# "Негритята"

Олег Вячеславович Губенко

Рассказ четвёртый из цикла "Записки ермоловца"

Сырой, промозглый ветер заставлял их сильнее прижиматься друг к другу. Образовавшееся вокруг огня плотное кольцо было похоже на большую грязно-зелёную многоголовую черепаху. Каждая из голов вжималась в панцирь своего драного бушлата, стараясь сохранить в себе хоть немного тепла, подаренного находящимся в середине круга пламенем.

Мы подходим к ним, но "черепаха" не обращает на нас внимания - каждая из "голов" боится отвлечься на наше появление, опасаясь потерять отвоёванное у окружающих товарищей место у огня.

Какое-то мгновение мы молча наблюдаем сгорбленные спины, но неожиданно "круг" первым начинает диалог. Слова одного из обратившихся к нам были одобрены не какими-либо возгласами, не вздохами, выражающими общую сопричастность к сказанному, как это часто бывает в подобных ситуациях, но мы уловили солидарность в виде некоего общего лёгкого движения, прокатившегося по плечам и спинам тех, кто сгрудился у огня.

- У вас закурить не будет?

В сказанном не прозвучали нотки ни заискивания, ни настойчивости, ни даже вопросительности. Всё было произнесено в некоем монотонном звучании, с налётом безучастности, как будто говоривший обратился к нам без малейшей надежды на положительный результат, делая это лишь по велению долга исполнения какой-то устоявшейся обязанности.

Мы с удивлением рассматриваем повернувшегося к нам солдатика. Под неопределенного цвета армейской шапкой находилось покрытое толстым слоем копоти лицо, отчего оно казалось совершенно чёрным. Голубые глаза смотрели на нас, и во взгляде можно было уловить смесь усталости и безразличия. Это был взгляд, присущий только солдату Российской армии, чувства и эмоции которого были глубоко похоронены в недрах пузырём торчащего на спине необъятного бушлата.

Солдат не знал нас, но тусклая жизненная практика, уткнувшаяся в безысходность армейских будней в Чечне, приучила его видеть во всём находящемся рядом с ним объект возможной несправедливости.

Открываем пачку сигарет, протягиваем бойцу:

- Закуривай...

К пачке потянулись такие же чёрные, как и лицо, потрескавшиеся, в язвах, пальцы.

- А можно парочку?

Его слова по-прежнему звучали бесстрастно. Он машинально говорил давно заученную и иногда приносящую удачу фразу.

- Забирай всю пачку...

Солдат принял необычайное сокровище, и в его глазах сверкнула искорка удивления.

- Спасибо...

"Круг" разжался, как пружина, и руки потянулись к счастливчику, с необычайной ловкостью подхватывая подаваемые солдатом сигареты.

Один из "срочников" осмелевшим голосом спросил:

- Мужики, а у вас ещё есть курево?

Охотно расстаёмся со второй пачкой. Один из наших казаков слегка напыщенно поучает солдат:

- Не мужики, а казаки. Усекли, сынки? Это две разные вещи...

"К месту ли это учительство?" - думаю о сказанном, но солдатики подходят к нам и охотно кивают головами, соглашаясь со всем тем, о чём им говорил казак.

Они готовы принимать и поддерживать все без исключения идеи, исходящие от нас, но и в этом нет подобострастности - они ещё слишком молоды, чтобы уметь льстить словом и делом, и начинают тянуться к нам только потому, что мы своими действиями привнесли в их вакуум наполнение в виде искренности и нежности.

Для большинства казаков эти мальчишки годились в сыновья, да и обращались мы к ним, говоря "сынки", вкладывая в это слово отеческую ласку и любовь.

Спрашиваем у них:

- Земляки есть?... Ставропольский край?... Северный Кавказ?...

Некоторые солдаты ещё скованы холодом пустоты, но большинство из них начинают пробуждаться. Засветились глаза, появились робкие улыбки. Сожаление их о том, что они не наши земляки, было велико и искренно - все были из Центральной части России, и их отрицательные ответы несли в себе оттенок некоего отчаяния и покаяния в том, что они родились совершенно не в тех городах и весях.

Солдатики почти все были похожи друг на друга: небольшого роста, худенькие, одетые в не по размеру подобранные огромные бушлаты. Но больше всего нам бросилась в глаза похожесть их лоснящихся от маслянистой сажи физиономий.

- Вы что такие чёрные? Ну, точно, как негры! - смеётся один из казаков.

Солдаты наперебой начинают объяснять:

- В поле холодно, мёрзнем... Дров привозят мало, а самим ходить в лесополосу не разрешают, говорят, там заминировано... Мы, как совсем холодно становится, берём вату из матраца, в солярку её, потом в пустой "цинк" из-под патронов... Так и греемся...

- А что не умываетесь? - не унимается с расспросами казак.

- Так ведь воды мало, только для питья привозят. Мы уже давно не мылись, как следует, - охотно поясняет один из "срочников".

Другой поддерживает его:

- "Бэтэры" уже совсем заели...

Казаки сокрушенно качают головами, сочувственно поддакивают. Все знают, о чём идёт речь: "бэтэры" - платяная вошь - первый враг русского солдата на войне.

Спрашиваю у одного из ребят:

- Родители есть? Кем работают?

- Мать... Дояркой в колхозе...

- А у тебя? - спрашиваю у другого "срочника".

- Отец - тракторист, мать - в котельной...

Казаки возмущенно гудят:

- Да это те, у кого родители денег не имеют, чтобы от призыва откупить. Вот ведь точно сказано: "Рабоче-Крестьянская Красная Армия"...

В результате расспросов выясняется, что все солдатики не отягощены высшим образованием, вышли из трудовых низов и поэтому поневоле стали изгоями нового мира, выплюнувшего их в пустыню Зла, где они, по преступному замыслу этого мира, должны были привыкать к повсеместному отсутствию красоты и Добра.

Этих мальчишек хотели раздавить, вытравить из солдатской души даже надежду на возможность увидеть в жизни что-либо хорошее, опошлить само понятие души и, вслед за этим, вымести на задворки истории за ненужностью, в виде хлама, понятие долга, чести и патриотизма.

Антивоенная пропаганда обрушилась с телеэкранов и страниц газет, пытаясь раздавить русского солдата, приучая принимать за чистую воду потоки грязи и формируя в его сознании неисчезаемый комплекс необъяснимой вины.

Мы, пришедшие в Чечню добровольцами, уже не раз сталкивались здесь с первыми повсеместно распространёнными последствиями пропагандистских "промываний мозгов". Солдаты и офицеры, в большинстве своём, считали войну ненужной. И наблюдать этот процесс было для нас вдвойне больно: кто, как не казаки, хорошо помнили, что уже однажды Россия рухнула в кровавую бездну, когда армия в 1917 году ухватила ловко подсунутый врагами лозунг о ненужности войны с Германией.

- За что, сынки, воюете? - спрашиваем у солдат.

Пожимают плечами; кто-то робко сказал:

- Кому она нужна, эта война...

Обычный ответ, который уже не раз приходилось слышать. Он не удивил казаков, но немного раззадорил:

- Так воевать будете? Или по домам разбежитесь?

Солдатики с некоторой ноткой возмущения загудели:

- Да, ну... Надо за наших ребят, которых "чехи" убили, отомстить...

И этот ответ мы слышали уже не раз...

Казаки не торопясь, но с жаром, начинают рассказывать приехавшим на Кавказ издалека и не знающим кавказской жизни ребятам о том, что нами пережито и выстрадано:

- То, что война не нужна, не правда... Если мы не остановим боевичьё здесь, то они придут в наши и ваши дома... Вот уже пять лет продолжается здесь беспредел в отношении русского населения... Тысячи людей убиты, десятки тысяч ограблены и изгнаны из Чечни... Мы, казаки, пришли сюда добровольно, и воюем не за денежные интересы кремлёвских чиновников, а за русский народ и за Россию... Чиновники приходят и уходят, а Россия остаётся...

Солдаты внимательно слушают, некоторые из них кивают головой и одобрительно поддакивают. Им нравится то, что с ними разговаривают спокойно и доходчиво, без ругани и нажима. Для них казаки - люди старшего возраста, но это не командиры, с которыми не всегда складываются отношения. Солдатам кажется, что именно здесь к ним относятся с пониманием и, не смотря на возраст, разговаривают, как с равными.

"Срочники" плотнее обступают казаков, потянувшись своими сердцами к человеческому теплу, вытесняющему из них холодный вакуум военной безысходности.

- Перекусить есть желание? - делают казаки заманчивое предложение, уловив в солдатских глазах уныние вечного недоедания, ставшего очередной стабильной реальностью затяжного армейского бытия.

Передаём из рук в руки консервы из нашего сухпая. Солдаты умело вскрывают их ножами и, достав из недр карманов ложки, с жадностью поедают консервированную кашу и тушёнку.

- Вы бы кое-что на потом оставили, - говорит один из казаков.

Солдаты, чуть покосившись, продолжают есть.

- Не оставят, - возразил другой казак. - Боятся, что отберут.

Солдатик, который первым обращался к нам с просьбой дать закурить, отложил пустую банку и, вытирая ложку о грязные ватные штаны, осмелевший и полный уверенности в том, что мы и есть те сказочные защитники от зла, которые появляются неожиданно, и о которых гласят солдатские легенды, сказал:

- Отбирают... Сухпай иногда вообще не достаётся... А если посылка "молодому" приходит, "деды" между собой её делят...

- А командиры?..

Солдат неопределенно пожимает плечами:

- Командирам мы не нужны. Правда, "ротный" у нас вроде нормальный мужик, но если "нажрётся", то под руку не попадай - может в рожу заехать...

Казаки возмущенно загудели:

- Попались бы нам такие "герои"...

Гневные возгласы вначале приглушали доносившийся слева звук шагов, но вскоре и казаки, и солдаты начали оборачиваться в сторону шедшего человека.

Чок-чвак... Чок-чвак...

В шагах полста от нас идёт, с трудом вытягивая сапоги из чавкающей грязи, молодой лейтенант.

Казаки переглянулись...

Двое из наших бойцов идут навстречу офицеру. Поравнявшись с ним, с некоторой взвинченностью, седоусый казак спрашивает:

- Что же вы так мальчишек замордовали?

На казаков смотрели такие же, как и у "срочников", глаза - усталые и, от этого, безучастные. Серое, землистого цвета лицо, заляпанный грязью, кое-где заштопанный камуфляжный бушлат, приходящийся явно не по росту лейтенанту - всё было знакомо казакам, всё это они видели уже не раз в различных частях и подразделениях, дислоцирующихся в Чечне. Да и по возрасту офицер недалеко ушёл от тех "срочников", что кучкой стояли рядом с нами.

Он был такой же, как и все, кто был вышвырнут жизнью на эту мятежную территорию - не лучше, и не хуже.

Казалось, он раздумывает, не зная, что ответить на слова казаков, потому что слова эти исходили не только от них, но и от всей нелепой исковерканной жизни, вопрошающей об Истине и у него, и у всех нас, барахтающихся в омуте пересмутья.

Лейтенант порылся в кармане, достал сигарету и закурил. Взгляд его уткнулся куда-то в сторону, и казалось, будто утонул офицер в нелёгкой думке; затяжная минута молчания повисла между ним и казаками.

Докурив сигарету, он выбросил окурок и спросил:

- Казаки?

Глаза его вновь смотрели на наших бойцов, и вопрос его, неожиданный и, казалось, нелепый, и великая тоска, растворённая в его голубых оконцах души, совершенно выбили казаков из того состояния правдоборства, в котором они пребывали ещё несколько минут назад.

- Казаки...

Лейтенант удовлетворённо кивнул головой и в глазах его сверкнул огонёк искренности.

- Уважаю...

Чок-чвак... Чок-чвак...

Молодой офицер уходил, направляясь к стоявшей чуть поодаль технике. Казаки провожали его взглядом, испытывая необычайное душевное смятение.

Мы с ужасом осознавали, что молодой офицер и солдатики-"негритята" и есть олицетворение современной Российской Армии, трагедию которой мы вполне реально осознавали, но не хотели до сих пор в неё верить.

Мир треснул, и в зияющий провал рухнула красота и порядок, честность и искренность, и даже время исчезло в разломе. Искажённый мир застыл в немой, нелогичной и ужасающей своей кричащей уродливостью мнимой вечности...

И армия стояла сейчас над этим провалом, противясь злой силе, желающей скорейшей её смерти и неотступно подталкивающей к обрыву всё то, что пока ещё отстаивало честь и независимость России.

Облитая газетной грязью, предаваемая политиками "высокого" полёта, разлагаемая появившимися вдруг предателями в погонах, торгующими всем и вся, армия оставалась живой, вопреки всем прогнозам злопыхателей.

"Негритята" вытянули на своих плечах штурм Грозного, мёрзли в полях под Самашками и Шатоем, рыли свои окопы и в плену чужие, грызли сухари и кормили собой вшей. Они чаще всего не задумывались о высокой политике, и понятие Родины вмещалось у них в размеры родного села или города. Усталость разъедала силы и притупляла эмоции.

В какой ещё армии мира солдат может идти в бой под шквальным огнём противника, держась за броню и при этом находясь в состоянии сна?

И это наша боль...

Но и это наша гордость, потому, что не всё смогли продать и купить "коммерсанты" нового времени, осталась душа солдата, сформировавшаяся за столетия воинского служения во имя России многих поколений русского народа.

На уровне подсознания включался механизм выносливости и терпения - основы основ русской победы и, не осознавая этого, "негритята" в подвиге смирения и выдержки продолжали подвиг своих, не знаемых ими, предков.

Под коркой, сотканной из матерщины, пинков и голода, у каждого из солдат покоилось всё настоящее и светлое, присущее каждому из людей, имеющих голос Божий - совесть. По логике правителей "нового времени" они не должны были вырваться из состояния оцепенения, граничившего с пустотой, космическим вакуумом, но душа русского солдата, неумирающая вовек душа, прорастала через все преграды ростками Добра и, пробившись через толщу зла, по-прежнему тянулась к свету...