# Перед снегом

Игорь Александрович Фролов

Про то, как автор чуть было не пролетел мимо войны. Но ее самой здесь нет.

ПЕРЕД СНЕГОМ


Здесь, видимо, нужно описать обстановку. Сейчас, ошеломлённый известием, я вряд ли смогу сосредоточиться, - поэтому стоит пригласить стороннего и странного наблюдателя. Он отметит, что из окна тянет холодом, что комната четырёхугольна и бедна декорациями; что стол, стул и кровать - всё казенное, а из личного - две книги на столе (названия уже стёрты сумерками), стопка чистой бумаги и один полуисписанный листок (тема неясна и к тому же оборвана на полуслове). Есть ещё настольная лампа, которая сейчас спит. В наступающей темноте пока живёт окно, и, подойдя к нему, можно видеть: на дворе - октябрь. Магическое слово... Произнесёшь его, и кто-то очень прошлый навязывает мне свой голос. Отвязаться трудно... Позвольте наблюдателю присесть и, не включая света (я вижу в темноте получше кошки), - всем услужить. Себе - освобождением от чар, тому, кто звал - эпиграфом к рассказу, его цензуре - классики куском (почти что с кровью). Что ж - начну, как есть...

Октябрь уж наступил. Здоровью моему полезен русский холод. Весной я болен: кровь бежит быстрей, теснятся чувства, взгляд плющом бесстыжим опутывает ножки... Впрочем, стоп! Решат, что я про стул в оранжерее... Вернёмся к октябрю. Повтора не стыдясь, у предка позаимствуем побольше. И стук копыт по мёрзлой целине, и зябкость голых веток, и деревню; и дым печей, и ржанье кобылицы, что отвечает моему коню; и сумерки, когда я возвращаюсь... Прими-ка, братец... Твой хозяин счастлив. Зажгите камелёк. Оставьте мне: стаканчик пунша, плед, свечей трезубец, - и небольшой сквозняк, чтоб тени жили... Перо с бумагой? Вроде ни к чему... Хотя - несите. Вдруг в истоме тёплой шальная мысль плеснёт (и жалко упускать и длить нельзя - тогда покой насмарку), - её я подсеку. И снова тишь. Корабль стоит, и нет нужды матросам кидаться и ползти. Пусть отдыхают. Пусть... (стук в дверь). Проклятье! Кто там? Мне - письмо? Так поздно? Подайте же... Духами и не пахнет, - но почерк гневный: "Сударь, Вы посмели... моя жена... назойливость с которой... охотник до чужого... сплетни света..." Всё ясно. Глупость, но автограф ценный. Как жаль, что не в стихах, - ведь он поэт (и популярнейший в веках окрестных). К поэтам, правда, я достаточно суров. Привыкли на коньках по льду бумаги, а ты попробуй шагом так же вольно! Телеграфист... Но неужели, Боже, одни лишь дураки дают приплод? Неужто вздох (когда целуешь в ушко) чужой жены, - он стоит чьей-то жизни? Его или моей... Так что же делать? Стрелять в межрожие иль небо продырявить? (Что, право, так несправедливо к небу!) Нет, коли он дурак, - пожалуй, застрелю. Мочите ягоды... Хотя - постойте... А если - он меня? Я как-то не подумал... И кстати: не затем ли объехал я владения свои, чтоб попрощаться? Ворон всё кружил... И воробей мне из ворот навстречу... Вот так задача - мучиться всю ночь: кому из нас?.. Достаточно. Теперь, устроившись удобнее во мраке, послушаю, что думает двойник. Он думает, что скоро ляжет снег, что осени осталось жить неделю, что хорошо бы снег пошёл сейчас...

...Чтобы валил. Пусть буран закроет перевалы и бушует неделю, - тогда отменят, перенесут, забудут. Даже не хочу уточнять, что назначено на завтра, - через это проходит не так мало людей, как кажется, и вероятность погибнуть намного меньше, чем на той же дуэли. Но недавно случайно выяснилось, что одеяло, которым я укрываюсь, волею равнодушного служителя перешло ко мне от такого вот погибшего. И эта комната, и это зеркало - они тоже были его. Страшно ли мне? Если поймать за мышиный хвост эту мелькающую по краю сознания мысль, то уточню: мне не страшно, мне - подозрительно. Неужто мои путаные перемещения, так и не выстроившиеся в прямую, решено свернуть? И это теперь, когда я только-только раскрутил пращу и медлил, прицеливаясь. Мне кажется, я хотел начать именно в этот вечер, и у меня даже был искренний замысел об оконном стекле, о жёлто-красной осенней акварели, о серых лужах и мокрых ботинках, о великой депрессии большого города. Здесь, вдали от моих больших городов, на окраине континента, на его холодной, но красивой оконечности, в маленьком, как родинка, посёлке, - здесь это должно было получиться особенно правдиво. Тем более выполнено главное условие - вот этот покой осени, когда кажется, все люди и людишки, напившись вечернего чая, взбивают подушки, - и никто не обгонит пустившегося в путь, потому что никто не бежит. Самое время, навострив перо и глядя в опустевшие дали, - начать... Вот здесь-то и ворвалась безжалостная, как римский солдат, судьба и, гогоча, замахнулась неразборчивым мечом. Завтра, тяжёлый как пуля, я узнаю запах сырых облаков, и беззвучный крик будет полоскать мои щёки. Положенные в таких случаях царства не обещаны. Только ночь снисходительно брошена мне, как последняя сигарета. Что я успею, суетливо суетясь? Всё, что укладывалось в одну ночь великого, - всё уже уложено до меня. Мой же багаж в такое короткое время не упаковать, - услышав, как рассвет идёт, гремя ключами, вспотевший идиот плюнет в сердцах: нужно было просто дышать...

Я могу отказаться... Попробуем эту мысль на вкус: я могу... Идея сладка и тягуча, её можно смаковать всю ночь. Значит - отказаться? Официального осуждения не последует, - только те, с кем начинал, пожмут плечами. Но разве я должен объяснять им, что я прибыл сюда с ними и вместе с тем отдельно от них; что хотел взять здесь уроки вертикального роста, - я, оторванный и круглый, привязанный лишь к собственному центру, хотел узнать, как появляются корни, как они всасывают жизнь, хотел научиться гнать её вверх и превращать в шум и шелест, очаровывающий тех, кто, оказавшись в моей тени, поднимет голову...

Итак, что ждёт меня, лишённого чуждых мне перспектив? Я останусь один, и всё будет, как было, - но теперь уже я не сомну этот лист, как предыдущий. Тот же завалившийся за подкладку пространства и времени посёлок, так удручавший меня после большого города, тот же неразговорчивый и мудрый лес, та же официантка в той же столовой - теперь я рассмотрю всё по-настоящему. Для начала, не торопясь, оближу этот отлитый из вермута леденец местной осени, соглашаясь, наконец, с иноземцем, который, спустившись с трапа, вздохнёт: "Какой запах!" О, этот реликтовый букет, давно вымерший (или никогда не живший) на западе и юге - жаль, что его нельзя расчленить на простые составляющие, - на запахи хвои, черёмухи, порожистой речки и (предположим) дымка горящей на далёких огородах ботвы. Я буду вдыхать этот запах до самого снега, бродя по дощатым тротуарам, которые все ведут в центральный парк - наивную, словно исполненную детской рукой и оттого более трогательную копию могучих городских парков. Несколько деревьев, летняя эстрада с тремя лавочками, сломанные качели и алебастровый лебедь с отбитым крылом, - я буду курить здесь, осыпаемый листьями, вспоминая о том, чего со мной никогда не было; я даже выпью портвейна, предложенного беспечным незнакомцем, и поговорю с ним на его заковыристом языке. Я буду пережидать туманные дожди в маленьком книжном магазине, глядя то в книгу, то на оконный струящийся размыв, - и уходить, не дождавшись окончания, чтобы вернуться домой промокшим и, переодевшись в сухое, пить горячий чай с брусничным вареньем, - пока не придёт зима.

А когда она придёт, пахнущая морозными свеженапиленными досками и печным дымком, от которого схватывает дыхание, я снова, как шар, направленный в лузу точной рукой, закачусь не в свою простывшую комнату, а в тот деревянный дом на окраине, где топится печка, в комнате греется широкая кровать, и молчаливая хозяйка, улыбаясь, накрывает на стол, вздрагивая, когда слишком близко у окна проскрипят чьи-то валенки. В первый раз, уходя рано утром на цыпочках с ботинками в руках, я вообще не думал, что вернусь сюда, - тем более, неожиданно встретив взгляд вышедшей из соседней комнаты бледной, голенастой, в короткой ночной рубашке и всё понимающей её дочери. Но теперь, куря на корточках у малиновой печной дверцы и глядя, как дым голубой струёй утекает в поддувало (печка не кашляет, приученная к папиросам моих предшественников, и мне это вовсе не противно), - теперь я думаю, что мне совсем не хочется возвращаться к своему столу, заснеженному чистой бумагой, - а снег с каждым днём всё глубже, и всё труднее думать, как я, отяжелевший, начну путь, проваливаясь по колено, по пояс, по грудь и оставляя не изящную птичью клинопись, но медвежий развал. Хочется мне, разморённому теплом, остаться здесь на вечное поселение, быть учителем в местной школе, а вьюжными вечерами помогать дочери делать уроки, подшивать прохудившиеся валенки, курить у печки, в которой сгорают наколотые мною дрова, - и думать о лете, о том, как буду искать в окрестной тайге большой чёрный камень (не надрываться же нежной женщине с доставкой), который по истечении полувека и увенчает моё существование здесь...

Но в разгар зимы вдруг случится странный сбой. Вынужденно прервав свои никому не слышные гаммы, я всего на день покину своё тёплое снежное логово и перелечу немного южнее, ближе к большой реке, другой берег которой уже не мой, - он узкоглаз, улыбчив, и ему нельзя доверять. Здесь нет тайги, здесь мелколесье и степь, - ветра выдувают снег, и февральские дороги дымятся холодной пылью, а рыжая, высокая, по грудь трава сухо шуршит, - и, пробираясь в сумерках по мёрзлым кочкам среди ломких стеблей и осыпающихся метёлок, растирая пальцами и нюхая жёлтую пыль давно погибшей осени, я снимаю жаркую меховую куртку, глотаю поднимающийся к ночи ветер, и хочется кричать от тоскливой радости зимнего зверя, вернувшегося на забытую родину и никого из прежних не нашедшего, кроме их смятых и уже заиндевевших лежбищ в этой траве... А рядом тёмными силуэтами через поле к теплу движутся те, кто вместе со мной завершил этот день, - они подсвечивают фонариками небо, они переговариваются и смеются, и я, такой же тёмный и равный в этой темноте, отвечаю им и смеюсь, не выдавая своей отдельности, своей уже понятной мне тревоги. Так ничего и не исполнивший из обещанного, ничего не отработавший, - но потерявший право на общие воспоминания с теми, кто уже совсем в других краях, теперь я знаю, что вернусь в снега только затем, чтобы, дождавшись весны, выйти ранним утром из дома, вдохнуть полной грудью запах талых помоек и, завернув за три угла времени, снова оказаться в моей осенней комнате. Здесь уже посветлело окно, и кто-то спит за столом, грея щекой исписанный лист. Вставай, наблюдатель, - нам пора...


1995.