# Вовка-Маньяк

Олег Вячеславович Губенко

Рассказ пятый из цикла "Записки ермоловца"

К Ворончихину Владимиру прозвище Маньяк приклеилось давно. Все попытки выяснить, когда же это произошло, не увенчались успехом - близкие друзья считали, что своё очень даже правильное второе имя Вовка носил всегда.

Оно не имело в себе свойственной этому мрачному термину негативной сути, не отражало какой-либо пагубной страсти, тем более, не присущей носителю прозвища, но было шутливым отражением давнишней и неискоренимой Владимировой страсти - охоты.

Погода, как и другие ограничивающие охоту обстоятельства, никогда не были для него помехой. Дождь и снег, лесники и егеря не могли остановить Володю в реализации его охотничьих устремлений, и даже если большинство его друзей были категорически против очередной вылазки на природу, он всегда мог "совратить" кого-нибудь на это деяние. При этом Володя, не обладающий красноречием и словесной логикой, всегда брал своей неподкупной искренностью, замешанной на ребяческом восторге и настоящем охотничьем азарте, граничащем по эмоциональному напряжению с трепетом игрока, наблюдающего, как на сукно стола ложатся карты.

Вовка-Маньяк обладал неординарной натурой, был явным и подчеркнутым бессеребренником, и, в тоже время, по своей охотничьей страсти всегда балансировал на грани законности, никогда не задумываясь о последствиях совершенных действий. И даже когда в одном из самых неприглядных эпизодов своей биографии он действительно и серьёзно преступил закон (Володе было предъявлено обвинение в ограблении), у нас были все основания предполагать, что совершил он этот проступок не из-за какой-либо тяги к наживе, но от охотничьего азарта, не дающего трепещущей душе покоя.

Он всегда и во всём подходил к любому делу с некоторым проявлением бесшабашности и даже авантюризма, но никогда эмоции не перехлёстывали у него через край. Он был подчас наивен, и мог клюнуть на чьё-либо позёрство и заведомо ложные слова, принимая их за истину. Иногда его наивность могла показаться стороннему наблюдателю элементарной глупостью, но бывали случаи, когда Володька своими действиями демонстрировал нам житейскую мудрость. Мы относились к нему с братской любовью не за какие-то конкретные положительные качества (Вовка, в первую очередь, был не злоблив и не злопамятен), но за его цельную, и, в то же время, такую пёструю и противоречивую натуру во всех её проявлениях.

И самое главное, мы понимали, что во всём этом и есть казачья суть Ворончихина. Вовка-Маньяк действительно был добрый казак...

Может быть, исходя из его вышеперечисленных шальных качеств, он пошёл по пути казачьего волонтёрства, рискуя своей головой не за-ради денег и славы в зоне осетино-ингушского конфликта. Понятным было и то, что спустя несколько лет он стал одним из тех двадцати семи минераловодцев, кто в 1995 году первыми приняли участие в эксперименте по привлечению казаков к службе в регулярной армии в формате сформированного только из казаков подразделения.

Очень разные по возрасту, образованию, социальному положению, прибывшие в Чечню казаки были объединены не присущими некоторым казачьим группам пленительными узами казачьей вольности, иногда граничащей со вседозволенностью, но действенным чувством огромной ответственности. Они были "первыми ласточками", образцовым взводом, эталоном дисциплины для "срочников" и офицеров, рядом с которыми служили на окраине Грозного с августа по октябрь 1995 года (а кое-кто из этой группы остался служить в 503-м полку и дальше).

Позитивный пример, который был показан казаками-минераловодцами, являлся не последним аргументом в обсуждаемом в конце этого же года вопросе о необходимости создания отдельного казачьего батальона. И совершенно логичным было то, что спустя четыре месяца после прибытия из Чечни Вовка-Маньяк одним из первых, без особых раздумий, вновь ступил на воинскую тропу, возвращающую его на мятежную территорию.

И было это проявлением ещё одного, помимо охоты, укоренившегося в Маньяке вируса - вируса войны. Попробовав один раз, он оказался болен войной, как и многие из нас, навсегда.

Там, на территории беззакония, Ворончихин Володя был снайпером. Да по-другому и быть не могло, поскольку охотник может быть на войне только охотником.

Маньяк искренне любил своё дело, с трепетом относился к своей СВДэшке и боеприпасам, тщательно готовился к боевым выходам, и в деле всегда преображался. Бой был его океаном, и он в нём чувствовал себя Ихтиандром.

Говорить об этом можно с уверенностью, потому что однажды мы явились свидетелями его "работы", в которой не только он искал цель, но и сам был мишенью.

Случилось это на второй день боя в Орехово, когда мы уже выдавливали последние группы боевиков из селения в предгорья и в направлении соседнего аула Старый Ачхой.

Наш взвод первым перебежал простреливаемое противником пространство последнего перекрёстка, отделяющего старую часть села от кладбища и вытянувшейся далеко вправо, в сторону Старого Ачхоя, застройки, произведенной сравнительно недавно.

Сопротивление боевиков было сломлено, и это уже была не сумасшедшая круговерть вчерашнего боя, в котором наш батальон потерял двенадцать человек убитыми, но методичная, отлаженная с нашей стороны работа.

Делаем "зачистку" квартала, и, прикрывая друг друга со спины, всё дальше и дальше углубляемся через руины вправо.

Это одно из серьёзных направлений. Старый Ачхой находится в руках боевиков, а от Орехово до этого аула чуть более трёх километров. Стараемся попусту не рисковать, закидываем дворы и зияющие развороченными проёмами окон дома и подвалы гранатами.

Сопротивление боевиков слабеет, они уходят...

На всякий случай, чтобы не дать противнику возможность в случае контратаки отсечь нас от основных сил, оставляем на полпути несколько бойцов и "броню", замаскировав её в развалинах и направив пулемёт в сторону хорошо виднеющихся предгорий.

С оставшимися казаками пробираемся дальше. Движение крайне затруднено: штурму села предшествовал артобстрел, в результате которого в селе не осталось ни одного целого дома. К нашей радости, выкарабкиваемся из пролома в каменном заборе на сравнительно ровное пространство - двор незначительно пострадавшего двухэтажного особняка.

Пользуясь передышкой, выставляем посты - перекур.

Вовка-Маньяк, по своему обыкновению, использует время короткого отдыха с пользой для дела. Своим видом он похож на поросшего мхом лесовика: закопченное лицо, покрытое клочковатой щетиной, чуть сбитая набок вязаная шапочка, бушлат-"песчанка", через плечо - СВД, своей длиной подчёркивающая Вовкин небольшой рост. При всём этом особенно умилительно и потешно выглядит самая главная особенность его костюма: это скрюченные, полопавшиеся, с обязательными самодельными кожаными шнурками ботинки.

Ворончихин пробирается на второй этаж особняка, выбирает позицию и начинает изучать местность. Мы осторожно, чтобы не мелькнуть в окне, крадёмся вслед за ним.

На нашем участке наступило затишье, стрельба слышится левее. Со второго этажа хорошо видно, как по соседней улице одно из подразделений батальона под прикрытием брони прикомандированного к батальону танка осторожно продвигается к окраине села. Боевики ведут по ним огонь, казаки вяло отвечают в никуда, видимо, не могут понять, откуда по ним стреляют.

- Я вижу их, - говорит Вовка-Маньяк, оторвавшись от оптики. - Эти гады бьют по нашим вон из того двухэтажного дома, из чердачного окна...

Для нас картина, как на ладони. Мы видим этот дом и в нём окошко, из которого снайпер ведёт огонь. Где-то неподалёку от него ведёт огонь группа прикрытия.

Вовка замер, поймав в прицел противника. Мгновение, грянул выстрел, мы, сидящие на корточках, невольно подались вперёд, к окнам, но буквально в то же мгновение пуля снайпера-боевика пробила раму в каком-то сантиметре от головы Ворончихина.

Он втянул голову в плечи и с досадой пробурчал:

- Промазал...

Маньяк поменял позицию, но противник внимательно следил за движением в занятом нами доме, и как только Володя сделал попытку пристроить свою СВДэшку в другое окно, вражеский снайпер послал пулю, которая опять чуть было не задела Ворончихина, выбив из подоконника кирпичную крошку.

Вовка-Маньяк падает на пол и ругается, но в этот момент произошло нечто, заставившее нас поневоле содрогнуться. Те казаки, кого мы видели из окна, и которых до этого обстреливал чеченский снайпер, так и не заметили той точки, из которой он бил, но увидели наш выстрел, и приняли нас за боевиков.

Бойцы засуетились, закричали, и танк медленно начал разворачивать башню, наводя на нас ствол пушки.

- Мы же их от снайпера спасаем, а они нас вот как благодарят, - возмутился один из казаков.

И здесь мы все завертелись с бешеной скоростью - что такое танковая пушка, и что остаётся от попадания снаряда мы знали не понаслышке.

- Нужен "розовый дым"!!! У кого есть "розовый дым"? Быстрее!.. Быстрее!..

Бросаем "дымовуху" (сигнал "свои") на фрагмент крыши, она разгорается, и, к нашей радости, мы наблюдаем замешательство у казаков, находящихся рядом с танком.

В этой суете вопрос присутствия боевиков в доме с мансардой отошёл для нас на второй план, всех охватила тревога в связи с несправедливой перспективой быть убитым своими же бойцами.

Занят делом один только Ворончихин. Он сосредоточен, ловит в прицел бегущую фигуру человека.

Воспользовавшись суматохой, боевики решили покинуть свою позицию и начали по одному выбегать из дома. Ровного незащищенного пространства от двери до находящегося у ограды окопа, выводящего за пределы села, было немного - шагов двадцать, не более.

Вовка бил их "в лёт", как фазанов. Первый боевик рухнул сразу же, второй споткнулся и упал у самого окопа. Третьего пуля пощадила, он нырнул в окоп и исчез.

Это была одна из последних "троек", боевики покидали село, и лишь одиночная стрельба ещё некоторое время слышалась за его пределами. Орехово практически было взято нами, оставалось закрепиться на окраине, выходящей в сторону Старого Ачхоя, что и было сделано в течение ближайшего часа...

За то время, что мы находились в занятом нами селе, Ворончихин не оставил без внимания ни одно подозрительное строение, ни одну выгодную, с точки зрения снайпера, позицию. Уходил он, как правило, без предупреждения, и сделать с этим я не мог ничего. После возвращения Вовки из очередного "похода" я старался объяснить ему, что есть элементарные понятия дисциплины, что он подаёт дурной пример другим бойцам, что небезопасно ходить поодиночке по руинам. Он вздыхал и часто моргал глазами, похожий на школьника, не выучившего урок, искренне не понимая, что же он сделал плохого и за что его ругают.

- Я просто прошёлся здесь недалеко...

Спрашиваю его:

- А если на "растяжку" напорешься?

- Так я же это знаю, их легко найти...

В очередной раз махнув на Ворончихина рукой, прекращаю разговор, понимая, что все мои доводы бесполезны. Казаки смеются:

- Что с него взять? Маньяк...

Ворончихин был хорошим бойцом, но никудышным солдатом. И не смотря на это, мы прошли с ним вместе по всему боевому пути нашего батальона, и он не раз действовал в экстремальных ситуациях чётко и слаженно, проявлял смекалку, в которой часто проглядывался присущий ему юмор.

После почти недельного нашего стояния в Орехово, командование приняло решение вывезти нас из села на помывку в баню в "гарнизон" - так называемый палаточный городок частей и подразделений, раскинутый в поле между Ачхой-Мартаном и Катыр-Юртом. В баню уезжали взводами попеременно, дабы не оголять позиции, но мы приняли решение оставить в занимаемом нами доме двух казаков, одним из которых был Ворончихин, для присмотра за взводным имуществом. Вовка, как настоящий охотник, был готов искупаться на свежем воздухе, нагрев воды на костре.

В этот же день в село заходило подразделение Внутренних войск. Выезжая из Орехово, мы, оборванные и закопчённые, с достоинством, но в тоже время и с некоторой завистью смотрели на новенькую технику и хорошее обмундирование.

Останавливаемся у головной машины, спрашиваю у офицера:

- Где командир?

Офицер неопределённо машет рукой, мы выдвигаемся дальше и вскоре находим командирскую машину. Представляюсь:

- Я - командир взвода...Мы это село уже несколько дней держим, а нас свои же каждый день штурмуют...Будете заходить в село - не стреляйте, там боевиков нет, на позициях - казаки...

Командир в знак согласия кивает головой. Едем дальше, колонна тронулась с места, змеёй вползая на центральную улицу разгромленного села.

Уже при подъезде к "гарнизону" слышим в Орехово автоматные очереди. Казаки возмущаются:

- Ну попросили же по человечески...Зачем они палят?

- С испугу, не иначе...

Уже потом, со слов Ворончихина, мы узнали все подробности "штурма". Страху у солдат-срочников и впрямь было не мало, продвигались они по улицам в касках, бронежилетах, с оружием на изготовку, и начинали палить на любой подозрительный шум.

Вечером мы от души смеялись над рассказом Маньяка, удивляясь Вовкиной бесшабашности.

- Гляжу, "вованы" крадутся по нашей улице, прячутся за "броню". А мы только что разделись догола. Выхожу им навстречу, как есть, и говорю: "Вы куда, мужики?"

Можно было представить реакцию солдатиков, близкую к шоку, когда они увидели на совершенно пустой улице разбитого в пух и прах села голого человека с тазиком в руке, небольшого роста, щуплого, заросшего щетиной, который не боялся их и шёл им на встречу.

Ещё один случай, характеризующий Вовкин принцип "на авось", случился уже вне Чечни, по пути домой.

После суматошной сдачи техники, оружия и имущества в Прохладном, на базе мотострелковой бригады, ещё раз инструктирую казаков перед отъездом на вокзал:

- С собой не должно быть никакого оружия, никаких боеприпасов. Все междугородные автобусы, электрички проверяются дополнительными силами милиции. Казаков "шмонают", уже есть несколько человек задержанных. Всё понятно?

Казаки-минераловодцы охотно соглашаются.

Добираемся до вокзала, под пристальными взглядами милиционеров закидываем вещи в электричку. Поехали...

Собираю всех наших в кучу, ещё раз предупреждаю:

- Водку до Минеральных Вод не пьём, чтобы не привлекать внимание "ментов", на вопросы не огрызаемся...

Взгляд падает на Вовкин вещмешок, и сердце в предчувствии плохого ёкает. Прощупываю вещи, пальцы хорошо чувствуют контуры винтовочных патронов. Выплёскиваю на Ворончихина весь накопившийся за сегодняшний день негатив, развязываю вещмешок и выкидываю патроны в окно.

Вовка моргает глазами:

- Жалко...Снайперские...Думал, пригодятся...

Казаки успокаивают меня:

- Он же Маньяк...

Мы вернулись из Чечни домой в последних числах апреля, и на какое-то время каждый из наших бойцов окунулся в собственный круговорот жизни, и только спустя месяц я узнал, что Володя стал "добрым селянином", приглашенный на место управляющего крепким крестьянским хозяйством на одном из маленьких хуторов в живописном месте в десяти километрах от Минеральных Вод.

Мы встретились с ним на его подворье, выпили вина на берегу бурной реки, где он с расстановкой, с достоинством рассказывал о своих достижениях в гусиных, свиных и коровьих делах. Было радостно за человека, что он нашёл себя в этом деле, что получается у него - городского человека, управляться с "худобой", что ладит с женщинами, которые доят его коров и сбивают сливки на сметану. Но ещё через месяц пришла другая весть: Вовка бросил хозяйство и ночью укатил на мотоцикле в одну из соседних станиц, где отлёживался несколько дней, коротая время в компании со стаканом в руке.

Он не был приспособлен к размеренной, сытой жизни, где всё было разложено по полкам. Такая жизнь тяготила Вовку, привыкшего к свободе, и, вдобавок ко всему, с избытком хлебнувшего наполненного адреналином ветра войны.

И теперь, спустя годы, становится понятно, что Маньяк всегда тяготился миром, война запала в его душу, звала Ворончихина, манила к себе определенным объяснимым порядком, притягательным своей жуткой правдой. Она цепко ухватила Вовку, бесцеремонно влезла в его судьбу, и ни за что не хотела с ним расставаться. Война шептала на ухо: "Есть проблемы? Плюнь на них, иди ко мне, и я спасу тебя от них". И Володя бежал от себя, спотыкался, падал, и снова бежал...

Да один ли только он?

Уже во Вторую Чеченскую войну, в 1999 году, он, значительно потрёпанный жизнью, вновь ринулся на волшебное замкнутое пространство войны, но, кажется, уже не мог найти спасения. Через три месяца Вовка-Маньяк вернулся домой, и на него было больно смотреть. Он пытался спрятаться от усталости, благополучно проматывая "боевые", но в итоге, загнанный призраками всё той же усталости и грузом накапливающихся личных проблем, разбил купленную по-дешёвке машину и вновь ринулся в объятия Госпожи Войны...

В сентябре 2000 года телефонный звонок ворвался в нашу жизнь трагедией:

- Владимир Ворончихин погиб 31 августа на растяжке в Грозном...

Для многих из наших казаков это было неожиданностью, далеко не все знали, что этим летом он вновь пошёл на "контракт".

Вовка уходил на свою четвёртую и последнюю ходку в Чечню без особой помпы, не афишируя своё решение, как это было раньше, и выглядело это действо и бегством от всего противоречивого мира, и бегством от самого себя, и следствием болезни притяжения войной.

А мы не могли до конца разобраться в метаниях его души, как и не могли осуждать его, поскольку сами были такими же...