# Поцелуй Тамары Милашкиной

Анвар Айдарович Исмагилов

Рассказ о Красной площади. Только не той, что в Москве, а о Киеве, где находилось нынче закрытое КВВМПУ. Теперь там какая-то академия, из новоявленных. В трёхстах метрах от училища стоит родовое гнездо Михаила Булгакова. Через этот двор мы бегали в самоволку.

ПОЦЕЛУЙ ТАМАРЫ МИЛАШКИНОЙ

(по мотивам Джона Бойнтона Пристли)


Зурабу СОТКИЛАВЕ, выходцу из волшебной страны Абхазии


Однажды мы вместе с моим земляком батоно Зурабом Соткилавой работали в Большом театре! На гастролях, проходивших в достославном во граде во Киеве в 197... году, мы ставили "Тоску" Пуччини - красивую, величественную и страшную.

Иван Могила был философом и проповедником, давшим свое имя духовной Киево-Могилянской Академии, где учился риторике и той же философии поэт и бродяга Григорий Сковорода. В старинном здании Академии при Советской власти, слава Богу, размещалась не дискотека и не зерносклад, а огромный исторический архив Академии наук Украины, отгороженный желтым кирпичным забором от бывшей Киевской бурсы. Тогда, задолго до перестройки, в огромных корпусах коричнево-желтого цвета, один из которых полуярусом нависал над Червоной площей (Красной площадью), вольготно располагалось Киевское высшее военно-морское политическое училище, готовившее штурманов - политработников для военно-морского флота. Я был полуотличником, сиял усатой кошачьей физиономией с ротной Доски Почета, но уже начинал понемногу задумываться о побеге из коммунистического рая на брега Тавриды. Через некоторое время я там и оказался: вначале в роте морпехов, а после - в дивизионе малых противололочных кораблей на военно-морской базе Донузлав, недалеко от сверхсекретного космического центра управления полетами.

Эти исторические и политические подробности необходимы для полноты картины. Училище было, собственно говоря, единственным в мире военно-морским учебным заведением, располагавшимся в сухопутном городе, за тысячу километров от ближайшего моря. Но по утрам мы бегали к Днепру, на Рыбальский остров, прыгали в шлюпки и качали мускулы на сизых волнах широкой реки, боролись с огнем и водой в тренажерах-отсеках подводных лодок, - насквозь мокрые от пота в глухих комбезах противоатомной зашиты, - сидели день и ночь над картами и лоциями, - словом, понемногу превращались из щенков в капитанов, как сказал когда-то Грин.

Все мы были молоды, здоровы, как быки, одеты в ослепительную форму, и, - как бы это помягче выразиться, - пользовались повышенным спросом на рынке женихов. Конечно, некоторые из нас обладали изрядным опытом особенного циничного свойства и поражали сердца работниц расположенной напротив швейной фабрики имени Смирнова-Ласточкина (кто, интересно знать, такой!?) прямо но скрипучих койках ЦПХ, то бишь общаги, а расшифровывать аббревиатуру не буду - пусть читатель догадается в силу того же цинизма. Но в массе своей мы были настроены пылко, романтично и даже несколько платонически.

Больше всего нас привлекал бесплатный абонемент для военнослужащих в концертном зале Киевской филармонии - нигде не было такого скопления девушек, как в старинном здании с колоннами на спуске к Днепру: потрясающе красивых (что влечет) и интеллигентных, начитанных, остроумных (что заставляет напрягаться). Конечно, некоторых привлекала и сама музыка. Послушав Реквием Берлиоза в исполнении Армянской государственной капеллы, поэт-рокер Юра Правиков, впервые попавший в симфонический концерт, потрясенно сказал:

- Я никогда не знал, что у оркестра может быть такая же мощ'а, как у Led Zeppelin.

И тут же взял абонемент на весь сезон.

Любили мы и зал консерватории, пышный, золоченый, многоярусный, где постоянно шли органные концерты, особенно популярные в те голы, когда, по остроумному выражению одной испанской писательницы, мужчины заявляли, что любят органную музыку Баха, сухое вино и блондинок, хотя на самом деле их влекли красный портвейн, вальсы Чайковского и жгучие брюнетки.

Но в этот раз судьба готовила нам иной дембельский аккорд. Дежурный по училищу сорвал нас с увлекательной приборки осенних листьев на Подоле - гомон, метлы, девушки, гром тачек, на которых мы гоняли кучи разнопламенных осколков осени...

Выстроив дежурный класс (то есть учебный взвод), в темном коридоре с намастиченными полами, капитан второго ранга Темницын сурово оглядел строй, слегка дернул ртом и сказал:

- Завидую я вам, товарищи курсанты! На всем готовом, ни забот, ни хлопот, ЦПХ напротив, в город каждую неделю. Вот попадете на флот а, будете училище, как мамкин дом вспоминать.

Так оно и вышло - даже я, опальный поэт и бродяга, суперголок Черноморского флота, до сих пор вспоминаю полукруглые коридоры бурсы с неясной печалью и умиротворением.

Но тогда мы загудели:

- Ну да, как же, каторгу такую, тут нас за людей не считают...

- Отставить разговоры! - как-то задумчиво скомандовал кап-два и посмотрел в пол. Потом вытянул из-за спины пребывавшую там, в левой руке бумагу, всмотрелся в нее и сказал:

- Кто из вас любит оперу?

- Дурных нема, - тут же сморозил Леня Марченко, наглый и ленивый сын контр-адмирала, командира атомной подводной лодки, - нехай ее первый курс смотрит. - Во-первых, оперу не столько смотрят, сколько слушают, - вразумил Темницын, - а во-вторых, сами-то вы давно на первом были? В-третьих, вас посылают не просто в оперу, а на спектакль Большого театра, вот программка.

Замкомвзвода главстаршина Толстиков, прозванный Тортиллой за длинную шею и вытянутую вперед худую голову, взял программку и прочел первую строку: - ПУЧИНИН. ТОСКА! (сделав ударение на втором, конечно, слоге).

Я подавился от хохота. Тортилла знал мою любовь к исправлениям и что-то заподозрил.

- Больно умный, что ли? - неуверенно проговорил он.

- Пуччини! 'Тоска! Я пойду! - не слушая Тортиллу, выкрикнул я.

- Но учтите, - снисходительно хмыкнув, продолжил Темницын, - что вас посылают не смотреть спектакль, а работать. Поэтому прибыть туда необходимо в форме два, а там переодеться в рабочее платье и выполнять обязанности рабочих сцены: таскать декорации, монтировать, ну там... - Он опять посмотрел в пол. - И так далее. Но предупреждаю: в буфете пить только газировку!

Да, знал морской офицер Темницын, сирота военных лет, нахимовец, прошедший воспитание у старых флотских, знал он толк в театре! И о буфете знал. Хотя его предупреждению мы так и не вняли. Ох, не газировка продавалась в древнем подвальном буфете!! Пахнувшая лепестками розы "Троянда Закарпаття", густой "Черный доктор", благородный "Старый замок"... Что и говорить!

Первое, что мы выяснили у рабочих сцены, волков-профессионалов с многолетним опытом гастрольной неразберихи, так это то, что особенно нам напрягаться не дадут: ответственность большая, а головы у нас богатые на всякие проделки. Оставалось только вовремя подтащить плоское и подкатить круглое.

Фантастический мир крашеных декораций - пыльных знамен, старых занавесов, замков и мостов, темниц и идиллических лесов, нарисованных на холсте в довольно грубой - вблизи - манере, обступил нас со всех сторон. Я нашел старый рояль, спрятанный в груде пыльного бархатного барахла, и прошелся по клавишам.

- Один я, брат, пыльно здесь, скучно. А бывало, стоял я на сцене, и гремел мною Модест Мусоргский, - услышал я тихий, слегка охрипший голос.

На крутом трапе с правой стороны кулис, примостившись на окне-бойнице, курил австрийский солдат в зеленом мундире с желтыми пуговицами. Ружье было почти настоящее. Я уставился на него.

- Что, в первый раз за кулисами? - сказала массовка. - Ничего, привыкнешь. Там вас, моряков, бригадир искал, надо что-то красить.

О, эта роковая работа! Мне вручили что - то среднее между тушью, гуашью и сажей и велели замазать свежесколоченные ступени замка, где будут в финале расстреливать Мари Каварадосси.

Надо заметить, что у моряков два любимых занятия: лить воду на палубу из гидранта и красить все подряд.

Уж я постарался!

Расстрелянный художник в ослепительно белой сорочке с кружевными манжетами, не кто иной, как гениальный Заруб Соткилава, рухнул на ступени и пару раз перевернулся. В зале прошел хохоток: на спине и рукавах героя явственно обозначились ребра ступеней, всего два часа назад тщательно, по-флотски, накрашенных мной. Батоно Заруб свирепо глянул на измазанную ладонь, сжал ее в кулак, чтобы не видно было срама, и еже более свирепо глянул в ту самую кулису, где, онемев от ужаса, сидел я.

Рабочие сцены, видя мое состояние, добавили яду:

- Закончит петь - убьет. Ты же знаешь, он грузин. Вот возьмет у Федотова пику и заколет тебя. Так что лучше в подвал иди.

Больше я из буфета не выходил. Поняв по прибывающим в подвал посетителям, что опера идет к развязке, я поплелся наверх. Счастливо избежав встречи с Зурабом Лаврентьевичем, я издали наблюдал за Тамарой Милашкиной и хотел поцеловать ей руку. За голос.

Занавес закрылся. И она осталась одна.

На ватных ногах, но стараясь не поддаваться слабости, я шел прямо к ней, только что выпрямившейся после поклона. Развернувшись всем корпусом ко мне, Тамара улыбнулась: к ней приближался худощавый, невысокий - метр семьдесят с бескозыркой - морячок в робе навыпуск с вылинявшим гюйсом на плечах. Протянув перед собой новенькую записную книжку с золотым силуэтом ростральной колонны в Питере, я с трудом проговорил:

- Пожалуйста, дайте мне автограф.

И добавил почему-то:

- Я его всем буду показывать.

Певица засмеялась. Она была перевозбуждена только что отгремевшим блистательным спектаклем, еще горели страсти Пуччини, и вся она была похожа на неистовую степную орлицу.

Привычным жестом она взяла блокнот и почти каллиграфическим почерком, наискосок, наотмашь, начертала свою подпись.

- Позвольте Вам руку поцеловать, - пробормотал я в каком-то бреду.

Она засмеялась и протянула свою королевскую руку, круто изогнув ладонь. Я припаялся к ней раскаленными губами. Тамара взяла меня за голову и притянула к себе.

Я почувствовал головокружительный запах пудры, помады, горячего пота и спелой женской кожи. Я задрожал, как новорожденный жеребенок, на своих кривых монгольских ногах. Притиснутый к мощной певческой груди красавицы Тамары, я задыхался от любви и счастья. Вероятно, она поняла меня, молодюсенького морячка, неделями не видевшего женщин. Взяв меня за коротко стриженную голову, Тамара Милашкина, богиня, знаменитость, звезда первой величины, вгляделась в мои темные татарские глаза, приблизила свое лицо к моему и, нежно протянув: - Ах, ты, мой птенчик, - влепила такой ослепительный поцелуй, что я до сих пор не понимаю, как не умер в тот момент, на той мифологической, былинной сцене.

Внезапно до нас донесся нарастающий грохот и рев. Стремительно поехал в стороны тяжелый занавес, и зал, стоя ждавший очередного выхода на поклон, увидел на сцене странную пару. Повисла тишина. Тамара Милашкина величественно выпустила меня из объятий и краем рта просвистела в мою сторону:

- Кланяйся, морячок!

Я поклонился. Новый взрыв аплодисментов раздался в зале.

Так же, краем рта, певица приказала:

- А теперь расходимся в разные стороны.

Больше я никогда в жизни ее не видел. Недавно узнал, что в середине восьмидесятых она, как и многие прежние звезды, покинула нас и уехала.


А вот с автографом вышла незадача.

У служебного входа Тамару Милашкину и Зураба Соткилаву ждала вежливо-восторженная толпа фантов средних лет, а мы, вышедшие в черных бушлатах в каштановую киевскую ночь, точно знали, что она с батоно Зурабом еще полчаса назад уехала на прием.

Переполненный до отказа счастьем, я выхватил из внутреннего кармана питерский блокнот и крикнул в багрянолистое пространство:

- Автограф! Тамары! Милашкиной!

Сумасшедший интеллигент в сером румынском пальто, картавя и задыхаясь, первым подскочил ко мне и почти шепотом спросил:

- А где прима?

- Какая "Прима"? - окрысился главстаршина Толстиков, куривший только "Родопи". - Сами стреляем!

- Погоди, Саша. - Мне стало жалко гражданского дядьку, - давайте мы вам подарим автограф Милашкиной.

- За пятнадцать рублей! - добавил хитрый Толстиков.

- Пятнадцать... - протянул румын. -- А где же прима? Впрочем, давайте.


В общем, угостились мы на славу.


Капитан - лейтенант Иевлев, по-отцовски встречая нас из увольнения пол-первого ночи, принюхался и спросил:

- Где это вы были, хлопцы?

- Оперу давали, товарищ капитан-лейтенант!

- Ну и как там дают, на разлив с бутербродами? Марш спать, салаги! Исмагилов, а вы останьтесь.

Он взял меня пол локоток и, прихлебывая чай из щербатой кружки, провел в канцелярию.

- Звонил мне первый секретарь райкома. Говорит, вы на сцене с певицей обнимались...

- Я не обнимался!

- А что же вы делали? - не без яду спросил Иевлев, мысленно готовя мне месяц без берега и прочие земные кары.

- Я с ней целовался! - храбро ответил я.

Кап-лей поперхнулся казарменной бурдой, взглянул на меня изумленно, пожевал губами и сказал человеческим голосом:

- Ладно. Идите спать, КАВАРАДОССИ!!!