- сказано однако было не столько с осуждением, сколько с восхищением.


Высказал свои соображения и Пупок:


- Осетки-официантки тоже отсюда прут немеряно, а всё одно как бабы-яги.


- А у них всё на проход идёт,- курсанты дружно рассмеялись, но тут же виновато смолкли - повариха возвращалась из варочного.


Она вновь уселась рядом, взяла нож ... Её широкое лицо светилось довольством и добротой, той, что бывает у счастливых, полностью удовлетворённых жизнью женщин. Тётя Маша посетовала, что мальчики-курсанты очень уж худенькие. Курсанты молча, но благодарно внимали этой жалости, ведь им было всего по семнадцать, и они всего три-четыре месяца как оказались вне дома, вне материнской заботы, от которой ещё не успели отвыкнуть, оказавшись здесь, где режим, муштра, напряжённая учёба и работа ... где просто отвратительно, плохо кормят. Но сейчас, глядя на эту женщину, само воплощение довольства и сытости, у курсантов как-то не возникло такой вроде бы вполне естественной мысли, что они сами оттого такие худые, тонкие и звонкие ... Оттого, что весь обслуживающий персонал от начальника столовой до последний официантки бессовестно, безбожно воруют продукты, что и за их счёт эта тётя Маша такая гладкая. Нет, они сейчас не ощущали к поварихе никакой неприязни. Им просто приятно сидеть рядом с ней, с этой красивой и по всему счастливой женщиной, приятно её слушать, приятно, что она их жалеет.


Потом тётя Маша поспрашивала курсантов, откуда кто родом, потом стала рассказывать о своей семье. У неё имелся муж и двое сыновей-школьников. На сыновей пожаловалась, что устала с ними "воевать", но говорила с такой любовью, особенно о младшем, что некоторые слушатели явно позавидовали тому неведомому последышу - ведь далеко не все поступали в училище от хорошей жизни, кое-кто просто сбегал от неустроенности и скудости царящей в родительских домах. О муже повариха вообще говорила в восторженном тоне, и то, что он не пьёт и неплохо зарабатывает мастером на самом большом в городе заводе "Электроцинк". И вновь курсанты подивились - их матери, как правило, об их отцах, то есть своих мужьях, мало кто так отзывался.


Но вот, наконец, чан полон, курсанты встают с табуреток, разминают затёкшие от долгого сидения ноги. Всё - картошка почищена. Теперь осталось загрузить её в котёл, и они свободны до шести часов утра. А тётя Маша останется дежурить, следить за работой котлов. Курсанты потянулись к выходу, но уже в дверях их настиг мягкий голос тёти Маши:


- Ребятки, а убраться после себя? ... Один останьтесь, подметите, вымойте пол.


Кому-то надо задержаться, но кому? Никто, естественно, оставаться не хотел, все стремились в казарму, поскорее упасть в койки и соснуть хотя бы три-четыре часа оставшиеся до подъёма. Старший группы не колебался, аутсайдер был очевиден:


- Пупок, ты остаёшься.


Пупков горестно вздохнул и поплёлся назад.


- Чем мыть-то? - обречённо спросил он повариху.


- А вон там, рядом с душем подсобка, там и возьми веник, швабру, ведро, тряпку. На вот ключ ...


Когда Пупок начал мыть цех разделки овощей, где только что работали, сверху из зала приёма пищи спустилась дежурная официантка Роза, остролицая сухопарая осетинка. Она прошла в варочный цех и там стала говорить с поварихой. Пупок уловил обрывки фраз доносящихся под аккомпанемент мерного гудения работающих электрокотлов. Он сообразил, что Роза собиралась принять душ. На что повариха ответила, что, дескать, подожди, сейчас курсант закончит мыть пол, потом помоешься. Сначала Пупков не понял, почему Роза должна обязательно дождаться, когда он закончит мыть пол и уйдёт. Сообразил когда понёс "инструменты" в подсобку. Подсобка и душевая располагались рядом стена к стене, более того, вверху под потолком меж ними имелось окошко, правда забелённое то ли белилами, то ли эмульсионкой.


Пупкова обдало жаром. Уже несколько подзабытая страсть мгновенно и всецело им вновь овладела. Ему вдруг неодолимо захотелось подсмотреть за моющейся Розой. Но как это сделать, ведь он должен запереть подсобку и отдать ключ. Потом, как добраться до окошка? Впрочем, последний вопрос решился сразу сам собой. Тут же в подсобке стояли какие-то большие ящики, и если их подставит один на другой... А вот как быть с дверью?... Он просто не стал её вообще запирать, а ключ отнёс и подал поварихе.


- Ну что, всё вымыл... Подсобку закрыл?... Ну и хорошо, иди отдыхай с Богом.


3


Пупков, нарочито громко топая сапогами, прошёл к выходу. Осенняя южная, тёмная до черноты ночь окутала всё, училище, город. Пупков постоял в этой кромешной тьме, испытывая внутреннюю борьбу: сильно хотелось идти спать, но эта, невесть от каких предков доставшаяся ему, "вредная привычка" неодолимой силой тянула в подсобку.


Пупков тихо, на цыпочках прокрался назад, осторожно приоткрыл незапертую дверь в подсобку, боком протиснулся в тесное помещение, на ощупь, не зажигая света, стал сооружать пирамиду из ящиков. Рядом из душевой слышался плеск льющейся воды. Добравшись до окошка, он стал осторожно скрести ногтем по нему. Это оказались белила, причём нанесённые со стороны подсобки. Пупков расчистил небольшой "глазок". Он хоть и старался не шуметь, но всё-таки сначала задел ведро, потом ещё что-то, но из-за шума воды его "восхождение" осталось не услышанным.


Увы, то, что он увидел в душевой не принесло ни малейшего удовлетворения. Хоть Роза и была ещё относительно молода, не более двадцати семи - двадцати восьми лет, но смотреть, образно говоря, оказалось не на что. Пожалуй, эту официантку можно было с успехом снимать в массовках фильма об узниках концлагерей: острые плечи, жалкие маленькие груди, худые с большой кривизной ноги, мальчишеские ягодицы ... Даже Пупков не мог долго смотреть на это неприглядное зрелища и уже собирался тихонечко слезать со своего "пьедестала", как вдруг услышал стук в дверь душевой и голос тёти Маши:


- Роза ... заканчивай, а то уже я мыться иду!


Вот это да! Пупков аж задрожал от предчувствия лицезреть счастливую во всех отношениях повариху без халата. Ради такого стоило рисковать. Роза выключила воду, вышла и через пару минут воду уже регулировала для себя тётя Маша. Это было зрелище! На контрасте с костлявой Розой повариха смотрелась, как кремовый торт со взбитыми сливками после ржаной горбушки. Пупков, забыв обо всём, прильнул к "глазку". Его взор лихорадочно перебегал по всему её сдобному телу и не мог ни на чём конкретно остановиться, на её ставшими розоватыми от тёплой воды плечах, груди, животе, ляжках. Он, спеша обозреть следующее, не успевал запечатлеть в памяти предыдущий фрагмент - мозг не поспевал за глазами. У него в паху сделалось жарко и тесно ...


Он любил подсматривать именно за полными женщинами и девушками, возможно потому, что сам был от природы худ. Далеко не всегда это приносило настоящее удовлетворение, ведь красота зависит вовсе не от того, худа женщина или полна, всё зависит от того, как она смотрится. Повариха была, конечно, чрезмерно полна, раздетой она выглядела даже крупнее чем в одежде, и, тем не менее, смотрелась. Большой живот, олицетворение бездонной мякоти, не казался безобразным, ибо с ним удачно гармонировали широкие, мощные бёдра. По тем же причинам гармонично "вписывались" и объёмные ягодицы. Да и жировые визуально нежные складки на талии, спине и боках не портили общей "картины". Глаз у Пупкова от напряжения начал слезиться. Повариха тем временем распустила волосы, и они оказались у неё ниже талии. Она не знала, что за ней подсматривают и допускала не всегда красивые жесты и позы, тем не менее, Пуков по-прежнему пучил свой глаз в очищенный кусок стекла и не мог оторваться...


Через несколько минут в дверь душевой негромко, но отчётливо постучали.


- Кто там?- громко спросила повариха.


Из-за шума воды ответа расслышать было невозможно. Но "подсматривающий" разглядел, как широкое лицо женщины озарила счастливая и одновременно какая-то животно-утробная улыбка. Она подошла к двери и сняла крючок. Дверь чуть приоткрылась, но кто там был Пупков не увидел. Он увидел лишь руку ... волосатую, смуглую и довольно тонкую, особенно на фоне полных бело-розовых рук женщины. Но спутать нельзя, то была однозначно мужская рука. Эта рука тронула сочную грудь, скользнула вниз по животу и бёдрам ... Пупок не мог достаточно чётко видеть лицо стоящей к нему вполоборота женщины, но чувствовал, что та стоит, замерев, не шелохнувшись. Лишь когда волосатая тонкая рука дошла до её паха, она чуть слышно взвизгнула и отпрянула назад под струю душа.


- Давай, раздевайся, я уж думала не придёшь,- послышался одновременно и взволнованный и довольный голос женщины.


Обладатель волосатой руки вообще имел щедрую растительность на всём теле и оказался молодым парнем кавказской внешности. Впрочем, то, что он молод можно было определить разве что по его густой шевелюре и юношеской худощавости. По лицу же он смотрелся, как и большинство этнических кавказцев в молодости, старше своих лет, мужчиной лет на тридцать. Это лицо показалось Пупкову отдалённо знакомым. Через пару минут он понял, что это курсант-второкурс-ник, чей "кубрик" располагался недалеко от их взвода. О нём Пупков знал лишь то, что он по национальности ингуш ...


Они сошлись, слились под струями падающей воды, сорокалетняя пышная белотелая женщина и восемнадцатилетний смуглый поджарый парень. Они не целовались, не обнимались, как это делают, так называемые, цивилизованные люди. Они в неуправляемом животном влечении приникли друг к другу, её округлый мягкий живот к его плоскому, твёрдому в "квадратиках" мышц брюшного пресса, её большие вислые груди к его неширокой, но кажущийся из-за обилия "растительности" выпуклой груди, а широкие бабьи бёдра с лихвой перекрыли узкие, худые. То, что им обоим чрезвычайно хорошо Пупков ощущал так, будто сам стоял на месте "волосатого". Минуты три их тела казались совершенно неподвижными. При этом небольшое смуглое, как бы проникало, входило внутрь большого, мягкого, белого. Но теперь уже Пупков знал, куда надо смотреть - он отчётливо видел, как у обнажённого курсанта набухает, увеличивается, поднимается его обрезанная "крайняя плоть". Она оказалась такой большой, что не верилось в её принадлежность столь невысокому, субтильному человеку.


Переход от "спокойной фазы" свидания к бурной произошёл мгновенно. Парень вдруг резко, с неожиданной силой обхватил женщину за полную талию и с диким коротким вскриком оторвал от пола, поднял вверх, так, что её голова с разметавшимися мокрыми волосами почти достала до соска-разбрызгивателя. Пупков через "глазок" совсем близко увидел её лицо, выражавшее сладостную муку ожидания высшего наслаждения, её глаза ... они были закрыты. Удивительно, как волосатому удавалось так долго удерживать её ... поднимать, насаживать. Она так и не открыла глаз, постанывая как от лёгкой боли сквозь крепко сжатые губы, когда чуть опускалась вниз, и как бы с некоторым облегчением, когда чуть приподнималась, а струи тёплой воды стекали по всё более красневшим плечам, груди, бёдрам. Потом он опустил её, завалил прямо на выложенный плиткой пол, своими волосатыми худыми ногами вновь уверенно раздвинул её роскошные бёдра и уже в новом положении начал делать челночные поступательные движения вверх-вниз иногда издавая резкие гортанные вскрики. Она же продолжала постанывать уже снизу. Теперь вода лилась прямо на его тощие ягодицы и спину с хорошо просматривавшимися позвонками, на её круглые колени и полные икры ног, вразброс торчавшие из под узкого волосатого тела.


Пупков совсем забыл не только о времени, но и о своём не очень устойчивом положении. Он, стараясь как можно удобнее примоститься у отверстия, не заметил, как постепенно сдвинул ящики, на которых стоял ... То что падает, Пупков осознал слишком поздно, когда уже лежал на полу подсобки и, выставив руки, прикрывался от с грохотом падающих на него составных частей "пирамиды". Превозмогая боль, он вскочил, выбежал в дверь и, что было сил, понёсся к выходу и дальше во весь опор, сквозь моросящий дождь в казарму ...


4


Какое-то внутреннее чувство подсказало Пупкову, что про увиденное нельзя болтать ни в коем случае. Придя на следующее утро в столовую, он лишь мельком увидел повариху. Вне всякого сомнения, она поняла, что за ней и её молодым любовником кто-то подсматривал. Видимо, до конца своего дежурства она не осталась, так как после завтрака куда-то исчезла и её подменила другая повариха. Пупок во время приёма пищи украдкой поглядывал на столы, где принимали пищу второкурсники: по лицу курсанта-ингуша вообще нельзя было определить, что он чувствует, многие кавказцы обладают природным даром изображать показное спокойствие даже в непростых ситуациях ... Тётя Маша вообще больше не появилась в училищной столовой, после той ночи она сразу уволилась. Постепенно повседневные заботы заслонили случившееся, но даже по прошествии времени Пупков не решился ничего рассказать.


Оценить своё молчание в полной мере Пупков смог только когда учился уже на последнем курсе, когда осознал, что такое кавказские нравы. Он понял, что рисковал очень сильно, если в детстве за подобное его всего лишь пороли, то здесь запросто могли лишить жизни. Позже, когда в девяностых Кавказ забузил, это стало проявляться часто, но тогда в семидесятых о тех нравах мало кто из приезжих догадывался. Всё было скрыто под толщей внешнего спокойствия и показной лояльности к советской власти, к русским.

Если бы тот факт, что молодой ингушский парень является любовником немолодой русской бабы получил огласку, то есть, если бы Пупков где-нибудь проболтался об увиденном в душе, более того выступил бы как очевидец, свидетель их плотского совокупления в такой по местным канонам постыдной обстановке ... На лицо не только грех, что правоверный осквернился. Нет, если даже кавказский мужчина насилует неверную, русскую - это не позор, не осквернение, это унижение неверной, её народа. За это не осудит свой народ, свой род, даже если осудит советский суд. Ведь унижая другой народ, он возвеличивает свой - так всегда мыслили на Кавказе. Но здесь совсем другой расклад, здесь не было насилия - это была настоящая взаимная страсть между юношей и зрелой женщиной. Но на языке местных понятий, учитывая, что он много моложе, получалось, что не он её, а она его ... совратила, использовала, унизила. Это обида всему роду, племени. За это её ... Но скорее всего, чтобы дело не получило широкой огласки, сначала бы "зарэзали" свидетеля, потом уже её. Таким образом, обида была бы смыта кровью неверных. Ну, а джигит ... у горцев каждый джигит на учёте, его бы пожурили, но не тронули, ведь ему надо создавать семью, плодить детей, укреплять нацию, увеличивать её численность ...