# Чебуратор

Олег Вячеславович Губенко

Рассказ восьмой из цикла "Записки ермоловца"

Бойцы стояли передо мной, в большинстве своём насупленные и угрюмые, кое-кто отводил в сторону глаза, изначально осознавая всю ошибочность своего поступка. Некоторые казаки молча наблюдали происходящее, создавая видимость нейтралитета и пока никак не выражали своего отношения к поведению товарищей, решивших стать отказниками. Для меня было шоком, ударом под дых решение восьмерых моих боевых товарищей уехать домой. И это теперь? Когда с очевидностью было ясно, что на позициях под Ведено мы задержимся недолго - обескровленный батальон скоро будут менять (и ведь поменяли - прошло чуть больше недели), когда ещё жива была память об изруганных и оплёванных казаками волнах дезертиров, уехавших из Чечни после Грозного и после Орехово, о том позоре, который, как нам казалось, лёг не только на них, но и на нас. Не останавливало их и осознание того, что своим уходом они сваливают на наши плечи груз опасности, дыхание которой мы все почувствовали сегодня ночью, когда из-за реки по нашему расположению неизвестные "индейцы" сделали автоматную очередь, и мы долго потом тыкались огнём шестерых ПК в непроглядную темень, в слепую воюя с фантомами, в то время как другая группа противника, неуслышанная казаками, спокойно проходила в сторону Ведено между нами, находившимися в огневых точках на кладбище, и теми бойцами, что прикрывали наш тыл, находясь на вершине господствующей высоты.

Я видел лица отказников и понимал, что некоторые из этих людей поступили опрометчиво, под воздействием напора тех немногих, кто хотел уехать во что бы то ни стало, и теперь уже сожалели о принятом и высказанном вслух решении. Но и отказаться от этого ошибочного шага у них не было сил, и всею внешностью своей, и опущенными головами, и ушедшим в сторону взглядом, и упорным молчанием они, казалось, выражали покорность судьбе, оказавшись заложниками ошибочного чувства нерушимости данного кому-то под неправедное деяние слова и поступая по принципу: "Будь что будет! Сгорел забор - гори и хата".

Агитаторы-зачинщики, а таких, как я понял, было трое, не сдавались, и хотели нахрапом, наскоком кавалерийской атаки расшибить колеблющихся, смять их и, пленив сознание, увлечь за собой. Их логика была проста: движение должно быть массовым. Когда уезжаешь один - ты предатель, когда уезжает большинство - предателями уже можно назвать оставшихся. Они были полны показной дерзости и не прятали глаза, а я не видел в них ничего, кроме ненависти к самим себе...

- Казаков хотят подставить... Нас бросят на штурм Ведено, там всех и положат... Они специально хотят казаков уничтожить...

Эти фразы являлись избитыми штампами, которыми пользовались дезертиры предыдущих партий, было противно от соприкосновения с этой откровенной бредятиной, но я выжат, как лимон, усталостью минувшей ночи, как, впрочем, и всех предыдущих бессонных ночей, и довольно отрешённо выслушиваю несвязную тираду отказников. Мне показалось в тот момент, что именно в такой ситуации оказался Джон Сильвер, когда пираты на острове Сокровищ хотели вручить ему чёрную метку.

- Мы должны уехать всем взводом! Ты помнишь, что мы решали ещё в Прохладном? Если большинство принимает такое решение, то меньшинство ему подчиняется...

Это же явная ложь! Ситуация начинает приколачивать меня. Надо принимать решение, пока она совсем не вышла из-под контроля. Понимаю, что в этом вопросе никаких голосований быть не может.

- Вы же меня сами своим знаменем выбрали, мне падать по любому нельзя... Я никуда не уеду... Даже если один останусь...

Признаюсь, в этих словах было не показное картонное геройство, и даже не попытка кого-либо склонить на свою сторону, но только отчаяние и злость. Казалось, что мир рушится вокруг меня, накрывает обломками, а я, не увёртываясь, просто пытался удержать удар и выстоять.

Нечто несказанное и, казалось, нерешённое повисло между нами, паузой тишины вдавливая нас в хреновую по определению ситуацию, и каждая из сторон ждала от реакции остававшихся до сих пор нейтральными товарищей перевеса в свою пользу.

- Я тоже остаюсь...

Серёга Чебуратор сделал шаг в мою сторону, всем своим видом показывая значимость поступка, не подлежащего пересмотру. Практически одновременно с ним произвели движение Коля Резник и Сергей Семёнов - не сговариваясь, они поняли друг друга, определились разом, и, шагнув втроём, теперь не просто морально противостояли, но и перевешивали тех трёх, которых на пороге отступничества закружил вихрь безумия. Кавалерийская атака агитаторов захлебнулась - они теперь уже молча наблюдали за процессом нарастания нашей группы - Маньяк, Кейбал и Саид следом за первой тройкой сделали свой выбор, качнувшись в мою сторону, остальные казаки взвода без колебания замкнули наше движение, не оставив дезертирам шансов на возможность их численного увеличения.

Обе группы разошлись в разные стороны. Одни грузили вещи на броню, упёршись лбом в свою навязчивую идею уехать домой, другие готовились к выезду на базу, расположенную южнее Шали, для получения боеприпасов. Казалось, разорвалась некая пуповина, связывающая нас до этого вместе, и, оттолкнувшись друг от друга, оба наших мира полетели каждый в своём направлении, не желая пересекаться с супротивным даже в траектории полёта.

Мне было больно и стыдно за то, что не разглядел вовремя агитаторов, а когда выявил их, то не придал их разговорам должного значения, считая всех своих казаков, прошедших через Грозный, Старый Ачхой и Орехово, через гибель боевых товарищей, наделёнными иммунитетом перед отступничеством. Как я заблуждался!

И это заблуждение скребло мою душу коготками сомнения. Ведь не удержал же ситуацию, выпустил её из-под контроля! Стыдно...

Собираю всю нашу разношёрстую группу, населяющую территорию блок-поста и состоявшую из остатков двух взводов - Минераловодского и Прохладненского, на короткий совет. Тема одна: после случившегося я больше не имею морального права командовать нашей объединённой группой. Прошу возглавить оставшихся бойцов командира второго взвода Гену Вернигорова - степенного, чрезвычайно спокойного и уважаемого всеми нами казака, но и он сам, и его земляки не дают мне толком изложить свою позицию и категорично утверждают:

- Мы тебе доверяем... Ты наш командир...

Я благодарен этим людям, вижу их искренность и понимаю, что своим решением остаться они отсекли себя от мира, пребывающего за пределами пространства их войны, дистанцировались от людей, не понимающих правила жизни этого запутанного и противоречивого Нечто. Они действительно стали одной командой...

Я благодарен Чебуратору - Николаеву Сергею - за то, что в очередной раз подставил мне своё плечо, и сделал это без выпендрёжа, без бравады, на которую, пожалуй, не был способен. Он сделал это так потому, что по-другому сделать не мог.

Мы не знали друг друга до Прохладного, а здесь, при формировании батальона, на каждом построении, я становился с ним рядом. Высокого роста - не меньше метр-девяносто, худой, с совершенно детским лицом, не ведавшим бритвы, он был в строю всегда правофланговым. Я - рядом с ним. Притирались, что ли, плечом к плечу. Может быть, это и явилось первопричиной того, что потом, на "боевых", мы часто работали в паре. Не знаю... Но "работать" с ним было всегда легко, это факт.

Серёга был самым молодым во взводе - ему шёл двадцать первый год, но он единственный из всех имел боевой орден, заработанный на этой войне. Призванный в армию в 1994 году, он попал в кровавый провал январских боёв в Грозном, где получил пулевое ранение в ногу. Демобилизованный после госпиталя, он имел всё: жизнь, которую чудом сохранил там, где это было непросто сделать, дождавшихся его и счастливых от окончания страшного ожидания родителей, и орден Мужества на груди, дающий надежду на возможность доказать кое-кому в этом мире необходимость справедливого отношения к солдату, вырвавшемуся из пространства, очень часто сжимающегося до точки невозврата.

Он не был казаком, более того, он не был южанином ни по происхождению, ни по сложившимся исторически и передающимся от предков повадкам, в которых соединяются воедино геройство и показное бахвальство, щедрость и хитрость, радушие и мстительность. По национальности чуваш, Сергей Николаев был человеком широкой и открытой души, в которой жили и тянулись к свету настоящие чувства и помыслы. И именно это помогло ему не сломаться в жизни, пройти через ужас Грозненских боёв и последующее их осмысление и переживание. Он остался открытым для людей, и именно это помогло ему не просто влиться в сложный и противоречивый казачий коллектив, но и стать его неотъемлемой частью.

Многим импонировала его явная, отразившаяся в чертах лица детскость - Сергей никак не выглядел даже на свои двадцать лет. Те, кто были намного старше его, где-то внутри души жалели Серёгу, относились к его добровольному выбору войны сочувственно, и может быть, поэтому становились за него горой даже в простейших вопросах. Так ещё в Прохладном казаки накинулись на женщину-корреспондента, прибывшую запечатлеть на бумаге особенности формирования казачьего батальона, когда она спросила то ли в шутку, то ли всерьёз, кивнув в сторону Николаева:

- А это у вас сын полка?

Многие казаки, возмутившись, "взвились коршунами":

- Да у этого "сына полка" орден Мужества за Грозный!

Моложе его во взводе не было ни кого, но то, что у парня внутри есть стальной стержень, и он может дать фору кое-кому из старших, казаки поняли практически сразу. Нет, он был не из тех, кто пыжится, выпячивая перед народом свою показную воинственность, но имел в себе редкое качество, не теряя самообладания в ситуациях, связанных с опасностью, оставаться предельно сконцентрированным и, в то же время, к месту вставленной шуткой встряхивал некоторых бойцов и выводил их из транса. Обычно из состояния прострации в бою выводят ударом кулака или приклада, а вот так, по-мирному, получалось только у него.

Нередким было его шутливое обращение к некоторым молодым казакам - своим ровесникам:

- Ну, ты, чебуратор...

И в этом комичном производном от Чебурашки и Терминатора, явно несовместимых между собой понятий, была и вся нелепость войны, и приземлялась наша взмывающая ввысь гордыня, и улыбка подлечивала солдатскую душу, пробиваясь лучиком света через ежедневную серость. Применял Серёга слово "чебуратор" и по отношению к себе, и в этом была его простая, но глубокая мудрость: через смех над самим собой отсечь возможность хоть как-либо возвыситься над кем-либо из окружающих. А окружающие быстро подхватили новое словечко, и прилепили его Серёге в качестве второго имени, при этом (надо отдать им должное), не вкладывая в своё отношение к Николаеву ни капли насмешки или пренебрежения. Этого парня действительно было за что уважать: он спас наше отделение ночью на радиоэлектронном заводе в Грозном, когда первый услышал приближающегося противника и открыл по нему огонь из РПК.

Мы работали с ним в паре в бою под Старым Ачхоем, и я хорошо помню его состояние, сосредоточенное и, в то же время, шутливое, когда мы окапывались у дороги, пролегающей между этим аулом и Орехово. Позиции боевиков были внизу, огонь ими вёлся соответственно снизу вверх, поэтому мы быстро сообразили, что находимся в нейтральной зоне, высотою от земли метра в полтора, где можно себя чувствовать очень даже комфортно. Метрах в двадцати от нас в придорожном кювете лицом вниз лежал казак, которого сначала мы приняли за убитого, но вскоре поняли, что это не так: боец вздрагивал от срезаемых пулями и падающих на него веточек раскорчёванных яблонь. Серёга закурил и, кинув в казака камешком, крикнул:

- Братан, курить будешь?

Боец с трудом приподнял голову, быстро-быстро промотал головой в знак отказа, и вновь уткнулся лицом в землю, вжимаясь в неё как можно сильнее всем телом. Ядовитая инъекция страха размазывала человека, на какое то время убивала в нём возможность восприятия происходящих событий и своего места в них, лишала всех чувств и эмоций, кроме одного, вошедшего вместе с инъекцией в кровь и безраздельно подчинившего себе сознание.

А Чебуратор "хохмил", и в лицах, с выражением пересказывал эпизод из мультфильма про поросёнка Фунтика:

- "И пули свистели над нашими головами...", "А сапоги над вашими головами не свистели?"...

Он не раз вспоминал этот мультяшный эпизод и до Старого Ачхоя, и через восемь дней после него в Орехово, где мы опять "работали" вместе, и в горах, куда направил нас "указующий перст" комбата на следующий день после передислокации батальона под Шали. Пересказ этого эпизода был Серёгиным коронным номером, его визитной карточкой, и в этой присказке зеркально отражалась натура Чебуратора, большого и мудрого ребёнка, обожжённого войной, но не переломленного ею пополам.

И сейчас, в ситуации с отказниками он был одним из первых, кто своим выбором продолжения своей войны, подтвердил незыблемость понятий долга и присяги. Серёга встал со мной рядом, помог выкарабкаться из сложной ситуации, и, по сути, шаг этот он сделал, фактически ступая на последнюю в своей жизни тропу. А мог ли он поступить иначе?

Я не думал о том, кому же из казаков-минераловодцев, остающихся в Беное, и не вошедших в группу, отправляющуюся со мной в расположение батальона под Шали, поручить дело, которое в сложившейся ситуации казалось мне наиважнейшим. Чебуратор был первым сегодня, как был первым всегда и в строю, и по жизни, и я обратился именно к нему, интуитивно понимая, что Серёга порученное дело не бросит, не провалит, не подведёт и сделает всё, как надо, на пятёрочку:

- Нас остаётся на семь человек меньше. Надо бы подстраховаться, поставить при подходах из леса дополнительные "растяжки".

Чебуратор молча кивнул. Это была "работа", которую он понимал и делал хорошо, тем более что вторым номером к нему определили Вовку-Маньяка - бродягу-отшельника, всегда избегавшего поездок на базу, предпочитая им вылазки в руины, как это было в Орехово, или же в лес, как это предполагалось сейчас.

У нас не было расставаний, перед отъездом мы не смотрели друг другу в глаза, не говорили последнего "прощай и прости". Никто не знал, что в неприметном и банальном в своей будничной серости эпизоде нашего отъезда на базу в последний раз пересеклись наши жизненные кривые, а дальше они стремительно разбегались друг от друга в разные стороны, и кривая Чебуратора втягивалась пространством войны, сжимающимся до точки невозврата.

Всё то, что осталось в Беное, на какое-то время ушло для меня на второй план. База под Шали вернула нас в реальность околовоенного мира, живущего по своим законам, и не подверженного аргументам нашей логики. Мы вырвались из своего тревожного, но привычного пространства, вырвались с чувством и верой в то, что всё находящееся кругом тоже подчиняется тем же самым законам, по которым живёт наш мир.

Реальность действовала отрезвляюще, растворяя иллюзии и показывая, что существуют ещё и параллельные миры, обитатели которых - явные "инопланетяне" - не хотят быть такими же, как мы, не понимают нас и считают назойливыми чужаками. Может быть, я и ошибаюсь, но к такому выводу пришёл после первого же разговора, произошедшего на базе, когда мы столкнулись с представителем такого параллельного мира, всем своим видом показывающего всю ущербность и плебейскую недостаточность чужаков. Сначала я думал, что начинаю разговаривать с адекватным человеком, который с радостью нас встретит и от всей души поможет нам с боеприпасами, за выдачу которых является ответственным, но после первых же фраз уяснил для себя, что вступаю в контакт с "инопланетянином", глубоко безразличным к нуждам и чаяниям иных цивилизаций.

Достаю листок бумаги, зачитываю:

- Ф-1 - четыре ящика...

- Не дадим, у нас эФок мало. Вы их на растяжки потратите.

У меня глаза округляются:

- А на что их тратить? На самоподрыв, если боевики окружат? Мы без растяжек вообще открытыми будем!

- Я же сказал: эФок нет. Хотите, возьмите ящик РГН...

- ВОГи есть?

- Для подствольников?

- Да...

- ВОГов нет...

- "Осветиловки" есть? Нам хотя бы с полсотни.

- "Осветиловок" нет, и не будет.

- Это как же так? - начинаю заводиться. - У вас тут каждую ночь фейерверк, как на Новый Год, а для нас зажали? Нам же они нужнее, мы в лесу стоим, без подсветки нам хана...

- Нет, и не будет, - безразлично отвечает "инопланетянин".

- А что у вас есть?

- Пять - сорок пять, семь - шестьдесят два, и выстрела для РПГ-7...

- Да нам в лесу пять - сорок пять и РПГ-7 и на хрен не упали! - срываюсь на крик.

- Берите, что есть, - монотонно, без эмоций говорит "инопланетянин".

Матерясь, грузим ящики с патронами для ПК на броню. Хорошо, хоть этого добра дают без лимита, сколько душа пожелает. На нашем блок-посту в Беное находилось шесть ПК, хоть какая-то огневая мощь, с которой в лесу не страшно, так что патронами запасаемся впрок.

Кстати говоря, уже в Беное мы обнаружили, что достался нам нежданно-негаданно дефицитный товар. На ящиках и цинках - обыкновенная маркировка, без каких-либо особенностей, а вот на патронных пачках мы с удивлением увидели расположенную по диагонали надпись: "снайперские". Конечно, это выглядело варварством - забивать пулемётные ленты такими патронами, вслепую расстреливая по ночам прилегающий к кладбищу лес, но выбора у нас не было.

- Вот у них тут курорт, - говорят казаки, приехавшие со мной на базу, разглядывая лагерь батальона. - Кроме караулов, ничего не делают. Да и то непонятно, от кого себя охраняют - кругом "федералы" стоят. А мы - вторая рота - всегда в "жопе". На радиоэлектронный завод в Грозном - мы, забирать пополнение под Закан-Юртом - разведка и мы, Орехово штурмовать пришлось не всем - а нам "повезло", в горы комбат кого послал? Опять нас.

Впрочем, в словах казаков нет ни зависти, ни осуждения, скорее, какая-то гордость тем, что нам приходится иногда тяжелее, чем остальным.

- Будет что вспомнить... Значит, доверяет нам комбат...

Мы уезжали с базы курсом через Сержень-Юрт на Беной без задержки, что-то тягостное и непонятное было на душе. Вроде бы и не осталось осадка от встречи с "инопланетянином", тем более что уехали "домой" не с пустыми руками - казаки из других подразделений по братски подкинули нам и Ф-1, и ВОГи, и "осветиловки" из своих запасов, а вот что-то необъяснимое тянуло меня на наш блок-пост. Это была то ли привязанность к уже обжитому нами месту, то ли желание побыстрее и как можно правильнее обустроить до начала темноты наш блок-пост с учётом меньшего числа бойцов. Одно только могу сказать определённо: я не думал о том, что впереди нас ждёт чья-то смерть...

Долина Хулхулау втягивала нас, начиная возвышаться над нами поросшими лесом отрогами гор практически от последних домов Сержень-Юрта. Эмоции эта дорога вызывала всегда противоречивые. Замешаны они были и на дикой красоте гор, и на запустении бывших когда то многолюдными пионерских лагерей, и на пятнах смерти на дороге. Чёрные выжженные круги с ошмётками выгоревших скатов, кусками гусеничных траков, обрывками камуфляжа, россыпью успевших порыжеть гильз были немым напоминанием о том, что чуть больше двух недель назад в этой долине попала в засаду и была расстреляна колонна. Десантники, которых мы меняли несколько дней назад в Беное, и которые были присланы сюда сразу же после случившейся трагедии, рассказывали, что отсечённая противником от головы и хвоста середина колонны была разбита полностью, погибло двадцать восемь солдат и офицеров, более семидесяти получили ранения. Помощь к попавшим в засаду пришла не скоро, поэтому у боевиков был большой запас времени - они смогли не только собрать стрелковое оружие, но и снять всё возможное с подбитой брони.

К нашему приходу сюда, в эту долину, часть сгоревшей техники уже вывезли, но на обочинах кое-где ещё стояли обгоревшие остовы машин. И они, и чёрные пятна на дороге были страшными памятниками героизма тех парней, которые приняли здесь бой, ставший для них последним, как и памятником чьему-то разгильдяйству, стоившему слишком дорого. У колонны не было боевого охранения, не было сопровождения вертушками...

Я не великий стратег, не Юлий Цезарь... Мне, простому солдату, по воле судьбы ставшему командиром взвода, не охватить всю глубину замысла некоего коллективного военного гения, передвигающего по шахматной доске Чеченской войны полки и батальоны, но, глядя на чёрные пятна на дороге, не могу избавиться от назойливой мысли: почему мы не учимся не только на чужих ошибках, но и на своих? Боевое охранение в долине на случай проводки колонн выставили: сначала десантников, затем - нас, а с вертушками было отложено до следующей трагедии. Первый раз мы увидели их в небе над Беноем 16 апреля - два дня назад, летящих в сторону Ведено. И для этого была веская причина - вчера мы узнали, что накануне попала в засаду колонна в соседней долине, под Ярышмарды.

Мы возвращались "домой", на ставшее для нас привычным "стойбище", разбитое нами в кладбищенском сарае, и, приостановившись у въезда в аул, перекрываемый павловчанами - казаками третьего взвода, махнули им в приветствии рукой и устремились вперёд, пока ещё пребывая в радости возвращения и не понимая того, что в этот самый момент совсем рядом с нами в образовавшемся между жизнью и смертью провале, меж двух берегов, заметалась душа нашего боевого товарища Серёги Николаева.

По дороге, уже у самого кладбища, навстречу нам, сильно припадая на ногу и спотыкаясь, бежал Вовка-Маньяк.

- Стойте! Стойте! - кричал он, задыхаясь, и для убедительности дважды выстрелил из СВД вверх.

Башенка "тачанки" начала поворачиваться, нащупывая стволом ПКТ поросший лесом склон. Все, сидевшие на броне, ссыпались на дорогу.

- Нет! Не стреляйте туда! - замахал Ворончихин руками. - Там Серёга раненый!

- Что случилось? Нападение? - кричу Вовке-Маньяку прямо в лицо.

- Нет... Растяжка... У него ранение в бедро...

- Где он?!

Ворончихин показал рукой на чуть заметную тропинку, уходящую среди кустарников по крутому склону вверх, и я, не дожидаясь остальных товарищей, срываюсь с места и, запутываясь в прошлогодней листве, цепляясь за ветки, ухожу в лес.

Склон в некоторых местах был очень крутой, градусов до шестидесяти, берцы проскальзывают на размокшей от дождя земле, и я падаю, ищу точку опоры, и снова толкаю себя вперёд. Сердце готово разорваться, расколоть грудную клетку, и задыхаясь, совершенно выбившись из сил, я падаю на сравнительно ровную поверхность тропы, выставив вперёд автомат.

Перевернувшись на бок, готовый снова встать на ноги, я отчётливо услышал равномерные хлопки слева от тропы. Серёга лежал на небольшой полянке лицом вверх, тяжело дышал и бил в агонии правой рукой по земле.

- Серёга! Слышишь меня?

Глаза его полуоткрыты, но он в полном беспамятстве. Вкалываю промидол и начинаю искать рану.

"Ерунда! Жить будет!" - мелькнула мысль, когда я нащупал осколочное ранение в области таза. Приподнимаю Серёгу и подхватываю со спины под руки, пытаясь подтянуть его к тропе на более ровное место, и совершенно случайно натыкаюсь на круглую дырку величиной с советский рубль чуть ниже подмышки правой руки.

Коля Резник и Семёнов, тяжело дыша, практически заползают по тропе, притянув с собой носилки. Укладываем раненого и, не теряя ни минуты, фактически скатываемся по склону на спинах, притормаживая ногами и балансируя на весу носилками.

Это наш Чебуратор! Его надо спасать, во что бы то ни стало! ЕГО НАДО СПАСАТЬ!!!

Весь мир сузился до границ этой тропы, и расширился до безграничья судьбы человека, лежавшего на носилках, вытеснив всё остальное за пределы нашего сознания. Казалось, что от спасения именно Серёги зависит то, как мы сдадим экзамен жизни, и сдадим ли его вообще...

Десантные люки МТЛБ открыты, бойцы помогают поставить носилки внутрь, и я прошу Семёнова побыть рядом с раненым. Карабкаемся на броню, и она срывается с места, подчиняемая общему порыву тех, кто составляет с ней сейчас одно целое.

В Чебураторе было всё то чистое, чего не хватало нам, была искренность, от которой мы нередко прятались за обман и самообман, была романтическая жажда жизни без просчёта и наживы, и, казалось, мы спасали его, как истинное, настоящее, но несбывшееся себя. Нам нужно было сохранить, вынести из дерьмовой реальности мечту, с которой мы жили, и без которой жизнь становилась похожей на плохую трагикомедию с бездарным режиссёром и спившимися актёрами. Мы ухватились обеими руками за Серёгу, может быть, как за последнюю соломинку, не понимая, что душа его, вне наших сил и разумения, подчиняемая Высшей Воле, уже прошла сквозь наши пальцы и устремилась ввысь...

Въехав в палаточное расположение батальона, МТЛБ остановился. Семёнов открыл люки, и сказал:

- Серёга умер...

Время замерло для нас в этой точке, мир перевернулся в огромной трубке калейдоскопа и застыл картиной руин, в которых мы с содроганием узнавали самих себя. Засвербила мысль, вкручиваясь в сознание и ложась на память намертво нанесённой татуировкой: "А ведь это я послал его ставить растяжки".

Я не мог и не имел права как-либо оправдывать себя, как вообще невозможно оправдаться командиру по отношению к бойцу, потому что у него, получившего приказ, нет выбора, и есть только обязанность его выполнить. У меня же выбор есть всегда: отдавать приказ, или нет. И какая разница, приказ это был, или же просто просьба...

Мы стояли вокруг носилок и, размазывая грязь по щекам, рыдали. Все до единого... От нас действительно ушёл лучший...

Тишина... Мы молча смотрим себе под ноги...

Со смертью Чебуратора ушли из нашего сознания последние осколки военной романтики, упакованной в фантики киношного героизма а-ля Рембо и идеологических мифов, в которых мир делится на благородных рыцарей и злобных демонов. Ушли показуха высказываний о необходимости мести и бессмысленное позёрство, и даже слова о долге, чести и присяге, выцветшие в своей трафаретности, оттеснялись сейчас на второй план. Война теперь состояла из нас, стоящих в поле под Шали, и нелепой смерти товарища, которого мы по-братски любили. Только это, и больше ничего...

- Он на твоих руках умер, наверно, тебе и придётся везти его домой, - с трудом пересиливая себя и разрывая молчание, обращаемся к Семёнову.

Он тяжело вздыхает. Спора нет, сопровождать тело погибшего бойца домой ноша непосильная, но мы знаем, что Семёнов - казак выдержанный в словах и поступках, серьёзный и рассудительный. Справится...

Сергей мнётся.

- Если я поеду, то обратно вернуться не смогу, - чуть помедлив, признаётся он. - Родители не знают, что я в Чечне, думают, что в командировке. Для них это будет ударом.

- Сергей, к тебе нет никаких претензий, никаких обид. Понимаем...

Мы прощались с ними, сначала с мёртвым Серёгой, затем с его живым тёзкой. Прощались, как в последний раз...

Уже в Беное, помянув погибшего товарища с трудом найденной в Сержень-Юрте водкой, расспрашиваем о случившемся Вовку-Маньяка. Он - единственный свидетель трагического происшествия, ставшего для Чебуратора роковым, говорит, что устанавливал с Серёгой в лесу "растяжки" и при этом Николаев сорвал поставленную кем-то. Смерть в тот день прошла мимо Ворончихина, не задев его, и дав ему отсрочку в несколько лет. Тогда, в Беное, мы не могли знать, что погибнет он такой же смертью, как и его товарищ, от "растяжки", но спустя четыре года, во время Второй Чеченской войны, в Грозном.

А Семёнов не сдержал слово и вернулся. Нашёл нас на марше, когда мы колонной выходили из-под Шали к Грозному, а оттуда - на Моздок и Прохладный. Сел за рычаги МТЛБ. Он по-другому поступить не мог, как и не мог, наверно, по-другому поступить Серёга Николаев, когда от него кое-кто ждал решения уехать из Беноя домой, как и ещё раньше, когда от него ждали решения остаться дома, и не идти добровольцем в казачий батальон...

Не дожив до двадцати одного года трёх месяцев, Чебуратор второй орден Мужества получил посмертно...

И вспоминая о нём, я ещё раз осознанию, что объём прожитой человеком жизни исчисляется не количеством оставшихся позади лет, не цистернами выпитой водки, и не приобретёнными яхтами и особняками, но багажом не отброшенных за ненадобностью искренности и честности, помноженных на отсутствие подлости и предательства.