# Бортжурнал No 57-22-10 Союз Новые истории

Игорь Александрович Фролов

Недавно я написал некоторое количество историй, которых не хватало в первой редакции Бортжурнала, чтобы стать полной второй редакцией. Вот истории из части "Союз". Истории афганской части будут чуть позднее, когда некоторые из них выйдут в паре "литтолстяков".

Жизнь и удивительные приключения борттехника Ф., вертолетчика-двухгодичника из УАИ, двадцать восемь месяцев прожившего вместе с друзьями на земле и в небе Дальнего и Среднего Востока в 1985-87 гг., рассказанные им самим и записанные автором.


Новые истории

СОЮЗ


Лейтенант Ф. и начала анализа


Все началось в конце августа 1985 года, когда несколько лейтенантов-двухгодичников после окончания Уфимского авиационного института прибыли в Хабаровск, получить в штабе КДВО предписания и отправиться в назначенные им места службы.

- Не хотите послужить Родине в вертолетном полку? - спросил прибывших капитан Заяц из строевого отдела.

- Но мы специализировались на истребителях, на МиГ-21... - сказал лейтенант Ф.

Он представлял свою службу где-нибудь на Камчатке или на Сахалине - под бульканье гейзеров, подземный гул вулканов, шум океанского прибоя, которые заглушает гром истребителей, уходящих на боевое дежурство - патрулировать воздушные границы страны, или осуществлять сопровождение "стратегов" - длиннокрылых серебристых красавцев Ту-95 или белых лебедей Ту-160. А тут, вместо этой романтики, предлагалось убыть в Амурскую область, в поселок Магдагачи, который фигурировал в известной армейской поговорке про то, как бог создал Сочи, а черт - Магдагачи и Могочи.

- Я вам полетать предлагаю, - пожал плечами капитан. - Нехватка борттехников на вертолетах... - И добавил, как бы промежду прочим: - Афганистан, сами знаете...

- А нас туда тоже могут взять? - с интересом спросил лейтенант Ф. Он хотел на войну.

Заяц ответил неопределенно:

- Предложить могут, но вам-то что, спокойно откажетесь, двухгодичников согласно приказу под номером 020 принудить не могут. Если только сами захотите...

Конечно, лейтенанты согласились. Оставалась формальность - пройти врачебно-летную комиссию. Лейтенант Ф. забеспокоился. Он с детства знал, что такое белок в моче и без запинки выговаривал словосочетание "хронический пиелонефрит". Так же свободно он выговаривал "эпилептиформные припадки" и хранил выписку из детсадовской медкарты про то, как ребенок за обедом упал без сознания с вареником во рту. С ранних своих лет, когда вся страна рвалась в космос, он знал, что таких как он не берут не только в космонавты, но и в летчики, и эта мысль еще сильнее отравляла его почки и нарушала мозговое кровообращение.

Вот и теперь он испугался, что почки его предадут, поэтому в преддверии медчасти попросил лейтенанта Лосенкова поделиться мочой. Лейтенант Лосенков поделился, но сделал это без особой охоты. Он даже предположил, что по малому объему анализа их заподозрят или в обмане или в обезвоживании. Однако их ни в чем не заподозрили, и, после всех специалистов, седой подполковник медслужбы написал в медицинской книжке борттехника Ф заветные слова: "Годен к летной работе на всех типах вертолетов".

И поезд унес борттехников через раннюю дальневосточную осень к месту их службы - в 398-й вертолетный полк, в/ч 92592 при поселке Магдагачи, в 40 км от китайской границы.

А через полтора года, уже в Афганистане, борттехник Ф., проходя вторую ВЛК, не стал просить товарища о помощи, резонно решив, что здесь его на землю не спишут. Но, тем не менее, он волновался, стоя перед председателем комиссии, который листал карточку с заключениями врачей.

- Хм, - сказал вдруг председатель и заинтересованно посмотрел на борттехника Ф. - Первый раз вижу, чтобы в Афганистане анализ мочи стал лучше, чем в Союзе. Хлоркой, что ли так промыло? - улыбнулся он и повернулся к эскадрильскому доктору: - Может, нам тут санаторий для почечников открыть?


Левая честь лейтенанта


По утрам перед построением полка ДСЧ обязан доложить зам. командира по ИАС, как прошло ночное дежурство.

ДСЧ борттехник Ф. подходит к инженеру полка, печатая два крайних шага, прикладывает руку к козырьку и говорит:

- Товарищ майор, стоянка части принята от караула, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось, докладывал дежурный по стоянке части товарищ (он запинается, но продолжает) лейтенант Ф.!

- Вольно, товарищ...- улыбается майор, - лейтенант...

Он отнимает руку от козырька и протягивает ее ДСЧ. Только тут лейтенант Ф. понимает, что отдавал честь левой рукой.


Брат его меньший

(При первом чтении пропумтить)


Когда в напарниках у литературного героя ходит гордый конь, читателю не нужно объяснять, что это за животное. Также нет нужды рассказывать про устройство автомобиля, танка, самолета. Но эта общеизвестность не относится к главному герою этой книги - к вертолету. Простой читатель, вероятнее всего, и не знает, что это за зверь, и почему он летает. Борттехник Ф. тоже не знал этого, пока не стал борттехником. Он даже не знал, что они с вертолетом Ми-8 - ровесники.

Подходя к технике дарвинистски, логично рассматривать Ми-8 как новый вид рода Ми семейства Вертолеты отряда Летательные аппараты. Опытный образец вида Ми-8 появился в небе в тот самый год, когда родился единственный в своем виде будущий борттехник Ф. В серию же машина пошла на два года позже. Когда борттехник, исследуя формуляр своего первого борта ?57, увидел записи фиолетовыми чернилами, датированные 1965 годом, он понял, что первый свой вылет в качестве борттехника, члена экипажа, совершил на одном из первых экземпляров серийного Ми-8.

Борттехник Ф. к моменту знакомства с Ми-8 был неплохо осведомлен о разных типах самолетов - он летал пассажиром на всех гражданских Аннах, Илах и Ту (кроме Ту-144), и знал, что такое истребитель МиГ-21 изнутри. Тем не менее, вникнув в инструкцию по эксплуатации вертолета и приступив непосредственно к эксплуатации, он понял, что вертолет - более высокая ступень в эволюции авиатехники, чем самолет. Тот, несмотря на скорость и высший пилотаж, все же прямолинеен, скор и высок - нет в нем внимательности, не умеет он танцевать на месте, не может припасть к земле и обнюхав ее, рвануть и понестись над, едва не касаясь лапами...

Вот как, подводя итог теоретическому изучению, писал в своей тетради для конспектов борттехник Ф. перед экзаменом по матчасти вертолета Ми-8:

"Вертолет - это правдивый Мюнхгаузен, который вытягивает себя за волосы из болота тяготения, опираясь на воздух. Он винтокрыл - пять его лопастей-крыльев летят по кругу (скорость их законцовок около 700 км/ч - это скорость полноценного самолета), и возникающая подъемная сила тянет машину вверх. Тот же диск, вернее, конус винта, наклоненный вперед или вбок (как берет, но не на затылок, чтобы не отрубить хвостовую балку), двигает машину по этим осям координат. Наклоны несущего винта через гидроусиление и систему тяг и шарниров (автомат перекоса) осуществляет летчик посредством ручки управления. Сам вертолет под воздействием реактивного момента от вращения винта стремится вращаться в обратную сторону, поэтому на конце хвостовой балки (загиб ее так и называется - концевая балка) в плоскости, перпендикулярной несущему, помещен хвостовой винт, который тянет хвост против момента, уравновешивая его. Он же называется рулевым винтом, потому что, ослабляя или прибавляя его тягу посредством педалей, летчик поворачивает вертолет влево-вправо - рыскает.

Тяга винтов определяется изменяемым углом атаки лопастей, от которого зависит шаг винта - пройденное им расстояние за один оборот - аналогично продвижению шурупа при одном повороте отвертки. Шаг несущего винта меняется перемещением ручки шаг-газа (под левой рукой летчика). На ней есть рукоятка газа, вращение которой регулирует мощность двигателей, значит, и скорость вращения винтов.

Два газотурбинных двигателя установлены над грузовой кабиной. ГТД состоит из 9-ступенчатого компрессора (каскад вентиляторов), сжимающего и подающего забираемый встречный воздух в кольцевую камеру сгорания. Там воздух смешивается с распыленным керосином, воздушно-капельная смесь взрывается, газы вращают 2-ступенчатую турбину с частотой 12000 оборотов в минуту, обеспечивая суммарную мощность в 1500Лосенковс. Эти сдвоенные упряжки через трансмиссию вращают несущий и хвостовой винты, плюс вентилятор, охлаждающий главный редуктор. Редуктор стоит сразу за двигателями - крашенный голубой краской котел, в котором крутятся шестерни в масляном тумане. Если встанут двигатели, вертолет имеет шансы спарашютировать на самовращении винта, который раскручивается набегающим потоком. Но если заклинит редуктор, то машина рухнет грудой железа, выказав свой недостаток перед самолетом. Если у вертолета отнять винты, у него останется не планер, как у самолета, а всего лишь фюзеляж, то самое аэродинамическое недоразумение, о котором снисходительно говорят самолетчики.

Под силовой линией "двигатели - трансмиссия - винты" находится кабина вертолета. Носовой отсек с остеклением занимает экипаж, состоящий из левого (командир) правого (штурман) и центрального (борттехник) летчиков. Грузовой отсек с иллюминаторами несет на себе и в себе все топливные баки с запасом керосина на три часа полета. Открыв задние створки-полусферы, в отсек можно загнать автомобиль типа "УАЗ" или 24 десантника. Впрочем, последние войдут и через сдвижную дверь возле пилотской кабины - по трехступенчатой лесенке-стремянке, которую борттехник, открыв дверь, первым делом и вставляет крючками-зацепами в гнезда пола.

Шасси Ми-8 трехопорное, неубираемое, стойки - газово-жидкостные амортизаторы. По бокам грузовой кабины военного вертолета установлены пилоны для подвески вооружения - блоков с реактивными снарядами, контейнеров с пушками, бомб.

Вертолет поднимается до пяти тысяч метров (а то и выше - машины все разные, кто сильнее, кто слабее), может летать на скорости 250 км/ч в 2 метрах от земли, висеть даже на 50 метрах. Это машина для тонких операций, и обнимает все то пространство, что пропущено под собой, значит, упущено самолетом - горы, пустыни, воды и леса.

Ми-8 похож на стрекозу только издали. Вблизи он телесен, мышцы его налиты мощью. Это зверь с мордой гепарда, телом лошади и хвостом дракона, - и он красив...".

Перечитывая эти строки, бывший борттехник думает, что годы его детства были вершиной человеческой цивилизации. Тогда, в 60-е, рождалось все лучшее - одежда, музыка, кино, наука и техника. Во всяком случае, ни до, ни после не было создано вертолетов красивее, чем Ми-8, Ми-6 и Ми-24. Посмотрите на потомка последнего - это вылитый Микки-Маус, - а потомок предпоследнего не зря получил прозвище "корова". Да, именно в те годы мальчик Ф. был как-то не нормально влюблен в папин мотоцикл "Иж-Юпитер" первой модификации. Мотоцикл был синий, как море, на черной фаре его было два круглых глазка по обе стороны от черного и клювастого ключа зажигания - красный и зеленый (как и аэронавигационные огни на вертолете). Бензобак был каплевиден, а не огранен, как у последующих, и нос коляски был носом ракеты, а не торцом чемодана, как у тех же последующих. Когда папа, выгнав мотоцикл, закрывал гараж и натягивал краги, мотоцикл ждал, бурча мотором и склонив рогатую голову к левому плечу. А когда папа продал его какому-то небритому дядьке, мальчик плакал всю ночь.

Вертолет Ми-8 стал вторым железным существом в ряду его технофилии. И вся эта книга по большому счету есть объяснение борттехника Ф. в любви к его машине. Данная же история - и не история вовсе, а знакомство читателя с напарником и другом борттехника Ф. - с вертолетом Ми-8.


Прирожденный борттехник


Для допуска к самостоятельным полетам требовалось десять часов налета с инструктором. Борттехника Ф. прикрепили к борту старшего лейтенанта Янкина.

Этот старший лейтенант был совсем не похож на кадрового офицера - слишком хорошо знал и любил свои права, готов был их отстаивать и другим советовал это делать. Когда борттехник Ф. сказал, что, по слухам, двухгодичникам положен двухнедельный отпуск до нового года, но кто ж их отпустит, едва в строй вошедших, - борттехник Янкин. решительно возразил:

- Как это "кто отпустит"? Пишите на отпуск, а если начнут кочевряжиться, сразу пишите прокурору!

Первый полет борттехника Ф. выпал на первый снег. Летели в Зею. Это был традиционный молочный рейс, когда в салоне вертолета на пути туда позвякивают пустые трехлитровые банки в авоськах, принесенные личным составом, а на пути обратно они стоят прочно, полные молока и сметаны. Садились у дороги прямо возле проходной Зейского молокозавода, наполняли тару, рассчитывались, запускались и улетали.

Но сейчас борттехника Ф. не интересовала цель полета. Он сидел в грузовой кабине на откидном сиденье у двери в кабину пилотов и, подсоединив свой шлемофон к бортовой сети, слушал, как командир запрашивает РП, просит разрешения на руление и взлет, говорит "вас понял, взлет разрешили". Рев двигателей нарастает, вибрация пронизывает тело борттехника, он чувствует себя так, словно помещен в гигантскую электробритву, которая еще и перемещается. В иллюминаторе сквозь метельные вихри первого снега, поднятые винтами, мелькают аэродромные постройки, заснеженные вертолеты, люди, сметающие с них снег. Вдруг бритва останавливается и, постояв немного, начинает подниматься, одновременно опуская нос так, что тело борттехника придавливает к стенке, а пустые банки на полу начинают скользить прозрачным звенящим стадом к его унтам.

Они уже в небе. Борттехник смотрит в иллюминатор двери и видит под консолью вооружения неряшливо побеленную землю. Вытертое до третьего корда колесо шасси висит в небе, такое близкое, но уже отделенное пропастью. "Отход по заданию, - слышит борттехник в наушниках. - Азимут 170...". Вертолет закладывает вираж, борттехник цепляется за сиденье, чтобы не съехать, стадо банок, подпрыгивая и дребезжа сквозь гул, бежит к двери, борттехник останавливает банки ногой в косматом унте. Солнце ползет по дополнительному баку, фейерверком вспыхивает в баночном стекле. Синее морозное небо за бортом, пар изо рта - все гудит, переливаясь, вибрируя - уже не бритва, а камус, поющий в губах неба.

Открывается дверь, из пилотской в грузовую выходит борттехник Янкин.

- Иди, - говорит он, показывая рукой в кабину, - работай. Перед посадкой сменю.

Борттехник Ф. входит в кабину, подключает фишку шлемофона к разъему, садится на свое рабочее место - откидное сиденье в проеме двери, между командиром и штурманом, чуть сзади. Отсюда ему виден весь приборный иконостас кабины, - его он обязан обозревать в полете, контролируя показания. Борттехник обводит кабину спотыкающимся взором, прижимает ларинги к горлу и делает свой первый доклад:

- Давление и температура масла в главном редукторе в норме, топливные насосы, генераторы, САРПП работают, автопилот, гидросистема в норме...

Пока он думает, что еще отметить, откликается командир.

- Понял... - кивает он.

Борттехник облегченно откидывается спиной на закрытую дверь. В кабине тепло, работает печка, гонит теплый воздух. Перед борттехником - носовое остекление. За стеклом плывет под брюхо машины чахлый лес - то буро-зеленый хвойный, то желтый, еще осенний лиственный, то пустой и голый. Чем дальше на юг, тем лишайнее снег, и скоро он исчезает совсем. Борттехник гудит-летит в тепле. Он расстегивает куртку с рыжим меховым исподом, под ней - летный свитер цвета какао, поверх свитера, до самых плеч - синие летные "ползунки" со множеством карманов на "молниях", с клапаном сзади для больших и неотложных дел, с кольцами у колен - привязывать унты, чтобы не слетели во время прыжка с парашютом. Но сейчас густые собачьи унты не привязаны, - борттехник не собирается покидать вертолет.

Ему все спокойнее лететь в этой хрустально ограненной скорлупке. Он смотрит то на пейзаж, то на приборы. Прошло десять минут от первого доклада, он делает второй, и, после одобрительного кивка командира, откидывается на дверь уже совершенно беззаботно. Он закрывает глаза и слушает, как поет в нем небесный камус... Интересно, - думает он, чувствуя, как засыпают, пригревшись, его ноги, - из всех новых борттехников только он выбрал собачьи, - остальные взяли овчину. Пес и овцы - есть в этом какая-то буколическая символика, - зеленый луг, веселый лай...

Борттехник проснулся от внезапной пустоты за спиной и хлестнувшего крапивой по лицу мороза. "Падаем!" - подумал он, опрокидываясь, махая руками и боясь открыть глаза. Еще успел подумать, что парашюта на нем нет, а высота всего 400, уже не успеть натянуть и застегнуть подвеску, и когда его найдут в тайге, он будет босиком, потому что непривязанные унты обязательно слетят... Тут он стукнулся обо что-то мягкое затылком, открыл глаза и увидел над собой перевернутое, беззвучно кричащее лицо борттехника Янкина. Они по-прежнему были в вертолете, который по-прежнему летел в крейсерском режиме на той же высоте, - просто борттехник Янкин резко открыл дверь в кабину пилотов, и спящий борттехник Ф. выпал спиной назад, вырвав при этом фишку своего шлемофона из разъема.

Борттехник Янкин схватил павшего за воротник куртки, рывком поднял, и сквозь гул двигателей и куртку на голове борттехник Ф. услышал его крик:

- Лоси, командир! Давай погоняем!

Перегнувшись через борттехника Ф., Янкин показывал рукой в левый блистер. Командир взглянул, заложил вираж левым креном, сделал круг, и когда земля снова улеглась перед борттехником Ф., он, глядя по направлению указующего перста Янкина, увидел десяток темно-серых вытянутых теней. Прижатые к земле высотой наблюдателя, лоси текли цугом меж деревьев. Командир отдал ручку, вертолет спикировал, пошел над самыми верхушками

- За рога не зацепи! - пригибая голову борттехника Ф. к автопилоту, азартно кричал борттехник Янкин. - Вон, двое не скинули еще!..

Но лоси никак не среагировали на шум и ветер с небес. Вытянув морды, они продолжали плыть по предзимью на юг.

В Зее, когда ждали у проходной, пока им вынесут банки полные сметаны, борттехник Ф. сказал борттехнику Янкину:

- Понимаешь, у меня на вертолет условный рефлекс есть. Я подростком у отца в партии летом работал. Забрасывали туда вертолетом. Привык - как взлетели, так спать. Вот и сработало...

Лейтенант Ф. врал. В партии у отца он, и правда, работал, но добирался туда исключительно на машинах, и ни разу - на вертолете. Хотя, вертолет видел и даже выносил из его чрева тюки и ящики, - значит, мог и летать.

- Ты знаешь, - покосился на него старший лейтенант Янкин, - я вот никогда не работал в геологической партии... Но в вертолете сплю всегда, если случай подворачивается. Особенно - не поверишь! - после приема пищи. - Он засмеялся. - Да ты не бери в голову, это нормально. И твой первый полет показал, что с нервами у тебя полный порядок. Ты - прирожденный борттехник!


Формуляр Френкеля


Гудит в печке-бочке керосиновое пламя. В эскадрильском домике тепло. За столом сидит лейтенант Ф. Он исправляет записи в своей летной книжке. За тем же столом, ближе к печке, играют в шеш-беш два капитана - борттехник Гуртов и техник звена, которого все зовут по отчеству - Лукич. Лукич усат и морщинист, молодым борттехникам он кажется дедом. Сейчас автор понимает, что Лукичу было около сорока.

Открывается дверь, входит в морозном облаке старший лейтенант Янкин. Он с матом бросает на стол стопку холодных синих формуляров. Борттехник Ф. уже знает, что в этих толстых альбомах записывается налет вертолета, двигателей, редукторов. Оказалось, борт, на котором начал стажироваться лейтенант Ф. выработал свой ресурс и его надо продлять, то есть борттехник Янкин должен гнать борт на завод в Арсеньев и ставить его на капремонт.

- Что, Янкель, - усмехнулся в усы Лукич, - небось, забыл, когда крайний раз формуляры заполнял? Вот и проворонил ресурс.

- Лукич, потом поехидничаешь, лучше помоги быстренько заполнить, - сказал Янкин, снимая куртку и садясь за стол. - Я из Хабары зимнюю резину к твоей "копейке" привезу. Ты примерно подгони ресурс по редуктору, я потом распишусь.

- Ладно, Френкель, - сказал Лукич. - Но не привезешь резину, больше в полет не выпущу.

И он подвинул к себе формуляр.

Высунув языки, они писали. Ставили дату, время налета, потом должность, звание и фамилию - б/т ст. л-т Янкин - и тут Янкин расписывался, а Лукич оставлял графу пустой - Янкин распишется.

Борттехник Ф., закончив заполнение своей книжки, ушел на борт - вечерело, пора было закрывать и чехлить. Когда он вернулся в домик, Лукич, облегченно распрямившись, двинул формуляр к борттехнику Янкину:

- Расписывайся, Френкель...

- Спасибо, Лукич! - Янкин пролистал к началу, прицелился ручкой, замер, всматриваясь, и вдруг заорал: - Какой, нахер, Френкель, старый пердун?! Ты мне за год тут напортачил! Какой я тебе Френкель?!

- Ой... - сказал Лукич, прикрывая усы рукой. - Ошибся малость, знал же, что Янкель!

- Какой, нахер, Янкель! Моя фамилия - Янкин! Ян-кин! Я же не пишу в журнале подготовки "начальник ТЭЧ звена Лукич"! Что теперь делать с этим Френкелем?

- Ладно, ладно, давай бритвочкой подчистим, потом ручкой...

- Вот и чисти!

- А резину привезешь?

- Френкель привезет...

- Так и знал, вся работа насмарку... - пробурчал Лукич и придвинул к себе формуляр. - Вредный ты, китаец Ян-кин...


Ужин в Среднебелой


Шли большие учения. На аэродроме Среднебелая в тот вечер было тесно и весело, как в каком-нибудь космопорте, лежащем на перекрестке межгалактических путей. Здесь собрались борта со всего Дальнего Востока, и встречам не было конца, - в темноте раздавались звон бутылок, бульканье, хохот. Двухгодичникам искать в толпе было некого, и они спокойно ужинали в полупустой столовой. На их столике не было чайника - того стандартного для всей армии мятого полуведерного, с носиком-хоботом трубящего слона, наполненного то желтым кипятком с плавающими чаинками, то теплым киселем. Борттехник Ф. обернулся, поискал глазами. Ближайший чайник стоял на столике, за которым сидел спиной к ним здоровенный вертолетчик. Он шумно втягивал макаронины и жевал, кивая, словно соглашаясь со вкусом поглощаемой пищи. Борттехник внимательно посмотрел на затылок едока и на его подвижные уши, встал и подошел. Ни слова не говоря он взял чайник за ручку, поднял невысоко над столом и начал медленно уводить. Человек перестал жевать и следил за уходящим чайником, поворачивая голову. Наконец сглотнул и мрачно сказал:

- Верни на место и спроси...

- А ху-ху не хо-хо? - сказал борттехник Ф. как можно более наглым голосом.

- А в рыло? - медведем поднялся человек, разворачиваясь и отгребая ногой стул. - Ты на кого...

И тут он увидел смеющееся лицо борттехника Ф.

- Брат?! - радостно удивился борттехник Нелюбин, с которым борттехник Ф. (институтская кличка "Брат") учился на одном потоке. - Ты откуда здесь? Тебя же на кафедре оставляли?

- Я в Магдагачах на "восьмере", какие кафедры! - обиделся борттехник Ф. - А ты?

- С Камчатки. Сутки тарахтел с дозаправками, до сих пор вибрирую...

И они отправились на борт камчатской "шестерки". Вдвоем, потому что остальные двухгодичники, учившиеся на других факультетах, Валеру не знали (кроме лейтенанта Лосенкова, но его автор никак не может отыскать в той темноте, - или фонарик памяти слаб, или лейтенант Лосенков просто остался в Гачах). Там, в холодном, огромном, в сравнении с Ми-8, воздушном судне, в его поделенной на отсеки пилотской кабине (в которой в носовом остекленном коке было место для штурмана, всегда казавшееся борттехнику Ф. самым уютным местом в мире), два борттехника и провели вечер.

Они заняли кресла первого и второго пилотов, пили извлеченный борттехником Н. из тайника самогон из томат-пасты, закусывали соленой красной рыбой, курили. Говорили не много, - они не были в институте друзьями, пару раз пересекались на практиках, имели разные интересы - студент Н. продвигался по спортивной линии, был борцом, тогда как студент Ф. умудрился пропустить всю физкультуру. Но это было неважно здесь и теперь, в пяти тысячах километрах и в шести месяцах от института, в амурской зимней ночи, на борту самого большого вертолета, хозяином которого сейчас был недавний студент Н.

Недавний студент Ф., щелкая тангетой связи на ручке управления, думал, не прогадал ли он, выбрав Ми-8, который, если снять лопасти, весь поместится в грузовой кабине этого летающего диплодока. Его гигантские лопасти, кстати, не стрекочут, как у некоторых, а говорят грозно "дух-дух-дух", и когда этот серебристо-серый монстр взлетает или садится, все трясется вокруг. Но тут же борттехник подумал об огромности агрегатов и площадей, вспомнил, как ползают по гигантским тушам его товарищи из 4-й эскадрильи, выбравшие Ми-6. Нет, эта машина совершенно очевидно была делом рук и объектом эксплуатации исчезнувших гигантов, полуметровые следы которых, наверняка, еще не заросли в пристояночном леске. Борттехник Ф. вспомнил свой вертолет, в котором он тремя отработанными движениями попадал из кабины к двигателям, потом двумя шагами - к отсеку главного редуктора, - и ему стало так по-домашнему хорошо, что он устыдился своего минутного предательства.

-Да-а... - сказал он, глядя в темные окна, за которыми на огромном поле спали большие и малые вертолеты, - могли ли мы подумать полгода назад, что будем сидеть вот так, вот здесь...

- Дв уж, - сказал борттехник Нелюбин - Кажется, вчера в общаге бухали, теперь вот на краю земли...

В следующий раз они встретятся через пятнадцать лет, в большом компьютерном центре Уфы. Бывший борттехник Ф. придет заказать для своей редакции оборудование, а бывший борттехник Нелюбин, директор известной компьютерной фирмы, встретив в зале замредактора Ф., позовет его в свой кабинет и достанет бутылку виски. И когда бутылка опустеет, они молчаливо согласятся, что этот офис в центре города, с его кожаными диванами и подвесными потолками - ничто в сравнении с холодной кабиной ночного Ми-6, стоящего в заиндевелой желтой траве на краю пространства и времени...


Обед в Сковородино


Был февраль. Шли большие учения. Борт ? 22 на целый день отдали в распоряжение человека в штанах с красными лампасами. Возили генерала. С утра летали с ним и его полковниками по амурским гарнизонам, к обеду прилетели в Сковородино. Там, на укромных железных путях, у замерзшего озерца, под присмотром танка стоял железнодорожный командный пункт. В этом недлинном составе у генерала был свой вагон, в который и пригласили экипаж вертолета - отобедать.

Столик для летчиков накрыли у самого входа, генерал же со свитой принимал пищу в глубине своего вагона, за перегородкой.

- Коньячок накатывают, - потянул опытным носом командир экипажа капитан Божко.

- Ну и ладно, - сказал штурман лейтенант Шевченко. - А мы вечером нажремся, да, Фрол?

- Я вам нажрусь, - погрозил кулаком командир. - Учения вот кончатся...

Он хотел сказать еще что-то, но тут к ним подошла официантка.

Под знаком официантки проходит вся жизнь военного авиатора. Красивая женщина и вкусная еда, ну или просто женщина и просто еда - все, что нужно летчику кроме неба (само собой, когда семья далека). Конечно, официантки бывают разные, но не забывайте - сейчас к ним подошла генеральская официантка! Она была сама нежность и мудрость, она была тонка и светла, она пахла свежестью, и в то же время от нее веяло теплом и обещанием неги, а голос ее был голосом богини, влюбленной в этих трех смертных героев. Точнее - в двух, потому что в те мгновения, когда она, стоя подле, спрашивала, что желают товарищи офицеры - хотят ли они уху, грибной суп, эскалоп, кисель брусничный? - борттехник Ф. почувствовал себя не человеком, а псом, которого посадили за стол из жалости или по ошибке. Он вдруг увидел свои руки на белой скатерти - в царапинах от проволоки-контровки, красные и опухшие от купаний в ледяном керосине, с въевшимися в морщинки и трещинки маслом и копотью, - при том что у командира и штурмана руки были белые и мягкие, как булочки, очень человеческие руки. Он убрал свои под стол, на колени, словно они были когтистыми грязными лапами. Но запах керосина, который щедро источал его комбинезон и который вдруг стал невыносимо резок, словно животное от страха вспотело керосином, - этот запах нельзя было спрятать под стол. И когда она обратилась к грязному псу - что желает он? - пес промямлил, что будет то же, что и товарищ капитан...

А когда она принесла поднос и расставляла тарелки, то наклонялась к каждому из них так, словно наливала им благодати, переполняющей ее грудь. И так близко была эта покоящаяся в глубоком вырезе грудь, что у сидящих непроизвольно открывались рты навстречу ей...

Борттехник Ф. так и не запомнил, что он ел. Отобедав, члены экипажа долго не могли уйти от стола. Что-то перебирали в портфелях, перекладывали из кармана в карман ключи, смотрели на часы, хмурясь и качая головами.

Но она больше не вышла к ним.

Курили на улице в ожидании высоких пассажиров.

- Когда я прилетаю из командировки, - говорил командир, блаженно выдыхая дым, - жена первым делом наполняет ванну. Она кладет меня туда, притапливает слегка, и смотрит - если мое хозяйство всплывает, значит, я ей изменил. Пустой прилетел, то есть. Но сегодня прилечу с полными баками...

- А я, - сказал штурман, - обязательно до генерала дослужусь. И такой же поезд заведу...

"А я, - подумал борттехник, - сегодня ночью, глядя на родинку на ее груди..."

Вдруг полетел снег, мягкий и свежий как ее волосы.


Уроки на льду


После обеда они повезли генерала на пограничную заставу. Застава была на самом берегу Амура. Сели на амурский лед. Генерала увез уже ждавший их уазик. Летчики вышли погулять по сине-зеленому, шершаво прочесанному ветром и снежной крупой льду.

Командир проводил урок:

- Учитесь, авиалейтенанты, пока я жив. Старайтесь без нужды не садиться на лед в сугробах. Под снегом лед может быть тоньше. И на молочный лучше не садиться. Вот такой цвет и прозрачность говорит о его крепости. Двадцать сантиметров такого льда держат тонну на точку приложения, хотя лучше долго не стоять... Тут, кстати, не очень толстый, вон китаезы рыбу ловят... - он показал рукой в сторону китайского берега.

Борттехник Ф., прищурившись, всмотрелся, увидел несколько неподвижных фигурок на льду. До них было не так далеко. "Вот он - Китай, рукой подать..." - подумал борттехник.

- Хотите фокус? - вдруг сказал Божко и, набрав в грудь воздух, крикнул: - Ни хао ма, желтые братья? - и помахал китайцам рукой.

Китайцы задвигались, встали, тоже замахали руками, что-то закричали, потом один из них повернулся спиной к советскому берегу, снял штаны и нагнулся.

- Что ты им сказал, Степаныч? - спросил лейтенант Шевченко. - Что-то неприличное?

- Да нет, просто спросил, как у них дела, - засмеялся командир. - Неприветливые они, эти братья навек. А сами по вечерам Пугачеву крутят...

Домой возвращались уже затемно. Шли под ясным звездным небом, внизу на черной земле россыпями угольков тлели поселки, в кабине тлела красная подсветка приборных досок.

- Люблю я нашу жизнь вертолетную, - сказал командир. - Покажет она тебе прекрасную женскую грудь, ты разомлеешь, думаешь, и дальше все такое же... И тут тебе показывают жопу старого китайца...


Дао борттехника


В Белогорск пришла настоящая весна. Днем вовсю таяло, ночью подмораживало, и утром экипаж шел к вертолету, ломая ботинками хрустальные лужи. Парашютисты ныряли в небо как в море, парили в нем, как аквалангисты над голубой бездной, и вертолет нарезал над ними круги, как сытая акула. Борттехнику Ф., закрывающему дверь за крайним, казалось, что в такое небо можно прыгать без парашюта - резвясь, как дельфин, плавно опустишься на дно.

И в один из таких журчащее-бликующмх дней, уже под вечер, когда три командировочных вертолетчика, закончив работу, явились в гостиницу с намерением помыться, переодеться в "гражданку" и действовать по плану вечернего отдыха, - командира позвали к телефону. Звонил командир эскадрильи майор Чадаев (а, может, и Чаадаев, хотя майор почему-то отрицал эту знаменитую удвоенность). Комэска сообщил, что командировка закончена, их меняет другой борт.

- Завтра отработаем и после обеда - домой, - сказал командир. - Нашу эскадрилью на месяц в Торжок отправляют перед Афганом, переучиваться на "эмтэшки" - Ми-8 модернизированный транспортный. У него в отличие от нашей "тэшки" движки мощнее, пылезащитные устройства на них, вспомогательный турбоагрегат для запуска, "липа" от ПЗРК, рулевой винт не тянущий, в толкающий... Короче, и летчикам и техникам осваивать надо.

- А в Афган когда? - спросил борттехник Ф.

- Считай, - начал загибать пальцы командир, - месяц переучки, потом отпуск, вот и лето прошло, значит, осенью. Там еще месяц подготовки в горах и пустыне, в Узбекистане...

Ночью борттехник плохо спал. Война из разговоров и рассказов на ней побывавших - а побывал почти весь полк, за исключением лейтенантов нового набора, - эта жаркая война становилась реальностью. Он думал, что будет врать маме, а врать ей нужно было обязательно, потому что она могла дойти до министра обороны и выше, она, дай ей волю, могла вообще прекратить войну...

Утром они проснулись от белой тишины. Борттехник подошел к окну. Валил такой снег, что не было видно улицы - одна мельтешащая белизна.

- ...Снег идет и все в смятеньи: убеленный пешеход, удивленные растенья! -радостно продекламировал борттехник.

Он радовался, что с утра не надо работать, и вообще, снег сегодня даст им выходной, а завтра - домой.

И тут командира позвали к телефону. Через пять минут он вернулся и сказал:

- Чадаев звонил. Перевал закрыт, ни мы к ним, ни они к нам. Экипаж сюда поездом едет. И мы должны сегодня поездом, завтра в Торжок убываем.

- В как же борт? - удивился борттехник Ф. - Я же ответственный за него!

- Так ты с бортом и остаешься, - сказал командир. - К тебе едет капитан Марков со штурманом.

- А Торжок? - спросил борттехник Ф., еще не понимая. - Без переподготовки, что ли, в Афган поеду?

- Не знаю, - с сомнением сказал командир. - Ты Чадаеву позвони прямо сейчас... Через "Вардан" пробуй! - крикнул он вслед убегающему борттехнику.

Борттехник дозвонился через два часа. Майор удивился вопросу лейтенанта:

- Конечно, какой еще Афган без переучивания?!

- Получается, - дрожащим голосом уточнил борттехник, - все наши уйдут, а я останусь?

- Так а я о чем? - весело воскликнул комэска. -Радуйся! Не попадаешь на войну по естественным причинам, это же отлично! Спокойно дослужишь до дембеля.

...Проводив экипаж на вокзал, борттехник остаток дня бродил по заснеженным улицам, убеленный, выбирая направление навстречу летящему снегу, чтобы - в лицо. Он не знал, как ему быть. Остаться с тэчистами и "шестерочниками", когда его товарищи будут там, куда они собирались вместе. Как же быть с тем странным пророчеством, которое он написал в новой тетрадке ровно 15 лет назад, еще каракулями первоклассника? "Он родился в 1963 году, - писал мальчик Ф. - Когда ему исполнилось 23 года, он ушел защищать свою Родину".

Старшая сестра заглянула через плечо и засмеялась:

- Кому исполнилось 23 года?

- Иди отсюда! - крикнул он, закрывая тетрадь рукавом.

- Война в сорок пятом закончилась, придурок! - смеялась сестра, сверля его висок пальцем. - Ты где собрался Родину защищать?

- Сама дура! - вскочил начинающий писатель Ф.

Они подрались, она порвала его тетрадку, он, рассвирепев, гонялся за ней с кочергой.

Неужели тогда она порвала его будущее? - думал борттехник Ф., щурясь от мокрых хлопьев. - Как вот этот снег теперь.

И единственная мысль, которая хоть немного смогла примирить его с этим роковым в своей внезапности снегом, была мысль о спасении. Он же не знал, что могла написать его медиумическая рука тогда, не подойди сестра. Не исключено, что предложение должно было окончится словами "...и пал смертью храбрых". Вдруг он вспомнил, что в третьем классе написал стихотворение про летчиков, где были слова: "И сказал ему комэска". Что сказал тот комэска, борттехник Ф. не помнил. Да и зачем помнить? - теперь он знал это точно...

Итак, только одна мысль могла стать спасительной. Если не пускают, значит, там ему грозит опасность, а он ценен матери Истории. Да, нужно оставшийся год использовать правильно. Например, написать роман. Сидеть и писать! - один, никто не мешает, тишина... И после армии как ахнуть этим романом по стране! Чтобы забегали, закричали, - кто, мол, такой, откуда, м как он смог?!

- А вот так! - бормотал белый как снеговик борттехник.

Когда приехал новый экипаж, он уже был спокоен. И Афганистан казался ему таким же нереальным, каким был до армии. Борттехник ходил с записной книжкой в нагрудном кармане летного комбинезона и записывал мысли по роману. Он записывал даже в полете, и ночью на ощупь, так, что потом не мог прочитать вибрирующие или наползающие друг на друга строчки.

Он писал роман про двух американских летчиков, во время Второй мировой потерпевших катастрофу над Гималаями, и по пути в Лхасу попавших в пещеры, где вне времени находились прародители человечества, которые в конце времен начинают это человечество сначала - и так цикл за циклом.

В домофицерской библиотеке он взял все книги про Китай, и вечерами делал выписки.

Однажды борттехник сказал капитану Маркову, что в процесс подготовки летчиков-снайперов нужно включить даосские практики.

- Лучнику не надо тратить стрелы, чтобы научиться попадать в муху на стене, - говорил бледный борттехник. - Он смотрит на муху до тех пор, пока она в его глазах не станет огромной. А в огромную муху попасть уже не составляет труда!

- Ты устал, парень,- озабоченно сказал капитан, маленький, сухой и во всем точный. - Ничего, скоро домой...

- Не хочу домой, мне и здесь хорошо. Белогорье - то, что отражается в Беловодье, Шамбала, практически, - сказал борттехник, и с капризной сварливостью добавил: - А ваши Магдагачи в переводе с эвенкского - кладбище старых деревьев...


Свинцовые трусы


В середине апреля борт ? 22 все же вернулся из белогорской командировки. На стоянке поредевшей первой эскадрильи было малолюдно, - половина личного состава изучала в Торжке новую матчасть.

Уже почти просветленный борттехник Ф. старался использовать свое одиночество как можно полнее. Думая над романом, попутно он создал теорию бессознательного как энергетической емкости, вывел формулу напряженности сознания, далеко продвинулся в теории дискретного движения, введя понятие времени активации. Он взял в библиотеке подшивку "Шахматы в СССР" и по вечерам изучал все матчи двух "К". Словом, чтобы подавить в себе комплекс тыловой крысы, лейтенант Ф. расконсервировал свою доармейскую внутреннюю жизнь и выводил ее на полную мощность.

Но вскоре внешняя жизнь снова ввела его в искушение подвигом.

26 апреля случился Чернобыль. По телевизору показали, как трусливые иностранцы покидают Киев, тогда как в колоннах первомайской демонстрации шли веселые пионеры. И когда в полку было объявлено, что скоро в Чернобыль отправят звено Ми-8 и пару Ми-6, борттехник Ф., не колеблясь, решил записаться добровольцем.

- Туда бездетных не берут, - сказал, смеясь, капитан Лобанов. - Им еще детей сделать нужно, а свинцовых трусов на всех пока не хватает. Зато в день по три литра красного вина выдают, кровь восстанавливать, так что желающие найдутся и без тебя...

- Мне вино не нужно, - сказал борттехник Ф. - У моей мамы еще до моего рождения была вторая степень лучевой, так что я могу пролететь через атомный гриб, и ничего со мной не будет.

Конечно, слегка поврежденная (как сообщали источники) атомная станция - далеко не война, но борттехник уже не мог представить себя, возвращающимся из армии, так и не свершив ничего мало-мальски великого.

Опять нужно было думать, что он скажет маме. Радиация, сколь бы ни малы (опять же, согласно источникам) были ее дозы, по семейным последствиям может оказаться страшнее войны. Когда десятиклассник Ф., он же победитель физических олимпиад разных ступеней и автор теории времени, собрался стать физиком, да еще и квантовым, мама жестко пресекла его устремления - хватит в семье одной лучевой, которую она получила при работе с радиоактивными изотопами. Мама была для борттехника Ф. авторитетом в вопросах распада атомного ядра. Когда лейтенанты по прибытии в Магдагачи впервые посетили городскую баню, они обнаружили невиданное доселе - волосопад. Лейтенант Ф. заметил, что лейтенант Ишбулатов, покрытый с ног до головы черными волосами, после омовения оказался обыкновенно голым. Тут все лейтенанты обнаружили, что у них обильно падают волосы.

- Приплыли! - сказал борттехник Ф. - Это радиация. Наверное, тут есть ракетные шахты...

- Тогда бы все жители Гач лысые ходили, - резонно возразили ему.

И все же лейтенант Ф. хитро спросил у мамы по телефону, могут ли падать волосы от перемены климата? Мама поняла его вопрос и посоветовала взять волос, положить его на кассету с фотопленкой, проэкспонировать и потом проявить. Если волос проявится...

Борттехник все выполнил. Пленка оказалась чистой. А скоро перестали выпадать волосы, - наверное, лейтенанты акклиматизировались.

Теперь борттехник Ф. думал, как не открыть маме, что он хочет поддержать семейную радиационную традицию. Пока он думал, из Торжка вернулись переученные.

- Я в Чернобыль... - с небрежной суровостью говорил им борттехник Ф.

- Да-а... - говорили они задумчиво. - Хорошо, что нам в Афган... - и не удержавшись, стандартно шутили, - свинцовые трусы выдали?

После Торжка будущие "афганцы" убыли в отпуска, и борттехник Ф. снова остался один. Он уже не так активно читал, писал и мыслил. Когда тебя ждет подвиг, остальное теряет смысл, во всяком случае, откладывается до следующих спокойных времен. Хотя, - начинал задумываться борттехник Ф., - вероятность вернуться из Афгана невредимым достаточно велика, но вот остаться невредимым после облучения...

И однажды теплой майской ночью, когда он был дежурным по стоянке части, на его сомнения был дан ответ. На гражданскую полосу сел военный Ан-26, и "граждане" попросили военных его дозаправить. Топливозаправщик был в ведении дежурного по стоянке части, поэтому дежурный по части обратился к борттехнику Ф. Борттехник поднял водителя, сел в кабину ТЗ старшим по машине, и они поехали через ночь.

На полосе в свете прожектора стоял серый Ан. Возле него курил бортинженер в шевретовой куртке. Борттехник Ф., спрыгнув с подножки ТЗ, подошел, протянул руку:

- Сколько заправить, коллега?

- По полной бы, нам на Сахалин. Топливный талон вот. Но ты бы близко не стоял...- бортинженер показал рукой на свой борт.

На иллюминаторах самолета были крупные надписи: "Осторожно - радиация!".

- Оттуда? - спросил борттехник Ф. - И как там?

- Ну как... - сказал бортинженер. - Как и полагается, полная жопа. Рванул четвертый блок, все вокруг на десятки километров накрыло. Мы вот просто солдат возили оттуда в Киев, и то понахватали, салон фонит. А ваш брат над самым жерлом висит, песок сбрасывает. Дозиметры на бортах так настроены, что выше определенной дозы не покажут, никто не знает, сколько на самом деле схватил за день. Минздрав уже нормы по гемоглобину изменил...

- Говорят, там вино красное дают... - непонятно зачем сказал борттехник Ф.

- Дают... - усмехнулся бортинженер. - Но, скорее всего, чтобы посговорчивее были... Если вас туда сватать начнут, отбивайся руками-ногами, пусть лучше из армии через суд чести попрут, чем потом загнуться никому не нужным лысым импотентом.

Когда топливозаправщик возвращался на свой аэродром, борттехник Ф. вдруг заметил, что трет ладонью правой руки о штанину.

- Да пошли они со своими подвигами! - пробормотал он.

- Что, товарищ лейтенант? - спросил водитель.

- Ничего, товарищ сержант, - ответил борттехник Ф. - Рулите спокойно...


Лето в Белогорске


В июле борттехник Ф. и его верный борт оказались в курортном по амурским понятиям городке Белогорск. Сборная дивизии по парашютному спорту тренировалась перед чемпионатом округа. Пилотировал вертолет высокий, тяжелый, чернобровый, немногословный, похожий то на Мастрояни, то на полковника Брежнева капитан Коваль. Правым у него был лейтенант Исхаков - тоже чернобровый и молчаливый, но монгольского кроя и калибром поменьше. Исхаков был по здоровью переведен из истребителей в вертолетчики. За два месяца Коваль ввел лейтенанта в строй и взял в командировку на правой чашке - штурманом.

Работали двумя бортами - второй был из Среднебелой. Поэтому работы у 22-го было вполовину, - летали то с утра, то с обеда. Жили в КЭЧевской гостинице, рядом были офицерская столовая, Дом офицеров с вечерним кино и с библиотекой, в которой борттехнику Ф. разрешили брать книги.

Несмотря на укороченный рабочий день и командировочную свободу, капитан Коваль не давал лейтенантам бездельничать. В свободное от прыжков время он уводил борт на край аэродрома и тренировал лейтенантов. Исхаков брал управление и начинал вертолетные гаммы - выполнял висение, крутил машину медленным волчком, двигал ручку вперед и вел борт над густой, бегущей зелеными волнами травой. Командир сидел расслабленно, едва касаясь ручки управления и шаг-газа, ноги на педалях просто следовали за движениями ног штурмана.

- Спокойнее, - говорил командир. - Мягче, нежнее... На себя... Отпусти чуток... Средним ухом слушай... Горизонт держи!.. Смотри на вариометр...

Лейтенант был весь мокрый от напряжения, пот вытекал из-под шлемофона и, преодолевая густые брови, заливал ему глаза. Конечности лейтенанта истребительной авиации пока не обрели нужную вертолетчику твердость и слаженность действий. Машину мотало по всем степеням свободы, которые в особо размашистых случаях ограничивала рука командира.

- Ладно, - говорил Коваль через полчаса болтанки, - отдохнем трохи. Управление взял...

Он поднимал машину выше, делал круг, словно давая вертолету подышать и размять его измученное лейтенантскими упражнениями тело, ставил на три точки и сбрасывал газ. Перекуривали. Борттехник выходил, осматривал борт, входил, и два лейтенанта менялись местами.

В самом начале командировки Коваль сказал борттехнику Ф.:

- Ты времени не теряй, давай-ка тоже тебя поднатаскаем на взлет-посадку. Если в Афган загремите, а к этому идет, то там пригодится. Сможешь, в случае чего, борт на точку привести, заложником не будешь. Бывало, левого и правого одной пулей из строя выводило, - обидно же бортовому гибнуть от неумения ручками двигать...

Сначала Коваль заставил его просто сидеть в правой чашке на стоянке, тренировать согласованность рук и ног.

- Стань руконогом, - говорил командир. - Плавно берешь шаг, одновременно парируешь вращение вертолета педалями, и одновременно ручкой управления плавно вперед, если в разгон, или в сторону ветра, если боковой... Не думать при этом, все на автомате, - и глаза тоже, не вцепляйся ими а приборы, или, наоборот, во внешние ориентиры...

Борттехник добросовестно тренировался, но когда впервые он взял ручку управления ревущего вертолета, его охватил ужас, несмотря на то, что первое время Коваль полностью дублировал, а борттехник просто водил руками и ногами за движущимися ручками и педалями. Он почувствовал, как малое движение шаг-газа вверх отзывается во всей машине могучим порывом. Через неделю занятий борттехник, хоть и со страховкой командира, хоть и рывками, мотая хвостовой балкой и валя в крен, мог поднимать машину, висеть и садиться.

После начала этих упражнений борттехник Ф. стал обращаться с машиной как с живой. Однажды он обратил внимание, что, сняв стремянку, не бросает ее на пол кабины, а кладет аккуратно и почти бесшумно, словно боится причинить машине боль. Закрыв и опечатав дверь, он гладил ее и шептал: "Спасибо, девочка". И девочка становилась все послушнее. Борттехник верил - не столько его руки так быстро обретают властную твердость, сколько сама машина ухе не вредничает и не взбрыкивает, когда он берет управление, - она откликается на его движения так, словно не замечает мандража неопытного пилота, смягчая его рывки. И благодарный борттехник влюблялся в нее все сильнее.

Ему нравилось это жаркое лето. Небо, как море, прогрелось до самых своих темных глубин. Когда они поднимались на четыре тысячи, вверху, в густом фиолете были видны звезды. А внизу - синее, голубое, зеленое тепло, в которое, выходя за дверь, ныряли небесные пловцы. Раскинув руки-ноги, они парили в затяжном, трепеща клапанами на костюмах, соединяясь в кольца и звезды, разлетаясь и снова сходясь. Борттехник не закрывал дверь за выпускающим, - он вытягивал из-под скамейки угол лопастного чехла, ложился на него грудью, цепляясь ногой за дюралевую опору той же скамейки, и лежал так, свесив голову в небо и, прикрывшись локтем от напора воздуха, смотрел, как черными точками исчезают в белых кучевых облаках парашютисты. Снижаясь, вертолет проходил через одно из них, и облако оказывалось вовсе не горой взбитых сливок, какой казалось сверху, - обыкновенный густой туман, сырость, холодной испариной проступающая на лавках и стенках вертолета, резкий запах озона, - вот все, что было внутри.

А когда они выпадали из облака, под ними уже была расстелена карта города. Река лежала на ней петлями - сверкающий чешуей, темно-синий с прозеленью змей, проглотивший несколько островков. На одном из них, вон том, возле палочки моста, экипаж облюбовал себе местечко у зарослей тальника. За лето река совсем обмелела, и на свой островок они переходили вброд. Купались в мелкой горячей воде, забредая вверх по течению и сплавляясь до острова, лежа на спине и притормаживая пятками о дно. Стирали свои комбинезоны, набрасывали их на кусты тальника. Жарились на солнце, обвалянные в мелком песке, как в сухарях, иногда сползая в воду ленивыми тюленями.

А вечерами после ужина, когда командир, лежа на койке, неспешно насыщал теорией внимательный мозг штурмана, борттехник убывал в увольнительную на ночь. Он шел в длинный бревенчатый барак, в котором дверцы печек выходили в общий коридор. Ее звали Люба, она была медсестрой в аэродромной санчасти, но когда-то, по ее словам, пела вечерами в ресторане. Они пили вино, она ставила на проигрыватель пластинку то Джо Дассена, то Джеймсв Ласта, и они танцевали. Ее короткие желтые волосы пахли южной ночью. Она все время удивлялась, что он хорошо двигается, а он удивлялся, что она этому удивляется. Однажды она взяла его ладонь и долго смотрела, разглаживая ее пальцами, прижимая к столу. Вдруг на его линию сердца капнула ее слеза и стекла по линии судьбы.

- Что? - спросил он. - Я паду смертью храбрых?

- Нет, - сказала она, шмыгнув носом. - У тебя будет много женщин...

- Куда уж нам, - сказал он недоверчиво.

Ночью, когда ей было хорошо, она так скрипела зубами, и крик ее был так мучителен, что он поначалу пугался и спрашивал. Потом привык, и когда она блаженно прижималась к нему, гладил ее плечо и шептал на ухо "спасибо".

Он уходил рано утром. Говорил "не вставай", целовал, прокрадывался на цыпочках до двери мимо маленькой комнаты, тихо надевал ботинки, оборачивался... И его всегда кидало в жар стыда. В открытой двери маленькой комнаты он встречал взгляд девочки в короткой ночной рубашке. Она сидела на кровати, свесив босые ноги, чертила пальцами по полу и, слегка наклонив голову к голому плечику, внимательно смотрела на гостя. Он неловко кланялся и уходил.

Борттехник шел по рассветному городку и думал, как это вообще понимать, и что думает о них девочка, когда за стенкой кричит ее мать. И почему утром дверь в ее комнату всегда открыта, если они закрывают ее, когда она засыпает?

Он приходил к завтраку и ел с аппетитом, в отличие от только что пробудившихся командира и штурмана.

- Опять будешь носом клевать в полете? - спрашивал командир, глядя с улыбкой, как он мечет вилкой.

...Загрузив парашютистов, набирали высоту. С каждым витком спирали утренняя земля становилась все круглее, солнце на взлете нежное и неяркое - все жарче. Борттехник закрывал глаза, и кино продолжалось с крайнего кадра, - ему показывали бледные коленки, щиколотки и пальцы, чертящие по полу...

- Мы на боевом, любовник! - будил его толчок и голос командира. - Работаем!

Борттехник открывал глаза. Он был на самой вершине лета.


Точка притяжения


Даже с таким правильным экипажем командировка все равно не избежала нештатного всплеска. Однажды вечером, когда прыжки закончились, экипаж, заправив и зачехлив борт, подошел к курилке.

- Да что ты мне втираешь! - горячился капитан команды парашютистов, майор, фамилию которого борттехник Ф. не запомнил. - Ты это вон им (он кивнул на вертолетчиков) втюхивай, они кивать будут хоть из вежливости. Но не мне! Прыгал он с семидесяти метров, орел, бля!

- Прыгал, - спокойно покуривая, отвечал начальник местной ПДС майор Емец.

- А доказать? Пиздеть, сам знаешь, не мешки ворочать! Ты хотя бы со ста прыгни!

- Ящик, - сказал Емец.

- Какой еще ящик?

- Обыкновенный. Если прыгну со ста, с тебя ящик армянского.

- Я-то поставлю! - воскликнул майор. - А кто мне поставит, когда мы тебя с континента соскребем?

- Я тебе до прыжка отдам. Нет, лучше мы мои деньги положим на мишень. Точка притяжения...

- Ты собрался еще и на точку встать? - засмеялся майор.

- А ты думал... Завтра утречком, по холодку...

- А я как бы где? - спросил капитан Коваль. - Кого, по-вашему, за жопу первым возьмут, если что?

- Не ссы, капитан, ты в ответе не будешь, я документ составлю про отработку покидания вертолета в экстремальной ситуации, все законно будет. И потом, половина моего ящика - экипажу, я разве не сказал? - хитро улыбнулся майор Емец.

Утром, пока борттехник Ф. делал предполетную подготовку, Коваль, Исхаков и Емец прогуливались вокруг вертолета.

- Как до ста снизишься над площадкой, иди против ветра, но не быстро, - говорил Емец, показывая рукой, как надо идти. И, обращаясь к Исхакову: - А ты за ветром следи по колдуну, курс против, но не в лоб, а градусов десять чтобы справа по полету поддувал... А ты, - поднял он голову к борттехнику, меряющему уровень масла в двигателях, - следи, чтобы наш майор мне ножку не подставил. Коньяк-то мы все любим..

Солнце поднималось. Перелетели на площадку. Там команда парашютистов во главе с их майором уже постелила на песок круг с мишенью, на которой пластырем был приклеен конверт с тремя сине-зелеными купюрами с профилем Ленина. Капитан парашютистов поднялся на борт, сел на скамейку. Майор Емец сидел напротив, в шлеме, затянутый в подвесную систему с одной только "запаской" на животе.

Взлетели. Набрали двести метров, начали снижение до ста с выходом на боевой курс. Емец, стоя на коленях перед открытой дверью, левой рукой держался за ручку двери, правой корректировал курс. Борттехник Ф., сидящий на своем месте лицом в салон, транслировал его жесты в командиру в кабину. Наконец ладонь майора замерла - "так держать!". Не вставая с колен, он обнял "запаску", слегка дернул кольцо, принял в руки упруго скакнувший купол, но не задержал его, а пропустил, направив чуть влево, одновременно выпадая в небо с поворотом на спину. У борттехника Ф. от неожиданности сердце ухнуло следом, он успел увидеть мелькнувшее лицо майора, на нем была улыбка.

Второй майор и борттехник Ф. - оба в страховочных поясах, - упав на четвереньки у двери, успели увидеть, как сначала тень от купола, а через секунду и сам купол накрывают мишень, купол перелетает, опадая, сворачивается, ползет, как издыхающий монгольфьер, а на круге возле мишени стоит на коленях майор Емец и машет им рукой.

- Вот сука, а?! - повернувшись к борттехнику, восхищенно крикнул майор.

Борттехник согласно кивал.


Фуражка и карта в безветренную погоду


Борттехник Ф. идет из штаба на стоянку первой эскадрильи.

Ночью прошел дождь, на дороге лужи. Пахнет мокрой тайгой - желтой и красной листвой, брусникой, мхом. Лету конец.

Только что вернулись из отпусков "афганцы", но их отправка на войну все откладывается. Поэтому, как положено после отпуска, они вводятся в строй. Начинаются плановые полеты по "коробочке" и в зону, в которых, к радости борттехника Ф., бортя ? 22 не участвует по причине регламентных работ.

Борттехника Ф. догоняет мотоцикл "Иж-Планета" с коляской. Рулит борттехник Гуртов, в коляске сидит борттехник Стекачев. Мотоцикл останавливается.

- Фрол, садись! - кричит капитан Гуртов. - Чего боты мочить?

Борттехник садится на заднее сиденье. Стекачев смотрит на него из коляски улыбчиво:

- Хорошо вчера бухнули?

- Не пили.

- Ну конечно! Мешки под глазами не врут!

- Мои мешки сами по себе. Это почки, - обижается борттехник Ф.

- Все болезни от недопития, - смеется Стекачев. - Ничего, армия тебя вылечит...

Они едут, огибая лужи. Справа вдоль дороги тянутся ряды колючей проволоки, за ней - центральная заправка, потом ангары ТЭЧ, потом первая стоянка. Со стоянки на ЦЗ рулит борт ? 16 борттехникаМухаметшин Правый блистер открыт, в нем видно лицо лейтенанта Вяткина, правака капитана Трудова, который сейчвс и держит ручку. Лейтенанта Вяткина с его мягким круглым лицом, длинными ресницами и вечной улыбкой никто иначе как Милый не называет. Он женат, но когда к нему приходят, к примеру, из ЖЭКа, и он открывает дверь, его неизменно просят позвать кого-нибудь из взрослых.

Борттехник Ф. привстал на мотоциклетных стременах и помахал Милому рукой. Лейтенант Вяткин с готовностью ответил - он высунул из блистера руку с каким-то прямоугольником и помахал им борттехнику Ф. Тут же потоком воздуха от винта этот прямоугольник вырвало из руки Милого и швырнуло в траву. В блистер высунулась голова в шлемофоне, свесилась, начала крутиться в поисках. Из травы поднялся на хвост длинный воздушный змей, подпрыгнул и, подхваченный потоком, полетел, извиваясь, то прижимаясь к траве, то взмывая.

- Милый карту упустил! - крикнул Стекачев. - Ловить надо, сейчас "колючку" перелетит!

Гуртов крутанул ручку газа, мотоцикл прыгнул вперед, полетел по прямой над лужами. Борт ? 16 остановился. Борттехник Ф., держась за ручку сиденья и откинувшись назад, как ковбой на бешеном быке, поворачивая голову, смотрел, как, растопырив руки и петляя, Милый бежит за вертляво летящей перед ним картой.

Борттехник Ф. совсем забыл, что он в фуражке. Встречный стремительному мотоциклу поток воздуха вдруг сорвал ее с головы борттехника. Как фокусник - вот она была, и вот ее нет!

Когда мотоцикл остановился, и все трое оглянулись на дорогу, Стекачев сказал:

- Ты везучий. Фура-то твоя не в луже плавает...

Борттехник подбежал к колючей проволоке и аккуратно освободил свой головной убор, влетевший в проволоку почти у самой травы.

Тем временем штурман Вяткин догнал свою карту. Ветер в ее парусах иссяк как раз у самой "колючки", почти у того места, где с другой стороны отряхивал свою фуражку борттехник Ф. Сворачивая карту, Милый кивнул на фуражку и сказал со своей детской улыбкой:

- Ветер сегодня ноль. Что-то же их тянуло друг к другу...


Утешение борттехника


После отпуска "афганцев" начались попытки растащить их группу по частям. Приходили разнарядки - послать на замену одного человека в Кундуз, двоих в Кандагар, одного в Мазари-Шариф... Однажды инженер эскадрильи сказал борттехнику Ишбулатову:

- Сдавай борт, пойдешь по замене в Газни.

Борттехник Ишбулатов начал процедуру сдачи. Он бегал по стоянке, клеймил недостающий инструмент, заполнял формуляры. Когда все было закончено, пришел, как это часто бывает в армии, отбой. Борттехник Ишбулатов снова принял свой борт. Через несколько дней инженер сказал ему:

- Сдавай борт, пойдешь по замене в Джелалабад.

Борттехник Ишбулатов снова забегал по стоянке. Глядя на его медленный бег, борттехник Ф. мрачно недоумевал, зачем отрывать Видаса от подготовленной группы, когда можно послать такого одиночку, как лейтенант Ф., объяснив его неподготовленность нехваткой людей и спешкой.

Но перед второй сдачей борттехник Ишбулатов еще успел принять участие в плановых полетах. В программу входил быстрый спуск с 4000 метров, который применялся в Афганистане для сведения к минимуму риска быть пораженным ПЗРК при заходе на посадку. Вертолет падает со скоростью 20 метров в секунду, кружась по спирали, как сухой лист.

Вот в этом падении первый кандидат на войну борттехник Ишбулатов неожиданно замычал, схватился за голову, обтянутую шлемофоном, застучал по плечу командира, замахал ему, - стой, стой!

На земле он скажет, что ему в мозг воткнули ножик. Его тут же послали в Благовещенск на ВЛК, там поместили в барокамеру и быстро спустили с шести тысяч.

- Вот сюда как будто раскаленные спицы воткнули, - говорил потом лейтенант Ишбулатов, втыкая себе в брови свои твердые ногти.

У борттехника Ишбулатова нашли искривление носовой перегородки. Его гайморовым пазухам был противопоказан такой быстрый перепад давления, и лейтенанта списали на землю.

Борттехник Ф. воспрял духом. Искривление носовой перегородки было у него со школы после удара клюшкой по переносице. Если бы он был сейчас в этой группе, его постигла бы участь лейтенанта Ишбулатов, который не только не пошел на войну, но и дослуживать будет на земле. Теперь борттехник Ф. понял милосердие провидения, в тот март наславшее наславшее тот снег на перевалы.

- Не печалься, - сказал он, обнимая за плечи лейтенанта Ишбулатова - Вместе перезимуем...


Шапошник и судьба


Когда лейтенанта Ишбулатова списали на землю, идти по замене в Джелалабад выпало старшему лейтенанту Шапошнику. Как опытный борттехник он быстро сдал борт и меховые вещи, заполнил "бегунок" и оставшееся до убытия время делал покупки. Это была его вторая ходка в Афган, и, собираясь, он учил молодых борттехников (даю очищенный от любимой присказки монолог):

- Первым делом берите курево, даже если не курите. Там поначалу зарплату не дадут, а на рубли в тамошнем чипке ничего не купишь - только на чеки Внешпочылторга. Кстати, здесь, в Союзе они идут один к трем. Так вот, курить будет нечего, если с собой не возьмете, а те, кто не курит, сразу наварятся, продавая тем, кто курит, в долг. Берите подешевле, без фильтра - "Астру", "Приму"... Купите здесь несколько чайников, просто металлических чайников, они там в дуканах идут нарасхват - в обмен на чайник можно взять "Монтану". Это вам на первое время. Потом, как начнете получать зарплату, будете покупать в своей "чекушке" конфеты, печенье, и менять их на афошки, и на них уже покупать джинсы, батники, кроссовки, часы с калькуляторами и мелодиями, сервизы с музыкой, магнитофоны, чай индийский крупнолистовой... Гандоны и ногтегрызки в дуканах не покупайте. Как товар сдали, берите парочку на бакшиш, подарок, то есть.

- Зачем нам это надо? - недоуменно сказал борттехник Мухаметшин - Мы не мешочники какие-нибудь...

- Ну да, я забыл, - усмехнулся Шапошник, - Вы воины-интернационалисты, нахуй-блядь...

- Кстати, Коля, - сказал лейтенант Лосенков - А ты не забыл, что должен мне сто рублей?

- Толик, нахуй-блядь, - поморщился Шапошник, - я же тебе слово офицера дал! Завтра расчет получу, отдам, и еще бутылку сверху!..

На следующий день, когда борттехники были на своих бортах, кто-то, пробегая мимо борта ? 02, крикнул:

- Толик, там на ЦЗ Шапошник в Афган улетает!

БорттехникЛосенков, слетев с тарелки автомата перекоса, помчался на перехват должника. Он увидел взлетающий вертолет, постоял, глядя, как тот делает прощальный круг, махнул рукой и вернулся на стоянку.

- Ты ему зла не желай, - сказал борттехник Мухаметшин - Проклянешь, он погибнет, получится, что за какие-то сто рублей...

- Да не буду я его проклинать, вот еще, - сказал борттехникЛосенков - Пошел он нахуй, блядь...

На этом историю можно было бы и закончить - встречи Шапошника и лейтенанта Лосенкова больше не предвиделось. Конечно, военная судьба могла свести двух вертолетчиков - джелалабадского и шиндандского - где-нибудь в Кандагаре, - но она сделала точнее. Шапошник, дослужив с джелалабадцами до общей замены, вернулся в Мандагачи, потом побывал в Чернобыле, вернулся, получил очередное воинское звание "капитан", и, когда ему предложили снова в Афганистан - в Кабул по одиночной замене, - мужественный вертолетчик согласился. В Кабуле к моменту его прибытия замену уже нашли, и его направили в Шинданд. Там своего заменщика, как полагается, радушно встретил борттехник-двухгодичник, старший лейтенант Лосенков Оба радостно удивились встрече.

- От судьбы, нахуй-блядь, не уйдешь, - мудро заметил капитан и отдал борттехнику Лосенкову сто заработанных в Джелалабаде чеков.


По бруснику


После списания на землю борттехник Ишбулатов остался в эскадрилье в непонятном статусе. Он ходил в наряды, работал по хозяйству, помогал в замене двигателей, лопастей, в регламентных работах. И тут как раз подоспели осенние заготовки. Несколько групп солдат во главе с офицерами забрасывались вертолетами в тайгу на сбор грибов, кедровых шишек и ягод. Лейтенанту Ишбулатову придали пять солдат, несколько картонных бочек, совки для быстрого и варварского сбора ягоды (фанерные кузовки с гребнем из проволоки), провиант, палатку, - и бросили на бруснику. Борт ? 22 высадил команду за сто километров к северу, возле быстрой прозрачной речушки, под сопкой, склоны которой были покрыты стлаником, мхом и брусничником. Борттехник Ф., вдохнув знакомый запах сентябрьской тайги, умывшись хрустальной водой и поев крупной спелой брусники, позавидовал лейтенанту Ишбулатову

Они улетели, оставив заготовителей. Уже запустив двигатели, борттехник Ф., вдруг вспомнив, снял на створках моток контровки и кинул лейтенанту Ишбулатову - на петли для зайцев проволока была самое то. У лейтенанта Ишбулатова был "Макаров" с двумя коробками патронов, но не для охоты, а на всякий случай.

Прошло несколько дней. Борт ? 22 отправили в белогорскую командировку, бросать девчачью команду. Когда борттехник Ф. вернулся, в их комнате в общежитии стояло ведро брусники.

- Видас угостил? - спросил борттехник Ф. у борттехника Мухаметшина

- Нет, - сказал борттехникМухаметшин - Сегодня я вывез из тайги группу капитана Володягина. Они тонну собрали. А Видаса с тех пор я не видел.

Утром следующего дня борттехник Ф. спросил у инженера эскадрильи, где лейтенант Ишбулатов.

- Где, где, - сказал майор Горовенко рассеянно, и вдруг встрепенулся. - А что, они с брусники не вернулись, что ли? Так какого хера молчишь? Две недели уже!

- Я в командировке был! - возмутился борттехник Ф.

Все перепугались, забегали, начали крутить ручку телефона. Нашли экипаж, который десантировал группу лейтенанта Ишбулатова, и уже в обед борт ? 22 садился на широкий берег узкой речки у сопки. В палатке никого не было, но рядом горел костер. Дали выстрел из ракетницы. Скоро из леса выбежали шесть бородатых людей.

Робинзоны наперебой рассказывали, угощаясь куревом. Бочки были полны брусники через три дня. Когда в условленный час пятого дня борт не прилетел, подумали на плохую погоду в Гачах, хотя здесь было ясно и холодно. Несколько дней жили как туристы, жгли костры, пекли рыбу - один солдат сделал удочку. Ставили петли на зайцев, но в них никто не попался. Пистолет Видас использовал только один раз.

- По ночам кто-то ходил у палатки, - сказал он. - Вздыхал, как корова. Я подумал даже - корова. Но утром след на инее большой, и бочка с брусникой одна опрокинута, ягоду ел...

На следующую ночь, когда мишка пришел снова, Видас высунул из палатки руку с пистолетом и два раза пальнул в воздух. У него хватило ума не стрелять в сторону медведя.

- Раненный этой пулькой, он бы вас просто подавил в палатке, как лягущек, - сказал борттехник Ф.

Больше медведь не приходил. Лейтенант Ишбулатов доказал свою свирепость даже хозяину тайги. Потом борттехники Ф. и Мухаметшин удивлялись такой решительности лейтенанта Ишбулатов, пульс которого, по уверениям предполетного доктора, не превышал 50 ударов даже после приседаний, то есть, его биологическое время текло совсем в ином ритме. Он мог, ожидая заправки вертолета, смотреть, как мимо его борта медленно и выжидающе ползет ТЗ, и только после того, как водила ударял по газам, лейтенант Ишбулатов начинал медленно взмахивать рукой и медленно бежать за машиной. А однажды в однокомнатную квартиру в ДОСах, где Видас жил с лейтенантом Саеткуловым, ночью пришли грабители. Они сначала бросили камень в окно и разбили его. Видас проснулся, и думал, что это был за звук. Лейтенант Саеткулов был в наряде. Не дождавшись реакции, воры отжали хлипкую дверь, вошли, не включая света, собрали висящие на вешалке куртки, вошли в комнату, увидели, что на кровати кто-то спит, и удалились. А Видас подумал, что приходил из наряда лейтенант Саеткулов и снова уснул.

Вот такой выдержанный офицер руководил сбором ягод. Он был спокоен, несмотря ни на что. На пятый внеплановый день солдаты поняли, что дело не в погоде, что, скорее всего, их просто потеряли, ищут в другом месте. С утра на вершине сопки разводили костер, питали его смолистыми стланиковыми лапами, и сопка с высоты была похожа на курящийся вулкан. Но за три дня до прилета 22-го борта командир брусничного взвода лейтенант Ишбулатов приказал больше сигнальный костер не жечь.

- И зачем? - удивился борттехник Ф. - Мы, между прочим, не сразу твою сопку нашли, тут речка между такими же петляет. Был бы дым...

Оказывается, перебрав все три варианта, лейтенант Ишбулатов нашел, что наиболее правдоподобен самый неправдоподобный. Началась война с Китаем, - решил он. Как им говорил замполит, спецподразделения китайцев, обутые в кеды, бегом преодолеют те сорок километров от границы за четыре часа, - налетят как саранча...

- Я подумал, - говорил лейтенант Ишбулатов, что-то рисуя в воздухе согнутым пальцем, - что полк перелетел на запасной аэродром в глубь страны. Если будем дымить, нас найдут враги...

- И чего тогда вы еще три дня тут сидели? - спросил борттехник Ф.

- Думали... - сказал лейтенант Ишбулатов.


Блиц борттехника


После командировки борттехник Ф. собрался в отпуск. Как раз всех его друзей, которым предстояло лететь в Афганистан, на две недели отправили в профилакторий под Хабаровском - в рамках все той же подготовки набраться сил и пройти курс самообороны без оружия. Пути расходились окончательно. Борттехник Ф. надеялся, что, когда он вернется из своего почти двухмесячного отпуска, "афганцы" будут, наконец, в Афганистане и перестанут маячить живым укором перед его глазами. Будет стоять глубокая осень, потом настанет зима, и все пойдет по плану, утвержденному весной. Он будет летать над збелой землей, писать роман, играть в шахматы. Да, играть в шахматы, а не просто разбирать партии двух "К". На смену борттехнику Мухаметшину, с которым борттехник Ф. коротал вечера за доской, пришел борттехник нового призыва. Он был женат, поселился с женой в общежитии, и первым делом обошел соседние комнаты в поисках любителей шахмат. Увидев на столе у двухгодичников не только шахматную доску с фигурами, но и шахматные часы - белые, с черными кнопками и красными флажками, - он разволновался. Борттехник Ф. снисходительно-добродушно согласился сыграть партейку. Привыкший всегда выигрывать, фигуры двигал быстро, думал рассеянно, и уже в дебюте попал в трудное положение. Спохватился, начал думать, боролся изобретательно, и все же проиграл. Потом он проиграл еще две партии, потом выиграл одну и одну с трудом свел вничью.

Новый борттехник оказался перворазрядником, а то и кандидатом в мастера спорта (автор уже не помнит, склоняясь ко второму, потому что перворазряднику проигрывать все же несолидно), и все книги, вставшие у него в комнате на полке, были шахматными. Борттехник Ф. вдруг осознал, что его знание нескольких дебютов по пять ходов в каждом, в данном случае равно полному незнанию. Он проигрывал один к пяти каждый день, и единственное отдохновение находил в пяти- или одноминутном блице, где борттехник - тут счет был обратный. Но теперь он знал, что зима дана ему еще и для полной победы над кандидатом в мастера спорта по шахматам.

В отпуске он говорил друзьям, что в Афган не идет, потому что отправляют в Чернобыль. В ответ на уговоры отказаться во что бы то ни стало, пожимал плечами. У лейтенанта ВВС было много денег, он поил друзей водкой, возил их на такси, покупал девушкам большие букеты красных роз. Однажды вечером он увидел в программе "Время" репортаж Михаила Лещинского, в котором мельком показали строй вновьприбывших вертолетчиков. Кадр был секундный, но отпускник успел узнать лицо борттехникаМухаметшин! Потом он начал думать, что мог обознаться, но сходство было слишком велико, чтобы сомневаться. "Теперь все..." - подумал борттехник Ф. с грустным облегчением.

Он вернулся в часть в середине ноября и, к своему разочарованию, увидел, что "афганцы" по-прежнему были в Магдагачи.

- Я вас скоро сам убью, - сказал он злобно.

- Успокойся, через неделю уходим, - сказал борттехник Мухаметшин.

Они сдавали свои борта. Наступали холода. Трава на стоянке была седой, земля - твердой как бетон. С хмурого неба медленно сыпал мерзлый туман, временами превращаясь в снег. Борттехник Ф. делал перевод своей машины на зимние, менее вязкие масла. Он бродил по пустынной стоянке то с ведром, то со стремянкой, напевая под нос: "осень, ты на грусть мою похожа, осень, вместе будем до зимы...", разжигал в патронном цинке керосин, бросив в него кусок ветоши, - греть руки, когда они замерзнут, - расконтривал, откручивал, заливал, закручивал, законтривал... И когда он, стоя на стремянке, заправлял маслом шарниры хвостового винта, мимо сквозил как всегда стремительный инженер эскадрильи. Он пробежал, остановился, вернулся, посмотрел поверх очков на борттехника, словно что-то вспоминая, и сказал:

- Ты фото на паспорт сдал?

- Какой паспорт? - удивился борттехник.

- Дурака выключи! Служебный, какой еще! Ты же в отпуске был, когда все "афганцы" сдали, а завтра последний день! Хули телишься-то?

Борттехник стоял, боясь сказать слово, чтобы не спугнуть. Но сказал:

- Завтра сдам...

- Борт Чакиру передавай! - убегая, крикнул инженер.

Борттехник пальцами вкрутил пробки шарниров ХВ, спустился по стремянке и помчался фотографироваться. Китель он пошить так и не успел, пришлось взять у лейтенанта Мухаметшина Дело было к вечеру, фотоателье в поселке уже закрылось, но это не могло остановить борттехника Ф. Он понял, что там, наверху, решили дать ему шанс, - инженер, судя по очумелому виду, не понимал, что говорил. Да и он ли вообще говорил его устами?

У борттехника Ф. был фотоаппарат ФЭД-5, бачок для проявки пленки и отцовский увеличитель УПА. На фоне простыни, при свете электрической лампочки, за неимением вспышки используя большую выдержку и не шевелясь, чтобы не смазать, в кителе, который сидел на плечах, как бурка Чапая, борттехник Ф. отснялся на всю пленку, проявил ее, просушил, и уже ночью отпечатал фотографии - темный, опухший лик меж погон, приподнявшихся, как крылья настороженного орла.

Утром он отнес шесть карточек с уголком в строевой отдел и осторожно вышел, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы там не опомнились и не крикнули в спину - погоди-ка, тебя же нет в списках!

Несколько дней он ждал отбоя на каждом построении. Лишь когда получил на руки синий заграничный паспорт со своей самопальной фотографией, когда сдал свой борт ? 22 старшему лейтенанту Чакиру, а зимний шлемофон и унты, упакованные в мешок, - на вещевой склад, когда, наконец, им сообщили, что завтра они убывают в Возжаевку, а оттуда - в Узбекистан, - только тогда борттехник Ф. успокоился. Вечером он сыграл несколько партий с кандидатом в мастера, две проиграл, поставил часы на блиц, выиграл две и встал.

- Ну, - сказал он, - спасибо за игру, но мне пора.

- Да поиграйте еще, - предложила радушная жена кандидата.

- Ребята завтра в Афган! - сказал муж с суровой скорбью. - Им не до игр сейчас...

Поздним вечером к ним из верхнего городка пришли лейтенанты Ишбулатов и Саеткулов Они были не по-хорошему оживлены, и принесли с собой бутылку самогона.

- Мы пить не будем! - решительно пресек лейтенант Мухаметшин, который укладывал сумку, и никак не мог втиснуть шахматные часы.

- Эх, - сказал лейтенант Саеткулов, снимая фуражку и садясь на кровать. - Если бы не мое зрение...

- А у меня нос... - сказал лейтенант Ишбулатов и постучал себя двумя пальцами по лбу.

- Да ну вас, - сказал борттехник Ф. - Все нормально, каждому свое...

Гости попросили стаканы, выпили вдвоем, чокнувшись и пожелав, чтобы количество посадок равнялось количеству взлетов.

- Не завидую я вам, - сказал на прощанье лейтенант Ишбулатов - Говорят, там появились ракеты, от которых не уйдешь. Стрингеры...

- "Стингеры", Видас, - сказал лейтенант Мухаметшин - Ничего, уйдем как-нибудь потихоньку...

Борттехник Ф. смотрел в окно, как они уходят. На улице было темно и моросило. Асфальт у КПП искрился под фонарем.

Утром, перед вылетом в Возжаевку, построились на мокром аэродроме. Вертолеты стояли в тумане. А вечером, когда улетали из Возжаевки, повалил густой снег.

Осень кончилась.


Историческая миссия


Это не история, а всего лишь выдержка из брошюры, которую раздали участникам предстоящего похода на Юг.

Назывался документ "Памятка советскому воину-интернационалисту". Привести несколько слов из нее необходимо, зотя бы для того, чтобы свет идеальных задач, поставленных перед личным составом, оттенил и придал объем той простой военной жизни, на пороге которой и стоят сейчас наши герои.

"Родина, - говорилось в "Памятке", - поручила тебе высокую и почетную миссию - оказать интернациональную помощь народу Афганистана. Вставшая на путь независимости и свободы, дружественная нам соседняя страна была подвергнута агрессии со стороны империалистов. Тысячи мятежников, вооруженных и обученных за рубежом, целые вооруженные формирования были переброшены на территорию Афганистана. Помочь отразить эту агрессию - такова боевая задача, с которой правительство направило тебя на территорию ДРА... Советский воин! Находясь на территории дружественного Афганистана, помни, что ты являешься представителем армии, которая протянула руку помощи народам этой страны. Будь же достоин этой великой исторической миссии, которую возложила на тебя наша Родина - Союз Советских Социалистических Республик"."

На этом отеческом напутствии мы попрощаемся с нашей Родиной СССР - красным авианосцем, у которого уже открыты кингстоны, и который уже погружается на дно Времени. Но они еще не знают этого, взлетая с его палубы. "Долетайте до самого Солнца!" - звучит вслед песня. Вооружение включено, отход по заданию.