# Ледовое побоище

Аноним День-Победы

Константин Симонов "Ледовое побоище"

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ


Глава Первая


1918 год


Всю ночь гремела канонада,

Был Псков обложен с трех сторон,

Красногвардейские отряды

С трудом пробились на перрон.


И следом во мгновенье ока

Со свистом ворвались сюда

Германцами до самых окон

Напичканные поезда.


Без всякой видимой причины

Один состав взлетел к чертям.

Сто три немецких нижних чина,

Три офицера были там.


На рельсах стыли лужи крови,

Остатки мяса и костей.

Так неприветливо во Пскове

Незваных встретили гостей!

В домах скрывались, свет гасили,

Был город темен и колюч.

У нас врагу не подносили

На золоченом блюде ключ.


Для устрашенья населенья

Был собран на Сенной парад.

Держа свирепое равненье,

Солдаты шли за рядом ряд.


Безмолвны и длинны, как рыбы,

Поставленные на хвосты;

Сам Леопольд Баварский прибыл

Раздать Железные кресты.


Германцы были в прочных касках,

Пронумерованных внутри

И сверху выкрашенных краской

Концерна "Фарбен Индустри".


А население молчало,

Смотрел в молчанье каждый дом.

Так на врагов глядят сначала,

Чтоб взять за глотку их потом.


Нашлась на целый город только

Пятерка сукиных детей.

С подобострастьем, с чувством, с толком

Встречавших "дорогих" гостей.


Пять городских землевладельцев,

Решив урвать себе кусок,

Сочли за выгодное дельце

Состряпать немцам адресок.


Они покорнейше просили:

Чтоб им именья возвратить,

Должны германцы пол-России

В ближайший месяц отхватить.


Один из них в особом мненье

Просил Сибири не забыть,

Он в тех краях имел именье

И не хотел внакладе быть.


На старой, выцветшей открытке

Запечатлелся тот момент:

Дворянчик, сухонький и жидкий,

Читает немцам документ.


Его козлиная бородка

(Но он теперь бородку сбрил!),

Его повадка и походка

(Но он походку изменил!),


Его шикарная визитка

(Но он давно визитку снял!) -

Его б теперь по той открытке

И сам фотограф не узнал.


Но если он не сдох и бродит

Вблизи границы по лесам,

Таких, как он, везде находят

По волчьим выцветшим глазам.


Он их не скроет кепкой мятой,

Он их не спрячет под очки,

Как на открытке, воровато

Глядят знакомые зрачки.


А немец, с ним заснятый рядом,

В гестапо где-нибудь сидит

И двадцать лет все тем же взглядом

На землю русскую глядит.


Глава Вторая


1240-1242 годы


... переветъ держаче съ Немци Пльсковичи

и подъвели ихъ Твердило Иванковичь

с инеми и самъ поча владети Пльсковымъ съ

Немци, воюя села Новгородьская.

Новгородская первая летопись.


Два дня, как Псков потерян нами,

И видно на сто верст окрест -

Над башней орденское знамя:

На белом поле черный крест.


В больших посадничьих палатах,

С кривой усмешкой на устах,

Сидит ливонец в черных латах

С крестами в десяти местах.


Сидит надменно, как на пире,

Поставив черный шлем в ногах

И по-хозяйски растопыря

Ступни в железных башмаках.


Ему легко далась победа,

Был мор, и глад, и недород.

На Новгород напали шведы,

Татары были у ворот.


Князёк нашелся захудалый,

Из Пскова к немцам прибежав,

Он город на словах отдал им,

За это стол и кров стяжав.


Когда Изборск был взят измором

И самый Псков сожжен на треть,

Нашлись изменники, которым

Не дало вече руки греть.


Былого лишены почета,

Они, чтоб власть себе вернуть,

Не то что немцам - даже черту

Могли ворота распахнуть...


Ливонец смотрит вниз, на вече,

На черный плавающий дым.

Твердило - вор и переветчик -

Уселся в креслах рядом с ним.


Он был и в Риге, и в Вендене,

Ему везде кредит открыт,

Он, ластясь к немцу, об измене

С ним по-немецки говорит.


Он и друзья его просили

И просят вновь: собравши рать,

Должны ливонцы пол-России

В ближайший месяц отобрать.


Но рыжий немец смотрит мимо,

Туда, где свесившись с зубцов,

Скрипят веревками под ними

Пять посиневших мертвецов.


Вчера, под мокрый вой метели,

В глухом проулке псковичи

На трех ливонцев наскочили,

Не дав им выхватить мечи.


Но через час уже подмога

Вдоль узких улочек псковских

Прошла кровавою дорогой,

Топча убитых и живых.


Один кузнец, Онцыфор-Туча,

Пробился к городской стене

И вниз рванулся прямо с кручи

На рыцарском чужом коне.


За ним гнались, но не догнали,

С огнем по городу прошли,

Кого копьем не доконали,

Того веревкой извели.


Они висят. Под ними берег,

Над ними низкая луна,

Немецкий комтур Герман Деринг

Следит за ними из окна.


Он очень рад, что милосердый,

Любезный, рыцарский господь

Помог повесить дерзких смердов,

Поднявших руку на господ.


Они повешены надёжно,

Он опечален только тем,

Что целый город невозможно

Развесить вдоль дубовых стен.


Но он приложит все усилья,

Недаром древний есть закон:

Где рыцаря на пядь впустили,

Там всю версту отхватит он.


Недаром, гордо выгнув выи,

Кривые закрутив усы,

Псковские топчут мостовые

Его христианнейшие псы.


Глава Третья


...а инии Пльсковичи вбежаша въ Новъ

город съ женами и съ детьми...

Новгородская Первая Летопись


Уйдя от немцев сажен на сто,

Онцыфор, спешась, прыгнул в лес,

По грязи, по остаткам наста

С конем в овраг глубокий влез.


Он мимо пропустил погоню,

И конь не выдал - не заржал.

Недаром в жесткие ладони

Онцыфор храп его зажал.


Скорее в Новгород приехать!

Без отдыха, любой ценой!

Пусть длинное лесное эхо

Семь суток скачет за спиной!


Еще до первого ночлега

Заметил чей-то синий труп

И под завязшею телегой

Уже распухший конский круп.


Потом телеги шли все чаще,

И люди гнали напролом

Сквозь колкие лесные чащи,

Сквозь голый волчий бурелом.


Бросали дом и скарб и рвались

Из Пскова в Новгород. Всегда

Врагам России доставались

Одни пустые города.


На третий день над перевозом

Он увидал костры, мешки

И сотни сбившихся повозок

У серой вздувшейся реки.


Все ждали здесь, в грязи и стуже,

Чтоб лед с верховий пронесло.

Онцыфор снял с себя оружие,

С коня тяжелое седло.


На мокрый камень опустившись,

Стянул сапог, потом другой

И, широко перекрестившись,

Шагнул в волну босой ногой.


От стужи челюсти стучали,

С конем доплыл до скользких скал.

С другого берега кричали,

Чтоб в Новгород скорей скакал.


От холода себя не помня,

Он толком слов не расслыхал,

Но в знак того, что все исполнит,

Промокшей шапкой помахал.


Сквозь дождь и град, не обсыхая,

Онцыфор весь остаток дня

Гнал в Новгород, не отдыхая,

От пены белого коня.


Под вечер на глухом проселке

Среди затоптанной земли

На конский след напали волки

И с воем по следу пошли.


Но конь не выдал, слава богу,

Скакал сквозь лес всю ночь, пока

Не рухнул утром на дорогу,

Об землю грохнув седока.


Хозяин высвободил ногу,

Дорогу чертову кляня,

Зачем-то пальцами потрогал

Стеклянный, мокрый глаз коня.


Была немецкая коняга,

А послужила хорошо...

И запинающимся шагом

Онцыфор в Новгород пошел.


Да будь хоть перебиты ноги,

В дожде, грязи и темноте

Он две, он три б таких дороги

Прополз молчком на животе.


Был час обеденный. Суббота.

Конец торговле наступал,

Когда сквозь Спасские ворота

Онцыфор в Новгород попал.


Крича налево и направо,

Что псам ливонским отдан Псков,

Он брел, шатаясь, между лавок,

Навесов, кузниц и лотков.


И, наспех руки вытирая,

В подполья пряча сундуки,

В лари товары запирая,

На лавки вешая замки,


Вдоль всех рядов толпой широкой,

На вече двинулись купцы,

Меньшие люди, хлебопёки,

Суконщики и кузнецы.


Вслед за посадником степенным,

Под мышки подхватив с земли,

На возвышенье по ступеням

Онцыфора поволокли.


И, приподнявшись через силу,

Окинув взглядом все кругом,

Он закричал, стуча в перила

Костлявым черным кулаком:


"Был Псков - и нету больше Пскова,

Пора кольчуги надевать,

Не то и вам придется скоро

Сапог немецкий целовать!"


Глава Четвертая


На волость на Новгородскую въ то

время найдоше Литва, Немци, Чюдь и

поймаша по Луге кони вси и скотъ, не на

чемъ и оати по селамъ...

Летопись Первая Софийская


...послаши Новгородцы Спиридона Владыку

по Князя Александра Ярославлича

Летопись Авраамки


Ливонцы в глубь Руси прорвались,

Дошли до Луги, Тесов пал.

Под самый Новгород, бахвалясь,

Ливонский мейстер подступал.


Пергамент подмахнув готовый,

Повесил круглую печать,

Сам Папа их поход крестовый

Благословил скорей начать.


Вели войну в ливонском духе:

Забрали все, что можно брать;

Детишки мрут от голодухи,

По селам не на чем орать.


Враг у ворот, а князь в отъезде,

Который месяц шел к концу,

Как он со всей дружиной вместе

В Переяславль ушел к отцу.


На то нашлась своя причина:

Князь Александр был мил, пока

Громила шведа и немчина

Его тяжелая рука.


Но в Новгород придя с победой,

Он хвост боярам прищемил

И сразу стал не лучше шведа

Для них - не прошен и не мил.


Бояре верх на вече взяли,

Заткнув меньшому люду рот,

Дорогу князю показали

И проводили до ворот.


Теперь, когда с ливонской сворой

Пришлось жестоко враждовать,

Пошли на вече ссоры, споры:

Обратно звать или не звать.


Бояр с Владыкою послали,

Но кроме этих матерых,

Меньшими выбрали послами

Похудородней пятерых.


Чтоб князь верней пришел обратно,

Чтоб он покладистее был,

Послали тех людишек ратных,

С которыми он шведа бил.


Он помнил их - они на вече

Боярам всем наперекор

За князя поднимали речи

И с топорами лезли в спор.


Послали их, а к ним в придачу,

Чтоб вышли просьбы горячей,

Послали, выбрав наудачу,

Двоих спасенных псковичей.


Онцыфор ехал вместе с ними;

К Переяславлю десять дней

Пришлось дорогами лесными

Хлестать заморенных коней.


Уж третий день, как все посольство

Ответа ждет, баклуши бьет

И, проклиная хлебосольство,

В гостях у князя ест и пьет.


И, громыхая сапогами,

Уж третий день посольский дом

Большими меряет шагами

Архиепископ Спиридон.


Возок сломался - не помеха,

За пояс рясу подоткнув,

Он треть пути верхом проехал,

Ни разу не передохнув.


Он был попом военной складки,

Семь лет в ушкуйниках ходил

И новгородские порядки

До самой Вятки наводил.


Ему, вскормленному войною,

И нынче было б нипочем

И заменить стихарь бронею

И посох пастырский - мечом.


Три дня терпел он униженья,

Поклоны бил, дары носил,

Три дня, как снова на княженье

Он князя в Новгород просил;


Князь не торопится с ответом -

То водит за нос, то молчит...

Епископ ходит до рассвета

И об пол посохом стучит.


........................................


С рассветом встав, Онцыфор рядом

С другим приезжим псковичом

Прошел разок Торговым рядом,

Расспрашивая, что почем.


Товар пощупал по прилавкам,

Послушал колокольный гуд,

Сказал купцам переяславским,

Что против Пскова город худ.


Пошли назад. У поворота

В одной из башен крепостных,

Скрипя раздвинулись ворота,

И князь проехал через них.


На скрип запора повернувшись,

Увидев княжеский шелом,

Два псковича, перемигнувшись,

Ему ударили челом.


Он задержался, поневоле

Их грудью конскою тесня,

"Бояре вас прислали, что ли?

Хотят разжалобить меня?"


Был жилист князь и тверд как камень,

Но неширок и ростом мал,

Не верилось, что он руками

Подковы конские ломал.


Лицом в отцовскую породу,

Он от всего отдельно нес

Крутой суровый подбородок

И крючковатый жесткий нос.


Сидел, нахохлившись, высоко

В огромном боевом седле,

Как маленький, но сильный сокол,

Сложивший крылья на скале.


Не отзываясь, глядя прямо

В насечку княжеской брони,

Онцыфор повторял упрямо:

"От немцев нас оборони!"


Князь усмехнулся и внезапно,

Коня хлестнувши ремешком,

Поворотил коня на Запад

И погрозился кулаком.


Потом спросил сердито, быстро:

Как немцы вооружены,

Кого назначили в магистры

И крепко ль с Данией дружны.


И по глазам его колючим,

И по тому, как злился он,

Онцыфор понял - немцам лучше,

Не ждя его, убраться вон.


Онцыфор поднял к небу руку

В ожогах, в шрамах, в желваках

И закричал на всю округу,

Что б слышал бог на облаках:


"Пусть черт возьмет меня в геенну,

Пусть разразит на месте гром,

Когда я на псковскую стену

Не влезу первый с топором!


Коль не помру до той минуты,

Авось, увидишь, князь, меня!"

Князь повернул на месте круто

И молча прочь погнал коня.


Был князь злопамятен. Изгнанья

Он новгородцам не простил,

Весь город плачем и стенаньем

Его б назад не возвратил.


Обиды не были забыты,

Он мог бы прочь прогнать посла,

Но, покрывая все обиды,

К пришельцам ненависть росла.


Острей, чем все, давно он слышал,

Как в гости к нам они ползут,

Неутомимее, чем мыши,

Границу русскую грызут.


Они влезают к нам под кровлю,

Под каждым прячутся кустом,

Где не с мечами - там с торговлей,

Где не с торговлей - там с крестом.


Они ползут. И глуп тот будет,

Кто слишком поздно вынет меч,

Кто из-за ссор своих забудет

Чуму ливонскую пресечь.


Князь клялся раз и вновь клянется:

Руси ливонцам не видать!

Он даже в Новгород вернется,

Чтоб им под зад коленкой дать.


Глава Пятая


Онъ же вскоре градъ Псковъ изгна и

Немець изсече, а инехъ повяза и градъ

освободи отъ безбожныхъ Немець...

Псковская Вторая Летопись


Князь первым делом взял Копорье,

Немецкий городок сломал,

Немецких кнехтов в Приозерье

Кого убил, кого поймал.


Созвав войска, собрав обозы,

Дождавшись суздальских полков,

Зимой, в трескучие морозы

Он обложил внезапно Псков.


Зажат Великой и Псковёю,

Дубовой обведен стеной,

Псков поднимался головою

Над всей окрестной стороной.


А над высокими стенами,

Отрезав в город вход и въезд,

Торчало орденское знамя -

На белом поле черный крест.


Построясь клином журавлиным,

Из-за окрестного леска

К полудню в псковскую долину

Ворвались русские войска.


Сам князь, накинув кожух новый

Поверх железной чешуи,

Скакал прямым путем ко Пскову,

Опередив полки свои.


Шли псковичи и ладожане,

Шли ижоряне, емь и весь,

Шли хлопы, смерды, горожане -

Здесь Новгород собрался весь.


На время отложив аршины,

Шли житьи люди и купцы,

Из них собрали по дружине

Все новгородские Концы.


Неслись, показывая удаль,

Дружины на конях своих;

Переяславль, Владимир, Суздаль

Прислали на подмогу их.


Повеселевший перед боем,

Седобородый старый волк,

Архиепископ за собою

Вел конный свой владычный полк.


В подушках прыгая седельных,

Вцепясь с отвычки в повода,

Бояре ехали отдельно,

За каждым челядь в два ряда.


Всех, даже самых старых, жирных,

Давно ушедших на покой,

Сам князь из вотчин их обширных

Железной выудил рукой.


Из них любой когда-то бился,

Ходил за Новгород в поход,

Да конь издох, поход забылся,

И меч ржавел который год.


Но князь их всех лишил покоя -

Чем на печи околевать,

Не лучше ль под стеной псковскою

Во чистом поле воевать?


Уже давно бояре стали

Нелюбы князю. Их мечам,

Доспехам их из грузной стали,

Их несговорчивым речам


Предпочитал людишек ратных

В простой кольчуге с топором -

Он испытал их многократно

И поминал всегда добром!


Во всю дорогу он, со злости

Со всеми наравне гоня,

Не дал погреть боярам кости,

Ни снять броню, ни слезть с коня.


........................................


Всходило солнце. Стало видно -

Щиты немецкие горят.

Ливонцы на стенах обидно

По-басурмански говорят.


Князь в боевом седле пригнулся,

Коня застывшего рванул,

К дружине с лёту повернулся

И плеткой в воздухе махнул.


На башнях зная каждый выступ,

Зацепки, щелки и сучки,

В молчанье первыми на приступ

Псковские ринулись полки.


Князь увидал, как бородатый

Залезть на башню норовил

Пскович, с которым он когда-то

В Переяславле говорил.


Онцыфор полз все выше, выше,

Рукою доставал карниз,

С трудом вскарабкался на крышу

И вражье знамя сдернул вниз.


В клочки полотнище порвавши,

Он отшвырнул их далеко

И, на ладони поплевавши,

Из крыши выдернул древко.


Был Псков отбит. У стен повсюду

Валялись мертвые тела.

И кровь со стуком, как в посуду,

По бревнам на землю текла,


А на стене, взывая к мести,

Все так же свесившись с зубцов,

Качались в ряд на старом месте

Пять полусгнивших мертвецов.


Они в бою с незваным гостем

Здесь положили свой живот,

И снег и дождь сечет их кости,

И гложет червь, и ворон рвет.


Схороним их в земных потемках

И клятву вечную дадим -

Ливонским псам и их потомкам

Ни пяди мы не отдадим!


Был Псков опустошен пожаром,

В дома завален снегом вход -

Христовы рыцари недаром

Тут похозяйничали год.


Князь Александр расположился

В той горнице, где комтур жил.

Как видно, комтур тут обжился -

Валялась плеть из бычьих жил,


В печи поленья дотлевали,

Забытый пес дремал в тепле

И недопитые стояли

Два фряжских кубка на столе.


Сам комтур словно канул в воду,

Метель закрыла все пути.

В такую чертову погоду

Ему далёко не уйти.


Под топорами боевыми

Все остальные полегли.

Всего троих сгребли живыми

И к Александру привели.


Они вели себя надменно,

Вполне уверены, что князь

Их всех отпустит непременно,

На выкуп орденский польстясь.


Один из них, отставив ногу,

Губами гордо пожевал,

Спросил по-русски князя: много ль

Тот взять за них бы пожелал?


Князь непритворно удивился:

Ливонцев сызмальства любя,

Он сам скорей бы удавился,

Чем отпустил их от себя.


А чтоб им жить, на Псков любуясь,

Чтоб сверху город был видней,

Пусть башню выберут любую,

И он повесит их на ней.


Наутро, чуть еще светало,

Князь приказал трубить в рога:

Дружинам русским не пристало,

На печке сидя, ждать врага.


Скорей! Не дав ему очнуться,

Не давши раны зализать,

Через границу дотянуться,

В берлоге зверя наказать.


Был воздух полон храпом конским,

Железным звяканьем удил.

На Запад, к рубежам ливонским,

Князь ополчение водил.


И, проходя под псковской башней,

Войска видали в вышине,

Как три властителя вчерашних

Висели молча на стене.


Они глядели вниз на ели,

На сотни верст чужой земли,

На все, чем овладеть хотели,

Но, к их досаде, не смогли.


........................................


Коням в бока вгоняя шпоры,

Скакали прочь под гром подков

Ливонец и князёк, который

Им на словах запродал Псков.


Два друга в Ригу за подмогой

Спешили по глухим лесам

И мрачно грызлись всю дорогу,

Как подобает грызться псам.


Сжимая в ярости поводья,

Князька ливонец укорял:

"Где Псков? Где псковские угодья,

Что на словах ты покорял?


Зачем ты клялся нам напрасно,

Что плохи русские войска?.."

И кулаком, от стужи красным,

Он тряс под носом у князька.


Глава Шестая


...и бысть сеча ту велика Немцевъ и Чюди...

Новгородская Первая Летопись


На голубом и мокроватом

Чудском потрескавшемся льду

В шесть тыщ семьсот пятидесятом

От Сотворения году,


В субботу, пятого апреля,

Сырой рассветной порой

Передовые рассмотрели

Идущих немцев темный строй.


На шапках перья птиц веселых,

На шлемах конские хвосты.

Над ними на древках тяжелых

Качались черные кресты.


Оруженосцы сзади гордо

Везли фамильные щиты,

На них гербов медвежьи морды,

Оружье, башни и цветы.


Все было дьявольски красиво,

Как будто эти господа,

Уже сломивши нашу силу,

Гулять отправились сюда.


Ну что ж, сведем полки с полками,

Довольно с нас посольств, измен,

Ошую нас Вороний Камень

И одесную нас Узмень.


Под нами лед, над нами небо,

За нами наши города,

Ни леса, ни земли, ни хлеба

Не взять вам больше никогда.


Всю ночь, треща смолой, горели

За нами красные костры.

Мы перед боем руки грели,

Чтоб не скользили топоры.


Углом вперед, от всех особо,

Одеты в шубы, в армяки,

Стояли темные от злобы

Псковские пешие полки.


Их немцы доняли железом,

Угнали их детей и жен,

Их двор пограблен, скот порезан,

Посев потоптан, дом сожжен.


Их князь поставил в середину,

Чтоб первый приняли напор,-

Надежен в черную годину

Мужицкий кованый топор!


Князь перед русскими полками

Коня с разлета развернул,

Закованными в сталь руками

Под облака сердито ткнул.


"Пусть с немцами нас бог рассудит

Без проволочек тут, на льду,

При нас мечи, и, будь что будет,

Поможем божьему суду!"


Князь поскакал к прибрежным скалам,

На них вскарабкавшись с трудом,

Высокий выступ отыскал он,

Откуда видно все кругом.


И оглянулся. Где-то сзади,

Среди деревьев и камней,

Его полки стоят в засаде,

Держа на привязи коней.


А впереди, по звонким льдинам

Гремя тяжелой чешуей,

Ливонцы едут грозным клином -

Свиной железной головой.


Был первый натиск немцев страшен.

В пехоту русскую углом,

Двумя рядами конных башен

Они врубились напролом.


Как в бурю гневные барашки,

Среди немецких шишаков

Мелькали белые рубашки,

Бараньи шапки мужиков.


В рубахах стираных нательных,

Тулупы на землю швырнув,

Они бросались в бой смертельный,

Широко ворот распахнув.


Так легче бить врага с размаху,

А коли надо умирать,

Так лучше чистую рубаху

Своею кровью замарать.


Они с открытыми глазами

На немцев голой грудью шли,

До кости пальцы разрезая,

Склоняли копья до земли.


И там, где копья пригибались,

Они в отчаянной резне

Сквозь строй немецкий прорубались

Плечом к плечу, спиной к спине.


Онцыфор в глубь рядов пробился,

С помятой шеей и ребром,

Вертясь и прыгая, рубился

Большим тяжелым топором.


Семь раз топор его поднялся,

Семь раз коробилась броня,

Семь раз ливонец наклонялся

И с лязгом рушился с коня.


С восьмым, последним по зароку,

Онцыфрор стал лицом к лицу,

Когда его девятый сбоку

Мечом ударил по крестцу.


Онцыфор молча обернулся,

С трудом собрал остаток сил,

На немца рыжего рванулся

И топором его скосил.


Они свалились наземь рядом

И долго дрались в толкотне.

Онцыфор помутневшим взглядом

Заметил щель в его броне.


С ладони кожу обдирая,

Пролез он всею пятерней

Туда, где шлем немецкий краем

Неплотно сцеплен был с броней.


И при последнем издыханье,

Он в пальцах, жестких и худых,

Смертельно стиснул на прощанье

Мясистый рыцарский кадык.


Уже смешались люди, кони,

Мечи, секиры, топоры,

А князь по-прежнему спокойно

Следит за битвою с горы.


Лицо замерзло, как нарочно,

Он шлем к уздечке пристегнул

И шапку с волчьей оторочкой

На лоб и уши натянул.


Его дружинники скучали,

Топтались кони, тлел костер.

Бояре старые ворчали:

"Иль меч у князя не остёр?


Не так дрались отцы и деды

За свой удел, за город свой,

Бросались в бой, ища победы,

Рискуя княжьей головой!"


Князь молча слушал разговоры,

Насупясь на коне сидел;

Сегодня он спасал не город,

Не вотчину, не свой удел.


Сегодня силой всенародной

Он путь ливонцам закрывал,

И тот, кто рисковал сегодня, -

Тот всею Русью рисковал.


Пускай бояре брешут дружно -

Он видел все, он твердо знал,

Когда полкам засадным нужно

Подать условленный сигнал.


И, только выждав, чтоб ливонцы,

Смешав ряды, втянулись в бой,

Он, полыхнув мечом на солнце,

Повел дружину за собой.


Подняв мечи из русской стали,

Нагнув копейные древки,

Из леса с криком вылетали

Новогородские полки.


По льду летели с лязгом, с громом,

К мохнатым гривам наклоняясь;

И первым на коне огромном

В немецкий строй врубился князь.


И, отступая перед князем,

Бросая копья и щиты,

С коней валились немцы наземь,

Воздев железные персты.


Гнедые кони горячились,

Из-под копыт вздымался прах,

Тела по снегу волочились,

Завязнув в узких стременах.


Стоял суровый беспорядок

Железа, крови и воды.

На месте рыцарских отрядов

Легли кровавые следы.


Одни лежали, захлебнувшись

В кровавой ледяной воде,

Другие мчались прочь, пригнувшись,

Трусливо шпоря лошадей.


Под ними лошади тонули,

Под ними дыбом лед вставал,

Их стремена на дно тянули,

Им панцирь выплыть не давал.


Брело под взглядами косыми

Немало пойманных господ,

Впервые пятками босыми

Прилежно шлепая об лед.


И князь, едва остыв от свалки,

Из-под руки уже следил,

Как беглецов остаток жалкий

К ливонским землям уходил.


Глава Седьмая


1918 год


Не затихала канонада.

Был город полуокружен,

Красноармейские отряды

В него ломились с трех сторон.


Германцы, бросив оборону,

Покрытые промозглой тьмой,

Поспешно метили вагоны:

"Нах Дейчлянд" - стало быть, домой!


Скорей! Не солоно хлебнувши,

В грязи, в пыли, к вокзалу шли

Из той земли, где год минувший

Они бесплодно провели.


А впрочем, уж не столь бесплодно -

Все, что успели и смогли,

Они из Пскова благородно

В свой фатерлянд перевезли.


Тянули скопом, без разбора,

Листы железа с крыш псковских,

Комплект физических приборов

Из двух гимназий городских.


Со склада - лесоматерьялы,

Из элеватора - зерно,

Из госпиталя - одеяла,

С завода - хлебное вино.


Окончив все труды дневные,

Под вечер выходил отряд

И ручки медные дверные

Снимал со всех дверей подряд.


Сейчас - уже при отступленье -

Герр лейтенант с большим трудом

Смог удержаться от стремленья

Еще обшарить каждый дом.


Он с горечью, как кот на сало,

Смотрел на дверь, где, как назло,

Щеколда медная сияла,

Начищенная, как стекло.


Они уж больше не грозились

Взять Петроград. Наоборот,

С большой поспешностью грузились

И отбывали от ворот.


Гудки последних эшелонов,

Ряды погашенных окон,

И на последнем из вагонов

Последний путевой огонь.


Что ж, добрый путь! Пускай расскажут,

Как прелести чужой земли

Столь приглянулись им, что даже

Иные спать в нее легли!


На кладбище псковском осталась

Большая серая скала,

Она широко распласталась

Под сенью прусского орла.


И по ранжиру, с чувством меры,

Вокруг нее погребены

Отдельно унтер-офицеры,

Отдельно нижние чины.


Мне жаль солдат. Они служили,

Дрались, не зная, за кого,

Бесславно головы сложили

Вдали от Рейна своего.


Мне жаль солдат. Но раз ты прибыл

Чужой порядок насаждать -

Ты стал врагом. И кто бы ни был -

Пощады ты не вправе ждать.


Заключение


1937 год


Сейчас, когда за школьной партой

"Майн Кампф" зубрят ученики

И наци пальцами по картам

Россию делят на куски,


Мы им напомним по порядку -

Сначала грозный день, когда

Семь верст ливонцы без оглядки

Бежали прочь с Чудского льда.


Потом напомним день паденья

Последних орденских знамен,

Когда, отдавший все владенья,

Был Русью Орден упразднен.


Напомним памятную дату,

Когда Берлин дрожмя дрожал,

Когда от русского солдата

Великий Фридрих вспять бежал.


Напомним им по старым картам

Места, где смерть свою нашли

Пруссаки, вместе с Бонапартом

Искавшие чужой земли.


Напомним, чтоб не забывали,

Как на ноябрьском холоду

Мы прочь штыками выбивали

Их в восемнадцатом году.


За годом год перелистаем.

Не раз, не два за семь веков,

Оружьем новеньким блистая,

К нам шли ряды чужих полков.


Но, прошлый опыт повторяя,

Они бежали с русских нив,

Оружье на пути теряя

И мертвецов не схоронив.


В своих музеях мы скопили

За много битв, за семь веков

Ряды покрытых старой пылью

Чужих штандартов и значков.


Как мы уже тогда их били,

Пусть вспомнят эти господа,

А мы сейчас сильней, чем были.

И будет грозен час, когда,


Не забывая, не прощая,

Одним движением вперед,

Свою Отчизну защищая,

Пойдет разгневанный народ.


Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,

Мы вспомним через много лет,

Что в землю врезан был краями

Жестокий гусеничный след,


Что мял хлеба сапог солдата,

Что нам навстречу шла война,

Что к Западу от нас когда-то

Была фашистская страна.


Настанет день, когда свободу

Завоевавшему в бою,

Фашизм стряхнувшему народу

Мы руку подадим свою.


В тот день под радостные клики

Мы будем славить всей страной

Освобожденный и великий

Народ Германии родной.


Мы верим в это, так и будет,

Не нынче-завтра грянет бой,

Не нынче-завтра нас разбудит

Горнист военною трубой.


"И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей".