# Любовь и голуби

Анатолий Юрьевич Голиков

...Кружились в небе голуби,

кружились в облаках

садились в руки,

не боясь разрывов...

ничком лежащий где-то

над гранатою солдат

был русским... слишком русским...

быть бы живу,

наверное, хотелось...

да и нам любой ценой

не постоять

за маленькое счастье:

сберечь бы чьё-то тело,

а потом уже с душой

решим,

что делать -

с эдакой напастью...


* * *


всё было... очень было

всё непросто в тех горах,

и "партизаны"

слово жмёт, как раньше...


мешки набиты шилом,

где-то чёрт сидит впотьмах,

судьбой обманут

немец Ванька Саньшин,


и двадцать с лишним лет

он изучает по ночам

историю

ножей и автоматов...


всё было... очень было...

был ужасно вкусен чай,

который

выпит был тогда солдатом,


но чай, увы - не водка,

и не сразу вдруг поймёшь,

где радость,

а где траурная горечь...


и бьёт прямой наводкой

по себе же, ёж-моёж,

в костюме Prada

нынешний Аймсорич


на кухне, в общем, нищей,

в ненатопленном дворце

и трёхэтажно

стелет про каманчей,


сдобряя слово пищей

на заслуженном лице -

и сажей -

от костра на новом ранчо...


* * *


а на другой совсем чересполосице,

за четвертьвековой почти межой

живёт со сломанною переносицей

такой же Ванька Саньшин, но другой


расклад в его карманах и загашниках,

и пьёт он лишь дешёвое вино

по меркам не распухшего бумажника,

а мелочи, измазанной говном,


опять же - нет, не тем, не человеческим -

хотя по ходу насранным людьми,

и выданным почти что по-отечески,

и барски - но всё теми же блидьми...


которые построили ночлежки,

и выложили новенький асфальт,

и выдали желающим тележки

под старое знакомое "арбайт!"...


и Ванька - он не первый среднеросский

и не великорусский маргинал,

сменявший довоенные обноски

на то, за что совсем не воевал...


* * *


Вот и спит он не с женой, а с луной,

а постель его - дешёвый картон

с нарисованною кем-то войной,

и художник тот, наверное, он...


* * *


И теперь он ремонтирует тележку

на коленках, протирая тот асфальт...

всё, что надо, в жизни есть - своя ночлежка,

и тележка, и ремонт её, арбайт...


и вершит он свой намаз ежевечерний

на фигурках от цветных карандашей

и лобзается на них с панельной чернью,

как и он из жизни выбитой взашей...


а на утро, пробираясь по проспектам

между важных лимузинов и людей,

восхищается количеством объектов,

и ночлежек, и притонов, и блидей...


* * *


А вот блудниц

почти что не осталось,

таких, чтоб перед ними падать ниц -

да и не в моде нынче жалость...

камнями позабиты все,

ну, разве парочку в овсе

ещё найти, пожалуй, можно,

с измазанною чем-то рожей,

чтоб не позарился вельможный,

почти приезжий господин,

не знающий дешёвых вин,

но любящий за наготу

простую, в общем, красоту

и в прикуп к ней - русоволосость...

он нынче член, почти обсосан

любовью с головы до пят

народной; любит на закат

плевать задумчивым плевком;

со многими теперь знаком;

живёт, не знаючи креста,

за пазухой (пусть не Христа),

зато с "лошадкой" в гараже,

с хорошей банькой, с неглиже

в той баньке на большом дворе;

с хорошей шапкой на воре,

ведь шапка нынче не горит;

душа о многом не болит,

кого-то даже если встретит

из прошлых этот Ванька-Третий,

то с первым, как и со вторым,

не знается; легка, как дым,

его натруженная память -

теперь лишь то, что послюнявить

хоть как-то можно, помнит он...

да вот ещё большой патрон

на позолоченной подставке,

который заряжал он сам,

вечерним пати на добавку

он любит показать гостям...


* * *


А рядом тоже - тот же Саньшин Ванька -

который делит с миром свой багаж,

особенно, когда с красивой манькой

заваливает пьяненьким в гараж...


и правду-матку стелет, так уж стелет,

и клюква - это самый мелкий плод,

когда на манькином белейшем теле

он судорожно рвёт опять испод...


а маньке что?... ей клюква - тоже овощ,

ей был бы перец нынче поперчей,

наслышалась она и не такого

от тех ребят, что были позвончей...


подумаешь, в шинданте паровозы,

подумаешь, особый самый взвод,

видали мы и не такие розы,

и штурмом тоже брали огород


у самого афганского амина,

который в благодарность руку жал,

за то, что разминировали мины,

спускаясь во дворец к нему в подвал...


и перстень в триста тридцать три карата

он после сам за это преподнёс,

и обнял шурави потом, как брата,

и подарил фаянсовый поднос...


* * *


алкоголь-то нынче ценится,

потому и льётся быстро

сочинённое на мельницу,

как спиртяга из канистры...


* * *


Так и живём все сорок с лишком лет

а жизнь тугая, словно адсорбент,

года всосала, будто губка воду,

в придачу к ним - и выбора свободу,


и поздновато стало вдруг менять

полуторабесонную кровать

на трёхэтажный особняк в Париже.

или в Москве. ну, в общем, что поближе...


а ближе всех парадый мой подъезд,

где каждый вечер собирают съезд

пьянчужки из соседнего подъезда -

там нет скамейки, значит, нету съезда...


вчера узнал у одного из них,

у одного из самых пропитых,

что в общем, он того... "один из ваших!"...

И тоже ел в тарелках ту же кашу


в шинданте, на втором тогда вокзале,

и только единицы, в общем, знали

о миссии двенадцати (!) друзей...

вот так и жил, дожив до наших дней,


не выдав не секретности ни разу,

и только водкой, этой вот, заразой,

глуша порой душевнейшую боль...

так глушат иногда газетой моль,


как я был оглушён известьем сим,

и стало мне приятно, что с таким

героем я учился в общем классе,

не распознав героя в общей массе...


а мог бы ведь задуматься и раньше,

ведь он всё тот же... тот же Ванька Саньшин!


* * *


А Ванька-Два, что был рождён без матери,

теперь меж нами и гордясь собой,

кромсает сыр дырявый не на скатерти,

и не ножом, а просто так, рукой,


закусывая пиво и тараньку

и запивая водочку пивком,

такой вот патриот меж нами, Ванька...

он помнит лучше нас теперь о том,


что было и случилось с ним и с нами,

хотя реальность и свою мечту

из детства путает порой местами,

так и не став индейским Винету...


* * *


А с монетами теми пошла кутерьма:

и не бросить и в горы с собой не впереть...

незнакомый потом говорил капитан,

что от денег тех только лишь верная смерть


будет каждому, кто не патрон сбережёт,

а заначит металла ненужный кусок,

и стирал незнакомой купюрою пот,

говоря что-то там про войну и восток...


вроде, правильно всё было в этих речах,

но отряд, забивая патроном рожки,

выразительно как-то и тихо молчал,

да в глазах у ребят пробегали смешки...


* * *


а наутро вернулись, кому суждено,

и потом поминали погибших друзей...


* * *


каждый взял в этой жизни, что было дано -

кто-то память в нагрузку, кто - куш позвончей...


* * *


кому-то и хотелось рассказать, как в тех горах

товарищ "из отдела" спал на духовских мешках


с валютой, что грузил на кшм-ку старшина,

а за рулём водила, словно верная жена


рулил, куда покажут, за обещанный презент...

и был для многих важен этот жизненный момент,


определив надолго продолжение войны,

судьбы и чувства долга, и большой-большой страны...


* * *


теперь делить как будто нечего,

у каждого дыра своя -

вон там икру на нерест мечут,

а там - ни лодки, ни буя...

и каждый сам себе заслужен,

не делится ни с кем судьбой -

кому какой-то критик нужен

того, что прожито тобой...

и сравнивать, что было "после"

с тем, что когда-то было "до"...

жаль только память - не апостроф,

а жизнь, увы - не айкидо...


* * *


Но новым свершениям есть оправданье у бога,

ведь к старым геройствам добавлена новая брешь,

пасхальные яйца не жмут под надёжною тогой,

и римляне нынче не помнят, что было допрежь...


и нынешний клерик не вспомнит про свой секулярий,

а смелый охранник - про первый осознанный страх,

и в нынешних песнях порою гораздо реальней

тот подвиг, которого не было вовсе в горах...


но значимость ментора - в разнице оптик и лупы,

ведь крупное сделает мельче, и наоборот...

и нет виноватых - умение лазать по трупам

судьба прививает порою на годы вперёд...


* * *


Кружились в небе голуби, кружились в облаках,

и жили, не боясь уже разрывов...

грустили где-то боги - в человеческих стихах

не замыкался круг, всё было криво

у этих красных линий без начала... лишь концы...

да небо было светлым оправданьем

тому, что человечно... И не боги, не гонцы

Не чаяли про это вот свиданье...

но встретились, невольники сценариев кино,

разлома и судьбы незавершённой...

сидят на подоконнике, в раскрытое окно

бросают хлеб и ядра каши пшённой...

а голуби такие же, как в старом кишлаке,

опять клюют пшено и крошки хлеба.

и улетают в небо, где ни взрывов, ни ракет...

почти как в том забытом прошлом - небо...


2012-2025