# Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший

Захарий Калашников

Офицер спецназа Егор Бис, инвалид второй группы, потерявший на чеченской войне правую руку и правую ногу, одержим мечтой вернуться в строй боевого подразделения. Долгие двенадцать лет после тяжёлого ранения он идёт к своей цели, но не выдержав его устремлённости от него уходит жена. Внезапно Егор понимает, что сохранить семью было важнее, чем вернуться в боевую группу. Но время упущено. Он оставляет службу и в мае 2014 года, отправляется добровольцем на Донбасс, но не для того, чтобы защищать регион и его мирных граждан, а чтобы свести счёты с жизнью.

Все события, несмотря на очевидную связь

с реальностью являются полностью вымышленными.

Любое сходство между персонажами этого текста и

реальными людьми, живыми или умершими - чудо.

В тексте встречается нецензурная брань.


ЗАХАРИЙ КАЛАШНИКОВ

ПЕШИЙ КАМИКАДЗЕ. КНИГА ВТОРАЯ. УЦЕЛЕВШИЙ


...взрывом Егору оторвало правую руку.

Взрывом ранее - правую ногу. После промедола Бис

не чувствовал ни тела, ни боли, только песок на зубах,

который скрипел в голове.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


- Документы?

Егор протянул паспорт и военный билет.

- Медсправки? Нарколог? Психолог?

Упоминание психолога насторожило.

Так случилось, что полтора месяца назад, это был уже третий случай за последние полгода, когда Егор проснулся в том виде, который сам считал весьма отвратительным. Конечно, все случилось вдали от посторонних глаз, в строжайшей атмосфере интимности, и если важны детали, сидя на унитазе в собственной квартире, с початой бутылкой водки внутри керамической чаши и петлей на шее из женского чулка, крепко привязанного к витиеватому полотенцесушителю. Пожалуй, благодаря неверной фиксации атрибута женского шарма и незатейливым изгибам настенного радиатора его действия в который раз не имели трагических последствий. Но стоило отдать должное и производителю чулок - изделие из мягкого материала обладало достаточной эластичностью и легкостью и затягиваясь на шее не приводило к удушению, в то же время препятствуя падению Егора с сантехнического трона, невзирая на единственную опорную ногу. Протез правой ноги он почти всегда сбрасывал, усаживаясь на унитаз, если только не делал этого раньше, в прихожей, вместе с ботинком и брюками едва оказавшись в квартире.

Медицинский психолог, с которым Егору после случившегося впервые довелось обсуждать такое поведение, счел его следствием тяжелого эмоционального переживания связанного с травмой физического плана, но Егор отметил для себя нечто иное. Единственное и важное, что запомнилось ему из монолога врача-специалиста, были слова о человеке-интроекторе, склонного к подобным суицидальным действиям, более ориентированного на мнение окружающих нежели на собственное, что вынуждало его жертвовать собственной жизнью, чтобы не мешать своим существованием другим. Другим человеком в жизни Егора кому он мешал, как считал сам, была Катя. И это сакральное определение его дезориентированного существования застряло в его мозгу, казалось, навечно.

Если не считать времени, когда он украдкой как в засаде ждал мимолетной с ней и, если повезет, сыном встречи, за последние пару лет они виделись лишь раз, что по самому примитивному способу подсчета, составляло полраза за год. Звучало как сухая статистика гибели людей на пожарах где-то в Европе, о чем однажды Егор слышал по радио, где за два года погиб один человек, а это как бы - полчеловека в год.

Наступившее для Егора одиночество стало следствием вполне заурядных событий, происходивших на протяжении почти десяти лет совместной жизни, и которых оказалось слишком много, чтобы они ложились исключительно на хрупкие плечи еще молодой и очень красивой женщины...

- Что со справками, Егор Владимирович? - повторил штатский, внимательно разглядывая паспорт.

- На учете не состою, - безучастно ответил Егор, высматривая в человеке напротив черты фээсбэшника, о чем был предупрежден заранее.

- Пустых слов, как говорят, к делу не пришить, - насупился фээсбэшник в штатском. - Как попал сюда?

- Самолетом... - удивился Егор вопросу, на который, имея в характере твердую и малообъяснимую привычку свойственную молодым людям протестовать или, правильнее сказать, искусственно разрушать симпатию по отношению к себе у собеседника, язвительно добавил, - ...с пересадкой на Бали. Сюда кто-то по-другому попадает?

Фээсбэшник оторвал глаза от страницы: семейное положение.

- Екатерина Дмитриевна, знает, что ее шутник сейчас здесь?

- Мы с Екатериной Дмитриевной, - с лица Егора мгновенно испарилась самодовольная ухмылка, - договорились в дела друг друга не лезть.

Впрочем, о чем другом могла договориться Катя с мужем, у которого помимо уродства физического, что для мужчин в отличие от женщин во много раз хуже морального и психического нездоровья было и то, и другое. И ни слезы, ни слова тогда не возымели убедительного действия. Да и статистика подобных случаев была более чем красноречива - мужчины не умеют слушать женщин, тем более договариваться. Мужчина и женщина - два разных космоса, а 'мужчина-осколок' - так будучи в хорошем настроении называл себя Егор - бумеранг во Вселенной. Но не тот, что возвращается к месту запуска, а тот, который с особой аэродинамической формой, повышающей дальность броска.

'...Вот бросишь меня, - шутил Егор, сидя на низеньком табурете в ванной, пока Катя мыла ему голову, - и покачусь я под откос без остановки с хорошим ускорением по причине отсутствия вихляющихся конечностей как Колобок. - На что Катя отвешивала по намыленной голове звонкий подзатыльник: Сиди уже спокойно. И без того скользкий от мыла, того гляди, не удержу! - Это точно, - соглашался Егор. - И схватиться-то особо не за что'.

Хирург Моздокского военного госпиталя, в котором Егор оказался после подрыва, еще тогда понимая всю серьезность его положения, с меньшими раздумьями и сожалением отрезал висящую на лохмотьях кожи и мяса ногу, нежели решал как поступить с едва не отсеченным осколком фугаса пенисом, осознавая, что психологически мужику легче смириться с отсутствием ноги, чем члена, даже если тот не сможет его использовать для вожделенных удовольствий. И старательно, пусть не без изъяна, пенис подшил, за что позже Егор был весьма тому признателен. Ведь мочиться как мужик с членом в руке совсем не одно и тоже, когда без него.

Штатский захлопнул паспорт и взялся за военный билет.

- Что умеешь?

- Боевой устав сухопутный войск, часть третья: взвод, отделение, танк, когда-нибудь встречал? - намеренно перешел Егор на 'ты', продолжая злиться на опера за одно только упоминание Кати. - Все что в нем - умею. В приложении номер два Устава есть сокращение 'ПОЗ' - могу расшифровывать. А еще знаю способы действий незаконных вооруженных формирований и общие принципы контрпартизанской войны...

Штатский оставил в блокноте какую-то короткую метку.

- Военно-учетная специальность? - сверил он лицо Егора со снимком в документе воинского учета.

- Сто один... два ноля один. Командир инженерно-саперного подразделения.

- Живо положи руки на стол! - неожиданно и довольно грубо приказал фээсбэшника.

На мгновение Биса насторожила его враждебность, но делать было нечего. Егор взглянул на лежащие на коленях руки и осторожно перенес их на стол ладонями вниз. Это были грубые кисти рук, которые не берегли и никогда не знали отдыха, о чем свидетельствовал внешний вид пассивного протеза правой кисти.

- Так это за тебя звонили? А чего молчишь? Ваньку валяешь!

- Предупредили: беседа всего лишь формальность. Сказали: берут почти всех. А раз звонили, посчитал этот допрос лишним...

- Помощник начальника группы кадров, значит? - удивился фээсбэшник, прочитав последнюю запись военника.

- Это было после ранения, - пояснил Егор.

- Серьезно думаешь справиться одной рукой?

- Воблу чистить или аплодировать - конечно, желательно иметь две... Для всего остального достаточно одной.

- Кому ж тебя предложить такого? - снова насупился фээсбэшник, раздумывая. - Сам должен понимать - согласится не каждый. И вариантов не особенно много. Если бы выбирал, предпочел бы батальон 'Восток', или к Безлеру в Горловку. Правда, с твоей рукой... точнее без нее и их выбирать не придется.

- 'Восток' чеченский? - спросил Егор.

- Нет... Многие путают, когда слышат, но, нет. Батальон наш, Донецкий, командир - бывший 'альфовец' Саша Ходаренок. А вот Безлер... Безлер мужик безусловно простой, такой весь вроде рабоче-крестьянской породы, но местами - самодур. Других не советую: матерых командиров мало; в среде 'потешных' казачьих отрядов бардак, дисциплины нет, способность воевать низкая. Атаманы, как в известной поговорке про Льва Толстого. В общем, ладно, давай так... Остановиться есть где?

Егор кивнул.

- Завтра подойдешь в это время, а я постараюсь сегодня переговорить с Ходаренком...

Егор неспеша поднялся и, едва заметно прихрамывая, направился к двери.

- Чего захромал сразу? - выстрелом в спину прозвучали слова.

- Ничего серьезного, - не сразу заметил за собой Егор. - Спешил. Споткнулся. Боялся не успеть, - соврал он, в миг оправившись.

Фээсбэшник в штатском проводил Егора взглядом и, едва дверь захлопнулась, достал из стола телефон.


- Слушаю! - раздался звонкий голос в трубке.

- Владимир Лукич, Ховрин на линии. Звоню по интересующему Вас делу.

- Да, какие могут быть дела у опального отставного генерала, дорогой! Сам хотел тебе уже звонить, разузнать: что да как? Добрался мой парень или нет?

- Добрался. Только вот в чем вопрос: знаете, что он без руки?

- Костя, конечно! Егора знаю лично! О руке его знал, как и обстоятельства при которых он ее лишился, потому и обратился к тебе. Извини, сейчас думаю, что стоило предупредить тебя, но я даже не подумал, что это станет для тебя проблемой, - лукавил Рябинин, помня о договоренности с Егором: отсутствие руки и так заметят, а про ногу ни слова. - Ты не смотри, что он с одной рукой. Утрет нос любому, у кого и руки на месте, и ноги целы!

- Да у него с ногами похоже тоже - не все слава богу, - с укором и нарочитой серьезностью в голосе отшутился фээсбэшник.

На что Рябинин, будучи человеком несклонным оправдываться за недосказанность, а по сути, вранье, в силу своего высокого звания, все же на секунду замешкавшись, настороженно произнес:

- Уже знаешь?

- Чего тут знать, когда он хромает... - с абсолютной гордостью и всезнайством фээсбэшника произнес Константин. - Спешил, говорит, да так, что едва не искалечился по дороге сюда!

- Вон что... - заговорил Владимир Лукич несколько иным тоном, все еще имея сомнения: не вскрылась ли тайна Егора, которую он по-прежнему хранил, не сказал ли сам необдуманно чего лишнего. - Ну, с кем не бывает? А что руки нет - не переживай. Эх, жаль, ты не служил во внутренних войсках, - с особенной теплотой в голосе и сладким удовольствием выдохнул Рябинин, - с тех пор как Министр подписал положение о порядке прохождения службы в спецназе внутренних войск, в нем остаются люди, которые при самых привычных для них обстоятельствах лишились глаз, рук или ног и продолжают служить. И пока между человеком и спецназом существует магическая связь он остается в строю.

- Ну вот, Владимир Лукич, сами говорите: остается! А чего тогда парня ко мне прислали?

- Перегорел он, Костя. Спецназовец должен приносить пользу в бою, а мы своим бережным отношением к нему дали понять, что он, как солдат, нам не нужен. Пару лет Егор попрекал меня офицером-десантником... Кажется, Лебедь его фамилия, потерявший ступню в результате подрыва на мине, но продолжавший воевать... А потом ушел. А годом ранее, одной левой победил американцев в марафоне среди военнослужащих-инвалидов сил специального назначения в Нью-Йорке. Поинтересуйся как-нибудь... Хотя, что я предлагаю, будь вы знакомы сто лет ничего не расскажет. Гордый. В общем, помоги ему, как если бы мне, договорились?

- Постараюсь.

- Ну и ладно. Бывай!

- Владимир Лукич, обожди... А что за марафон такой?

- А! Любопытство взяло верх? - обрадовался Рябинин.

- Скорее профессиональный интерес, - оправдался Константин. - Парень ваш, заметил, ершистый, а времени вокруг него ходить у меня нет. К тому же, кроме Ходаренка, не вижу кому его рекомендовать, а тому вашего однорукого парня так просто не предложить. Чем-то надо зацепить, характеристику дать...

- Понимаю, Костя. Характеристику, это правильно. Но случай на марафоне скорее малозаметная история о русском характере. Фейк, как сейчас говорят.

- Идете в ногу со временем, товарищ генерал?

- А как иначе? Слава богу, внуки держат в тонусе! - радостно признался Рябинин. - Значит, марафон... В общем, ежегодно, в Нью-Йорке проходит международный марафон на пять миль среди бывших военных, инвалидов, на специальных велосипедах, где педали крутятся руками... Так как у Егора рука одна, чтобы ладонь не срывалась с педали - ладонь вспотела, пальцы устали - настоял еще до старта кисть к педали привязать. Перед самым финишем Егор от усталости потерял сознание, а ассистенты этого не заметили и финишную черту велосипед пересек уже по инерции, накатом. Представь восхищение американских комментаторов силой духа русского война, продолжившего крутить педаль велосипеда потеряв сознание, еще не зная, что рука, приклеенная скотчем, попросту вращалась с педалью, а? Каково тебе?! Егор воевал на минных полях, для которых не существовало инструкций. Он написал универсальный алгоритм разминирования радиоуправляемых фугасов, а мы, как всегда слишком долго ждали, наблюдая за его работой, прежде чем переписать заново все методички. В случае с Егором твой комбат не окажется перед трудным выбором, как если бы выбирал между ста сомнительными добровольцами и пятью людьми с суммарным опытом боевых действий равным сорок лет! Пусть берет парня - я ручаюсь, не пожалеет! - сказал напоследок Рябинин.


Ходаренок не сопротивлялся, но и соглашаться не торопился. Привычно скрестив руки на груди и уткнувшись носом в собственные усы, он почти врос в спинку кресла и сосредоточено смотрел на работающий в режиме громкой связи телефон как на собеседника. Двое других участников беседы, кроме Ходаренка и фээсбэшника Константина на другом конце телефона были два ротных командира - Иса Абулайсов и Игорь Медведчук.

- Ну что? - обратился комбат к ротным, по случайному совпадению оказавшихся в кабинете. - Найдем применение однорукому солдату?

- Честно, командир: нет! - словно раскрывшись настежь, по-кавказски, возразил Абулайсов. - Своих калек хватает... Спасибо Аллаху - не остаются! Так зачем нам такой?

- Согласен. Вариант - так себе, - поддержал Медведчук, несмотря на то что испытывал личную неприязнь к Исе и его чрезмерно хвастливым пехотинцам и, как следствие, осетинам в целом, за то, что уж очень старательно выдавали себя за боевиков из Чечни и не только по признаку внешней схожести. Как человек прошедший горнило первой чеченской Игорь на уровне подсознания чувствовал, что какой-то тяжкий грех есть у всех кавказских народов.

В отличии от Абулайсова, добровольца из Северной Осетии и командира осетинский роты, преобладающая часть бойцов которой была выходцами из южной республики, Медведчук в недалеком прошлом был офицером украинской 'Альфы', в подразделении которого, как и он сам, были люди служивые из той же 'Альфы' и 'Беркута'.

Ходаренок склонился к телефону, произнеся не раздумывая:

- Костя, слыхал ответ? Тут с обеими руками тяжело - однорукому точно не место... Идея - так себе, сомнительная.

- Сань, за него один генерал просит. Если б мог отказать - я б с тобой не разговаривал. Отказать - ну, поверь, никак! Сто раз помогу и еще обязан останусь.

Костя врал. Ничем особенным Константин Ховрин генералу Рябинину обязан не был. Они были мало знакомы и никогда не встречались лично. Все контакты по телефону. Но, почему-то Ховрину хотелось выслужиться. Без причины. Без выгоды. Выказать генералу таким образом уважение, ведь не показалось, уловил он в голосе Рябинина что-то теплое, отцовское. Может быть, тембр. Может, интонации. Двумя словами, очень памятное и личное. У фээсбэшников этого мало. Все личное упрятано вместе со служебным в папку личного дела, все геройское отмечено секретными приказами и хранится в пыльных сейфах. Вспомнить нечего и рассказать некому. Секрет. Тайна.

Ходаренок и Абулайсов переглянулись, Медведчук пожал плечами.

- Зачем генералу просить за калеку? - произнес комбат, размышляя вслух. - В чем причина? Я обязан за ним приглядывать?

- Нет! Конечно, нет, - как мог старался развеять сомнения Константин.

Получалось у фээсбэшника довольно плохо, но было заметно и то, что переживания комбата не были связаны с трудностями, предстоящими бойцу без руки. Однорукий сам по себе был помехой, поэтому Ходаренок был безразличен, и тем не менее комбат попытался узреть в вынужденной просьбе фээсбэшника Константина и пока неизвестного важного генерала свой собственный возможный интерес.

- Ну, согласись, - продолжал настаивать Константин, - сегодня важен каждый штык, а первоклассный сапер по любому пригодится? В конце концов, на тебе никакой ответственности. Откровенных 'колхозников' набираем, а этот - элита российской армии...

- Ладно, - ничего не придумав, согласился комбат, - присылай. Решим. - Ходаренок отключил связь и вопросительно уставился на ротных, еще мгновение раздумывая над единолично принятым решением. - Какие еще есть насущные проблемы?

- Гуманитарка неделю как пришла - надо бы людей переодеть. А то ходят как бомжи - кто в джинсах, кто в чем... - пожаловался Медведчук. - И карантин пора распределить - кухня жалуется, что не справляются.

- Игорь, зампотылу задачу уже получил - 'шмот' из 'мосвоенторга' в первую очередь выдаем подразделениям боевого обеспечения и на 'опорники'. Что касается карантина - завтра еще одна партия из Ростова придет, тогда и переоденем, и распределим.

- А 'экип'? - спросил Абулайсов. - Ну, там, наколенники-налокотники?

- Я же сказал: зампотылу сделает расчет по экипировке и 'броне' - все получите... - начал комбат и осекся. - Блин, Иса, сиди уже... - с деланной строгостью сказал Ходаренок. - Какие тебе наколенники? Аренду с торгашей на рынке выпрашивать на коленях будешь?

- Зачем так говоришь, командир? - запротестовал Иса с остервенением, сжав челюсти так, что губы стали как две белые нитки. - Никогда осетины не стояли на коленях! Если так, мы первые пришли воевать за братский народ, а как наколенники - значит, нам получать не нужно?! Начнется война настоящая, все понадобиться: наколенники, налокотники, разгрузки... я точно вам говорю. Всем местным тяжело придется, знаю, потому что еще воевать не умеют... У нас опыт! Особенно, кто из Южной Осетии. У нас война не только в августе восьмого была, кое-кто двадцать лет с Грузией воевал. Опять же, мы-осетины - прирожденные войны! Надо тоже не забывать - Кавказ все-таки - своя специфика у нас есть! Если я говорю: осетинской роте нужен 'экип', значит, нужен, и точка!

- Все, Иса, все. Не кипятись. Получишь свой 'экип', - недовольно отмахнулся комбат. - Что еще у нас?

- На КПП журналисты... - листая блокнот, сказал Медведчук, пропустив мимо ушей монолог пылкого осетина, - ...просят об интервью, - закончил он, так и не найдя нужной записи.

- Никаких интервью, - не раздумывая отрезал комбат. - Их и без нас есть кому давать. От популярности на войне одни проблемы и в конце - дырка в голове.


Переброска добровольцев из Ростова на Донбасс проходила небольшими командами через пограничный переход на Успенке по уже отлаженной схеме, которую бывшие 'армейцы' между собой прозвали просто - 'пешими на машинах'. Пешеходов на границе пропускали на всех погранпереходах, но не везде и не всегда этот способ был удобен. Пригородные автобусы с обеих сторон границы ходили исключительно на Успенку - нечасто, не всегда стыковались с рейсами следующие вглубь прифронтовой территории и втиснуться в них было весьма непросто. По другим существующим направлениям междугороднего сообщения ситуация обстояла и того хуже. Так что пешие переходы границы имели смысл только в тех случаях, когда на другой стороне добровольцев встречали ополченцы на транспорте. От того и прозвали - 'пешими на машинах'. Добираться до места назначения подобным способом для Егора было не в новинку, все равно что из Моздока в Грозный.

Из Ростова выезжали в девятом часу несмотря на то, что прибыть на сборный пункт велели к шести утра. Подогнали полуживой ПАЗ как представилось Егору весьма схожего с ним состояния - искалеченного и едва уцелевшего в ходе эксплуатации, с ресурсом хода - в одну сторону. Егор решил, что собрали его в последний путь без болтов и гаек с надеждой и богом на устах.

Когда за окном закончился Ростов и в автобусе в одночасье поутихли пьяные пересуды новобранцев, стало уныло и так скверно будто автобус вез уже умерших людей в преисподнюю. Только минуту назад они храбрились и были горды собой, а спустя это самое время скрючились в сиденьях, сложив головы на грудь, и дурно пахли. Вся суть пьяной русской натуры была такова: пока пьян - смел и отважен, а протрезвел - виноват и покорен.

Бесцельно уставившись в окно, Егор провожал взглядом и Ростов, и грязный пригород, и редкие неразрушенные села с домами по пояс в земле, и овраги, и деревья, и свою прежнюю неудачно сложенную жизнь.

Что Егор знал о месте, в которое направлялся? Практически ничего. Не особенно и желал знать, имея вполне ясную и понятную цель. Чем может завлекать или беспокоить место, в котором решительно собираешься умереть? Ну, не природой же?

Почти миллионный Донецк, именуемый шахтерской столицей и с недавних пор претендовавший на звание центра паломничества для разношерстного люда, в том числе ехавшего в одном автобусе с Егором, представлялся ему теми, кто промышлял разбоями и грабежом, а в теперешней ситуации - мародерством и другими способами наживы, и лимоновскими нацболами - защитниками 'русского мира' и разжигателями 'русской весны', и идеологическими оппортунистами с идеями о нерушимой дружбе братских народов, и бывшими 'афганцами' и 'чеченцами' недовоевавшими в последних локальных войнах, и безработными люмпенами и маргиналами группирующимися в уже бывавшие в этих местах махновские отряды, но теперь под видом лжеказачества, и чего греха таить, скрывающимися от российского правосудия уголовниками и убийцами... И вот теперь - самоубийцами в лице Егора.

Ни то чтобы Егор решил во что бы то ни стало безвольно умереть в первом же бою, просто был готов к такому повороту событий и это его ничуть не пугало. Наоборот, именно такого исхода жизни он ждал. Ничего, если вдруг выйдет не совсем геройски, прежде решил он, главное не бессмысленно; все лучше, чем в петле из колготок на радиаторе.

Егор всматривался в малознакомые лица, казалось, окаменевшие ото сна, с жутковато отвисшими челюстями и бессознательно кивающими на ухабах. Вроде, как соглашающимися с его представлениями.

Донецк в мае две тысячи четырнадцатого года для большинства весьма сомнительных туристов был интересен исключительно по причине развернувшегося военного противостояния именуемого с одной стороны как борьба за государственную самостоятельность и последующее присоединение к России, с другой - как АТО, причинами которой явилось вторжение российских вооруженных группировок на восток Украины.

Трудно было не понять, как понимал Егор, что с обеих сторон усматривается политика двойных стандартов в вопросе украино-российского конфликта, где действия российских войск в Крыму, а следом и на востоке Украины расценивались не иначе как вторжение на чужую территорию, а не террористическими актами. Но на законодательном уровне Украина не была готова к признанию российской агрессии как войны. Иначе в этом случае ей, как независимому государству, требовалось прибегнуть либо к полномасштабному континентальному вооруженному столкновению, либо - к капитуляции. Ни первое, ни второе - не гарантировано Украине сохранение ее целостности и государственности, не говоря уже о независимости. Для объявления России войны было мало иметь небоеспособную, но патриотически настроенную армию, сомнительное дипломатическое превосходство и международную поддержку. Так что такой политический маневр, как АТО - вынужденный механизм противодействия, тактику и стратегию которого тяжело донести до собственного народа, который почему-то всегда готов умереть ради священной цели. И с той стороны, и с этой - российской. При том, что Россия в подобных войнах не была заинтересована куда больше - мало что ли их уже было. Но кому из сидящих сейчас в ПАЗике это было важно?

Таким как Егор, здесь, в Донецке, были рады, ибо пришлые из российских глубинок вставали под знамена Новороссии, а значит, становились ее защитникам. Защитниками города по границе которого проходила линия фронта и который пока никого не шокировал видом руин и воронок от снарядов, следами бомбежек и обстрелов, для созерцания которых пришлось бы ехать на трамвае куда-нибудь на окраину, но имевшего в обозримом будущем все шансы стать похожим на Грозный времен чеченской войны.


Этим же вечером в батальоне все тайное стало явным - скрыть отсутствие ноги при отсутствующей руке было делом невыполнимым, и Егор знал, что это неизбежно вскроется. Да и ни к чему было подобное лукавство - пытаться сохранить в тайне подобные обстоятельства; поставленную перед собой задачу Егор решил - он оказался там, куда так стремился и пока что находился под протекцией, пусть и бывшего, но генерала. А генерал - есть генерал, для людей военных - что-то да значит...

В казарме Егор в одночасье был окружен неожиданным и искренним вниманием ополченцев; в штабе тоже - рассыпались украшающими эпитетами.

- Блядь! Как полчеловека?! - выплюнул из себя Ходаренок, на лице которого даже усы воспротивились услышанному. - Полчеловека приехало на войну?! - он размашисто подвесил ладонь в воздухе и, не найдя на что обрушить возмущение, смахнул в пустоту за спиной. - Какому долбоебу в голову такое пришло?

- Это за кого от генерала звонили... - уточнил Иса.

- Какая к черту разница от кого звонили! Надо было додуматься - калеку прислать! - басовито произнес комбат и набросился на Абулайсова со словами. - По-твоему, генерал - долбаеб?

- Я же так не сказал! - возмутился Иса. - Я вообще умных генералов никогда не встречал!

- Только долбаебов! - пробурчал кто-то из присутствующих, так, что все услышали.

Кабинет по самый потолок залило раскатистым смехом.

- Вообще в глаза не видел! - не понял Иса всеобщего восторга.

- Где он мог их увидеть в горах Осетии?

- Э?! Ты - нормальный? Я из Беслана - там нет гор!

- Ты про Абхазию так не скажи! - предупредил Абга Цагурия с позывным 'Абхаз'.

Высмеивание подобного толка в этой среде было делом привычным, но не для всех и уж точно не в характере абхаза Цагурия, ни по этическим соображениям, ни в силу этнической солидарности с Абулайсовым. Он вообще не имел такую склонность и всячески презирал подобные выходки в отношении любой национальности.

К высказываниям того же Исы, вроде тех, что вовремя осетино-ингушского конфликта осетины были настолько сильны, что сдерживали себя, дабы атакуя не смести ингушей с их земли в Туркменистан, почему-то упуская из вида, что их разделяли Чечня, Дагестан и Каспийское море, Абга также относился негативно и натужно. И мог при иных обстоятельствах выбить подобную блажь из головы любого своими рукам, имевшими поразительное сходство с десятилетними деревьями, вывернутыми из земли с корнями.

- Глеб! Кулемин! Ты чему радуешься? - влез в перепалку Ходаренок.

- Василич, а чего сразу я? - исхитрился Кулемин. - Я что, один радуюсь, что ли?

- Погромче любого будет! - перекрикивая гвалт, улыбнулся комбат.

Уткнувшись лицами в широкие ладони, Котов и Жорин, казалось, уминали остатки смеха прямо из них. Комбат и сам едва сдерживался.

- Ладно, шутки в сторону. С утра жду калеку у себя: Жорин - представишь.

Жорин выдернул голову из ладоней с совершенно круглыми глазами на красном лице и распрямился.

- Я? - прокашлялся он. - Почему я?

Смеха стало еще больше.

- Никого не задерживаю. Все свободны, - скомандовал комбат.


Казарма батальона, включая карантинную роту, где новобранцы ожидали своего распределения по подразделениям, располагалась в четырехэтажном административном здании. Чтобы не бросаться в глаза, Егор занял свободную койку в дальнем углу. Светильников здесь не хватало, но зато было окно. Правда Егор засомневался, что оно выручит днем, когда две трети его было заложено мешками с песком и подготовлено для ведения обороны. Успокаивало одно - это перевалочное место, карантин, а значит пробудут они здесь не долго.

Проснулся Егор рано. Достал из ручной клади бионический протез руки, а активный тяговый, что висел на спинке кровати, запихнул в рюкзак. Предстоящее знакомство с командиром батальона волновало, хотя еще с вечера Егор решил - не возьмут, найдет другой отряд. Приладив протез на место, проверил питание, проверил настройки, проверил хват - вдруг придется здороваться за руку. Стоило сразу показать - он не беспомощный человек, хотя, снаряжайся он на глазах окружающих - именно так бы и приняли. Прилаживая протез из углеродного волокна на место правой ноги, Егор опрокинул рюкзак, из которого торчал сменный беговой протез с длинной карбоновой дугой на конце, нечаянно разбудив соседа. Завороженный зрелищем, тот вопросительно наблюдал за происходящим, потирая хмурых ото сна глаза.

Егор не помнил его имени - слишком много было с вечера ротозеев.

Он размял культю, проверил синтетическую манжету, вдруг услышав:

- Мы вчера познакомились, - Виктор. Песков. Можно просто, - Песок, - протянул он из-под одеяла руку. - Может, помощь нужна?

Егор протянул в ответ - проверить рукопожатие.

Песков, с настороженностью собаки, которую кормят чужие руки, пожал стальную кисть протеза.

- Я помню, - соврал Егор. - Меня зовут Егор. Спасибо, помощь не требуется.

- Прям, как у Терминатора! - не мог промолчать Виктор. - Круто! А ты чего так рано? - посыпалось из его прокисшего рта. - А это, что за клюшка? - кивнул он на беговой протез.

- Сменная нога. Для другого случая, - пояснил Егор, осознав, что не расположен к беседе, не потому что собеседник ему чем-то неприятен или незнаком, а потому что день из-за предстоящей встречи с комбатом, обещал быть трудным, совсем не то, чем вчера. К тому же зверски хотелось есть, но ничего съестного у Егора не осталось, а голод разговорами не унять.

Виктор разглядывал ногу-протез, смущаясь своего вида куда больше, нежели Егор, всякий раз встречаясь с ним взглядом. Егор к стальной ноге давно привык; а Виктор, очевидно, видел протез впервые.

- Удобный? - снова спросил Песков.

- Родная нога была куда удобней.

- Протез - огонь! Никогда таких не встречал, - признался Песков. - Сто пудов импортный?

- Да. Протез американский.

Подперев голову рукой, Песков многозначительно замолк стараясь припомнить, но так и не вспомнил, где на воображаемом глобусе находилась Америка. С любопытством следя за манипуляциями Егора и его железной руки, наконец, сказал:

- Вот они денег стоят, наверное?

- Как хорошая немецкая иномарка, - неконкретно ответил Егор.

- Забавно: протезы американские, а стоят как немецкие?

- Цифр не скажу - протезы достались в подарок. А вот обслуживание точно сумасшедших денег стоит.

- Нихуяси, кто ж такие подарки делает? Мне б так!

- Американские коллеги... - сказал Егор, и тут же добавил. - Лучше жить без подобных презентов.

- Хочешь горячего чаю? - неожиданно предложил Песков, окончательно пробудившись и усевшись на скрипучей кровати, как птица на жердь.

- Есть чайник?

- Небольшой термос, - уточнил Песков. - Организм я молодой, встаю по ночам, пожрать... - объяснил он. - Дома так делал. Пожрать, конечно, нету, но, тут и кипятку будешь рад.

Соглашаясь, Егор кивнул.

- Я из Воронежа. А ты? - получил Егор в руки чашку вместе с вопросом.

- Москва.

- Никогда не слыхал... А где это? - неожиданно признался Виктор, казалось, искренне, но тут же расплылся в шутливой улыбке. - Шутка такая!

- Егор улыбнулся сквозь парящую чашку.

- Я здесь уже третьи сутки. Думал, день-два и сменим локацию. Ни шиша! Смерть, как надоело ждать - пора бы уже на передовую!

- А лет тебе сколько? - спросил наконец Егор.

- Двадцать три, - подул в свою Песков. - А что? А тебе?

Егор внезапно осознал, что новый сосед, несмотря на отзывчивость и доброжелательность, был навязчивым прилипалой, как некоторые люди, и уже изрядно утомил. А может, препятствием была чрезмерная, как непреодолимая пропасть, разница в возрасте, на дне которой лежала разбитая вдребезги опытность жизни Егора и разочарование в ней.

- Тридцать шесть, - признался Егор, на мгновение ощутив себя сначала сильно старым, затем - в возрасте Песка, припомнив, что в свои двадцать три тоже оказался на войне, также пил чай, курил под дырявый свод ротной палатки, бесстыдно мог заговорить с едва знакомым человеком, без сожалений дубасил солдат, и даже, как будто ощутил еще не ампутированные руку и ногу. Неожиданно подумал о Кате. Представил как за это время подрос сын и постарели родители. Почувствовал, как неприятная тоска защемила что-то в груди. И также быстро, за миг, осознал горечь всего происходящего с ним сейчас. Так и застыл, ссутулившись, на кровати с чашкой в бесчувственной руке.


Ротный Жорин появился в карантине ровно в восемь.

- Готов? - спросил он как обычно спрашивают перед экзаменом, и добавил. - Идем, комбат ждет.

Егор бойко поднялся и суетливо пошел следом, но уже на лестнице тяжело преодолевая пролеты двух этажей, будто серьезные препятствия, почувствовал шаткость. Спуск на протезе по лестнице был немногим легче подъема в силу конструктивных особенностей протеза, но сейчас это было чувство совершенно иного порядка.

- О! А с виду цел! - развел руки Ходаренок, словно хотел заключить Егора в объятья, но попятился назад пока не обрушился в кресло за столом. - Хорош! Нечего сказать, хорош! И генерал твой - тоже! - оглядел Ходаренок Егора с головы до ног, прежде чем предложил присесть.

- Спасибо. Я постою, - отказался Егор, решив, что предложение сделано из сочувствия к нему. Как инвалиду. А он - нет. Он давно, без каких-либо признаков инвалидности, стоя, с двумя пересадками, преодолевал расстояние от станции метро 'Красносельская' до 'Динамо'. Да мог и больше, решил Егор, припомнив Нью-Йоркский марафон восьмилетней давности и пеший марш на два километра на новеньком тогда еще только подаренном 'умном' протезе. Выстою, - решил.

- Ну и наебали вы меня со своим генералом! Молодцы! - Ходаренок, сузив озорные глазки, растянулся в жутковатой улыбке, оголив белозубый рот, отчего его неопрятно остриженная борода с усами разъехалась по щекам как будто на лицо натянули ежа.

- Если честно, генерал здесь не причем, - всерьез сказал Егор. - Это была моя идея. И мое желание.

- Как ты уговорил-то цельного генерала на такую аферу? - продолжая ехидно улыбаться, сказал Ходаренок, внимательно разглядывая Егора, словно представлял без всего лишнего, мешающего - одежды, протезов - в том виде, каким его собрали хирурги. А опомнившись, добавил. - Нет, ты все-таки присядь. Разговор предстоит долгий.

Егор осторожно опустился за стол напротив, положил перед собой руки и - чтобы те нарочно предательски не задрожали - сцепил в замок такого завораживающего фантастического вида, как если бы пожали друг другу руки люди двух разных миров или прошлое обратилось в будущее за секунду в одном человеке. Стоявший позади Жорин, молча, как если бы предложение касалось и его тоже, опустился за стол рядом, косясь на чудо-протез.

- Послушай... Как тебя?

- Егор, - в ту же секунду назвался он, словно ждал этого вопроса всю тяжелую бессонную ночь.

- Честно признаюсь, - сказал комбат, - я не очень понимаю, что с тобой делать? Ты, молодец, конечно, приехал. Настроенный, вижу, решительно. С виду не глупый и, верю, знаешь не понаслышке, что здесь творится - война... Ты же воевал?

Егор кивнул.

- Чечня?

Егор кивнул снова.

- И конечности потерял на войне? Подрыв?

- Да, - выдавил из себя Егор, чтобы не казаться безмолвным болваном.

- Сказали, опытный сапер... Саперы нам, безусловно, нужны... Но, как так вышло? - мотнул головой Ходаренок, глазами указав на руки.

- Ошибся, - обычно, без сожаления, признался Егор.

- Ошибся... - раздосадовано повторил Ходаренок. - И вот, ты здесь... Не боишься ошибиться второй раз? Зачем тебе это? Только давай честно, без геройства: не сорок второй год на дворе, не Москва в огне, и ты - ну, никак не Маресьев...

- Бис - моя фамилия, - согласился Егор.

- Да к черту твою фамилию! - беззлобно сказал Ходаренок, как если бы его прервали на полуслове. - Как ты собираешься воевать безрукий и безногий... Тьфу, прости, Господи! - извинился Ходаренок, то ли за то, что вспомнил черта, то ли представил оторванные конечности, или наоборот, отвратительного вида тело без них, то ли за то, что никак не получалось подобрать нужное характерное для безрукого и безногого человека слово, необидное, но емкое, способное заменить любое из тех, что бессовестно лезли на язык. - Ну? Как ты представляешь себе это? Харчи варить и то две рученьки нужны... - вдруг ласкательно и бережно заговорил комбат. - Согласен со мной?

- Не согласен... - негромко, но довольно чётко сказал Егор. - Вы меня разубедить хотите? Или в Маресьеве заинтересованы больше, чем в сапере, потому что танцоры требуются? А может, повара? - с трудом сохраняя ровность голоса, сказал Бис. - Я не по этой части... И вот, мои ноги! - помогая руками, Егор вывалил протез из-под стола на соседний от себя стул, - а это руки! - громыхнул он протезом по столу с силой, не рассчитав высоты, что Жорин вздрогнул и шумно выдохнул, будто успел за это время задремать. - Может, мне 'Барыню' станцевать в доказательство своей нормальности?

- Спасибо. Не надо... - растерялся Ходаренок. - Мне, конечно, плевать, чем ты мотивирован на войну, но раз ты здесь, значит, нет плана делать это в одиночку. Про вашу спецназовскую идеологию, про 'боевую единицу' я недавно слыхал... - заметил комбат маленький фрачный знак на лацкане куртки, - только ты пришел к нам, а мы, как подразделение, как единый боеспособный живой организм, должны быть уверены друг в друге, поддерживать плечом и огнем, и доверять на все сто процентов, на триста шестьдесят градусов! А как - в случае чего - другие смогут доверить тебе свои жизни, в том виде, в котором ты сам уязвим? Подставиться самому - полбеды, подвести ребят - последнее дело, осознаешь?

- Осознаю, - произнес рассудительно Егор. - И довольно трезво оцениваю сложившуюся ситуацию и свои возможности. Ну, тогда и вы судите объективно: боевых навыков и опыта у меня больше, чем у большинства ребят, с кем я успел познакомиться в карантине. Они, 'в случае чего', - Егор выразительно произнес последние слова, предполагающие по замыслу Ходаренка внезапное развитие различного рода неприятностей, - уязвимы не меньше моего и не застрахованы от гибели...

- Послушай, - прервал его комбат, - ты прав! Абсолютно прав! Только твоя ситуация во много раз сложнее, и сложна она тем, что нет у меня такого права, не могу я навязать тебя кому-то из командиров. Ну, не по-людски это будет. Вот, спроси Игната - возьмешь его в свою роту?

Утомленный Жорин с трудом разлепил глаза, как полагал Егор, после ночной пьянки.

- Чего ему делать у меня? - пробормотал он, с видом, в понимании Егора, далеко не представляющим офицера или командира, так мог выглядеть шахтер или бригадир шахтерского звена - но тоже с большой натяжкой, и уж тем более не после тяжелой попойки, а после тяжелой ночной смены под землей.

- Ты, командир, решай! - сказал комбат.

- Нечего решать. Не подходит он мне.

- Вот, видишь? - сказал Ходаренок, обращаясь к Егору. - Мало кто представляет, что ты будешь делать и каким тебя наделить функционалом ввиду твоей неполноценности... Тьфу, ты, черт! Как еще сказать-то иначе?

- Ограниченности, - подсказал Егор.

- Точно! Ограниченности, - согласился Ходаренок и, тут же, забыл. - Пойми ж ты: вчера карантин смотрел на тебя с восторгом, а завтра - как на печальный результат того, что может случиться с каждым. Так себе мотивация, скажи?

Егор заерзал на месте.

- Могу предложить работу в тылу, - намеренно, с прицелом на характер, сказал Ходаренок, - согласен? - забарабанил комбат шариковой ручкой между пальцев.

- В тылу?! - искренне возмутился Егор, на секунду окаменев от услышанного. - Нет... Так не пойдет... Я ж!.. - проглотил он возмущение. - Устройте мне экзамен по основным видам боевой подготовки?! Тестирование - если угодно?! - лихорадочно стал предлагать Бис. - По итогу - примите решение: где я буду полезен! Слово офицера даю, это точно будет не тыл!

- Не будет никаких экзаменов! - сказал комбат, оборвав барабанную дробь. - Не время сейчас этим заниматься! В таком случае проведем честное голосование... - решил он. - Если, кто из ротных командиров согласиться взять тебя - препятствовать не стану...

'Махновщиной мохнатых годов попахивает... - про себя решил Егор. - Из серии - голосуй, не голосуй, все равно получишь хуй, - с раздражением подумал он, но ничего из этого не сказал. - Я могу при этом присутствовать? - спросил он в конце.

- Думаю: не проблема... - с минуту думал комбат. - У нас все гласно! - блеснул он улыбчивыми глазами.

'Советский союз, блядь, какой-то: гласность - перестройка - ускорение! Осталось - ежа с морды сбрить и половину башки, да кляксу на лысину птичьим дерьмом обронить...', - злобно крутанулось в мозгу. - И за что ростовский фэсбэшник хвалил 'Восток', понять не могу? - поднимаясь с места, прокряхтел Егор, злясь. - Из корпоративной солидарности, что ли? - и, совсем осмелев, громко добавил. - Со своими - такими как я, также обходитесь? - небрежно сказал Егор, раскрыв настежь дверь.

- Не горячись, ты! - сказал вслед Ходаренок. - Никакого решения не принято... Проголосуем!

- Я так и вижу, какое будет решение! - Егор вывалился за дверь, будто вырвался оттуда силой, где его прежде колотили семеро; все нутро трепетало до противности и лихорадило отчаяньем, от которой все перед глазами плыло; на секунду захотелось напиться до чертиков и снова нырнуть с головой в капроновый чулок. - 'Жаль, с собой не прихватил... - замелькали мысли, -...возвращаться - дурная примета!' - обрушилось в мозгу, после чего в голове закрутилось все вдвое быстрее; но - мысль о возвращении домой, в Москву, была куда невыносимей и непримиримо мелькала в водовороте переживаний.

Следом за Егором в двери поплелся и Жорин. Все это время он отстраненно наблюдал за происходящим, словно все решал поставленную комбатом задачу - что-то решить уже, как командир.

- Игнат, задержись на минуту... - поднялся комбат, завинтив развинченный корпус шариковой ручки и бросив на стол. - Что думаешь?

- Ну, не ясно... - оступился Жорин. - Но, похоже - жди звонка генерала!

- Бля-я-я! - проблеял Ходаренок сквозь усы. - Про генерала - я совсем забыл! Ладно, иди Игнат, разберемся...

Постояв с минуту у двери, комбат с серьезным видом спрятал руку за спину, поджал одноименную ногу - как если бы не было ни той, ни другой; и запрыгал через кабинет в направлении окна. Замерев на полпути, постарался поймать равновесие, начертил в воздухе два овала свободной рукой, и не справившись, едва не рухнул, в момент 'отрастив' все четыре конечности; вопросительно чертыхнулся вслух в сторону Егора и войны, вроде - 'какая ему к черту...', добавив:

- ...и пойми, что в голове этого убогого, когда все силы и мысли связаны одним напряжением - удержать равновесие! Человеку с ногами и руками - пожалуй, не понять!

В самом раннем детстве, наведываясь под Луганск к маминой тетке, восьмилетний Санька подобным образом пытался выяснить и прочувствовать на себе - каково живется слепой двоюродной бабке Серафиме, от чего ежедневно, по десять минут, до состояния привычки, проводил в непроницаемом платке на глазах, получая вслепую десяток ушибов и ссадин, сшибая углы скудной домашней мебели:

- Баба Сима, - иной раз жалко скулил он, заблудившись и забившись от усталости в угол, - сколько уже времени, погляди? Кончились мои десять минут? Я коленку расквасил, а поглядеть не могу.

- Кончились, Санька, кончились! - отвечала слепая бабка, дельно и со знанием, глядя на настенный скворечник, откуда по часам вываливалась шумная кукушка. - Можешь открывать глазки...

Ходаренок уселся за стол, решительно намеренный от увечного избавиться:

'...надо, чтобы сам решил уйти... Не дай, бог, начнут звонить покровители - мира не будет! А решить надо - миром!'


За время непродолжительного пребывания Егора в карантинной роте Медведчук ни разу не столкнулся с ним даже случайно. Без очевидных признаков Егор был неприметен, как будто приехавшего воевать на Донбасс инвалида без руки и ноги никогда не было, ничего подобного в батальон не случалось, а если и шли пересуды, то все они, казалось, были не более чем небылицами о чьем-то могучем человеческом мужестве, той еще великой военной поры.

Медведчук не прятался и, уж тем более, не избегал встречи с калекой - вышло как-то само собой, что не столкнулись. Кроме того, человек на двух протезах не вызывал у Медведчука особого интереса, разве что сочувствие. А человек на протезах приехавший воевать - сочувствие вдвойне: видно сильно по такой жизни придавило, раз пришла в голову подобная мысль, решил однажды Игорь и больше об этом не думал.

Еще утром комбат единолично принял решение не в пользу Егора и пригласил Медведчука на разговор - с глазу на глаз.

- Присядь, поговорить надо, - интригующим тоном сказал комбат; что-то старательно записал в ежедневник и лихо захлопнул - будто оглушил написанное, предотвратив тем самым побег свежевписанных слов из блокнота. - Дело касается одноруко-ного-го калеки, - с трудом произнес Ходаренок. - Бис - фамилия; ну, ты, помнишь - за которого звонил Ховрин от какого-то важного московского генерала... Ну, вспомнил? Ты сам тогда был против!

Медведчук на всякий случай кивнул, как бы соглашаясь, что не забыл.

- Я решил - не нужен он нам... - продолжил Ходаренок. - Но, у меня появились опасения, что приехал он неслучайно, и похоже, неслучайный стоит за ним генерал, и есть подозрение, что возможны негативные последствия... все-таки ни абы кто, а москвичи... черт их забери?! Они и так уже сюда целую ораву своих заслали! - комбат сделал многозначительную паузу, словно тяжело что-то обдумываю, и добавил. - Вопрос о его пребывании в батальоне я вынесу на голосование на сегодняшнем распределении и не хочу чтобы ты из чувства солидарности - спецназовской, там, или какой-другой, - оказался за него, по причине весьма весомых для тебя оснований, по которым люди с подобными навыками и опытом попадают в твою роту, понимаешь?

- Да, - медленно соображал Медведчук. - Да... я понял...

- Другие ротные точно не согласятся... Предложу одноногого Абулайсову, - сказал Ходаренок, - думаю, обкатаем одноногого там.

- У Исы в роте одни осетины и чеченцы из бывших боевиков... Иса не согласиться... - чуть живее стал соображать Игорь. - А калека - думаете, согласится, что ли?

Произнесенное слово 'калека' вызвало у Игоря весьма горькое чувство; Ходаренок же напротив - взял понравившиеся слово на вооружение:

- Судя по настроению... - сказал он: калека готов сегодня-завтра выступить на Киев!

- Безногий, ведь - сапер? Зачем он нужен в осетинской роте?

- Я ж говорю: обкатаем! Твоя задача - его не брать, понял!

- Понял-понял, - сказал Медведчук.

- Зная тебя - предупреждаю, чтобы ты вдруг не проникся зазря внезапной симпатией к одно...

-...рукому? - вопросительно закончил Игорь.

- Единокровнику! Он же из твоих, бывших - вэвэшных спецов?

- Для меня и фээсбэшные теперь - тоже бывшие...

- Ты, информацию принял?

- Принял, командир!

- Давай, свободен, жду к часу...


До самого обеда Егора знобило и пробирало холодом до костей, будто кровь свернулась и застыла прямо в жилах - даже биопротез остыл сильнее обычного. Егор сидел в расположении карантина на табурете, спиной в луче света пробивающегося в свободную от мешков с песком часть окна и пытался согреться на солнышке, дожидаясь, необъяснимого на первый взгляд, если не назвать странным, голосования.

- У тебя есть интернет? - спросил Песков из кровати, не отрывая глаз от смартфона. - У меня - одно деление и ничего не грузится...

- Нет, нету... - отрешенно, глядя себе в ноги, сказал Егор. - Чего ты там хочешь загрузить?

- Да так... - отмахнулся Песок, - погоду хотел посмотреть на ближайшую неделю... Вдруг на 'опорник' попаду, а теплых вещей - нет...

Распределение новобранцев проходило здесь же, в учебном классе карантина, при участии командиров рот и взводных опорных пунктов, что дислоцировались на окраинах Донецка и ближайших населенных пунктах, и съезжались в батальон по вопросам подобного характер, проблемам обеспечения и в связи с ротацией подразделений батальона на тех же опорных пунктах.

Вторые сутки пребывания в карантинной роте походили на содержание в следственном изоляторе, Егору никогда не доводилось бывать в подобных заведениях, но такими показались часы ожидания неизвестного.

В какой-то степени карантин походил на ростовский автобус, в котором накануне добровольцы ехали в Донецк, и никакого сходства не имел с палаткой саперной роты особой бригады, дислоцирующейся лет тринадцать назад на Консервном заводе в Грозном или расположением курсантов восемнадцатой роты третьего бата военного училища пятнадцатилетней давности. Да и сравнение с автобусом было так себе, субъективным.

Там, в палатке саперов и курсантской роте жили солдаты-мальчишки - чистые, до поры незапачканные кровью и смертью дети, верившие в священное офицерство и праведное воинство, только познающие честь и отвагу как учили, были еще 'слепы' и стеснительны, нелживы и бескорыстно делились малым, сокровенным, что успели нажить.

Здесь же, в карантине, как и в душном автобусе из Ростова, сидели люди, чьи тела с землистой кожей были расписаны сизыми красками в символы и знаки разной веры и душевного состояния, кто на жизнь смотрели решительно с прищуром, как с ледяных соликамских нар, кто источал опасность, ненадежность, и чуял голод совершенно иного рода.

Эти люди скоблили себя бритвами не для того, чтобы в бою безбровыми и юными - молодые бороды еще росли жидким пухом - страшить чернобородых Хаттабов и Басаевых тогда. Так поступали пацаны бисовской роты - блестящие офицеры, опрятные сержанты и солдаты - на войне выглядевшие совсем по-другому.

Эти же, как-то пережив, а кто и переждав опасную юность девяностых в самых разных местах, теперь были здесь и брили себя затем, чтобы ветхой наготой пугать для начала друг друга.


...На глазах Егора, за пятнадцать минут, троих соседей по кубрику распределили в жоринскую, котовскую и кулеминскую роты - Егору показалось глупым именовать роты по фамилиям действующих командиров, ведь, в случае назначения нового - подразделение пришлось бы переобозвать, если только название не было увековечено по случаю гибелью прежнего... История имела подобные примеры с развитием партизанского движения. Витька Песков, удивительным образом, как и полагал, попал на 'опорник' - медведевской; единственный лакец - в абулаевскую; бойцов разбрасывали по ротам - кого по одному, а кого целыми группами, по два-три человека, и только Егор не знал, с каким результатом для него закончится это командное деление.

Но в противность происходящего, в памяти ожили теплые воспоминания о том, как будучи лейтенантами тридцати дней отроду - он и близкий училищный друг Саня Федотов, ожидали в судьбоносных коридорах штаба Северо-Кавказского округа Внутренних Войск распределения для прохождения дальнейшей службы.

По учебе Санька вышел отличником с красным дипломом, и при распределении имел право выбора места военной службы - так твердили курсовые офицеры все пять лет училища. Но в жизни вышло не так, как было обещано, и это стало, пожалуй, первым для Саньки-краснодипломника разочарованием. А Егору - на такое рассчитывать не приходилось и, уповающий на желание Родины послать его туда - куда ей нужнее, не смущаясь отправился служить России и Спецназу - как позднее кричал не жалея глотки на всех торжественных бригадный построениях, под Волгоград, откуда друг Саня собственно и был родом.

Из теплых и сладких воспоминаний, Егора выбил неприятный и довольно болезненный тычок в плечо ампутированной руки.

- Ты - Бис? - услышал он сверху. - Тебя зовут... не слышишь, что ли?

- Да! Спасибо! Иду! - вскочил с табурета растревоженный Егор, подумав по пути, - 'Осталось, чтобы порванные и абы как сросшиеся барабанные перепонки все дело загубили... - разозлился он на себя, - тогда, блядь, вообще ловить здесь будет нехуй! - теплые воспоминания в миг улетучились, как и не было. - Распределиться бы уж как-нибудь...' - отворил Егор дверь.

- ...Товарищи командиры, - обратился Ходаренок к присутствующим, - хочу представить вам еще одного добровольца... в недалеком прошлом офицера-спецназа, офицера-сапера, потерявшего в ходе боевых действий в Чечне руку и ногу при подрыве на фугасе... Правильно я представил? - обратился комбат к Егору.

- Все верно...

- Несмотря на серьезные увечья, офицер добровольно приехал воевать с укронацистами за нашу Новую Россию... за Новороссию. Имея полезные навыки и, что немаловажно, опыт ведения боевых действий - он мог бы оказаться для нас очень полезным, но видит себя исключительно в качестве бойца боевого подразделения. Я, безусловно - за; но... Характер его увечий может существенно повлиять на успех любой боевой задачи любого из подразделений, в котором он окажется. В связи с чем я принял решение - вынести его кандидатуру на голосование комсостава и рассмотреть, кто из командиров готов нести ответственность за... - не подобрал слова комбат, - его действия в составе своей роты. Прошу - голосовать!

Аудитория оживилась.

- А наподумать будет время?

- Нет. Решение нужно принять сейчас! Кто готов взять в свою роту?

Егор испытал минутное напряжение, но следом, увидев движение рук, был невероятно потрясен. По итогу большинство - проголосовали 'за'. Воздержавшихся было трое: Котов; Абулайсов, в чьей роте Ходаренок рассчитывал обкатать калеку; и Медведчук - состоящий с комбатом в особом договоре. Даже Жорин, в этот раз, по какой-то неизвестной причине был согласен на одноногого сапера.

- Абулайсов, а ты?! - неприятно удивился комбат, рассчитывающий на иное поведение.

- А чего я? - сказал Абулайсов. - Вон, смотрите, сколько желающих - к любому пусть идет!

- Ну да, зачем ему такой боец? - прозвучало с задней парты. - Ему своих 'саперов' хватает, вон, они... этому... какие протезы забабахали!

Егор смолчал. Ситуация была патовая. Возразить было нечего. Подмечено верно - со стопроцентным попаданием. Медведчук забеспокоился, но встретившись с комбатом взглядом, понял по глазам, что договоренность не исчерпана и по-прежнему в силе, - скрестил руки на груди и спрятал глаза.

- Готов забрать в свою роту! - с места заявил Цагурия.

Ходаренок сделал вид, будто громкого заявления Абхаза не услышал.

- Котов, а ты чего?

- А у меня - комплект! Лишних не набираю!

- Да он просто ссыт около себя держать таких - чтобы проблемы не притягивали. Кот же - суеверный! Чо у него, рука что ли лишняя?!

- Ебало завали! - со всей серьезностью сказал Олег Котов и одними губами, в придаточном условном выражении будущих событий, которые хотя и могут произойти, но не желательны, произнес. - Чур меня! - смахнул с груди и сдул с ладони в небо, на удачу - мимо Егора, который так и представил, как Котов попал тем, что сдул в пролетающую мимо ворону, у которой вдруг вместо Котова, появились проблемы, выдуманные страхом и стариковским поверьем.

- Ну все, пиздец кому-то в 'Боинге'! - вдруг, неожиданно, представил финал разыгравшейся у Егора фантазии неизвестный Бису командир 'опорника'.

Такое объяснение анилитетных действий Котова вызвало бурную радость и восторг всего класса.

- Нельзя так делать! - сказал, наконец, Ходаренок, не всем понятно про что. - Как маленькие дети... Голосование по вопросу повестки объявляю состоявшимся: Абулайсов, сапер поступает в твое распоряжение! Весь приданный личный состав развести по подразделениям, применять в соответствии с боевыми расчетами. Товарищи командиры, конец совещания!

- Эуу-вэуу, начальник... зачем? - возмутился Иса, но его окрик растворился в суматохе поднявшихся в рост камуфляжей.

Иса Абулайсов не сдался, утверждая прежде, что нет в языке осетинского народа глаголов, имеющих значение - прекратить сопротивление, признать себя поверженным, отказаться от намерений, отступить перед кем-то или чем-то, и эти упрямство и страсть привели его в кабинет комбата.

- Абулайсов, еще один такой 'эуу-вэуу...' на людях и отправишься искать другой батальон... или вообще - к себе, в горы... овец пасти, понял! - Ходаренок голосом нагнетал суровость, чтобы заполнить ею свой кабинет. Даже руки упер в бока, дабы легкие были больше.

- Командир, зачем в таких интонациях разговариваешь? - Иса и сам был взбешен. - Мне уже устало повторять, что в Беслане гор нет! Во-вторых, на какой хрен мне нужен этот безногий инвалид, а?! Ты чего, не знаешь... Как у меня он служить будет? У меня нет русских; у меня - осетины, дагестанцы... - загибал он пальцы. - Чеченцы, которые против него, получается, воевали! Надо было 'Медведю' его отдавать, а он тоже, красавчик, отмолчался! Почему ты меня наказываешь - русского даешь?!

- Иса, мы о чем с тобой недавно говорили?

- О чем?

- О том!.. Нам надо от него избавиться, правильно? - перешел комбат на полутона. - Где ему будет труднее всего? У тебя, конечно! Помучается, не приживется - и уйдет...

- А если не уйдет?

- Отпустишь... как 'Сивого'... Так понятнее?

Абулайсов мотнул головой.

- Давай, командир, порешаем вопрос: у меня ему что делать?

- Ну, к машинам его подпускать не нужно... Поставь пока на рынок - пусть аренду собирает... но - только с лояльных. С теми, с кем у нас проблемы - пусть работают люди проверенные... И смотри, чтобы твои больно не болтали!

- Болтай, не болтай, все равно не поймет - языка не знает.

- А ты проверял? А вдруг?!

- Выясним, порешаем вопрос... Ну, я тему понял, пойду тогда?

- Давай, свободен.

Иса заспешил к двери, но не дойдя двух шагов, остановился:

- Вот зачем говорить: свободен? Я же не раб какой?!

- Иса, - осклабился Ходаренок, даже не раздумывая, как ответить иначе, - тебя может удобнее будет нахуй посылать?

Абулайсов закатил глаза, как бы поискав в голове варианты, но судя по виду - удовлетворился первым.

- Ладно, ухожу... Ты извини, командир, если что... сам понимаешь - Кавказ - своя специфика у нас есть: кровь сразу горячий!

- Давай-давай, нормально все!


Вернувшись в расположение, Абулайсов застал в своем кабинете двух командиров.

Заур Зазиев и Муса Аллагов сидели за столом, напряженно беседуя, пока не появился Иса, с чьим приходом внезапно повисло молчание. Такое молчание случается в минуты, когда подобные разговоры касаются вошедшего лично и затихают с его неожиданным появлением. Но в действительности, как это нередко случалось, оба затихли, ожидая неотложных распоряжений командира.

- Заур, по-братски, займись пополнением - двоих дали: Текуев Аюб Хали-дович, - прочел на папке Иса по слогам, - и этот... - не стал он утруждаться, - короче, одноногий... Забери обоих из карантина, а то я в ярости весь из-за ситуации - боюсь убить калеку при встрече! - Абулайсов бросил на стол документы и завалившись на кровать, которая стояла тут же в кабинете, густо закурил.

Заур Зазиев, командир взвода осетинской роты, как и Иса, был уроженцем Беслана. На войну на Донбассе Заур попал неслучайно, успев повоевать в августе восьмого с Грузией.

В ранней юности, после того случая, когда его, младшего брата-первоклассника и еще тысяча сто двадцать шесть человек трое суток продержали в спортзале школы, а двумя днями ранее в коридоре школы расстреляли отца в числе двадцати взрослых мужчин способных оказать хоть какое-то сопротивление, Заур поклялся стать военным, обязательно офицером-спецназа - 'Альфы' или 'Вымпела', - которым не стал, в следствие полученных при освобождении ранений и приобретенной посттравматической эпилепсии.

Младший брат Заура Георгий в школьном аду выжил, правда, стал инвалидом. Зауру тогда было пятнадцать.

- Как одноногого? - спросил он.

- Так! - характерно, по-осетински, думая, что исчерпывающе, ответил Иса, важно заломив руки за голову.

- Вайнахи есть? - поинтересовался Аллагов, будучи уроженцем Грозного и замкомандира 'чеченского' взвода осетинской роты, где один из взводов был укомплектован исключительно чеченцами, как он сам.

Взяв документы, Зазиев заглянул в 'жидкие' личные дела новобранцев, собранные в картонные папки-скоросшиватели, в которых мало что имелось - только учетные карточки и автобиографии, - прочитав имя второго.

- Бис Егор Владимирович... Русский, что ли? - предположил он.

- Был же уговор с Ходаром после Сивого, дуй хьун, русских к нам не распределять? - удивился Аллагов, говоря про Ходаренка. - Походу кончился уговор, да, раз Иса в ярости... - продолжил он.

- Думаю, Иса в ярости из-за... русский к тому же что, одноногий, что ли?

- Может, потом языками потренируетесь, а? - сказал Абулайсов с кровати. - Я чего просил сделать?!

- Уже иду! - поспешил на выход Зазиев.

- Я с тобой! - Аллагов вышел в дверь следом.


Новобранцы карантина копошились в своих рюкзаках, как майские жуки - укладывались на выход. Здесь же в толпе стояли представители рот в ожидании своего пополнения.

Егор привычно был собран, наблюдал как собираются другие, ждал своего, как называют в армейских кругах, - 'покупателя'. Когда-то ему нравилось наблюдать, как его саперы собираются в разведку или, наоборот, чистят оружие после боевой задачи - все по-разному, каждый по-своему, но было в этом и что-то общее - бережное, почти любовное, обращение со своим снаряжением - будь то оружие или привычный солдатский скарб. С оружием все было более-менее понятно - как обслужишь, так и огонь вести будешь, а с имуществом было совсем все не так просто: любому бойцу приходилось таскать на плечах массу снаряжения, с ним же воевать, а значит требовалось как можно удобнее подогнать и распределить его на себе, разложив по карманам, сумкам, подсумкам и чехлам все самое необходимое - солдату в бою лишнего имущества не надо.

Самые разные предметы должны были располагаться так, чтобы в нужный момент мгновенно оказаться под рукой - и саперы следовали его принципу: примерил, подогнал, проверил, подогнал снова. Тогда Егор делал то же самое. То же самое делал и сейчас. Только времени сейчас требовалось больше, вот и поднимался раньше, и теперь наблюдал с края кровати, как это делают остальные, многим из которых, война была уже не по возрасту. Война всегда была уделом молодых.

- Текуев!.. Аюб!.. - громко объявил Зазиев, стоя на взлетке.

- Здесь! - крепкого вида лакец обозначил себя рукою, поднятой над головой с бородою-ширмой, как у президента Линкольна, соединившей оба виска вдоль подбородка.

- Мир тебе, брат! - ответил на отзыв, стоявший позади Зазиева, Муса и, словно его пихнули в спину направился приветственно обнимать новобранца, как это делают все кавказские мужчины, отхватив руками сразу побольше воздуха, будто держат перед собой скрученный невидимый матрац, вероятно для того, представляя, оскалился Егор, чтобы не дай бог не напутать чего и не провести, возможно, первое, что свалится на ум, какой-нибудь борцовский прием.

Зазиев только кивнул Текуеву в ответ, также громко объявив второго.

- Я, - отозвался Бис, подымаясь.

Покрутив головой, Зазиев не сразу идентифицировал в новобранце из темного угла инвалида. Бис не показался Зауру одноногим калекой, как отзывался о нем Абулайсов - вполне себе обычный, с руками и ногами, рюкзаком за спиной, поверх головы которого торчала какая-то карбоновая клюшка.

- Это еще что за радист? - посмеялся Муса, злорадствуя. - Ротный сказал: одноногий... А у этого, вроде обе... - презрительно глядел он исподлобья. - Что скажешь, воин? - безжалостно поинтересовался он, словно речь шла не о человеке в целом, а о босых ногах его и разбитых скисших берцах, которые под покровом ночи увели вороватые соседи по карантину.

- Ты - одноглазый, что ли? Плохо видишь? - сказал Егор с выразительным чувством, оценив ситуацию. - Или, с арифметикой у тебя хуево? - глаза Егора стали злыми, и от этого более выразительными, а лицо угловатым и недобрым.

Нельзя сказать, что у Егора вообще лицо было мягким или просветленным - грязного земляного оттенка атрофические рубцы, как результат подрыва, заметно красовались в области правого виска, на щеке и шее, рубец над переносицей 'раскалывал' лицо к носу пополам и уходил под правый глаз; и такого же цвета оспины - земли, въевшейся под кожу с окалинами раскаленного взрывом асфальтного гравия, - с большой натяжкой делали его лицо не то чтобы приветливым или дружелюбным, его нельзя было назвать даже сколько-нибудь приятным.

- С арифметикой все в порядке, да... - заговорил Аллагов совсем другим тоном, куда доброжелательней прежнего, будто получил ощутимый отпор, выраженный непристойной бранью и тяжелым взглядом. - Я, доун, вопрос задал, да, отвечать надо... - но, спустя секунду уступил, сопротивляясь одним только придирчивым видом. - Дело твое, доун...

- Успокойся! - запретительным тоном сказал Заур Мусе и отвернулся к Егору, вид которого стал прежним, совсем невыразительным. - Это все вещи? Ничего не забыл? Идем!

Егор зашагал в междурядье кроватей, мелькая над головами копошащихся людей сменным беговым протезом.

'Радистка, сука, гребаная! - затаившим злобу сердцем подумал Аллагов. - Еще договорим!', - цокнул он, похлопал по плечу Текуева, кивком головы предлагая тому следовать за ним.

Между тем, к вечеру, сердечная злоба Мусы к дерзкому новичку, который почему-то оказался без заявленных Абулайсовым страшных увечий, чего Муса никак не мог понять, тихонько истлела, сменившись на странное, необъяснимое чувство - Бис напомнил Мусе важного человека из детства, с кем он вырос. Целая комбинация черт - фигура, тембр голоса и, казалось, лицо были ему знакомы, как черты дальнего родственника, человека родного и понятного, а может... человека неприятного и возможно опасного, без внятных причин, потому что Муса их уже не мог помнить, с кем могла быть старинная вражда, возможно, несерьезная, которая прошла или закончилась примирением, или переросла за давностью лет в приятельское взаимное уважение. Это неизвестное чувство Мусу раздражало.

- Заур, дай личное дело русского, - попросил Муса, заглянув через плечо Зазиева.

- Зачем тебе? - не оборачиваясь, поинтересовался тот.

- Изучить хочу, доун...

- Чего тебе там изучать? - занимаясь своим делом, поинтересовался Зазиев снова. - Он не в твоем взводе...

- Знаю, - Аллагов выдавил челюсть вперед, словно именно ею сдерживал накопившееся внутри раздражение. - А тебе, чего?

- Ничего, - как мог спокойнее сказал Зазиев, глядя на взбесившееся лицо Мусы. - Закон о защите персональных данных, читал?

- Ты, блин, издеваешься надо мной?! Дай мне посмотреть!

- Иди, в окно смотри! - серьезным тоном сказал Зазиев. - Не отвлекай от дела!

- Какого дела?! - Муса руками залез через плечо Заура, разметав бумаги по столу. - Бумаги разбирать - что за дело такое?!

- Не твоя проблема? Зачем лезешь к нему?

- Да! Не моя! - взорвался Аллагов, не в силах больше сдерживаться. - Мне просто надо посмотреть: кто он, доун, что он, откуда... Могли мы пересекаться?!

Зазиев подчеркнуто важно положил из тарелочки в рот инжир.

- Командиру твоему - дам... Тебе - нет, - вкусно прожевал он слова с инжиром во рту, скрыв под этим свою нерешительность, как поступить. - Нет таких полномочий! - еще больше запутал он ситуацию, из чего вообще не было ясно, кому и для чего их, полномочий, не хватает.

Аллагов моргнул злыми глазами, цокнул и, не возразив ничего, вышел из кабинета. Но минуту спустя, влетел снова, как коршун:

- Последний раз, доун, по-братски прошу, дай посмотреть!

- На... смотри... - неожиданно, без раздумий согласился Зазиев, положив картонную папку перед Мусой, пораженному внезапной переменчивостью Заура, как молнией. - Только, смотри здесь.

Аллагова интересовала биография. Руки Мусы нервно полезли в папку, торопились листать ворох ненужных бумаг, но документов в личном деле оказалось всего два.

- Это что?! - спросил он, уставившись на Заура. - Все?!

- Все... - спокойно сказал Зазиев. - А если побольше почитать хочется - тогда тебе в городскую библиотеку. Там читальный зал есть...

Аллагов уставился в оба, выбрав, наконец, интересующий:

'Я, Бис Егор Владимирович, родился двадцать шестого сентября семьдесят шестого года в деревне Теребуш...' - Аллагов читал напряженно, без конца хмурился, гладил бороду, тер лоб, будто разбирал ребус на конце которого стояла печать тайного ордена.

Подозрительный по натуре, замкомандира взвода Аллагов так придирчиво и внимательно изучал биографию Биса, точно был уверен - вот-вот ему откроется страшная военная тайна, но этого не случилось. Он с тоской разглядывал почерк, словно хотел опознать и его в числе деталей загадочного пазла, который никак не складывался.

- Ничего не пойму... - искренне озадачился Аллагов.

- Тебе, может, прочесть надо? - улыбнулся Зазиев.

Муса сделал простое лицо, но своего занятия не бросил.

- Дыру не прогляди - документ все-таки есть! - с издевкой прищурился Заур.

- Я тебя в саду сейчас похороню! - не смог стерпеть Муса, снова выпустив челюсть.

- Не волнуйся за это... Меня похоронят рядом с отцом, когда придет время! - совершенно серьезно ответил Заур. - Все! Давай, документ!

Разочарованный, но удовлетворивший неуемный интерес Аллагов, негодуя, ушел. Заур подвинул 'дело Биса' ближе и полез в папку, прочитав первое, что открылось:

Я, Бис Егор Владимирович, родился двадцать шестого сентября семьдесят шестого года в деревне Теребуш Веневского района Тульской области в семье крестьян. Русский...

Первое, что постарался сделать Зазиев в уме: быстренько вычесть возраст Егора; но вычесть точный возраст из цифр, написанных прописью - не вышло трижды. Дальше Заур пытаться не стал. Только казарменно обругал себя, продолжив читать дальше:

...В сентябре восемьдесят четвертого года поступил в первый класс средней школы города Венев. В июне девяносто третьего - окончил Тульскую муниципальную гимназию.

В августе того же года поступил на дневное отделение Тульского электротехнического техникума, который окончил в июне девяносто девятого года по специальности 'электромонтер'.

С июля девяносто девятого по декабрь двухтысячного года работал электромонтером в ОАО 'Тульский самовар' в Туле. В января две тысячи первого - в результате производственной аварии потерял руку и ногу.

С марта того же года - инвалид первой группы. С января две тысячи первого года по настоящее время - безработный. Не женат.

Родители: Отец, Бис Владимир Анатольевич, родился двадцать второго апреля пятьдесят пятого года в станице Качалинская Камышинского района Волгоградской области. Русский. В настоящее время работает электромонтером ОАО 'Тульский узел электросвязи'.

Мать, Федосеева (Бис) Лидия Николаевна, родилась двадцать пятого сентября пятьдесят седьмого в деревне Теребуш Веневского района Тульской области. Русская. Домохозяйка.

Проживают по адресу: город Тула.

Ниже - стояла личная подпись.

Необычным и странным показался Зауру стиль написания биографии - в тексте которой напрочь отсутствовали цифры. Они были прописаны словами, что совершенно не позволяло проследить хронологию описанных в ней событий, несмотря на логический и последовательный их порядок и деловой стиль изложения. И чем больше было таких цифр, тем сложнее было Зазиеву разобрать что к чему, хронология и простейшая математика терялась в буква-цифрах.

Зазиев вышел из кабинета, решив разыскать Биса в расположении.

Егор сидел на кровати, лицом в окно.

- Салам, - Зазиев доброжелательно протянул руку. - Разговор есть.

Егор протянул активный тяговый протез в ответ.

- Я - Заур, командир второго взвода... - представился он, неуклюже пожав резиновую ладонь. - Я, сразу, даже не заметил... - отозвался Зазиев о руке. - Мой младший брат, Георгий, после теракта в бесланской школе и неудачного штурма там, тоже остался без кисти на левой... ампутировали, короче, - неожиданно для самого себя поделился Заур общенациональным горем и болью в объеме семейной трагедии, как будто располагая Егора к диалогу. - Мне в той школе тоже достались - три шурупа... С тобой как случилось?

Егор посмотрел внимательными карими глазами на Зазиева, минуту молчал, решительно обдумывая - говорить правду, но так чтобы не пожалеть, или сказать неправду - и раздумал.

- Подрыв на фугасе, - коротко сказал он, отвернувшись в окно.

- Так ты воевал?! - почему-то обрадовался Зазиев.

- Немного. Во вторую чеченскую...

- Я почему-то так и знал! - пуще прежнего воодушевился Заур. - Мне тоже случилось - немного, в российско-грузинскую... - произнес он с гордостью, словно говорил о русско-японской, под Мукденом.

- Да... слышал... быстро вы ее закончили.

- Мы и начали ее тоже быстро!

- В каком смысле - начали? - спросил Егор.

- Э! Ты, брат, не знал? - удивился Заур, как-то быстро породнившись с Егором, вероятно, локальными войнами. - Серьезно?! Войну начинает тот, кто к ней заранее готов! Если реально, война началась двадцать девятого июля! Не знал?

- Нет, - покрутил головой Егор.

- Еще в июле ваши военные организовали учения 'Кавказ-2008' назывались. Но, уже тогда их официально называли, типа - 'подготовка к операции по принуждению агрессора к миру'. Саакашвили вообще ничего не знал про это. Потом к границе с Грузией перебросили элитных российских десантников, боевую технику. На полигоне 'Терское' на юге Северной Осетии развернули тыловой пункт управления, госпиталь, я тебе клянусь - своими глазами видел! Мы сопровождали колонны военных на территорию Южной Осетии, как раз в район военной базы в Джаве, еще до начала самой агрессии. А военные действия начали мы, совместно с южноосетинским ополчением. - Заур рассказывал о войне с таким сладким удовольствием, будто делился рецептами осетинских пирогов. - Двадцать девятого, в соответствии с планом из Москвы, начались боевые действия. Говорят, лично Первый руководил. Мы открыли минометный огонь по двум южноосетинским селам на грузинской территории, где в основной массе проживали этнические грузины и позициям грузинских миротворцев. Наша задача была вызвать ответные действия... Саакашвили решился на все такое, в ответ, только первого августа! Тоже артиллерией. А мы уже ответили тяжелым вооружением. Короче, нам сказали, ни при каких обстоятельствах огонь не прекращать, стрелять до талого снега! Говорят, грузины хотели переговоров, но мы про это даже не были в курсе. А московские 'решалы' от нас в момент открестились, сказали, что мы бесконтрольные им. И в это время из Рокского тоннеля вышли российские войска на танках, и началось вторжение. Вот тогда и случился для Саакашвили цугцванг и начало войны. Думаю, чисто по-мужски Саакашвили не мог поступить иначе никак... Никакого геноцида осетин не было, как говорили по 'ящику'. И погибших столько не было, как там сказали: две тысячи человек! Если бы так было, в Цхинвали должны были убить каждого второго! Потери были в основном среди ополченцев - на девяносто процентов. Цхинвал был почти пустой, людей эвакуировали заранее. Москва нам обещала, - нам так сказали, - денег на мирную жизнь, мировое признание независимости, и обманула... Кто нас признал? Никарагуа? Чертова Венесуэла? Науру - даже не знаю в какой жопе мира она поселилась! Ну, и ХАМАС, который сам недогосударство? Позор! ...И кусок 'мертвой' земли достался, который мы своими же руками разбомбили, что теперь на нем сто лет ни жить нельзя, ни скот пасти - мины и бомбы неразорвавшиеся кругом. И там, и здесь, у Москвы цель иная есть. Там - обманула, и здесь - обманет! Россия подставила нас в очередной раз - также, как с захватом школы! Ну, да, ладно... То пережили и это переживем... Скажи мне только честно: выходит твоя автобиография в личном деле липа?

- Да, - сказал Егор, совсем не думая, как под гипнозом, будто за время разговора разучился думать наперед прежде, чем говорить. - Чепуха там все, - отмахнулся он. - Не рассчитывал, что ее вообще кто-то будет читать. Решил: пустая формальность.

- Я так и думал! Теперь знаю, почему тобой интересовались чеченцы...

- Чеченцы? - насторожился Егор.

- Муса. Заместитель командира... Аллагов - его фамилия. Из Грозного. Приходил в карантин - ты обязан его вспомнить? Кого одноглазым назвал! - напомнил Зазиев. - Он хотел твое дело изучить.

Егор не забыл, конечно, помнил. Не каждый же день грубишь двуногому.

- И что? Изучил? - спросил Бис.

- Показал, что на тебя было: биографию, учетную карточку... Походу, он тебя не узнал. Теперь не успокоится просто так - характер такой: задиристый и злопамятный... Чеченец, короче.

- А чего он такой злой? Потерял что ли кого в войну?

- Вроде, нет... Не знают... Ничего такого за него не слышал... Они все сейчас злые.

- А лет ему сколько?

- Двадцать шесть... - предположил Зазиев, - ну, может, двадцать восемь...

- Я в эти годы тоже был злой, - почти оправдывая, сказал Егор. - Мне тогда вообще казалось, что в тридцать шесть - люди уже морально запрограммированы на поражение во всем только потому, что с возрастом утратили злость... Одну ее... Только и всего... В двадцать три я спрашивал: когда она уйдет, сколько еще ждать? А оказалось, философия совсем проста, почти тибетская что ли: пережить злость всего лишь надо... Сколько ему во вторую войну было лет? Тринадцать? А в первую - и того меньше - восемь? Есть на что злиться...

- Они, из-за войны с их народом, злые... - сказал Заур. - А кто будет добрым? Хотя, может быть, заблуждается он на твой счет.

- Может... - сказал Бис, - может быть...

- Тебе уже сказали: в какой идешь взвод?

- Нет. Еще не говорили.

- Хорошо, - сказал Зазиев, поднимаясь.

Но Егору не показалось ничего хорошего.

'Вот, дурак, - подумал он на себя. - Не успел обжиться - нажил врага, и никого-нибудь, а чечена?! Ох, дурак!'

- Иса! Иса, погоди! - окликнул неожиданно Зазиев Абулайсова, который направлялся к себе. - Разговор есть?

- О чем разговор?

- С глазу на глаз... - побежал следом Зазиев, прежде смешно наклонившись, словно собирался оттолкнуться и полететь головой вперед над рядами кроватей, как супергерой в синем трико и плаще, оставляя Егора в сложных чувствах от российско-грузинской войны, но еще больше от ненужного ему внимания чеченца Аллагова.

А еще, Егор неплохо был осведомлен о войне с Грузией восьмого года по рассказам сослуживцев одного из московских отрядов-спецназа, в который был переведен после тяжелого ранения для дальнейшей службы на должности помнача группы кадров, и откуда ушел годом ранее - 'перегорел', но официально - по здоровью. Правда, в его памяти эта пятидневная война имела другие причины, носила иное название и характер. Он запомнил ее как южноосетинский вооруженные конфликт по принуждению Грузии к миру, убийство российских миротворцев и нескольких тысяч мирных жителей Цхинвали - МИДом России заявлено три, отсутствие связи и взаимодействия между частями, штабами военной группировки и ополченцами, игры в прятки российских дипломатов-переговорщиков, поиске Второго играющего роль Первого, и совершенно дикий военный поход, в лучших традициях Второй чеченской, роты комбата Ямадаева в грузинский Гори, убитого годом позже в Дубае, сопровождающийся обезглавливанием плененных грузинских солдат, как следствие - пропавших без вести.

Одного не знал Бис, а Зазиев по какой-то причине смолчал, что неделю назад в составе чеченского взвода были потери.


- За новеньких... Давай, порешаем вопрос? - Заур настиг ротного у самого кабинета.

- Валяй, - согласился Абулайсов, тут же свалившись тушей в свою койку, не считая сколько-нибудь важным предстоящий разговор с Зазиевым.

- Ты решил, в какой взвод они идут?

- Решил, - не сомневаясь, соврал Иса. - Чего хотел?

- Отдашь Биса мне?

- Зачем тебе? Он инвалид! Нет, короче, - моментально раздумал Абулайсов, не дав Зазиеву привести ни единого аргумента. - Бис пойдет к Сулиму Джамалдаеву, а ты - забирай Текуева, - я так решил, - тебе полезный будет боец...

- Иса, зачем Сулиму русский, если есть уговор - во взводе никого, кроме нохчей; ни дагестанцев, ни ингушей, ни тем более русских? Один раз такое было - взяли 'Сивого' и то, ненадолго. Давай порешаем: предложи Джамалдаеву Текуева, а мне отдай Биса...

- Зачем тебе? - снова спросил Иса, очевидно не собираясь уступать.

- Суди сам: задача взвода - оборона второй очереди, правильно? То есть, уже в черте города, в случае прорыва 'украми' обороны первой очереди - наших опорных пунктов...

- Ты замысел не пересказывай мне? - вспылил Абулайсов. - И нет у нас очередей - это не магазин тебе! У нас - эшелоны, запомни: первый, второй... десятый!

- Хорошо-хорошо, он же из военных пришел, у него специальность должна быть какая?

- Сапер он...

- Мне нужен такой человек на втором эшелоне! Будет минировать подступы. Ему непросто будет воевать у Джамалдаева - он же инвалид?!

- Кто сказал: что ему должно быть просто?! Он пришел воевать наравне со всеми, его специально никто не звал, всем тяжело будет - и ему не должно быть легко. И запомни уже: я тебе, короче, брат, но здесь я - командир, и я решаю, да? Сказал: не нужен тебе - значит, делай, как сказал! Хватит разговоров. Иди! И прикрой дверь, устал я, отдохнуть хочу.


Егор как прежде глядел в окно, за которым стемнело. Не было большого смысла пялиться в него, пустое, за которым стоял глухой и терпкий вечер, где ни звезд на небе, ни фонарей на улицах, ни тусклого окна на версту, только сиреневая мгла как смола - из воздуха, который, казалось, еще утром явился черный как сажа. Такими вечерами Егор словно деревенел, превращаясь в трухлявое дерево, у которого уже не было величественной кучерявой кроны, но оно еще цеплялось за землю кривыми корнями. Но и корней у Егора уже почти не осталось.

Егор, как часто с ним случалось в такие минуты с тоской вспоминал о сыне... ну, и, конечно, не обходилось без Кати. Правда, воспоминания о ней вызывали такое тяжелое ощущение как от потери всего на свете.

'Душевную тоску сейчас могла заглушить разве что водка, - подумал он, - и еще эти... Катины капронки', - о них Егор вспомнил совсем не потому, что трижды побывал в капроновой петле, скорее, впервые за долгое время представил в них Катины ноги - от лодыжек до самой талии...

- Извини, брат... - неожиданно явился Заур, застав Егора на прежнем месте, - ...не вышло забрать в свой взвод. Иса против. Не дал. У меня был план на тебя и просто ты мне симпатичен, по-братски: понял, что ты четкий, я сразу это вижу, сам такой, говоришь по делу, значит, не балабол, каких здесь вдоволь, будь у них по семь ртов, как у уаигов. Жаль только, что к Сулиму идешь...

- Почему - жаль?

- Не нужно тебе к нему, - сказал Заур. - Лучше к Абхазу тогда...

- Почему так считаешь?

- Ну, была ситуация... - признался Зазиев и замолчал, совсем не собираясь ее прояснить.

'Чего из тебя по слову выдавливать надо?!' - хотел было возмутиться Егор, но раздумал:

- Поделишься, какая?

- Да... без проблем... - с задумчивый видом согласился Заур, думая о чем-то другом. - Короче, не так давно был в батальоне капитан - из бывших... федерал... зам или даже комбат какой-то... Грамотный такой офицер: карты, схемы, план обороны... кажется, все мог решить. Ходаренок людей собирал, а этот - 'Сивый' его позывной - планировал. Придумал, как разоружить батальон Кировоградского спецполка, охранявший Донецкий аэропорт... Но пока Ходар якобы утверждал план Сивого, ночью двадцать шестого комбат с 'Альфой' блокировал аэропорт и уговорил охрану сдать аэропорт и оружие без сопротивления. Оружия там было много - несколько оружейных комнат и склад... даже четыре миномета там нашлось. На утро решено было Кировоградских на автобусах отправить в Киев, но те, за ночь, организовали оборону и навели авиацию. У нас появились потери, а в отсутствии координации действий и единого командования произошла полная неразбериха. Бои в окрестностях аэропорта вели несколько отрядов ополчения, которые также несли потери. Вечером уцелевшие сумели вырвались из аэропорта с ранеными на двух КАМАЗах, но, в результате отсутствия связи и опознавания 'свой-чужой', были расстреляны своими же на въезде в город - на 'опорнике' посчитали, что Кировоградские пошли на прорыв... Больше пятидесяти ополченцев из разных отрядов погибло, в двое больше - раненных. Сивый был зол на Ходара. По сути Сивый готовился к полномасштабной войне, а Ходар - наверное, думал, что решит все проблемы худым миром... 'Альфа' Медведчука изъяла на захваченном складе минометы, которые, короче, оказались бесполезными, поскольку мины хранились без взрывателей, раздельно. Их парни просто не взяли. А склад на отходе расстреляли из гранатометов... 'Альфа', конечно, крутой спецназ, но не армейский, не приучен проверять взрыватели у мин. Думаю, они из минометов и стрелять не умели, и большинство вряд ли знало, что за штука такая - взрыватель. Такая война - не их профессия. Тогда Ходар и Сивый сильно повздорили. Сивый обвинил комбат, что тот ни черта не смыслит в войне и ему надо поучиться военному делу: вроде, воевать - не террористов мочить по сортирам; ну, а Ходар, походу в отместку, отстранил Сивого от должности и назначил командовать чеченским взводом, вместо Джамалдаева. Я Сулима знаю - Сулим ни за что такое не согласился бы. Но Сивый командовал, короче, недолго. Не знаю, что там случилось дальше, вроде как Сивый подался в Луганск, к 'Плотнику'. Чеченцы хвалились еще, будто сопроводили его туда. Через день никто про него уже не помнил. Но я думаю, что по приказу комбата его могли ликвидировать... Зачистить, как поступают с неугодным или упорным соперником. Такое случается часто, когда залетные попадают в батальон или застукают кого за мародерством - вывезут в поле и зарежут как барана.

Егор слушал молча, без ужаса в глазах, угрюмо всматриваясь в темноту, как в холодные непроглядные зеркала.

- Такое возможно? - наконец, спросил он.

- Э! Сколько раз было! Комбат, как полномочный, вроде не специально, но, сам понимаешь, выводит на эмоции своими приказами и решениями никого-нибудь, а самых нетерпимых, а те решают возникшую проблему как умеют. Сам, конечно, глаза закрывает на это. На войне свои командиры, своя власть есть. А власть все спишет, как говорят?

- Война, говорят, спишет.

- Ай, да! Точно! Напутал немного... Хотя, разве разница есть? Сулим, он как военная власть, мог не стерпеть Сивого, короче... Но ты не бойся, я за тобой приглядывать буду!

Бис впервые улыбнулся, но улыбкой совсем нерадостной. Было заметно - насторожился.

- Я тебе говорю... - важно настоял Зазиев, -...не бойся, короче! - добавил он, напоследок.

Егор не испугался. Он смутился собственной кривой улыбки, вдруг вспомнив - зачем он здесь. Из памяти совсем неожиданно вывалился наблюдавший Егора медицинский психолог, который в последнюю встречу сказал:

'...американские солдаты в Ираке и Афганистане умирают ежедневно. Вернувшиеся с войны ветераны убивают себя каждые восемьдесят минут. Двадцать два человека в день! Статистика ошеломляющая: на одного убитого там - двадцать пять военных-самоубийц здесь! Причины суицидов известны - посттравматические стрессы, полученные травмы и ранения. Психические проблемы, вроде твоих, наблюдаются у каждого пятого американского солдата, который вернулся с руками и ногами, не говоря уже о твоем случае. Наверное, думаешь: причем тут американцы? Просто в России подобную статистику не ведут. Она никому не интересна. Потеря одного ветерана, совершившего самоубийство в Америке - еще не трагедия, но уже сигнал; а подобное для России - вообще не беда. Бабы новых солдат нарожают! Убить себя - я, пожалуй, тебя не остановлю... не смогу... никто не сможет. Лично я не против самоубийства в принципе, не считаю его ошибкой или грехом. Существуют такие ситуации, в которых действительно кажется - лучше умереть, чем продолжать страдать. Просто знай, что во время самоубийства, ты убиваешь не только себя, ты убиваешь все воспоминания о себе. Все будут помнить только это... Вся твоя жизнь в памяти близких тебе людей сведется к тому, как ты решил умереть! А что, если окажется, что ты заблуждался в том, что единственное решение - самоубийство? Что, если близкие ждут, что ты излечишься и вернешься?'...

'...лучше бы ты геройски сдох на войне! - вспомнил Егор Катин гнев. - Принес бы семье пользу и гордость... вместо того, чтобы изводить нас! Все хорошее о тебе мы сохранили бы в памяти, и не видели бы твоих отвратительных пьянок и всего этого кошмара! - и уже не в силах сдерживать слезы, навзрыд кричала. - Будь ты проклят, сука! Сгори в своем аду!'...

После психолога чувство глубокой изоляции никуда не исчезло. Куда могли деться - абсолютное одиночество, ощущения брошенности и ненужности, и то чувство, когда возвращаешься в пустой дом, который как заколдованный круг только усиливал чувство изолированности? Ведь именно в этих стенах созрела непоколебимая решимость прекратить это тяжкое существование и эти тяжелые страдания. Ведь продолжать жить - означало, страдать. И тогда в голове Егора созрел этот план. Егор был убежден, у него все продумано.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Во взводе Сулима Джамалдаева Егор ощутил себя в плену. Причем в плену, в котором не вяжут руки, не суют в рот кляп, еще не режут, и пока не бросили в яму, и вроде пришел своими ногами, а будто не ногами пришел, а был контужен взрывом и очнулся уже здесь, приволоченный, в окружении привычных до ужаса бородачей в камуфляжах, зычной тарабарской речи и особого надзирателя Аллагова, без каких-либо, казалось, признаков на спасение и задачей - во чтобы то ни стало выжить. Подобная задача напрашивалась сама собой, ее мозг диктовал безошибочно.

'Ебанный плен... - крутил в мозгу Егор, щурясь и озираясь по сторонам. - ...и хуй ведь съебешься! - успел он осмотреться. - Ну, правда, не волокли же... - вроде как расстроился он, - ...сам приковылял. Выходит, прав был Заур... - заключил Егор наконец, - ...с великим умыслом здесь оказался. Умница-комбат, переиграл! - с кривой усмешкой, взбешенно, цыкнул Егор слюной на пол сквозь оголенные зубы. - Прихватил, можно сказать, за самые Фаберже, как истинный комитетчик!'

В чеченцах ненависти не было. Не проглядывалась. Они любовались на Егора точно на добычу, буднично, будто готовились на праздник совершить над ним Курбан и сытно поесть. Однако, ужинать ушли в столовую к местной тетке Жене, начальнице ополченской кухни. Егора с собой не позвали, да и Егор, слава богу, в проводнике не нуждался, благо знал, где локация тетки Жени с позывным 'Впроголодь'. Ее, столовую, шагая на запах, мог отыскать слепой, не то, что безногий. А что до проводника-чеченца, теперь часто думал Бис над словами Зазиева: мало ли куда те могли проводить?

Ночью Егор толком не спал. Снились покойники с 'Красного молота' из две тысячи первого, что лежали с тусклыми в серой пыли глазами вокруг коптившего в небо черной солярой БТРа. Весь сон был тусклым и серым без ярких впечатляющих оттенков. Одни образы были окрашены в сепию. Другие были совсем бесцветными. Проснувшись в час ночи, Егор решил, что выспался, но на деле, подумав вдруг, на секунду представив, что кто-то дожидается нужной минуты его убить, следующие полчаса лежал неподвижно, прикрыв красные глаза и пристраивая свою тугоухость на оба уха к каждому едва различимому шороху. За время пока ждал из темноты убийцу дважды таился, когда скрипели койки на соседнем ряду. Первый раз, когда один всполошил руками, как будто тонул в ледяной воде и быстро ушел ко дну. Второй, когда другой, придушенный собственным храпом, закашлялся как умирающий туберкулезник и затих, Егору представилось, будто умер с брызгами алой крови на белой рубахе. Дальше - мрак сделался гуще.


Разбуженный поутру автоматной трескотней - стреляли в районе донецкого аэропорта - Егор поднялся с чувством, словно ночью едва выжил, а осмыслив снившееся - ясно осознал, что спал одурманенный надуманной тревогой.

- Кто это? - спросил Бис бородатого соседа, укрытого одеялом цыганских расцветок, тоже разбуженного стрельбой.

- Абхаз, доун... Нерв трепет Кировоградских... - хмуро сказал он.

- И много их здесь?

- Кого? - спросила борода. - Кировоградских шакалов?

- Абхазов? - уточнил Егор.

- Кто их считал? Их, как китайцев, не сосчитать! - обозлилась борода с глазами на цыганском одеяле, выпростав наружу еще и шерстяные руки. - Абхаз с ротой сдерживает нациков от прорыва в город на территории аэропорта...

Борода отвечал раздраженно, словно его разозлили еще ночью во сне, или только сейчас понял, что проспорил тому, с кем заключил пари - не говорить с русским - и проиграл.

- Ты сколько здесь? - спросил чеченец уже проигравши.

- Три дня, - признался Бис.

- Вечером двадцать шестого мы попали в засаду в районе Донецкого аэропорта при отступлении - расстреляли из гранатометов наш КАМАЗ с ранеными... прямо в черте города, на Киевском проспекте... где детская больничка. Тридцать пять 'двухсотых', из них семеро из нашего взвода... Командиры, как бараны, твердят, что это были диверсанты...

Егор кивком согласился, чтобы не рвать монолог собеседника, решив:

'Так вот, наверное, причина, чего зубами все скрипят!'

- ...Больница в пяти километрах от аэропорта. Не могли они зайти так далеко незамеченным, кругом наши посты! Такое могли натворить 'опущенцы' из других батальонов - расстрелять, короче, по ошибке... Самый первый наш КАМАЗ подбили на улице Взлетной, в двух километрах от глиссадной... - невнятно говорил Борода с акцентом, будто с ложкой супа во рту, едва открывая.

Бис полежал некоторое время под одеялом, но спохватившись, что объяви внезапно 'в ружье', а он не собран, не дожидаясь, поднялся. Борода следил за сборами Биса украдкой, часто моргал, как молодой хирург на комиссии столичной медико-социальной экспертизы пять лет назад, пытаясь взглядом как дрожащей линейкой измерить длину культи, к которой Егор готовился приладить протез. А через минуту повернулся на другой бок, так и не дождавшись кульминации.

'Неужели прав был комбат...' - припомнил Егор обидные слова Ходаренка о негативной мотивации сослуживцев своим изуродованным видом.

- Ты не бойся, слышишь! - кивнул Бис Бороде с важной интонацией. - С тобой такого не случиться!

- Ты, Ванга что ли, сыч? - бросил он брезгливо через плечо.


На утреннем построении Абулайсов вызвал к себе командиров взводов и доведя задачи, распустил.

- Сулим, новенького отдай Зауру, - вдогонку сказал он Джамалдаеву. - Заур знает, куда...

По кивку Сулима Егор вышел из строя и, обогнув его, направился за Исой, к тому времени стоявший в конце коридора. Аллагов проводил Биса острым взглядом. Егор, не шибко торопясь, успел по пути одарить Мусу безжалостным лицом в ответ, раздумывая себе по пути, как повести с Абулайсовым - субординации как бы ни было и в то же время была, но довольно странная, не воинская, не обычная, представлялась, как при боярском дворе с холопами на Киевском княжестве. Но так обращаться с собой Егору не позволяла офицерская гордость, а в ответ - человеческая скромность.

- Иса, - твердо сказал Егор, решив заговорить безо всяких реверансов, - отправь на аэропорт... Там, я полезнее буду...

Абулайсов, наконец, разглядел одноногого в полной мере. Убить при встрече, как грозился, уже не хотел. Был, на удивление себе, сдержан.

- Аэропорт - не твое дело, - сказал он, явно не настроенный обсуждать свое решение. - Тебе - другое дело есть... Важное...

- И что важнее? - не успокоился на этом Егор, не представляя серьезней задачи, чем военные действия. - Какое дело?

- Такое... - снова исчерпывающе ответил Абулайсов. - С комерсов налоговый сбор собрать... в казну Республики.

- Это зачем? - удивился Бис. - Это важнее того, что происходит в аэропорту? - удивился он уже возмущенно. - Налоговый сбор?! - не мог взять в толк Егор. - Это такая форма рэкета?!

- Какого рэкета, а?! Ты глупый, что ли?! Госструктуры не работают, знаешь? Пенсионный, налоговая... Киев заблокировал Донбасс, видишь, да? Республике денег надо? Ополчению на оборону надо? - загнул Абулайсов кривой палец. - Зарплату платить надо? - загнул еще два. - Продукты - да? Помидоры, макароны, вода?! В бюджете денег на войну - нету!

Егор не думал над таким. Он вообще был не по этим делам. И Абулайсов в свете сказанного показался убедительным для того, чтобы дальше не спорить.

- Зачем раздражаешь меня, а? Иди к Зауру! Скажет, что тебе делать!

Инструктаж Зазиева был краток и сильно дозирован по информации, что называется - в общих чертах:

- ...Ты сильно в тему не вникай, мы эту тему давно порешали. С тобой будут те, кто в этом занят. Один не будешь, геройствовать не придется, поверь... Донбассу герои не нужны! Смотри, что да как, понял?

Егор согласился.

- Осетинский или чеченский языки, знаешь? - спросил Зазиев.

- А что? Дело требует знания иностранных языков?

- Не, - улыбался Заур, говоря обо всем этом. - Так спросил. Для общения важно... - и тут же раздумал. - Неважно, не думай: все много-мало говорят на русском!

- Заур, могу я жить в городе? Квартиру там снять?

- Спешишь, что ли, да? Конечно, можешь, в городе полно квартир, но надо порешать с Сулимом. Не торопись... осмотрись... подожди, когда оружие дадут. Скоро без оружия в город ходить нельзя будет.

- А когда выдадут?

- Это тоже к Сулиму... - похлопал Заур по плечу Егора. - Скоро! - ободрил он. - Чтобы спокойно ходить в городе - оружие по-любому надо, а чтобы жить - нужны деньги! Помнишь, слоган ФНС? 'Собери налоги и живи спокойно!'


В группе по сбору налогов, кроме Егора, оказалось еще трое: Алан Дзилихов, Маир Кобергкаев и Инал Хадаев.

Они представились позывными, которые Егор покрутил в мозгу, чтобы запомнились и привязались каждый к своему хозяину.

'Голиаф'... 'Берг'... 'Тутыр'... - первым делом повторял Егор, чтобы не забыть. - 'Голиаф'... 'Берг'... 'Тутыр'...

Троица была из Южной Осетии. Из тамошнего ополчения.

- Крещеные огнем войны августа восьмого... - представил Зазиев Егору команду.

Старшим в деле назначил Голиафа.

К позывному Голиафа у Егора вопросов не было, как и грозному виду Дзилихова. Как-то не возникало. Он действительно имел сходство с библейским героем, хотя бы тем, что был на две головы выше других. В остальном все трое были схожи - рыжие неопрятные бороды, грязные вьющиеся шевелюры, разгрузочные системы мультикамовской расцветки.

Глаза на огромном лице Голиафа под густыми бровями казались маленькими и имели недобрый прищур. Крупный нос напоминал топор-колун, которым при желании можно было расколоть полено. Быстрым полетом воображения Егор так и представил, как в рукопашной схватке Голиафа прикладывают головой к...

- Эй, - окрикнул Берг Биса, - давай в машину! Позывной у тебя есть?

- У меня рации нет - зачем мне позывной?

- Придумай! Для удобства... оперативного, - сказал Маир Кобергкаев слегка картавя, тем не менее выбравший для себя позывной - 'Берг'.

'Для оперативного удобства? Ну-ну! - молча изумился Егор, садясь в машину. - Для удобства правильнее было обзавестись позывным не имеющим трудных, не чисто произносимых букв...'

Маир 'Берг' Кобергкаев был приземист. Внешне ничем не примечателен, кроме острых скул, сломанного левого уха и острого носа. В паре с Голиафом Маир выглядел забавным, как Галустян у подножия Светлакова, только злым. За рулем смотрелся сурово и важно, будто управлял дорогим внедорожником. Поглядывая на Кобергкаева, Егор против своей воли хмурился, но стоило ему представить коротышку с ногами недостающим до педалей, на лице Биса проступала кривая улыбка, способная смутить самого черствого.

- Гаф, - окликнул Берг Алана, несознательно сократив грозный позывной до прозвища котенка из советского мультипликационного фильма, с одной оговоркой - буквой 'ф' вместо 'в', но им вряд ли это было известно. - Тутыр где? - спросил он в окно.

- Не знаю... - закурил Голиаф. - Идет.

- Иди в машину...

- Успею, - отмахнулся Дзилихов, спиной облокотившись в оконном проеме.

'Голиаф, Берг...' - мысленно произнес Егор. - Тутыр? Что за имя такое? - заинтересовался он вслух.

- Тутыр... это повелитель волков, - заявил Берг. - Нартский бог, короче...

- Ясно-понятно... - сообразил Бис, опустив глаза. - Мог догадаться, что необычного ждем человека, - обругал он себя, раздумав спрашивать, что означает 'Берг'.

- Эй, обычный, - сказал Берг, отыскав Биса глазами в зеркале заднего вида, - водить умеешь?

- Умею. Правда, после ампутации ни разу не пробовал...

Лицо Егора в зеркале перегородил протез его же руки.

- Какой-такой ампутации? - влезла голова Голиаф в окно. - Ты - безногий, что ли? - оглядел Голиаф Егора, отказываясь замечать руку-протез.

- Да... - не раздумывал Егор.

- Не безногий, а безрукий! - сказал Берг Голиафу. - Слепой? Протез не видишь?

- Ек! - вытаращил глаза Дзилихов, бросив изумленный взгляд на свою ладонь размером с глубокую суповую тарелку, которую будто кунал невесть куда, а теперь тряс, чтобы смахнуть налипшую ненавистную грязь, за то, что не распознал искусственную клешню при рукопожатии.

- Чтоб уж совсем не осталось секретов, - как в закрытую дверь постучал Егор по правому колену активным тяговым протезом, - нога - тоже протез...

Голиаф выпустил облако дыма в салон и отвернулся, всем видом выказав, что возмущен, удивлен, что разговор исчерпан.

Егор откинулся на сиденье, утонув во мраке салона авто.

Через минуту явился Тутыр, что-то сказал на своем. Голиаф ответил недовольным лицом на таком же - тарабарском, оба погрузились, и машина вывезла Егора, впервые за трое суток, за пределы локации батальона 'Восток'.


Тутыру было от силы лет двадцать пять, может, двадцать семь, но выглядел он и этих лет моложе, несмотря на бороду. В машине Егор успел разглядеть последнего из команды в деталях, украдкой, пока пялился в оба окна, с интересом разглядывая городские улицы.

В обычной жизни Тутыр мог выглядеть по-другому, иначе, ни в этих пыльных берцах и мультикамовских шмотках. Почему-то Егору показалось, он мог быть из тех нарядно одетых молодых щеголей и модников, что усердно следят за бородой, прической, растительностью в носу и подмышках. А имея природное обаяние осетина, наверняка, пользовался успехом у женщин и был презираем взрослыми мужчинами своих кровей за непозволительную смелость, как братья Дулатовы из модных домов Версаче и Гуччи.

- Я узнал тебя, - спустя время сказал Тутыр. - Слышал о тебе, когда ты появился...

- Надеюсь, хорошее? - хмыкнул Егор.

- Куда там... Инвалид, короче, ты. Без ноги и руки.

- Верно. - Согласился Егор. - Не наврали.

- Ты - проблема для нас... - внимательными глазами посмотрел Тутыр, - из-за протезов.

Красивое модельное лицо стало серьезным и более суровым. Егору стало малость завидно: 'Вот, если бы не шрамы... Ни фугас...'

- Сейчас, когда можно купить протез - это уже не проблема, - отвернулся Егор в свое окно, избегая холодных глаз 'повелителя'.

За окном мелькали дома, магазины, светофоры и те, кто представлял неподдельный интерес, люди. Но неудобный разговор не позволял сосредоточиться на желаемом. - У меня по два протеза на руку и ногу, - сказал Бис. - Пара из них - электронные, сгибаются и разгибаются за счет электричества, заряжаются как смартфон. Они умеют все, что и твои обычные ноги и руки, - захотел разубедить собеседника Егор. - Этот... - продемонстрировал он протез, - ...обычный тяговый, с пружинным схватом кисти, локтевым модулем с активной ротацией плеча и ступенчатой фиксацией локтя... А тот - как у Терминатора... - пришли на ум слова Витьки Песка. - Титановый, - приврал Егор, - как броня танка. Так что протезы мои не будут для тебя проблемой, а я - твоей заботой, - закончил Егор.

- Чо... они, прям в магазине продаются? - спросил Берг.

- Нет, конечно, - почему-то Егор ожидал от Берга подобных вопросов.

- Тяжело жить с протезами?

Егор тяжко вздохнул:

- В целом - да. Просто отношение к людям с протезами не выработанное. В обществе нет паттернов поведения... кроме, пожалуй, жалости и страха... как вести себя или что делать, оказавшись рядом - помогать или нет. Это нормально, учитывая, что только у нас в стране не принято рассказывать о своей инвалидности вообще... никому. Даже в Собесе! - попробовал шутить Егор. - Если бы инвалидов было больше в публичном поле, как в Америке, и без акцента на инвалидность, здоровые люди перестали бы их бояться и плакать при одном их только виде. А у нас их сначала соберут в одной палате, в которую медперсонал боится заходить, потому что 'утки' с говном выносить надо, а потом развезут по домам без пандусов и лифта. Вот они сидят там на колясках безвылазно, ждут годами свои пиратские протезы, на которых потом выясняется ходить невыносимо. Сейчас, ситуация понемногу меняется, слава богу. - 'Или Аллаху?' - не вовремя подумал Егор.

- Ты же свои как-то получил?

- Получил. Протезов у меня за тринадцать лет было много и разных. Пробовал российские, грузинские, украинские искусственные руки и ноги, но ходить и бегать стал на фирменных, импортных, немецких, там, эта индустрия работает на то, чтобы человек полноценно жил дальше. А для этого нужен - протез-'мерседес'. Стоит он как крыло Боинга и, пожалуй, единственный способ его добыть - участие в спортивных соревнованиях. Ну, и второй - убить за протез... - шутка, Егору показалось, зашла, вызвав у всех смешок, - ...или быть обеспеченным.

- Так, ты, что... олигарх?! - смешно сказал Берг.

Егору показалось, что Кобергкаев подбирая замену трудному слову, так ее и не нашел.

- Много, ты, их тут увидел? - с насмешливой дерзостью ответил Егор, больше потешаясь над увулярным дефектом речи Берга.

- Ты - первый! - вызвал он очередную кривую ухмылку.

- Ну, что ж - пусть так...

После этого все замолкли, а Егору представилась возможность осмотреться.


Донецк был не устроенным, как квартира с только что вынесенной по случаю пожара мебелью, с одним отличием - еще не пепелище. В городе были проблемы во всем, но казалось, проблемы с интернетом принимались людьми куда серьезнее прочих. Люди без особого успеха толпились у пунктов раздачи гумпомощи, на продуктовых и вещевых рынках, еще больше у банкоматов и отделений банков. Более молодые толкались у точек раздачи вай-фая - обменивались новостями, постили фотки происходящего в мессенджерах. Многих война сблизила даже этим.

Регулярно приходящие гуманитарные конвои из России, пожалуй, были единственной помощью, без которой жителям Донецка было бы крайне сложно. Люди жили практически впроголодь, многие лишились своих домов и квартир и были вынуждены переехать, кто в чужие квартиры, а кто из Республики. В этом плане свободного жилья в городе было много.

В целом вокруг царила нищета и бардак на много лет вперед. По городу, казалось, бесцельно, но с очевидными задачами разъезжали военные всех цветов солдатской радуги и шлюхи с сутенерами на джипах. Казаки в папахах с автоматами и нагайками на показ пили водку посреди улицы на капоте машины, выискивая злыми опухшими глазками в прохожих ритуальную жертву недавних диверсий. Повсюду бродили неприкрытые бандитские шайки с плохо скрываемой целью - грабеж населения. Судя по всему, решил Егор, это было началом упадка хозяйственного благосостояния Донецка и, вероятно, всего востока Украины.

Пожалуй, на каждой улице и проспекте Донецка чувствовалось, что народ стремиться примкнуть к России, рассчитывает на военную и финансовую поддержку, хотя в российском Ростове люди жили почти также бедно, с таким же чувством надвигающейся войны. Да и чего греха таить, также нищенски люди жили далеко за пределами Ростов - Донецк, уже сразу за МКАДом. Только что о войне в Украине узнавали из брехливого телевизора.

Но, торжество и гордость русского народа Донецка, пожалуй, как и России в целом, с его нравственной силой, высоким моральным духом и народным гневом, вылившиеся в тяжелое противостояние и борьбу за независимость Донбасса разрушали бытовые проблемы, и все та же предательская политика власти.

'Страна, как после польско-шведской интервенции, - смотрел по сторонам Егор с заднего сидения внедорожника, под бодрую осетинскую музыку, - кровавая пустыня! Тогда Россия не могла защититься от набегов ногайских и крымских татар, и казаков... Сейчас эти маргинальные шайки снова здесь, хлынули сюда из разных областей, поживиться тем, что осталось; литовцев не хватает. Тогда они набегали до самой Москвы, а сейчас - из Москвы... - подумал он и о себе. - Парадокс, не иначе. А недостаток продовольствия был результатом грабежей гуманитарных конвоев 'разбойниками с большой дороги'. В казне нет ни денег, ни хлеба... вернулись на четыре века назад, в смутные времена'.


...Осетинскую музыку сменила какая-то русскоязычная радиостанция, диктор которой, как показалось счастливым голосом Владимира Соловьева, вскоре сообщил, что скандально известный генерал Сергей Кульчицкий - прежде неизвестный Егору - в прошлом начальник управления боевой и специальной подготовки Главного управления Нацгвардии Украины, заявлявший в своем мартовском интервью журналистике 'Русского репортера' Марине Ахметовой о том, как будет убивать русских солдат и мирное население на востоке Украины и центральной России, был похоронен позавчера на Лычаковском кладбище во Львове.

'...Трудно сказать, какую тактику мы выберем, - цитировал диктор генерала Кульчицкого. - На войне любая хороша. Лишь бы наши солдаты оставались живы, а ваши погибали. На дуэли мы драться точно не собираемся, но мы будем мочить вас в сортирах. И на вашей территории тоже, - слушая это, Егор подумал, что в новейшей истории авторство классического уголовного выражения из лагерей сталинской эпохи пока что принадлежало нынешнему главе государства, грозившему подобными водными процедурами заполучить победу в Чечне, но Кульчицкий, цитируя российского 'гаранта Конституции' оказался куда изобретательнее, сильно переплюнув теперешнего противника. - В ход будут пущены все средства. - Утверждал ныне покойный генерал. - Будут рваться ваши вокзалы. - Цитировали его. - Мы будем отравлять вам колодцы. Мы насыплем вам какую-нибудь гадость в водопровод. И мне все равно кого из вас убивать - мирное население, немирное...'

- Слава богу, эту мразь замочили! - сказал Тутыр.

'Напомним, - продолжал диктор, - что генерал Кульчицкий погиб двадцать девятого мая, в ходе вооруженного конфликта на востоке Украины в результате падения вертолета, сбитого ополченцами ДНР из ПЗРК близ горы Карачун, недалеко от Славянска'.

- Этот ублюдок, бывший российский офицер морской пехоты, - сказал Голиаф.

- Каким способам ведения войны научили - такими и воевал, - добавил Берг. - Есть с кого пример брать. Одна военная школа будет...

- Кем командовал генерал? - спросил наконец Егор.

Тутыр цыкнув, думая, что Егор спросил у него, пожал плечами.

- Уебскими внутренними войсками и карательными добробатами с Майдана, - сказал Берг за подголовником, яростно сжимая руль.

Егор поежился, спрятал подбородок за ворот куртки, в миг раздумав что-то комментировать.

- Ну, все, приехали.

Конечной точкой оказался какой-то рынок, со сломанной вывеской над центральным въездом - '...РОВСКИЙ'.

- Работаем по привычной схеме, - сказал Голиаф, - легенда прежняя: собираем налог на развитие первого республиканского банк ДНР... Эй, ты, - обратился Голиаф к Егору, - никуда не лезешь, смотришь, на тебе прикрытие - с недавних пор у нас объявились конкуренты... Позывной у тебя есть?

- Нет, - в очередной раз признался Егор.

- Эй, зачем бесишь меня?! - с трудом сдерживая злобу сказал Берг. - Я тебе сказал - придумай! Не можешь сам - я придумаю, потом не обижайся! Как тебя зовут?

- Егор Бис. - Сказал Бис.

- Бис? - удивился Берг, задумчиво повторив. - Бис... Будешь - 'Бес'! - за секунду, не мешкая, выдал он, но тут же раздумал. - Нет! Есть уже, бля, один Бес, сильно много - нехорошо... 'Бесенок'! Бесенком будешь, - в раз, за всех решил Кобергкаев, добавив. - Возражаешь - да, нет, все? Порешали вопрос!

Возражать Бергу не хотелось, собственно Егор даже не успел возразить несмотря на то, что ни один из предложенных вариантов, мягко сказать, не устраивал. В первую минуту Егор даже был категорически против, вроде как - не по Сеньке шапка, но, тут же остыл - не хотел затевать сомнительный спор при первом же случае.

'В конце концов... - замирился с собой, - ...как бы не звали - быть им - не обязан'. - То, чем предстоит заниматься - опасно? - только и спросил.

- А ты как думаешь? - продолжил злиться Кобергкаев. Желчь так и выплескивалась из его рта, как кипящие щи из кастрюли.

- Тогда мне нужен ствол, - сказал Егор.

- Справедливо... - шелестя фантиком, согласился Тутыр.

- Себя не подстрелит? - снова отозвался Кобергкаев.

- Берг, отдай ему свой, - Тутыр забросил конфету в рот.

Берг внезапно заткнулся, будто его окатили холодной водой и послушно, но точно без удовольствия сунул Бису пистолет между сидений, глушитель - передал следом. Левой рукой Бис скинул магазин себе в ноги, снял с предохранителя, прихватил левой жестко за затвор, неподвижным большим пальцем протеза с силой натянул пистолетную раму вперед, неуклюже согнувшись, осмотрел патронник, лязгнул, снял с боевого взвода пружину, зажал пистолет рукоятью в коленях, четким движением навернул глушитель... Но тут же раздумал. Быстро свернул приспособление со ствола, скинул в карман брюк, чтобы не мешал пистолету в куртке, решив, не зная всех обстоятельств происходящего, быть готовым на мгновенную ответную стрельбу через карман одежды.

- Ого! Да ты трюкач? - сказал Тутыр, одобрительно улыбаясь.

Егор в ответ сгримасничал, перехватил пистолет и выверенным движением вставил магазин с патронами в рукоять:

- Это не трюк... - спрятал он ствол в карман, - даже не фокус... Нет даже секрета в том, что бытовые трудности одноруких разрешаются исключительно мучительным трудом. А в работе с пистолетом нет ни фокуса, ни трюка, ни проблемы - заряжай, стреляй, чисть. Гораздо серьезнее проблема - мне пришить пуговицу. Вот это - трюк!

- И какой же? - спросил Инал.

- А это уже - секрет! Расскажу в другой раз, если будет интерес. Так кто нам конкуренты?

- Бойцы из 'Оплота' и 'Кальмиуса'... но, из серьезных - Калининское РОВД... Вообще, этим заняты почти все спецподразделения, а под их видом и разные ОПГ. Но - Главой Республики задача поставлена именно нашему батальону, короче. Так что, смотри в оба!

- Порочащих наше имя будем нещадно карать! - добавил Кобергкаев.

Последнюю фразу Егор пропустил мимо ушей, чтобы в мозг не попала; про Берга он все уже, собственно, понял и в нем не сомневался.

Выйдя из машины, все четверо отправились в администрацию рынка. Егор шел замыкающим и оглядывался по сторонам. Донецк совсем не походил на Грозный, но Моздок, по атмосфере, напомнил сразу: еще не война, но уже - ее граница.


К директору рынка Егора не взяли, предусмотрительно оставив с секретаршей. Егор, довольно долго обустраивался в кресле у окна, а затем стал пялиться на нее, найдя привлекательной, мысленно выстраивая необременительный разговор, думал, о чем таком заговорить, но мало, что шло в голову.

На вид ей было за тридцать. Она поднялась из-за стола, как только они вошли и осталась стоять, натужно листая бумаги из черной папки и складывая обратно и, Егор догадался не сразу, конечно, очевидно была встревожена визитерами, словно видела не впервые. Бис успел заметить, что сообщить о визите директору ей не дали, - Голиаф пригрозил женщине кулаком, - а это означало, что важен был эффект неожиданности. Наконец, Егору все стало ясно, решив, что светская беседа вряд ли станет уместной.

Троица у директора задержалась ненадолго. Первым появился Кобергкаев, которого Егор по большей части, видел в затылок, скрытый водительским сиденьем. Он вышел с лицом, какое встречается у людей с наслаждением и удовольствием причиняющих другим боль и страдания. В руке он держал сверток, как если бы хвастался добычей или прикидывал вес. На каменной физиономии Голиафа совсем мало что читалось. Тутыр был непроницаем. И только смущенного вида директор, провожавший гостей до двери, взмок и покрылся противным потом и все тряс сбившейся прической, как если бы к нему безжалостно липли мухи. Или прежде, разок для острастки, залепили в ухо. Все трое даже не взглянули на симпатичную секретаршу, как если бы ее не было.


За полдня группа объездила с десяток торговых точек: три рынка, четыре торговых павильона, три гостиницы.

На Покровском прошлись по рядам, Тутыр обменялся с каким-то ополченцем коротким разговором и сразу уехали.

В гостиницы Бис не входил. По приказанию старшего, всегда оставался снаружи, стоял как дворецкий на сигнализации.

Всей группой отобедали в кафе на Молодых Шахтеров. Улица запомнилась Егору только потому, что аншлаг с названием и номером дома хорошо читался в окне на стене здания через дорогу, а не пролетел за окном на высокой скорости. В столовке Егор заказал отварную курицу с макаронами и стакан питьевой сметаны, но желудком мечтал о куске хорошего ростбифа.

Конечно, на маршруте встречались: и проспект Гурова, где Егор заметил большое скопление ополченцев с оружием, и вывеска 'Свежее мясо' на Горького, видимо проголодавшийся на тот момент мозг отметил, где при случае искать свиные стейки для жарки, и красивое здание 'Донбасс-Палас' на фоне урбанистического стеклянного монстра, но названия этих улиц Егору известны пока не были.

Совсем мало объектов проинспектировали после обеда, - так Голиаф охарактеризовал проделанную работу, отыскав емкое слово в глубине своей внушительных размеров головы, за едой, - после чего вернулись в батальон.

Под конец дня наступило время расстаться с пистолетом. Бис ощупал его, словно постарался подушечками пальцев запомнить профиль, увесистую тяжесть и даже уловил запах пороха - из него не так давно стреляли... Ему нравились пистолеты. Но с этим - Егор уже не хотел расставаться, за короткое время привыкнув к его соседству в кармане. Только когда Егор остался с одной рукой, - автомат собран так, что его стоит держать, безусловно, обеими руками, - он обратил на этого 'зверя' внимание. Этот пистолет был хорош.

- Берг, - Егор с сожалением протянул ствол его хозяину.

- Чо суешь? - озлобленной острой бородой и оттопыренными локтями встретил Кобергкаев. - Почистишь - вернешь!

- Отвяжись от него, - заступился Тутыр. - Он же не стрелял...

- Да, без разницы мне! Такой порядок...

- Все верно, - согласился Егор. - Почищу, нет проблемы.

Берг остался доволен собой.

'Может он сразу родился таким?' - решил Бис.

Казалось, эта тщедушная победа принесла Кобергкаеву небывалое удовольствие, которое тому захотелось растянуть.

- Эй, бесенышь, пятнадцать минут тебе на все!

В грудном отделе позвоночника Егора, будто что-то лопнуло, раскалившись до красна - известное дело - почти у всех бывших военных, особенно офицеров, есть проблема с подчинением. Чем, выше звание, чем позже ушел в запас, чем никчемнее любое 'начальство' - тем серьезнее травма.

- Берг, я хочу тебя попросить об услуге, могу? - сказал Егор, прижав пистолет к бедру.

- Смотря о чем... бесенок! - с радостным удовольствием дразнил Берг, отказываясь замечать в голосе Биса тревожные нотки; упиваясь наслаждением, которое не отпускало. - Ну?! Чего хотел?

- Не называй меня так... иначе я утащу тебя в ад!

- Что?! - Берг призывно выпучил глаза. - Чо, ты, сказал, шлюха?! - брызнул он слюной и бросился на Биса с кулаками.

'Почему вдруг - шлюха?' - успел подумать Егор.

Он отступил на шаг и залепил подлетевшему Бергу в лоб рукоятью пистолета, как молотком. Берг рухнул в ноги, словно бежал и провалился под тонкий лед. И только стонал оттуда - тихо и совсем жалобно как обмороженный в ледяной воде ягненок.

Бис отступил еще и, казалось, был готов к стрельбе.

- Эй, боец, остынь. Опусти ствол, - тихо сказал Хадаев. - Продолжать не стоит.

Егор повиновался. Так и стоял в сторонке.

Рукоятью Егор рассек Кобергкаеву лоб до самого носа, да так, что на лицо они стали похожи как родственники из зеркала.

Голиаф посмотрел на Биса злыми глазами, которые стали совсем крошечными, молча оттолкнул его широкой ладонью, в которую поместилась, казалось, вся грудная клетка Егора и одной правой выцепил Берга из полыньи как багром, за лямку на разгрузочной системе.

Берг тем временем ощупал лицо, будто кровью умылся или пригоршню спелой вишни раздавил, от чего волосы как вспотевшие прилипли ко лбу, и все повторял:

- А чего он, а? Алан? Чего он, а?

Поддерживаемый Голиафом Кобергкаев пребывал в состоянии грогги, словно годовалый малыш поставленный впервые на ноги, и позабыв о них, никак не мог сосредоточиться на Бисе - отловить его в своем фокусе, попеременно целясь то одним, то другим глазом и неприятно вращая головой, вроде, спрашивая: 'Чо, смотришь, а? Чо, смотришь, сучка!'

- Сам виноват, - спокойно сказал Голиаф малышу, выговаривая ему как несмышленому. - Тебе говорили - не лезь?! Говорили...

- Я убью его... Клянусь! Слово даю: убью! - жалостливо и совсем беспомощно, будто заведомо сомневаясь в силах, клялся Кобергкаев.

- Для начала - ствол верни... - сказал Голиаф Бергу, словно предлагал побороться за него с калекой, полагая, будто Бис теперь пистолет ни за что не отдаст.


Сменив тяговый протез на бионический, Егор по армейской привычке, на табурете, распотрошил пистолет на детали, с головой погрузившись в чистку ударно-спускового механизма и свои мысли о случившемся за день: новом, неприятном или даже гадком для себя и ожидаемом в ближайшем будущем, отметив, что с непривычки зудит культя ноги.

- Егор! Вот, ты где! Еле нашел тебя! Бля, как ты здесь? - радовался Песков и уже обнявшись, полушепотом добавил. - Ну, и обстановочка у тебя здесь - как в плену у талибов!

- Нормально, Вить! - отмахнулся Бис.

- Друзей уже завел?

- Пока только двоих...

- Ну, хорошо! - обрадовался Песок, не уловив в словах сарказма.

- Ты, как здесь оказался? Где сейчас? - отсыпал Егор встречных вопросов.

- Ротного привез! 'Медведя'! - улыбался Песков, искренне радуясь встрече. - Механик наш, Ильич, старый дед, приболел... Ну, и предложил командиру меня водилой на время! А я подумал: а чего мне сидеть, вдруг свидимся, а не свидимся - так узнаю хоть, как ты? Нас, с опорника по ротации, кинули роту Абхаза сменить в районе кладбища, вблизи аэропорта. Держим нациков в загоне... Вчера учебные стрельбы были, отстрелял с ПК по крыше аэропорта на зачет - командир принимал!

Егор криво улыбнулся одним ртом.

- Как рука?

Егор собрал пальцы в кулак.

- Ну, круто, брат! - оценил Виктор. - Терминатор отдыхает! Кстати, у нас, на опорнике, все по позывным друг друга зовут - у тебя уже есть позывной?

- Нет, - признался Бис, честно полагая, что теперь Кобергкаев не станет настаивать на своем.

- Бери 'Терминатор'. Такого, здесь, точно ни у кого нет.

Бис продолжал дурно улыбаться.

- Пока ехали с командиром я о тебе разговор завел, мол, мы знакомы, хочу проведать. Он, кстати, знает о тебе, помнит; сказал, что у него тоже к тебе давно важный разговор имеется. Но какой не сказал... Так что, собирай 'шпалер', идем, у машины дождемся.

- Шпалер? Ты где слов таких нахватался? Вроде, молодой, а словечки как у бывалого арестанта?

- Один 'правильный' сиделец из Жоринской роты пистолет так называл. Ну, я запомнил. А автомат - знаешь как? 'Авторучка'! 'Крючок' - его позывной. Он у них в роте, вроде специалиста по угону тачек - промышляют они этим: отжимают у здешних барыг-бизнесменов приглянувшуюся технику, переоформляют в РОВД, ссылаясь на решение Правительства Республики, какие-то тачки в собственность батальона уходят, а какие-то через Ростов гонят в 'Рашку', на продажу. Может быть, даже в Воронеж? - вспомнил Песков про родной город. - Механизм по раскулачиванию жидовских еврохохлов отлажен, - улыбнулся он. - Под видом все для фронта, создаем видимость, что все для победы!

- Вить, дальше с таким набором слов только в тюрьму. Если так пойдет, ты по-русски говорить совсем разучишься.

- Не разучусь.

- Слышал такое? Если путь прорубая отцовским мечом, ты соленые слезы на ус намотал, если в жарком бою испытал, что почем, значит, нужные книги ты в детстве читал... - произнес Егор.

- Ты это... Тоже! Сам? Умеешь? - как полная сахарница с мелким песком рассыпался Виктор, у которого сладко засосало под ложечкой от зарифмованных строк. - А мы, раньше, во дворе с пацанами в 'буриме' играли и рэп-баттлы устраивали. Я тоже сочиняю рэп, но выходит так себе... А у тебя прям...

- Это Высоцкий, Вить. Не я. Читай больше - это полезно. И сомнительных друзей не заводи - продадут, подставят, разменяют как монетку, - Егор собрал ствол, поднялся, сунул пистолет в карман куртки, придвинул табурет к кровати. - Веди к своему ротному. И вот еще что: не все отобранное здесь под видом раскулачивания принадлежит буржуям, их имущество давно за границей, а если и осталось что-то ценное здесь - хорошо охраняется. И машины, которые отправляются в Ростов наверняка собственность рядовых граждан. Понимаешь?

- Да, знаю я. Ясно мне это было с самого начала. Шутил я так. Ты, прям, как отец мой...

Оба вышли на улицу и направились к машине на внутреннем дворе.

- Вы с отцом близки? - спросил Бис по пути.

- Не особенно...

- Знает, что ты здесь?

- Нет. Ему не нужно этого знать, - отмахнулся Виктор.

- Напрасно ты так, Вить... У меня ведь были похожие отношения, и я об этом кое-что знаю.

- И что же?

Егор влез руками в карманы, наткнувшись левой на пистолет. - 'Шпалер', - вспомнил он на минуту.

- Помню, под конец моего взросления отец перестал меня понимать. Не думаю, что он очень старался. Он пахал на двух работах в три смены, чтобы прокормить семью, поэтому я рос сам по себе. Когда он понял, что у нас очень хрупкая связь друг с другом, попробовал снова, но потом перестал совсем. Не потому что не хотел, скорее я все делал наперекор, не мог слушать его нравоучения, спорил, скандалил, - не хотел жить его жизнью. Тогда мне казалось, из-за того, что его жизнь была тяжёлой, он хотел такую же для меня. Ну понимаешь, да? Иногда отцы себя так ведут. Я сопротивлялся. Но вот что забавно. Что именно так все и сложилось, будто не было у меня иного выбора - военное училище, война, фугас, протезы... Может показаться, что так он меня готовил, закалял для суровой жизни, может даже для войны. Но это не так. Он войны не видел. Родился в сорок девятом, в голодные послевоенные годы, родители его рано умерли, он рано повзрослел, много работал, вырастил четверых братьев и сестру, женился, родил сына и воспитал как умел, вряд ли думая о том, что такое воспитание портит характер. И вдруг война чеченская. Что он мог рассказать мне об этом? Что он мог об этом знать? Ничего. Война - это ведь ничто иное, как жизнь при смерти, к которой как известно не подготовиться, она приходит внезапно. Но если война случилась, - есть один выход, - ее пережить. Однако и после нее жить не просто. Когда тебе вдруг покажется, что тебя никто не понимает - иди к отцу. Он тоже не поймет тебя сразу. Да, ты и сам не поймешь себя быстро. И это нормально. Потому что мы особая категория, мы - воевавшие дети не воевавших отцов.

- Как это? - весело спросил Песков.

Его забавлял нравоучительный тон Егора.

'Вроде, еще не дед... - думал он, улыбаясь, - и не отец вроде. Нет? Нет. Вдруг - мой дурак в маске? Нашел меня, гад! - повнимательнее присмотрелся он к собеседнику. - Нет, точно не он. Я б узнал. Да и маску рожи Тириона Ланистера поискать еще надо... Препод? Точно! Институтский! - забавлялся сам с собой Песок.

- После Великой Отечественной, выросло поколение, которое не видело всех ужасов войны, но они жили на рассказах, на впечатлениях от них. И вот, прошли каких-то тридцать лет, у наших отцов подросли дети... то есть - мы.

- Это ж норм! Сорок первый по сорок пятый - можем повторить!

- Вить, не говори так! Доблаебы с подобными наклейками на машинах... - Егор, заметив таких в городе в первый же день, в Донецке действительно, как по объявлению, появилось хоть расстреливай, как-то сразу отделил Витька, сочтя его глупым чтецом надписей, от тех, кто клеил, а значит, - убежден был Егор, - так думал, заговорив в третьем лице, - ...ничего не знают о войне, ничего о том периоде! Что они могут повторить? Они не знают, как сделать худую пародию! И могут повторить только себя, нарожав себе подобных уебанов!

- 'Бомберы', - сказал Виктор, уточняя. - Наклейки на авто так называются.

Песков почувствовал, что растревожил сердце Биса, как самое настоящее осиное гнездо и, уже заслышав этот противный гул, обещавший зуд и отек всего тела и мозга, виновато перевел тему, чтобы не слушать дальше еще каких-нибудь нравоучений.

- Ну, хорошо... А как же мать? - спросил он.

- Мать не в счет. Она будет только плакать и жалеть. А этого, как раз, не нужно. Это ведь совсем не просто понять человека, вернувшегося с войны, тем более, когда ничего в этом не смыслишь, не чувствуешь, не знаешь, не видел. И принять таким - тоже не легко. А изменить такого человека можно только большой и порой безответной любовью.


Медведчук появился неожиданно, совсем из неоткуда - на спасение Витьке.

- Привет, Егор, - первым заговорил Медведчук, с таким приятельским видом, какой предполагал некоторую близость.

- Привет, - сухо ответил Бис, развенчав любое похожее предположение.

Натянутый тон Егора Пескова насторожил.

- Давно хотел встретиться, поговорить... Извиниться...

- За что это? - не понимал Бис.

- За голосование, которое состоялось, тогда. Люди, вроде тебя, как правило, без дальних разговоров попадают в мою роту. Я должен был забрать тебя...

- Не думаю, что должен! - усомнился Егор в искренности.

- Обиделся?.. Злишься?.. - словно ребус разгадывал Медведчук Биса. - Твоя правда.

- С чего мне вдруг злиться? Ты мне ничего не обещал.

- Все верно, все верно... - совсем степенно и размеренно произнес Игорь. - Отойдем?

Песков быстро сообразил - влез в машину, ухватившись за руль, как ребенок, которого впервые пустили на место штурман, захлопнул дверь и сделался глухим.

- Егор, я тут узнал за тебя... - ты не подумай, чего... - по просьбе комбата. Короче, не буду ходить вокруг да около, причина по которой ты оказался в роте Исы Абулайсова в том, что Ходаренок посчитал тебя 'темной лошадкой'. Ну, понимаешь?

- Нет. Не совсем... - возразил Бис, будучи сметлив; но, решив, что истинную причину лучше услышать целиком из первых уст, тихонько выудив за тонкую нитку, чем выгадав половину, оборвать хлипкую снасть и потом гадать, раздумывать.

- Ну, вроде, посчитал, что... засланный ты, - Игорь старательно подобрал слово, но совсем не потому, что боялся обидеть, а потому что все другие, что накрутились на язык были малоприятны. - В общем, стечение разных обстоятельств вынудили его так поступить и причин не мало: тут и сложная ситуация с единым центром управления вокруг территориальной обороны, и внутривидовая конкуренция за доминирование в регионе, и непонятная координация сверху, и сомнительные кураторы из Москвы, а еще настойчивые просьбы коллег-гэбэшников за бесконечных 'своих'...

- То есть - за меня? - сообразил Егор.

Бис не предполагал, что подобных случаев окажется неслыханно много и именно его - приведет к тому, что вызовет раздражение, будто он внедренный или выше других, - ведь просили, собственно говоря, за инвалида, - но так уж вышло.

- Ну, да... - быстро согласился Игорь и также быстро, но протяжно, почти нараспев, добавил. - Ну-у, и не только, - при этом он посерьезнел. - Не думай, что Ходаренок перестраховался только из-за того, что ты калека, - ведь это на самом деле не главное! Участие важного московского генерала в твоем деле сыграло, пожалуй, некоторую роль.

- Ясно, - только и сказал Егор.

- Про твоего генерала я тоже узнал. Он в отставке по возрасту и, сам наверное знаешь, неслучайно - чудом под уголовку не загремел... А нынче - бизнесмен, учредитель, руководитель...

Егору не нравился разговор. Он вообще не любил зазнаек, копающихся в грязном белье, а эти, всегда не скрывая, подобным кичились:

'Они и так уже много чего натворили, а скоро, злоупотребляя полномочиями и другими нечистоплотными приемчиками своей службы, будут торговать оперативной информацией и отжимать готовый коммерческий бизнес...', - успел подумать.

- Мне неинтересно! - наконец сказал Егор, догадываясь, что грязное и малосимпатичное припрятано напоследок.

- Но, это не все, не главное, - не заставил себя долго ждать Медведчук, ощутив наконец превосходство, высказав, казалось, долгое время гнетущее его. - Сразу скажу, комбат пока не знает только потому, что поручил это мне, - он сделал на этом акцент, подчеркнув важность своего участия. - Сегодня ты ему не интересен. Занят он своим назначением в Совбез. Знаешь, проверять тебя по линии госбезопасности даже не потребовалось. Все оказалось на поверхности. На сайте Росгвардии есть сведения, касающиеся военнослужащего столичного отряда специального назначения внутренних войск капитана Биса Егора Владимировича, удостоенного звания Героя Российской Федерации... Это правда ты?

- Правда.

Егор, потрясенный и подавленный неожиданно вскрывшимися обстоятельствами, не нашёл в себе сил и находчивости даже соврать, странно заулыбался, как бывало в юности, когда шустро и ловко боксируя, неожиданно получал под дых, но, продолжая бой, кивал и улыбался в ответ, показывая всем своим видом, что нормальный, а сам с глазами полными слезной поволоки и пустыми смятыми легкими готов был отвернуться к канатам и умереть. Он сплюнул под ноги и подумал:

'Проворные, все-таки, суки, быстро как раскусили!'

- Ты обалдел, что ли?! - стараясь удержать изумление и одновременно восторг, выругался Медведчук, словно до последнего сомневался, что все подтвердится.

- И ты думал, что никто о тебе здесь не прознает? Когда все сейчас в интернете? Даже парочка фотографий нашлась - ты и Президент.

- Я ничего не знал про это. Не пользуюсь интернетом последние пару лет. И это не мой вопрос. Скорее - публичных людей. Вопрос коллегиальности, имиджа для 'больших', и статуса и достоинства для 'маленьких' - постоять рядом с большими на равных условиях, особенно в ситуациях, когда освещают газеты и телевидение.

- Какого хуя тебе здесь надо! Герой, епть...

- Видимо тоже, что и тебе...

- Ты серьезно?! Здесь уже есть один - 'Óдин'... - строго заявил Медведчук, изумляясь, словно божественная должность была вакантной недолго и уже пару дней как занята, а кандидаты все настойчиво прибывали, - ...глава какого-то центра в составе Центра каких-то государств при каком-то разведуправлении какого-то штаба! Он же - с четвертого года министр обороны Южной Осетии под вымышленным именем, тоже Герой, той же - назначен Москвой!

- Да-да, знаю: он же Жора, он же Гога... А почему - 'Óдин'? - паясничал Егор. - Бог, что ли, какой?

- Позывной такой! - разозлился Медведчук на едкую насмешку. - Только одно дело он, и совсем другое - ты! Он хотя бы защищен...

- И кем?

- Главным управлением ГШ... Государством! И к тому же еще засекречен!

- Ага! Так засекречен, что тебе про него все известно? - с горьким юмором посмотрел Егор. - Странная эта штука - ваша секретность?

- Дурак, ты, если не понимаешь на сколько все серьезно, данные о тебе в свободном доступе, в интернете. Их может получить любой, кто захочет, разные нежелательные люди... - поглядел Медведчук по сторонам, показав о ком речь, проведя рукой по лицу, как если бы имел густую бороду. - Ты сейчас где? Не понял еще?!

Бис стал задумчив.

- Вот-вот!

- Зачем им я? Мало что ли героев? У них своих полно... - блеснул Егор хитрой усмешкой поперек худого лица. - Хатуев, Какиев, почти все Ямадаевы... в конце концов, Кадыровы... - развеселился он не на шутку. - Подумаешь: я?

Игорь Медведчук яростно и всем сердцем не понимал Бисовской веселости.

- Это шутка такая, да?.. Я понимаю! - зачем-то сказал он. - Пойми ж ты - я помочь хочу! Правда, не знаю как! Перетереть с комбатом о твоем переводе? Но, он с самого начала был против... А сейчас придется рассказать всю правду! Вот только как он воспримет такое известие? Заявлять такое - тоже опасно...

- Опасно, на передовой! - расхрабрился Бис уже из вредности и хамства. - Я здесь под стражей, что мне будет? И стража, та еще...

Впрочем, несмотря на серьезную опасность и строгость, с которой Медведчук рассуждал, сам он почему-то раздумал сообщить Бису о своих подозрениях за капитана с позывным Сивый, из-за которого, собственно, и решился на разговор. После всего наговоренного и услышанного Игорь посчитал зазорным и совсем неудобным, не мужским для себя, и язвительно обидным для признанного Героя России делиться, чем может обернуться геройство Биса для чеченцев. Правда, и Егор затеялся так, что о загадочном капитане не узнал - оборвал хилую снасть, как не хотел, - разрешив недолгое смятение Медведчука - говорить или нет. В конце концов, у каждого своя голова, пусть и раненная, успокоился Игорь.

- Ладно, - кивнул Егор, поостыв. - Спасибо.

- Это за что? - удивленно кивнул Игорь.

- За желание помочь. Прости и ты меня, за вспыльчивость... - с удовольствием сказал Егор, какое испытывает всякий, кто, сорвав тревожную злобу на человеке послабей, нашел в этом отдушину. Скомканное лицо Биса порозовев, подобрело и расправилось как парус на ветру. - Делай, что считаешь правильным, на то ты и командир!

Игорь тоже оказался отходчивым.

- Как ты здесь? - спросил он из уважения.

- Хотелось бы оказаться в другом месте... Где-нибудь в районе аэропорта. Можно - и на кладбище?

Последние слова прозвучали для обоих понятными, без богобоязненного трепета, без лишних уточнений и грязных сальных шуток.

- Уже прознал? Ну, понятно! - догадался Игорь, отыскав глазами безмятежно дремлющего Пескова за рулем.

- Что в мире хоть твориться? - спросил Бис, стараясь узнать маломальские новости.

- Сложно все, - отмахнулся Игорь, уместив в одну фразу абсолютно все сведения о жизни на Земле.

- Это понятно. А если по сводке?

- У нас некому сводки готовить. А из новостей... - задумался Медведь, - сам порой узнаю какую-то новость, а оказывается ей уж как неделя. С третьего числа штурмуют Славянск, уже в четвертый раз, город расстреливают с боевых вертолетов. Уже занят Красный Лиман; в районе Царицыно непонятное происходит; Луганскую погранзаставу блокируют уже шестые сутки - если не взяли уже. Информация проходит плохо, медленно, разноречиво... неоперативно, короче. Кто-что слышал, с кем-то удалось созвониться - такие данные и имеем. Вчера, говорят, под Славянском из ПЗРК сбили самолет! Вроде, как воздушный разведчик - а подробности никто не знает. Сидим все на телеке - ждем, может, что скажут?

- А у нас?

- У нас? - Медведчук задумался пуще прежнего. - Вчера мы в составе штурмового отряда - одного моего взвода и двух батальонных рот хотели выбить украинских погранцов с пропускного пункта Мариновка, - по информации украинская армия заняла Мариуполь и стремительно движется к нам, - но, в очередной раз потерпели неудачу, - на подходе получили таких оглушительных пиздюлей - водителя головного 'КАМАЗа' уничтожил снайпер и, как по команде, на нас обрушился шквальный огонь. Пока мы разворачивали минометы и пытались сокрушить оборону блокпоста из всего что имели, налетели штурмовики... понесли потери, конечно, умеренные для такого боя, но - два 'двухсотых' и пятнадцать 'трехсотых' - ощутимый урон для сводного отряда из восьмидесяти бойцов. Пришлось откатиться... Блин, это уже вторая неудача, после аэропорта! Не хватает нам сил... или опыта! Короче, закрепились пока на кургане, севернее Мариновки: справа - Степановка, за нами - Снежное - через которое лежит единственная рокадная дорога соединяющая Харцызск, Шахтерск, Торез... и Красный Луч - по ней к нам приходит подкрепление, оружие, боеприпасы; в то же время с высоты удобно корректировать 'арту' с 'нулевого' километра - завтра уже решено пристреливать - отлично видно часть дороги, цементный завод в Амвросиевке, в ясную погоду - даже Азовское море, - улыбнулся Медведчук, - в дальнейшем курган можно использовать как плацдарм для развития наступления - я, правда, в этом не сильно соображаю - так говорят... совсем не плохое место, в общем, роем землю в траншеи, пускаем корни. На аэропорте тоже не все гладко - завелся снайпер, постреливает - открыли на него охоту! - сказал Игорь, направляясь к машине. - Как и сказал: сложно все...

- Ясно, - вдумчиво произнес Егор.

- Держись! - пожал он руку Егора. - Постараюсь тебя вытащить.


Вопреки малоутешительным переменам и известиям с фронта, Егор вернулся в роту, ощущая легкость и свободу, чего давно не испытывал. Чувствовал раздолье, будто скоро развернется здесь как следует, несмотря на то что ничего серьезного Медведчук не обещал. Но, Егор будто бы стал счастливым королем. Будто груз секретов и тайн был сброшен с плеч, и он теперь был не настолько потерян и натружен тяготами, каким казался на первый взгляд. К нему вдруг откуда-то пришла бойкая уверенность, может быть, думал Егор, она перешла к нему через пистолетную рукоять из головы Берга, из его смелого лба, посмеивался он. А главное, он долго думал и решил, наконец, что повел себя с Медведем правильно, разговаривал на равных, ни - рядовой с командиром, а - капитан с капитаном: говорил открыто, по существу, ничего лишнего. Правда, к вечеру его вновь обступили тревога и скверные мысли, как превосходящий противник со всех сторон сразу.

До самой ночи Егор ждал, когда явится Берг - отбирать пистолет - отчего еще сильнее хотелось сохранить его у себя до утра. Подождал. Прилег. Стал раздражаться и злиться на то, что пора уснуть и нельзя, что Кобергкаев никак не шел, что сам не набрался смелости пойти и вернуть, что с утра будет квелый и сонный, а поделать ничего не мог. Позже, с наступлением ночи, в кровати, Егор с ужасом представлял, как Берг скрытно приползет по полу, а не гордо придет, исполнять свою страшную кровавую клятву, Берг даже привиделся в быстром сне с заштопанной распухшей мордой, чем собственно спугнул сон. Но вместо Берга в полночь явился Аллагов.

- Эй, одноногий, спишь?

- Нет, блядь... тебя жду! - вдруг потеряв голос, сказал Бис.

- Угомонись, поговорить надо.

- Утром приходи. Занят я...

- Чем ты таким занят, а? - усмехнулся Аллагов, застав Биса с руками под одеялом. - Дрочишь, там?! Я сейчас пришел - утром поздно будет, - сказал он.

- Для кого поздно? - почувствовал тревогу Бис.

- Для тебя! Не меня же?!

Егор не шелохнулся. Нащупал под одеялом предохранитель пистолета с патроном в патроннике, оставаясь лежать в кровати в своем необычном виде человека-робота, - конечно, Егор ждал Кобергкаева при параде, иначе было нельзя.

- Я думал ты, сука, умный и тебя здесь не встречу. Думал, ты на своих обрубках на полпути в Ростов... А ты, баран, ждешь, когда резать тебя буду!

Ну, не может мужчина быть без ярости, она должна быть в нем хоть иногда, в Аллагове ее было - ведром черпай.

Егор, не моргая, одними глазами огляделся по сторонам, чтобы заметить с кем пришел Аллагов, не один же пришел, но никого не заметил. От этих мучительных действий на глаза навернулись слезы, ужасно хотелось проморгать, аж бросило в пот, но он только свел брови и ничего не ответил.

- Поднимайся!

- Ты поговорить хотел? Поговори и иди. Я так - послушаю.

- Ну, ты, псина! Ведешь себя, как не мужик, - сказал Муса.

'Ну, что с ними не так, а? - первым делом подумал Егор. - Что за обращение такое: шлюха... сука... псина? - припомнил он и последние слова Берга. - С кем они там, у себя, привыкли разговаривать? С собаками, что ли? И почему в женском роде с однополым себе...'

По другому поводу Егор даже не имел четкой позиции: он обязан вообще подниматься из постели, когда с ним говорят? Тем не менее, сказал первое, что пришло в сонный ум.

- Откуда тебе знать, как ведут себя мужчины? Думаешь, назвав меня сукой, делает тебя одним из них? Говори, зачем пришел и проваливай!

- Ты мне не нравишься! - очень просто сказал Аллагов.

- А что, здесь конкурс красоты? - просыпалось природное хамство Егора. - Я здесь не за тем, чтобы тебе нравиться.

- Не притворяйся, ты меня понял...

- Ну, знаешь, ты тоже не в моем вкусе.

В темноте кто-то гоготнул, как придушенный подушкой. Аллагов, вразрез внешней грозности, которую добавлял сиреневый мрак, смутился.

- Я смотрю за тобой, - совсем растратив ярость, сказал Муса. - Если ты... - погрозил он пальцем или кулаком, Егор не различил в темноте. - Я тебе плохо сделаю.

Вопреки скудости произнесенных слов и их скучности, намерения Мусы Егор воспринял как угрозу убийством. Так показалось Егору. Ему вообще такие предостережения не нравились, он давно воспитал в себе отношение к подобным обещаниям, считая, если решился делать - делай, незачем угрожать.

- Аллагов, похоже, ты совсем дундук! - повеселел Егор. - У меня руки нет и ноги - мне без них плохо. А твое плохо - для меня - даже хорошо, - признался Бис, все решив про намерения чеченца.

- Вай, бля! Я последнее тебе делаю внушение: потеряйся, понял, да?

- Предупреждение, долдон, а не внушение, - поправил Бис. - Учи русский.

- Я предупредил! Делай вещи, пока не поздно! - удаляясь, сказал он.

В след за Аллаговым в темноту затопала еще пара берец.

- Слышь, Магомед, что такое - долдон? - послышалось в хрусткой темноте.

- Хуй его знает, Муса? Наверное, оскорбление такое? В интернете глянь.

На соседних кроватях заворочались люди. Егор некоторое время лежал неподвижно, словно вышел из неудобного неуютного тела, осмотреться сверху и вернулся обратно думать, что ему делать. Только не успел, уснул.


Следующим утром Джамалдаев без разговоров отправил Биса к Зазиеву. Проведенная в протезах ночь не лучшим образом сказалась на самочувствии, Егор тяжело прошел мимо Сулима, почему-то подумав: 'Знает ли Сулим о его конфликте с Бергом?' и 'Какой будет их, с Бергом, встреча сегодня?', но в это утро Кобергкаева не оказалось. Его подменял Аюб Текуев из одного с Егором весеннего 'призыва'. Они перекинулись фразами, на которые тот ответил уклончиво, то ли с явным нежеланием, словно тоже предупрежденный, то ли тоже заключивший пари на русского - не болтать.

Голиаф был привычно хмур. Тутыр, напротив, - впрочем, как и при первой встрече, - весел и улыбчив, может быть, даже больше обычного. Поглядывая на Биса красивым лицом, он, казалось, вспоминал о случившемся с Бергом. Может, радуясь сходству шрамов, вроде: '...а Кобергкаев... Маир - тебе не родственник, часом?!', а может, еще утром потешался над Бергом, разглядывая пострадавшее лицо и, безусловно, гордость, задевая самолюбие: 'Что, брат, словил пулю, не прошедшую канал ствола?! Похоже, калека стрелять не может, думает, пулю так... вколачивать надо!'

'...А может, - думал Егор, высоко оценив себя, - восхищен сноровкой калеки'...

- Ствол у тебя? - спросил Тутыр.

Бис кивнул.

- Хорошо, - улыбнулся он красивыми зубами. - Можешь считать, что добыл в бою.

'...Весь он какой-то неприлично красивый для 'солдата', - на секунду подумал Егор.

- Работаем по привычном плану, - коротко проинструктировал Голиаф, сев в машину, которая будто гнедой жеребец привстала на одно колено под весом всадника в боевых доспехах.

'Интересно, - в своих мыслях находился Бис, совершенно далеко от происходящего. - У библейского 'Халка' был конь? Или, может, колесница?'

В машине снова закрутилась осетинская пластинка. Маршрут был новый, как и водитель, и Голиаф всякий поворот указывал Аюбу рукой, не всегда вовремя, но всегда целиком перекрывая Егору обзор видимости в лобовом стекле машины так, будто утреннее кислое солнце на время кубарем падало за горизонт и стремглав проносилась короткая летняя ночь.

Дни закрутились погожими и похожими друг на друга, как Берг и Кибо (такой позывной получил Бис, коротко от 'киборг'), которых во взводе Зазиева в шутку прозвали близнецами. В отличии от первого, второму прозвищу Бис не обрадовался, а Кобергкаев пока об этом ничего не знал потому, что во взводе после конфликта не появлялся. Официально, числился на больничном. А 'Кибо' был выбран не случайно, как излюблено выражались местные - в оперативных целях, которых на Донбассе оказалось много и разно. Второй причиной такого позывного стало присутствие в донецком аэропорту украинских военных, которых местные прозвали 'киборгами', конечно же, за живучесть, а не содержание у тех в организме машинно-человеческих компонентов.

Был и другой вариант от 'Киборга', но Егор отмел его сразу. Лично предложил - 'Водопад' или 'Инженер', но, первый, оказался водовозом в батальоне, а второй - имелся в какой-то особой спецгруппе, не то в 'Оплоте', не то в Русской православной армии, и тогда Бис махнул протезом, решив: лучше так, чем по марке производителя бытовой электроники в том варианте, в котором почти незаметна разница с Бергом. Такому сходству Егор категорически противился, достаточно было того, что дразнили двояшкой.

На что-то другое Егор уже не рассчитывал, подозревая, что на редком фронте с фантазией был порядок, а в роте кавкасионного типа с ней, пожалуй, как на всем Кавказе всегда было печально в силу традиционного аскетизма и религиозной философии. Однако, он ошибся.

Как оказалось, лакец Аюб Текуев по названию любимой песни 'Пепел к пеплу' известного немецкого коллектива выбрал позывной 'Аше', который здешние полиглоты зачем-то перевели на русский, решив, что так будет патриотичнее, на ряду, а вернее в одном строю, с греческим 'Омегой', остзейским 'Бергом', арабским 'Зелимом', дисишным 'Бэтменом', библейским 'Голиафом' и красавчиком 'Тутыром'.

Аше был взбешен до побелевших сбитых костяшек кулаков, скрученных канатом желваков на скулах и вздувшихся под бородой-ширмой, но, в финале всей истории все-таки став Пеплом, повел себя удивительным образом сдержано.

- Пепел, жди в машине, - сказал Голиаф Аюбу. - Кибо, идешь с нами.

Текуев только цыкнул в ответ.

Собственно, он цыкал в начале любого выдаваемого голосового сообщения, если не делал этого вместо слов, будто переключаясь с приема на передачу, клацал тангентой радиостанции.

- Словами говори, понял? - сказал Голиаф раздраженно. - У меня нету терпения разгадывать твой сигнал!

- Я - Пепел, понял, - кивнул Аюб, как обычно вначале цыкнув.

Получалось, как в радиоэфире, очень правдоподобно.


С утра в Кировском районе случилась перестрелка и розничные торговцы на Покровском наперебой болтали что-то о переделе полевыми командирами ополчения сфер влияния в городе, что незаконные вооруженные формирования свои интересы будут отстаивать по любому, то есть - огнем и мечом.

Кем-то в районе Мариновки была занята артиллерия. Отголоски артиллерийских разрывов, как далекие грозовые раскаты среди совершенного голубого неба, осязаемые едва заметным, но упругим сотрясанием воздуха, еле-еле ощутимой дрожью насиловали слух Егора.

Наслушавшись разных домыслов и запросив сведения по рации, Голиаф получил информацию, что 'арта' - не врал Медведчук - работала в интересах кургана, в районе Саур-Могилы; что ополченцы 'Оплота' - с утра в Кировском районе - отбивали принадлежавшую им колонну бензовозов от таких же, из 'Кальмиуса'.

Похожие случаи теперь были не редкость. У кого была бронетехника, не имели поставок горючего, у кого имелось вооружение, не было поставок боеприпасов, и наоборот. При обращении за помощью чаще получали отказ. По подобным причинам конфликтовали, доходило до вооруженных столкновений, а иной раз - до банального разбоя. А дальше, один отряд, доведенный до отчаяния при подобном бедственном положении со снабжением, самораспускался. Другой, вливался в состав хорошо вооруженных и укомплектованных подразделений с высокими государственными преференциями по захвату гуманитарных грузов из России, где была еда, одежда, оружие и бензин.

В одно время одни склады валились от избытка гумпомощи и продуктов первой необходимости, другие, в том числе для мирных жителей, пустовали - не хватало обыкновенного хлеба. И каждый добывал его как мог.

Были и абсолютно непримиримые отряды и группы изгоев, промышлявших откровенным мародерством и грабежом.

Ополченцы из Счастья, соседней Луганской республики, так и поговаривали: 'Счастье нужно защищать всеми силами от всего света и самих себя!'


На Покровском Голиаф встретился с ополченцем, которого Бис узнал сразу же - предположив, что тот, вероятно, смотрящий за рынком - Тутыр встречался с ним в первый день.

В этот раз Тутыр из машины не вышел, был сосредоточен или чем-то даже подавлен, что выглядело вполне себе одинаково. Егор провел примитивный анализ и припомнил, что тот, за утро, кроме пары фраз с ним, больше ни с кем не обмолвился.

Тем временем смотрящий скоро объяснился, запрыгнул в поджидавший его пикап, и машина выехала с территории рынка.

- Наши планы немного нарушились, - сказал Голиаф, уже в машине. - Поезжай за ним.

Текуев молча завелся и тронулся. Никто от известия не обеспокоился, никто, кроме Егора, который теперь к любым подобным поездкам по известным причинам относился настороженно. Машины тандемом двинулись на окраину Буденновского района, и дальше - из города.

'Что происходит? Не по мою ли душу? Может, меня хотят... - мыслями в припрыжку, будто не поспевая, думал Егор. - Где тогда Берг? Или - инициатива Аллагова? Неужели Текуев в теме? Почему - нет? - сам себе отвечал изредка Бис таким же вопросом. - Аллагов вполне мог подговорить Текуева... Нет, вряд ли Текуев в курсе, что произошло между ними... И Тутыр ведет себя странно... Зачем спросил про пистолет? Щупал! Удостоверился: вооружен я, или нет, чтобы действовать наверняка?' - Егор щурился летнему солнцу и ветру в приоткрытое окно, вращал глазами и, - хотя это всегда трудно сделать пассажиру, - стремился запомнить маршрут по приметным ориентирам.

Он цеплялся глазами за высокие и низкорослые здания, за серые неприметные многоэтажки и кричащие вывески витрин, за выцветшие днем фонари и спутанные проводами слаботочки столбы электропередач, за моргающие желтым светофоры и дорожные зажмурившиеся знаки, за группы безликих людей и одиноких без дела прохожих, за припаркованные на обочинах и навстречу спешащие автомобили и автобусы, даже за свежую местами разметку автодороги, пока все разом не кончилось. Люди незаметно исчезли, а деревья стали больше и гуще - Егора это даже позабавило. Вскоре, любые признаки всеобъемлющего человеческого присутствия стали малы и ничтожны, и началась промзона.

Что было понятно Егору? Что нормальные люди из пригорода, из загородных красивых коттеджей убрались первыми: кто-то - в глубь города, кто - в глубь России и Украины, кто-то - еще дальше, по своему выбору. И в этом нельзя было их упрекнуть, уезжавших ради себя, ради детей, да нет разницы по каким из миллиона самых разных причин они так спешили. Оставшись здесь, они бы произвели впечатление людей, как минимум, ненормальных. Но, таких здесь было достаточно много и их ненормальность была здесь, пожалуй, нормой. Ведь оставались не единицы - не имевшие денег или серьезных возможностей, побоявшиеся неизвестности или за оставленные дома; оставались сотни тысяч - наделенные особой психической силой и известной грубостью, и готовые к испытаниям не для людей с тонкой душевно организацией или ранимых.

- Где мы? - не стерпел Бис.

- Едем на склад, - коротко пояснил Тутыр.

- За картошкой? - улыбнулся Бис, выуживая подробности.

- За моркошкой, - улыбнулся Тутыр в ответ. - Скоро увидишь.

Конечно, Егор не мог принять за правду, что весь этот путь был проделан ради моркови - ну, не лопух же был; к тому же - последние, с виду ничем непримечательные, слова, насторожили его пуще других. Егору и без них сразу было понятно, чем он-они занимаются, вернее, в чем он участвует. А потому, мало что хотелось видеть, тем более - слышать и, не дай бог, делать. Он готовился к войне - умереть в бою - но никак ни этому. Он чувствовал, как окоченели пальцы на одной руке, что случалось довольно часто от волнения, давно заметив за собой, что без второй стал холоднокровным как рептилия, как будто температура тела, всегда зависящая от окружающих условий, не была подчинена июньскому солнцепеку.

Конечным пунктом назначения ополченцев оказалась охраняемая 'восточными' производственно-складская база в Буденовском районе - в районе 'ВАЗовской' развилки.

Ворота открыл вооруженный человек, машины въехали и остановились. Выходя, Бис совершил над собой заметное усилие, - ноги и руки, в частности родные, были против совершаемых действий, - по причине недоброго предчувствия.

Территория базы была асфальтирована, огорожена и утопала в зелени деревьев и диких кустов. Сорная трава небольшими островами росла на территории склада посреди асфальта. На воротах производственной зоны стояли вооруженные люди, у ворот одного из складов снаружи... и сразу за дверьми, внутри - тоже.

- Давай, заходи! - поторопил в спину, замешкавшегося Биса, ополченец из охраны склада.

- Иду, не торопи! - оступился Егор совсем не из-за протеза-ноги или сложного восприятия мрака за дверью, а потому, что внезапно заметил человеческую фигуру и насторожился. - Легко, думаешь, на протезе, что ли?! - Осторожно шагнул он внутрь.

- Заходи, не бойся! - подоспел Тутыр. - Все свои!

'Почему-то я нисколько не сомневался! - решил Егор в голове. Он, первым делом, чтобы хоть как-то успокоиться, вспомнил основы тактической работы в сумерках и темноте, когда уровень осведомленности о том, что происходит вокруг резко снижается и, прежде чем шагнуть в черноту, прикрыл ведущий глаз, которым обычно целился, подумав напоследок. - Как бы не стать параноиком!'

Оказавшись внутри, он немного успокоился - никто не попытался на него наброситься, да, и какого-либо посыла к этому не наблюдалось.

Искусственное освещение складских помещений отсутствовало, но в конце коридора проникала тонкая полоса дневного света очевидно через какой-то стеновой или кровельный элемент здания, предназначенный для сообщения помещений с улицей. Внутри было сыро и душно, пахло плесенью и испарениями, будто склад был подтоплен. Откуда-то из глубины доносились приглушенные крики, очевидно, пьяные - кто-то требовал что-то от кого-то - пока полумрак не раскололся сухим эхом дикого вопля, который невозможно было установить кому принадлежал - этому крикуну - возбужденному и пьяному или кому другому. Но, Егор - видимо так был настроен психологически - без труда догадался для чего назначался склад, его рука невольно поползла в карман.

- Внимание: под ноги... - сказал боец, шедший впереди с шеврон морской пехоты на рукаве, - ...лестница!

Лестница без перил - перила, как и многое из металла, были спилены и проданы - в конце коридора предлагала всего один, единственный путь - в подвал. Опираясь на стену, по которой змеилась паутина глубоких трещин, Егор спустился вниз. Здесь пьяного было совсем отчетливо слышно. Кто-то, здесь же, по-детски скулил.

- Звони, тварь ебаная! - неистово завопил он. - Ты знаешь, кто мы?! - пьяный, то ли спрашивал, то ли наводил страх, но, признаваться не спешил. - Думаешь, я буду церемониться?! Звони, сука, не то мозги тебе вышибу! И нихуя мне за это не будет, тварь?! Знаешь, почему? - собеседник пьяного молчал. - Я давно умер; я умер еще в Ираке! - Егор даже представил, как эти слова орут пленнику прямехонько в испуганные глаза, слезящиеся и оплеванные, в одной из секретных тюрем ЦРУ. - Ты знаешь, кто мы? Знаешь, сука?! Думаешь, мы ополченцы? Вонючие добровольцы из вонючей России? Не-е... Мы хуже, и нас не существует! Мы правительственные наемник... чистильщики такого дерьма, как ты! Нас - нет! Меня тут нет! И тебя через минуту не станет!

В ответ пленник только промычал. Егор без труда представил еще и приставленный к голове скулящего пистолет. Но, ошибся.

- ...Я позвоню, позвоню... - вдруг заголосил мужчина сквозь надсадный кашель, когда ствол пистолета наконец вынули из его рта. - Руки развяжите только!.. дайте телефон!

- Кто это так свирепствует? - осторожно, будто - на деле - без интереса, спросил Бис.

Морпех обернулся.

- 'Борман'... - сказал он с улыбкой и подчеркнутым удовольствием. - Профи - слышишь, как работает? Всегда полагается на экспромт, махнет стакан и - вперед! Работа, конечно, нервная, но делает он ее в высшей мере тактично!

Подвал оказался длинным коридором с земляными полами и помещениями в обе стороны без дверей. Ботинки проваливались в мягкий сырой грунт, как в высокий ворсистый ковер. В воздухе стоял кислый запах мочи и пота, здесь же пахло едой и алкоголем - еды Егор не видел, но - сыро-копченную колбасу учуял совершенно точно.

В подвальных помещениях находились люди в форме и без; те, что были без - находились без верхней одежды вообще. Полураздетые были связанны и размещались в секционных креслах по три сидения, какие встречались в школьных актовых залах и госпиталях, припомнил Егор. В дальней, темной комнате шумно гудел генератор, но света не хватало, светильники были не везде, только в тех помещениях, где переносные прожектора безжалостно выжигали глаза привязанных к креслам людей. Егору захотелось поскорее оказаться снаружи - к кадыку подкатила горечь, во рту так пересохло, что язык прилип к небу. В помещении с генератором Егор едва не свалился в свежевырытый окоп с лопатой внутри, более напоминавший не докопанную до конца могилу.

В комнате с ярким светом, небольшого роста, крутоголовый, немолодой надзиратель в грязной полевой форме без знаков различия, сидящий напротив пленника на табурете, поднял свои красные опухшие глаза на Биса, брезгливо рассматривая его.

- Внимательно...? - в безжалостном свете прожекторов его лицо было сизым. Бис никогда не понимал людей, подменяющих целое предложение одним таким словом. - Борман у аппарата! Что надо? - не дождавшись ответа, спросил сизый снова.

- Воды, - сказал Бис, заметив воду в бутылках.

- Попробуй, - харкнул он на пол, утершись кулаком в беспалой перчатке с пистолетом.

Егор вытянул бутылку, шумно открыл ее, огляделся, торопливо сделал два глотка, накрыв ртом извергшийся вулкан газированных пузырьков.

От углекислого газа в раз перехватило дыхание.

- Ух, газированная! - похвалил воду Бис, вытирая губы. - Жаль теплая...

- Да! - согласился Борман. - Этим... - кивнул он в сторону своего пленника, прятавшего лицо, перекрывшись связанными руками, и растянул рот в едкой улыбке, - ...теплая тоже не нравится!

Егор сделал еще глоток, закрутил бутылку и поставил к остальным.

- Ты будешь звонить, сука? - вернулся пьяница к пленнику. - Или я...

- Маша, Маш, слышишь? - неожиданно заговорил тот в ладони. - Алло! Алло! - оказалось, связанными руками он прижимал к уху телефон, будто прятал его от всего мира или скрывал, что звонил из подвала на далекий красный Марс, где связь была с серьезными помехами. - Ты слышишь меня?.. деньги? деньги?.. удалось собрать?.. - кричал пленник, стыдясь произносимого и кивая грязной головой. - Что?.. Нет? Нет... - сказал он без возмущения, и, казалось, даже с горьким облегчением, переспросив. - Сколько? Сто?.. - с мольбой в глазах посмотрел он на пьяного. - Миллион сто! - передал он ему слова из телефона.

- Сказано было: два! Торговаться вздумал?!

Егор вышел.

- Это и есть Борман? Кто он? - спросил Егор морпеха.

- Наш дознаватель! - с гордостью сказал тот. - Бывший чекист-нелегал, подполковник в отставке... В две тысячи пятом, в Ираке джихадистов пытал... В десятом, в Кении - пиратов, на военно-морской базе ВМС в Момбасе...

- Кого ты слушаешь?! - вмешался Голиаф, услышав рассказ морпеха, выходя из соседней комнаты с куском колбасы и хлеба. - Прапор он, в донецком управлении сидел в дежурке, шлагбаум поднимал! Должны были уволить за пьянство - уже документы ждал, но Майдан начался, а документы по пути потеряли... - Голиаф играючи не всерьез замахнулся своей огромной рукой на морпеха, как если бы хотел отвесить ему несомненно летального щелбана. - Контрразведчик, блядь, нелегал!.. Ладно этот алкаш болтает, ты чего повторяешь? - морпех виновато смутился, почесав за ухом. - Поэтому он здесь, на складе, вместе с тобой, а не в медведевской роте. Медведчук не знает за его службу в Ираке - язык давно бы болтуну подрезал!

- А для кого здесь так много минералки? - спросил Бис.

- Для 'воте-р-бординга', - роняя изо рта жеванное, произнес Голиаф, - ...пытка такая - водой. Через нос вливают... Альфовцы в Ираке подсмотрели!

В ходе осмотра подвала стало ясно, что пленниками Бормана были еще трое мужчин. Все они казались гражданскими и никак не походили на вражеских диверсантов, - кем их представил морпех, - что позже было опровергнуто самим Тутыром.

- Этот воровал из фонда 'Спасение' уважаемого предпринимателя Василия Мамчика, - вел экскурсию Тутыр в свете ручного фонаря. - А этот, директор-передовик шахты 'Воля'. Завтра передадим тебя на 'подвал МГБ', - сказал Тутыр, обращаясь к директору шахты, - где тебе предъявят обвинение в незаконном хранении оружия и подделке документов.

- Это ошибка, - обессилено выдавил из себя шахтер, словно истратив все человеческие силы это доказывая. - У меня никогда не было оружия.

- Будет! - пообещал Тутыр шахтерскому начальнику, представляя следующего. - А этот военный преступник - вор! Поднял арендную плату для предпринимателей своего рынке...

- Я же поднял аренду по вашему совету! Для того, чтобы было чем платить налог в банк ДНР! - возмутился вор с лохмотьями пищевой пленки на шее.

- Врешь! Ты обворовывал население! С подельниками похитил жену предпринимателя Яненко.

- Нет! - зарыдал директор рынка. - Я не делал этого!

Не сразу Егор признал в замордованном человеке того, чья секретарша приглянулась ему в первый день налоговых сборов. Даже Егор понимал, что не существовало таких обстоятельств, при которых этот слабый, без воли человек, директор рынка, мог похитить другого.

- В соответствии с Положением о военных трибуналах, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета СССР... - произнес Тутыр слова, которые никак не умещались в его рот, - ...от двадцать второго июня сорок первого года, на 'подвале', за воровство, мародерство и похищение людей будешь приговорен к смертной казни через расстрел...

С Егором едва не случился когнитивный диссонанс, словно он оказался в тридцать седьмом году, в самом аду - в подвале НКВД.

- Тутыр, что мы тут делаем? - спросил наконец Егор. - С какой целью здесь?

- Директор нашего рынка хотел раскаяться в содеянном, - сказал он в ответ. - А цель наша - защита ДНР от ее врагов! Ты, что, забыл зачем ты тут?

- Это все неправильно, Инал...

- Если тебе надо на воздух, можешь подняться, - оборвал он Биса.

Егор вышел в коридор, уже не раздумывая - уйти или остаться, как вдруг показалось, что в комнате напротив, в темноте, прятали женщину. Она беззвучно плакала. Егор ни за что не узнал бы и этого, если бы дознаватель не заговорил с ней в полумраке.

- Я вам очень сочувствую, - тихо сказал он. - Мне неприятно, что вам приходиться здесь находится. Правда! Что я могу сделать в такой ситуации для вас? Вы - голодны? Хотите, поесть? Или может быть - водки?

- Отпустите меня, пожалуйста, - заплакала она. - Почему я здесь? Что вы хотите от меня? Что мне сделать, чтобы меня отпустили?

Через пару секунд тишины из полутьмы раздался жуткий крик:

- Да, ты, ебаная блядь, можешь только сдохнуть здесь! Сдохнуть, ты слышишь? Поняла?!

- Что мне сделать?.. отпустите меня? - рыдала она.

- Я сказал: сдохнуть! Ну, раз, ты, такая умная - можешь у меня отсосать перед смертью... - пуще прежнего заорал Борман, - ...тупая ты пизда!

- Ну все, сука! - крикнул кто-то кому-то истошно. - Тащите сюда воду!

- Шагай в машину, - приказал Тутыр, пихнув в спину Егора.

Егор вышел из подвала взвинченный в миг ослепший от яркого света и одурманенный сухим горячим воздухом. Прислонившись к стене, он хмуро молчал и остервенело смотрел впереди себя, как всегда в тех случаях, когда не мог изменить или повлиять на ситуацию, или приходилось подчиняться, выполняя чужие приказы, которые до скрежета зубов хотелось обсудить.


Он проснулся в три утра - будто спал и выспался. До нового рассвета оставался час и надо было его вытерпеть. Но, первым делом, едва открылись глаза, он вспомнил подвал на 'ВАЗовской' развилке, от чего новый день, не суливший ничего светлого, показался нестерпимо противным и горьким. Вырвавшись из объятий скрученных в канат простыней и сырой с обеих сторон подушки, с которой и за которую не то боролся во сне, не то прятался, как за бруствером окопа, он долго не мог прийти в себя, как будто вырвался из обреченной разведки боем - не понимая еще - самым чудесным образом. Пробуждение - дело абсолютно интимное, как одиночество: это и ужас нового дня, новой жизни, ведущей к смерти; и борьба с миром за выживание, который тебя никак не хочет и в нем ты уже как покойник на кресте, разрушен прямым попаданием. Остается висеть звездой - уже не контуженный - истекать кровью...

Обстоятельства, в которых свершился вчерашний вечер, обнажили неведомую прежде Егору часть войны, которую он считал для себя закрытой и недозволительной и, которая раскрыла перед ним множество неразрешимых и крайне неудобных для самого себя вопросов. Начавшийся внутренний процесс самоедства зацепил и назревшее когда-то решение по собственной смерти, которое бесхитростно забуксовало и заглохло. Он вообще себя не заметил - просто был там, где люди делают все, чтобы не умереть, где психофизически невозможно думать о чем-то другом. Это раньше Егор решил: умру в бою! В бою погибнуть легко: безрассудный, но смелый поступок для такого инвалида, как он - обеспечить отход, а самому остаться, прикрыть, зная, что это смертельно. Такое действие могут охарактеризовать как 'слабоумие и отвага', но Егора поймут. История знала немало подобных примеров: чтобы был подвиг - должна быть утрата; смерть по глупости в армии тоже не устроить без подвига. Мертвые герои обесценились, потому что много мертвых дураков за ними спряталось, и живых - еще много... О живых героях - спор отдельный.

...Но боев не было. Они шли далеко, куда Егору было не успеть, к тому же Егор вдруг признался себе, что оказался чрезвычайно мягок и раним для места, в котором оказался, что вчера повел себя как эмпатичный и сострадательный человек, каким в действительности являлся не всегда, чаще по настроению, скорее даже напротив - оправдывал войну - ведь он уже был на войне, видел подобное и знал, что такое присуще любому положению - предвоенному, военному и после, что подобные процессы таких положений протекают одинаково.

'...Не разочароваться бы в себе, - думал Егор, - ...и ничего о себе не узнать из того, чего лучше о себе не знать!'

В действительности он знал и понимал, что увиденное в подвале - другая грязь войны - она есть и будет, пусть он никогда этой грязи не касался, но точно знал - при любом военном конфликте ее не обойти. Он знал это также точно, как и то, что при подрыве сапера на фугасе остается ведро человеческого мяса, а в подорванном и обгоревшем бронетранспортере найдут скалящиеся и обугленные черепа механика-водителя и наводчика, будто они не кричали в огне, прежде контуженные взрывом, а гоготали, умирая.

Никогда прежде Егор не считал себя самым задумывающимся человеком в мире - на войне все такие - не задумывающиеся сильно; но с каждым боем, из которого выбирался живым, осмыслял что-то новое, местами важное, местами не очень, временами философское, а временами дурашливое, что, конечно, не делало из него человека исключительного ума - все было проще - обычным вещам давалась иная оценка. Она заключалась в иной оценке человеческого бытия, в ином измерении чужой и собственной жизни и смерти, мужской дружбы, ненависти и жестокости, отваги и страдания; тогда - война поставила под сомнение почти все о чем он знал прежде, с чем успел соприкоснуться в жизни, с тех пор для него ни в жизни, ни в смерти не осталось особого таинства. И хотя войну во все времена считали порождением исключительно мужской природы, для Егора она во многом осталась непостижимой.

Именно сейчас, совершенно неожиданно, настоящей правдой открылись такие обстоятельства, в которые Егору самому было тяжело поверить и мириться вероятно по причине архаичного страха перед чеченскими боевиками, теперь уже кавкасионными ополченцами с автоматической репутацией 'боевик', Егор ощущал себя жалким трусом, не таким, каким был в молодости под свинцовым кипятком их ружей, фугасов и 'сабель', когда думал и в голове ничего не возникало иного, кроме страшной их казни в стиле хадаевского трибунала. Сейчас все представлялось иным - он в тактическом окружении - еще без ножа у горла, но с таким страдание, будто ежеминутно переживал унизительное насилие пленом и несварение от обеда тетки с позывным 'Впроголодь' одновременно. Правда вины начальника батальонной столовки в этом не было - какие продукты давали, из тех и готовила.

Тем не менее , война в Украине при всей своей кажущейся схожести не была второй Чеченской, несмотря на то, что для большинства украинских военных являлась безусловно справедливой, как и обе чеченские для русских солдат на Кавказе. Да и защитники Донбасса агрессию Украины ни при каких условностях не принимали праведной, хотя бы вследствие того, что Донбасс не нападал на Украину, в отличии от Ичкерии, ставшей в войнах с Россией агрессором.

В страшных чеченских войнах русский убивал чеченца не из различий веры, а ради торжества справедливости, которая для него не строилась на грабеже чеченцев и их домов, их убийстве, насилии и унижении их женщин, похищении чеченцев с целью выкупа, тем более, рабовладения, как если бы человека в чеченце было сравнимо меньше, чем в русском. Безусловно, подобным образом - в отношении чеченских боевиков и людей ошибочно считавшихся таковыми - поступали и русские солдаты и офицеры, но однозначно сказать, что причины тому были одинаково значимые, вряд ли можно. Это было въевшееся в мозг горе поражений в тяжелые моменты войны. Кровавая месть, глубоко пронизывающая сознание человека на войне - еще вчерашних мальчишек - ненависть за убиенных боевых друзей, казненных как в средневековье. Ярость и гордость одиннадцатиклассников. А скорее - и первое, и второе, и третье. Все же, резать людям головы, как жертвенным баранами, надо быть способным и это было в природе горцев, но с точки зрения русского - в природе зверя.

Чеченец убивал русского главным образом по причинам идеологической вражды, основанной на священной борьбе с неверным, национальной гордости и самолюбия, горьких обид в тяжелый период советской истории, после чего подобное недоверие и неуважение к целому народу сменилось противлением. Чеченец убивал, и делал это с большим уровнем ожесточенности нежели это происходило на Украине, где повстанцы-сепаратисты не прибегали к типичным для чеченских боевиков методам - захвату заложников, устройству терактов и этнических чисток.

Впрочем, и без всего перечисленного человека в человеке на войне не оставалось, он выгорал, как свеча, и неважно было он русский, чеченец или украинец. Убивали друг друга обычно, без геройства, чтобы выжить. Когда сатанели - убивали с особой жестокостью. Обыкновенные убийства. Только и всего. Назвать иначе, не выкручивался язык... Герой-сепаратист из ПЗРК сбил вертолет с четырнадцатью военными на борту близ горы Карачун, недалеко от Славянска; спецназовцы героически отвоевали выжившего пилота и тринадцать мертвецов, среди которых - бравый генерал, обещавший убивать мирное население России - теперь мертвый герой Украины. Вот, такое обыкновенное геройство одних и других. Всех можно понять, всех оправдать. Зачем украинским солдатам мертвые тела товарищей ясно-понятно - клятва 'своих не бросать', клятва распространяется и на мертвых, провести ритуал, отдать последний салют, отомстить. Зачем мертвый генерал сепаратистам - страшно предположить, может быть, тоже для ритуала...

Однако, кое-что общее усматривалось и на Донбассе и в Чечне. Ни одно из государств, участвующих в войнах, ни Украина, ни Россия, каждое в своем отдельном случае, что Россия в Чечне, что Украина на Донбассе, не могли поступиться частью своей территории, считая себя независимыми и суверенными. Логика в действиях государств в обоих случаях имелась и в этой связи, исходя из собственного тонкого ощущения Егор был на стороне и украинской армии и донецких повстанцев одновременно, но только не на стороне украинских добробатов и нацбатов, что были для Биса сродни чеченским боевикам, кем впрочем - опять же по его мнению - являлись и местные ополченцы и российские добровольцы - донбасские сепаратисты - и он сам. Все же, одной из причин своего волонтерства Егор называл то, что Украина в разное время отправляла в Чечню для войны с Россией - убивать ее солдат и офицеров - тысячи своих наемников из праворадикальной ассамблеи. Украинские боевики 'геройствовали' в Карабахе, Приднестровье, Грузии; своих визави Егор повстречал впервые в Чечне на консервном заводе во время второго штурма Грозного, они были русыми, с широкими славянскими лицами и четкими прямыми носами, светлобородыми, может быть, даже голубоглазыми - правда, к моменту встречи, мертвыми.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Скрестив за спиной руки, Ходаренок выхаживал по кабинету в мрачном сопении присутствующих ротных командиров с глазами полными тревоги и общего непонимания обстановки.

- По данным разведки... - начал он, - сегодня утром мобильная группа семьдесят девятой аэромобильной бригады ВСУ с наскока пыталась занять высоту двести семьдесят семь. Атака противника захлебнулась, напоровшись на полевую оборону, но будь их больше, мы столкнулись бы с серьезными проблемами. Возможно, это только передовая группа, основные силы еще на подходе... В связи с этим, приказываю: в кратчайшие сроки провести мероприятия по организации и усилению полноценной обороны кургана, в том числе в Снежном и Дмитровке. Взять под контроль мосты через Миус и Крынку в Зугрэсе. Помимо поставленных прежде задач и мероприятий, Игорь, - обратился Ходаренок к Медведчуку, - выдели две разведгруппы на следующие направления: во-первых - мобильной группы десантников, ушедших на Мариновку; во-вторых - на подступах к кургану. Артиллерия 'нулевого километра' уже привязана к высоте?

- Так точно, - хмуро доложил Иван Блажко с позывным 'Урал'.

- Иван, надо перебросить на курган пару зенитных установок.

- Сделаем, - тихо согласился он.

- А 'малая горка' под 'артой' или голая?

- Обе горки привязаны, командир, - поднял он голову. - Надо будет - до самого Днепра 'арту' привяжем.

- Отлично, - призадумался комбат. - Другие мероприятия доведу после рекогносцировки. Собираться уже не будем, дополнительные распоряжения доведу по телефону. Более не держу, все свободны... Кроме, Кулемина, - вспомнил комбат.

Медведчук поднял руку над головой.

- И Медведчука и Абулайсова, - заметив, добавил комбат. - Глеб, обожди минуту - быстро уладим вопрос, - кивнул он Кулемину. - Игорь, что у тебя?

- Бис Егор - хочу забрать к себе, прошу разрешения. Иса, не возражаешь?

Абулайсов распрямился на стуле.

- Не возражаю, забирай. Мне калека с самого начала не был нужен.

- Погоди, Иса, не горячись, - остудил комбат осетинского командира. - Помнится, он у тебя непросто так?

- Непросто, и что? Мне нет нужды в нем. Нет пользы, кроме внутреннего раздора. Он уже нажил себе врагов... Завтра же забирай, - предложил он Медведчуку.

- Командир, не возражаешь? - повернулся Медведчук к комбату. - У меня есть интересная придумка по его профилю в свете последних событий.

- Игорь, я тебя просил 'пробить' за него... Что скажешь?

- Проверили, командир... - неудобный момент смутил Игоря: задача была из давних, - доложить особо нечего: учился, служил, подорвался... Правда, есть один нюанс, доложусь отдельно.

- Ясно. Как использовать хочешь?

- Минирование...

- Принял. Забирай. - Ходаренок поднялся. - Идем, Глеб... Игорь, давай-ка ты тоже с нами. Выезд через пять минут.

- Если не возражаете, - Биса тогда заберу сразу? Может понадобиться на кургане... Иса?

- Он с утра по заданию Джамалдаева работает. Нет его в батальоне.

- Хорошо. Завтра, так завтра...


Этим утром, но часом ранее, Текуев с позывным 'Пепел' на построение не явился.

- Где Пепел? - спросил Бис Голиафа.

- Развеяли... по ветру! - с удовольствием сказал Дзилихов и сделался абсолютно довольным собой. - Сейчас Берг будет, - добавил он в конце.

Бис заметно напрягся, успев за время позабыть и, сделав равнодушный вид, спросил:

- И где он?

- Задерживается.

Кобергкаев появился позже остальных приметной издали походкой над которой многие посмеивались. Он походил на человека, которому на плечи взвалили неосязаемый посторонними и им самим мешок картошки, неудобно упирающийся в затылок.

- Ну, и рожа у тебя, брат! Ох, и рожа! - раскрестив руки, словно две дубины, процедил сквозь зубы Голиаф. - Страшно смешная, как у алкаша. Людям тебя показывать категорически нельзя, будут бояться, что покусать можешь!

Егор улыбнулся одним ртом, едва заметной улыбкой, которую даже если б заметили вряд ли таковой признали.

Вообще, пришлый люд на Донбассе был на редкость едким. Поговаривали, что такова была особенность этой публики, - ихний юмор жизнь не продлял, а скорее успокаивал оголенный нерв. Вполне возможно этим людям предстояло взглянуть на свою жизнь из самой последней ее точки, и потому на этот счет строгого табу не было. По такому случаю зло шутить и смеяться надо всем чем можно, в том числе и друг над другом не возбранялось.

Физиономия Кобергкаева отмеченная свежим шрамом стала грубее и еще сохраняла умеренную отечность и синюшную желтизну, но Егор смотрел в нее глубоко и спокойно, даже немного забавляясь, зная - это скоро пройдет.

В упор не замечая Биса, Берг со знанием дела проверил рабочее место: влез под капот, дважды пнул левое переднее колесо - не вполне понятно, на что рассчитывая - и, наконец, усевшись за руль, впервые взглянул на того через зеркало. Бросив косой плотоядный взгляд и пригладив пятерней шевелюру, беззлобно цыкнул на отражение, - но, будто все же незаметно взглянув на Егора, - огладил неопрятную бороду и завел двигатель. Егор все помышлял, какой будет теперешняя вражда с Кобергкаевым, но ничего не надумал.

Несколько часов группа кружила по городу, останавливаясь у торговых площадей, по большей части, крупных городских рынков, задерживаясь совсем ненадолго. Заглядываясь по сторонам, Егор любовался зелеными улицами с приметными зданиями и сооружениями городских достопримечательностей, которые - сделал собственный выбор Егор по принципу увиденных разрушений в чеченском Грозном - украинская армия наверняка предпочтет для точечных ударов артиллерии и авиации в грядущей войне: 'Донбасс-Арена' на Челюскинцев - Егор даже представил врезающийся в зеленый газон поля снаряд или авиабомбу, от которой останется зиять черный беззубый рот воронки; дворец молодежи 'Юность' - несомненно с Кобзоном вместе - ну, какая юность без песни 'о тревожной молодости'; Свято-Воскресенский храм и труженик-шахтер на площади - фашисты, как всегда, придут убивать и тело и веру; бизнес-центр 'Северный' - напомнивший Егору 'семейку' знаменитых сталинских высоток в Москве - но, с приставленным стражем 'северных ворот' земли русской великим князем киевским Невским, правнуком половецкого хана Котяна.

...Так бы и смотрел Егор с горькой тоской по сторонам, если бы Кобергкаев сердито не рванул машину вперед.

- Это она?! А?! Точно - она; ее номер! Попалась, сучка! - завопил он как умалишенный. - В этот раз - не уйдет! - грубо перестроился он в левый ряд. - Тебе не уйти, шлюха!

- Эй, Маир, аккуратнее... - возразил Тутыр с удивительно спокойным лицом, на котором только на секунду глаза выдали тревогу, но с таким глубоким опозданием, словно он только сейчас заметил происходящее.

Бис не понимал, что происходит, кроме того, что Кобергкаев преследовал машину, водитель которой не сразу, но догадался о погоне. Город понесся за окном в таком темпе, что казалось, вот - только что за окном мелькали дома, машины, сочные деревья, а через минуту асфальт отошел от колес и в окне почудились - синее небо и слоистые облака. Бис не знал, что и думать, хватался за все, что помогало справляться с крутыми маневрами Берга. Хоть какую-то мысль относительно происходящего пытался додумать до конца, но единственное, что смог - заметил на пути дорожный указатель на аэропорт Прокофьева - прямо; Мариуполь, Киев, Красноармейск - налево...

Кобергкаев в крутом пике зашел в поворот, не прекращая погони.

Уже в пригороде, преследуемая машина свернула в поселок и загнала себя в тупик, в окруженье высоких каменных заборов и дорогих кованных ворот. Берг, не раздумывая, выскочил из машины и, вскинув автомат, бросился за водителем. Голиаф последовал за ним, но с другой стороны. Только Тутыр сладко закурил белозубым ртом почему-то уверенный в благоприятном исходе.

Водителем оказался мужчина лет сорока, в костюме и при галстуке. Он был один, вооружен не был, сопротивления не оказывал. Оказавшись на земле, неуклюже повалился лицом вниз, как если бы его силой сбили с ног. Берг не разборчиво что-то заорал лежачему в затылок и произвел выстрел. Егор неожиданно для самого себя зажмурился.

...Пуля прошла плечо беглеца на вылет. Водителя иномарки, истекающего кровью и слабеющего сознанием, Кобергкаев приволок к колесу, первую помощь оказывать не стал. Нервно с характерным акцентом Бис представил Берга: что еще за первая помощь?.. никогда не слышал о такой!..

- Одевай браслеты! Живо! - крикнул Берг Бису, швырнув к ногам пленника наручники и удерживая на прицеле человека вне сознания.

По пути, еще сомневаясь - стоит ли повиноваться - Егор сделал шаг, потянувшись за браслетами и больше уже не видел ничего, ничего не чувствовал - солнце закатилось куда-то под ноги или даже немного дальше - Егору потом казалось, что это он хорошо запомнил. Все вокруг потускнело, легкие под самый щитовидный хрящ заполнила сырость, какую ощущаешь, спустившись в подвал, где кипяток из сопливых стыков труб или вентиля капает на полу сваренную крысу или, когда бьют склянку с нашатырем - не рядом, где-то там: пахло слабо и дыхание не перешибало. Через минуту - так казалось Егору - он нашел в себе силы чуть приподнять голову, определив по собственному виду, что приволочен к преследуемой машине - пыльный и абсолютно бесполезный, как пальто в середине июня. Подстреленный водитель сидел справа с понурой до самой груди головой. Собственная - тоже соображала тяжело и болела, казалось, даже от собственных мыслей, но Егор смог ее ощупать, обнаружив за ухом большую гематому, болезненную шишку, осознав минуту спустя, что был потрясен ударом по голове. Пистолета в кармане не было. Удержать в голове мысли не получалось, Егору хотелось уснуть сном, какой иногда называют, мертвецким. Сквозь всполохи света к нему пробивались голоса, но как не напрягался, он ничего понять не смог. В следующую минуту его заволокли туда, где солнца было поменьше, он почувствовал это через тяжелые неподъемные веки. Правой руки не было, вернее, протез ее болтался отдельно от тела, где-то в рукаве. В темных глазах, в которых уже не кружили, как назойливые мухи, белые светлячки, он узнал, наконец, голос Берга.

- Вай, какой мотор! - вопил тот.

Егор подумал о нем с неприязнью, с трудом разлепив оба глаза и свыкаясь с ярким светом.

- Ну?! Как тебе тачка?! - восхищался Берг всем к чему мог поочередно прикоснуться руками - салонное зеркало заднего обзора, которое покрутил и в котором разглядел полуживого Биса, панель управления мультимедийной системой, кнопки климат-контроля, рычаг автоматической коробки переключения передач, и дальше - по кругу. - Немецкая! Эй, ты, бес... - запнулся Берг, но обидно цепляться к Бису не стал, словно побоялся спугнуть радость; Егор воспрял одним глазом, - ...как там тебя теперь? Смотри, как твой протез!.. У меня теперь тоже - 'мерс'! А?!

Егор прикрыл глаз, никак не разделив восторга. Тутыра в машине не было.

- Алан, ну, как тачка?!

- Огонь, брат! - согласился Голиаф.

Егор сопротивлялся, из головы никак не уходила сонливость и последнее, что запомнил - об этом еще напоминали сгустки крови на внешнем зеркале, они успели потемнеть, но от этого менее очевидными не стали - в человека гражданского, безоружного, стреляли. Егор быстро догадался, что теперь передвигался на чужом автомобиле, после чего впал в забытье. Маленький, трясущийся на ухабах, мир на миг сузился до точки.

...Кобергкаев вылез из машины почему-то с окровавленной головой, сломанное левое ухо было оторвано и странным образом висело на шее, казалось, на мочке. Левый глаз заплыл, на щеке имелись два глубоких пореза.

- Нихуя! - сказал он жизнеутверждающе и твердо. - Мы завтра им покажем! - он покачнулся и из его носа вытекла тонкой струйкой кровь прямо на грудь...

Егор очнулся уже в батальоне, по-прежнему на заднем сидении 'мерса' от того, что кто-то, как раненная птица, колотился в спинку из багажника и даже скулил как-то по-птичьи, совсем не как человек или зверь. Он мало что помнил; отчетливо - только то, что должен был закрыть на ком-то наручники и мерседес, в котором обнаружил себя. Голова раскалывалась от жуткой боли и Егор с трудом выскребся наружу.


На следующий день Биса в состав группы не назначили. Оставили в роте, что оказалось весьма кстати. Ни Джамалдаев, ни Абулайсов это решение прокомментировать не смогли.

- Терпи... - сказал Сулим.

- Жди... - сказал Иса.

Ни один из двух ответов не был исчерпывающим и не объяснял Егору, чего именно предстояло терпеливо дожидаться. Пожалуй, впервые за короткое время не стало занятия, кроме разных дурных мыслей.

'Как бы не дождаться чего... - подумал он, о чем думал не один раз. - Вариантов - немного: красиво пригнувшись отсюда сбежать... - бросил он взгляд за спину, - ...или, положиться во всем на судьбу и изо всех сил принять ее?'

В расположении оставались те, кто по-хозяйски смеялись, что-то выясняя на тарабарском, лежа на дежурных кроватях. Бис сидел на своей, сам ни свой, скинув искусственную ногу.

- Привет, Егор, - Песков появился тихо, без восхитительного 'салюта' с каким часто появлялся. - Как ты? - поинтересовался он.

- Привет... - поднял Егор голову. - Ты как здесь? - спросил он в ответ, не отрываясь от дела.

- Проездом. Комбату от ротного пакет вез... Чем занят?

- Зарядкой, - сказал Егор.

- А?! Это теперь так называется? - не стал заглядывать Песков через плечо. - Может в город сгоняем? Нормально пожрем где-нибудь? Есть время?

Егор минуту сосредоточено массировал культю и медленно так обрадовался, будто ему пружину механического завода накрутили до улыбки или даже сильнее - до счастья.

- А, давай! - согласился он. - Мне бы позвонить еще?

- Не проблема, позвонишь! - не меньше Биса обрадовался Песков. - Искать не станут?

- Ну, до сих пор не искали? - смело высказался Егор.

- Тогда - идем?

- Время дашь - протез приладить? - глянул Егор на Витьку, потянувшись за 'ногой'.

- Давай-давай, конечно! - улыбнулся тот. - Я со стороны вообще о другом подумал!

- О чем?

- Что ты того...

- Чего - того? - не догадался Егор.

- Лысого гоняешь! - ребячился Песок, показывая снующую вперед и назад руку.

- Ты, Виктор, правда дурак? - сказал Егор таким тоном, каким ни разу к Пескову не обращался.

- Не, ну, а что такого? Я все понимаю: надо дух переводить? Пар спускать! Если не так - давление заработаешь! У нас, мужиков, на это всего одна форсунка... А что? Врачи говорят: нет ничего постыдного, только польза одна! - оправдывался Песков. - А как моряки без женщин? Сначала придумали себе, что женщина на корабле к несчастью, а потом - сами... а так бы взяли одну-две и ходили бы, как в наряд, по графику! Не, ну, а что делать, когда гудит там как ветер в трубе? Терпеть, что ли - до звезд в глазах? У меня - когда так... я вообще ни о чем другом думать не могу, все одно на уме будет!

- Вить, моряки потому и придумали, что к беде, чтобы еще большего несчастья избежать, - сказал Бис.

- Ну, понятно-понятно, - виновато заговорил Песков, как если бы сам был застукан.

- Ты присядь, подожди минутку, пока я собираюсь...

Виктор сел напротив и внимательно следил за руками Егора, пока тот соединялся с бионогой, будто готовился быть санитаром. Морщился, не замечая себя, как если бы съел несъедобное и его вот-вот стошнит.

- Готово! - поднялся Бис, застегивая китель.

- Слава богу! - признался Песков. - Мне чуть плохо не стало!

- Я видел...

Оба в голос рассмеялись.

- Эй, Кибо, ебальники завалили!

Оба, также в миг, умолкли. Будто за окном бабахнуло и все прислушались: где, и будет ли еще?

- Это он нам? - прошептал Песок удивленно.

- Это он мне, идем, - сказал Бис. - 'Кибо', это мой позывной.

Забравшись в машину, Виктор открутил оба окна.

- Сейчас артиллерия частенько работает, так что я теперь даже музыку не включаю, чтобы слышать, что вокруг. И не пристегивайся, - проинструктировал он, - чтобы в случае чего быстро выбраться...

Егор кивнул, не возражая.

- Как тебе город? - спросил Песков, оказавшись на широкой улице.

Егор на секунду стушевался, почему-то сначала пожав плечами:

- Похож на курортный в межсезонье... Но, иногда напоминает аккуратное кладбище - цветы, памятники, тишина... из посетителей - старики и вояки...

- Это ты точно подметил! Но людей осталось много, ты это зря... Люди здесь - главное! Гражданские здесь - своего рода вариант сопротивления! Какой был бы смысл защищать пустой город без людей?

- Согласен, - кивнул Бис приятно удивленный таким взрослым взвешенным заключением. - Давай только сразу на почту, позвонить надо срочно домой...

- Какую еще почту?! Держи! - протянул Песков мобильник. - Сейчас станцию вай-фая найдем, чтобы сигнал был нормальный - отсюда только так звонить можно, пока без всяких префиксных кодов! Набирай пока номер!

Егор без труда, на память, набрал номер телефона. В действительности, номеров, которые Егор помнил было два - Катин и генерала Рябинина. Знал их на память - тренировал ее таким образом. Записывать два десятка последовательных цифр, присвоенных абоненту, в специальную книжку или блокнот не было никакого смысла. К тому же Егор давно не пользовался мобильником - звонил редко, из таксофонов, да, и кому было звонить - даже разволновался, когда услышал в трубке стон длинных гудков; вышел на улицу.

- Здравия желаю, товарищ генерал! - почти шепотом произнес он. - Это я, Егор!

- Егор, дорогой, ты?! Ну, слава богу, жив, бесов сын! - несознательно сказал Рябинин, как иной раз отзывался о нем еще в штабе группировки войск, в Ханкале, распрямляясь над оперативной картой. - Какого черта, не на связи! Опять за старое - режим радиомолчания соблюдаешь?! Сейчас - мобильники у всех под рукой! Тебе он на кой черт?! Селфи делать?!

- Не завел еще мобильника, Владимир Лукич, - стал оправдываться Егор. - Звоню с чужого... Не было возможности завести...

- Ладно... - закончил наконец Рябинин тираду, - ...извини! Наверняка, времени у тебя мало. Говори: где ты? как устроился? какая помощь нужна? Рассказывай! У вас уже война вовсю? Или опять брешут в телевизоре?..

- Да, какая война, Владимир Лукич?! Зачатки нового феодального строя... Устроился нормально, в батальоне 'Восток' я...

- В чеченском?!

- Нет, батальон местный...

- Кто комбат?

- Ходаренок командует... Нормально все, товарищ генерал!

- Нормально? - повторил генерал. - Помощь требуется?

- Нет, спасибо! Звоню - отметиться, что все в порядке.

- Ну, хорошо! Будь на связи, пожалуйста, понял? И, давай, береги себя!

- Понял, товарищ генерал, - сказал Егор напоследок.

Он стряхнул телефонной трубкой, точно сбросил звонок. На сердце стало теплее и спокойнее, будто поговорил с матерью и отцом, о которых боялся думать и потому не звонил, чтобы не беспокоить стариков. Катя никогда не переставала поддерживать с ними связь, даже после расставания с Егором, и - он был уверен, что - так было лучше.

Егор вернулся в машину с угасающей улыбкой на лице.

- Дозвонился? - спросил Виктор, заметив на лице радость.

- Дозвонился.

- Отлично. Теперь пожрем?

- Пожрем.

Они сели в ближайшем кафе, сразу заказали чаю, и попросили меню.

- Егор, давно хотел спросить... - имея тайный страх оказаться таким, как Егор, ввиду ухудшения военно-политической ситуации на Донбассе и соглашаясь со сложившимся почти за сорок лет локальных войн стереотипом: 'пусть лучше сразу убьют', Виктор поинтересовался, - ...тяжело жить на протезах? Танцевать на них, правда, можно, как летчик из фильма, Мересьев?

- Ты про 'Повесть о... человеке? - уточнил Егор.

- Да, про нее... Мог он так в жизни? Танцевать там... управлять самолетом?

- Вопрос, конечно, интересный, требующий отдельного исследования, - пожал плечами Егор с тем важным и вдумчивым видом, с каким говорят о серьезных научных трудах. - Это, вроде, правдивая история... И все же, черт его знает, что можно было и чего нельзя на протезах прошлого века?..

Пескову представилось, что вся эта история с исследованием - про сморщенных академиков РАН в залатанных на локтях истлевших пиджаках:

'Хотя... - всего на мгновение согласился он, - это уже не элитарный клуб почтенных старцев: ученых нет, открытий - ноль, прорывов - тоже. Туда заехали чиновники в костюмах на крутых иномарках - плагиатят, покупают и продают академические звания, земли и здания... Министры, губернаторы, депутаты Госдумы без ученой степени - редкостью советской эпохи... правда, чтобы дербанить наследие Академии ученым быть не обязательно...'

Виктор поморщился на себя и беспорядок своих мыслей, и уставился на Егора. Ему нравилось, что Егор разговаривает с ним все-таки как с равным и очень редко с высока, откуда-то из возраста отца и деда, пусть и был старше. Бис упрямо не заводил разговоров о прошлом, агрессивно разделив жизнь на 'до' и 'после' подрыва. Впрочем, о жизни с протезами рассказывал, куда охотнее и даже с удовольствием, чем о жизни до них, во всяком случае так казалось, словно он не желал ничего помнить или обсуждать, кроме, разве что о праведности войн, будто была в этом какая-то особая философия. Виктор не спорил, просто не хотел разбираться и понимать этого философского дерьма, для себя сразу решив: Бис так считает - и пусть. По нынешнему положению Пескову хватало нравоучений Ильича - основного водителя Медведчука, который в силу возраста и местами скверного характера в одностороннем порядке взял над юным Витькой шефство. Витька без особого напряжения сносил эти бесплодные усилия старика и только посмеивался над ним.

- ...Мой первый протез был с коленным модулем - тупо сгибающейся палкой с шарниром. - Начал рассказ Егор без особой благодарности и мягкой памяти о нем. - Протез был легким, и это, пожалуй, был его главный минус. Думаю, он был легче оторванной ноги... Принцип ходьбы был прост, как все гениальное - 'выкидываешь' протез вперед, ставишь на пятку, переносишь на него вес тела, шагаешь здоровой ногой, и так дальше... Правда, на нем я без конца падал, а это - то еще зрелище, и - так себе удовольствие!

- Сильно 'палка' отличался от нынешнего? - поспешил спросить Виктор.

- Безусловно! - отхлебнул Егор чаю. - Я когда на этот уверенно встал, думал, с размаху могу обвалить угол дома - зацепи его плечом! О, какую силу ощущал! Но, спуск и подъем по лестнице - это основа различий. Можно, конечно, подниматься и спускаться приставным шагом с сохранной ноги, как учат на любом протезе. На первом, при спуске сначала ставился протез, а затем здоровая нога, а при подъеме - наоборот... Конечно, это прошлый век! - махнул Егор рукой. - Другое дело, с модулем бионическим: внешний источник питания, три с лишним килограмма, надежный, уверенный, устойчивый... электронный! - чуть ли не по слогам с удовольствием произнес Егор. - За семь лет на 'сгибающейся палке' я почти привык ходить как пират Карибского моря. Мозг считал, что ходить можно только так, не иначе, и я уже не мог вспомнить, как ходят обычные люди. Первые шаги на бионическом - мне дались трудно, как годовалому. Принцип ходьбы отличался от прежнего кардинально. Протез уже ненужно было ставить на пятку и строго следить за этим. Ставился на ступню с едва заметным углом, полным переносом веса на него, дальше - шаг здоровой и толчок от земли пальцами протез. Вот, и вся любовь!.. Помню, через двадцать минут я уже ходил по залу без посторонней помощи. Но сложности, как уже говорил - в подъеме и спуске по лестнице, в особенности, когда мозг не доверяет протезу. Чтобы спускаться переменным шагом, как это делаешь ты на родных ногах... - Егор невольно стал изображать руками ноги, те ведь были в аналогичных условиях, - ...нужно пяткой встать на край ступеньки, за счет веса согнуть протез в колене и в этот момент здоровой ногой шагнуть вниз. Колено держит все тело и не дает упасть. С подъемом немного сложнее: перед ступенью нужно протезом взмахнуть назад, - как бык копытом, - протез сгибается, в этот момент заносишь его на ступень. Коленный модуль фиксируется в таком положении, помогая подняться и разогнуться, вместе с постановкой здоровой ноги выше... Сейчас спуски и подъемы по лестнице, прогулки в горах и в лесу для меня не проблема, обхожусь без поддержки, если только не слишком крутой склон...

- Как ты все вытерпел? - с сочувствием в голосе сказал Песков. - Это же пиздецки тяжело и наверняка больно?!

- Первые года два я практически не вылезал из госпиталей, если б не они, я бы убил себя гораздо раньше. Может быть, сразу, как только окреп. Но, потом смерился, привык, нашелся смысл - уцепился за жену, как за спасительный круг, которую гнал от себя в надежде, что уйдет, а она осталась. Как-то договорились, что попробуем жить вместе - ради сына. Последующие пять-семь лет я жил вполне активной жизнью: перевелся в Москву, продолжил служить в спецназе, старался не отставать от братишек, занимался спортом, домашними делами, сыном... - Егор замолк, словно вспомнив что-то тяжелое, осекся, будто обжегся кипятком, глотнул остывшего чаю, - вместе с этим, часто пил, думал, так притупить боль, жалел себя, требовал жалости к себе у жены, попусту изводил ее и сына, до тех пор, пока они от меня не ушли... Ведь это не вся беда целиком - когда ты с протезом... даже с протезами ты все равно - без ноги и руки: да - вернулся, да - с войны, да - едва выжил, чудом уцелел, но, можно ли назвать это целым? - выставил Егор протез. - Беда остается в тебе, она никуда не уходит... Она не заметна, ее не видно сразу, если ты не живешь с человеком бок о бок, потому что она здесь... - он поднес искусственный палец к виску, - ...в голове. Со мной всегда это чувство, что я умер там - в чертовой воронке... Я этот подрыв внутри себя чувствую, как живет, а сам я - умер... Когда живешь с руками и ногами как устроено, привык и думаешь - так будет всегда и вдруг жизнь без жалости забирает у тебя ногу или руку - так не хочется расставаться со всем этим... Это ведь очень трудно - бороться каждый день со всем миром, с самим собой, с тем, что невозможно делать без руки или ноги... или - без того и другого сразу.

- Блядь, мне этого даже не представить! - сказал Виктор проникновенно.

Егору вдруг померещилось, будто он тянет Пескова взашей в воронку своей катастрофы.

- Сейчас же ты в норме! - жизнеутверждающе заявил Песок. - Смотришься - супер прикольно! Ты же выбрался?

- Нет, Вить, не выбрался. Я оказался слабаком, не смог удержать эту силу. Я растратил ее на поиски загадочного тумблера, который, рассчитывал, разом отключит глубокое чувство безысходности и крушение прежней жизни... Но, никакого тумблера не оказалось и дело было ни в нем...

- В чем тогда?

- В семье, - сказал Егор с горечью. - В жене и сыне. Моя сила была в них с самого начала. И я пренебрег этой силой. Я ее попросту проебал! В какой-то момент я понял, что семья - это тот же пост. Как у часового. Все порученное для охраны и обороны, а также место или участок местности, на котором он исполняет свои обязанности. Семейная жизнь - та же служба, не хуже военной, с присягой на служение одной женщине. Мужчина в семье, как часовой на посту, один в один с теми же обязанностями и запретами, - бдительно охранять и стойко оборонять свой пост; нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и не отдавать его никому... А я на своем посту делал всё что заблагорассудится: пил, курил, досылал без надобности патрон в патронник и другими способами отвлекался от исполнения своих обязанностей... если понимаешь, о чём я?

- Где они теперь? - осторожно спросил Витька, чувствуя, что ступает на чужую запретную территорию.

- В Москве... - сказал Егор.

- Так чего ты уехал от них?

- Мы уже два года не вместе, - сказал Егор, потеряв голос и закашлявшись как старик прокуренным горлом.

- А хотел бы? - прицепился Витька.

- Больше жизни... - признался Бис так жалостливо, что Песков, какое-то время назад ощутив излучаемую человеком напротив магическую силу при одном только упоминании о спецназе, вдруг увидел его ничтожность и уязвимость, будто выданная авансом ценность была вручена зазря и теперь он, Виктор, может совершенно законно и обоснованно забрать ее, лишить этого права и даже справиться с эти жалким калекой-спецназовцем одной левой.

Так случается часто, что молодые люди, вроде Пескова, не всегда со зла, а в силу возраста и характера, неспособны иначе дифференцировать себя с обществом, кроме как установив свою собственную уникальность исключительно по факту вероятного доминирования или физического превосходства над другими, проще говоря, при помощи кулаков. Как и многие, Виктор Песков допускал это несознательно.

- Так чего ты тут! - понизив голос, сказал Витька, будто злясь.

- Уже поздно... Слишком долго я не считался с ними, считая семьей спецназ: 'Это моя семья! - говорил я. - Другой семьи не будет!' - так я думал. Знал, ведь, что прекрасно спецназ обойдется без меня... и боялся, что я без него - нет. Весь смысл моей кропотливой борьбы тогда заключался в службе в спецназе, в поддержке братишек, в преодолении себя ради того, чтобы вновь оказаться с ними на войне. А для чего мне это было нужно - я ответить не мог... Однажды в госпиталь приехала женщина, звали ее - Мэри Бушуева. Солдатики, за ее кукольный вид и немного угловатую походку, прозвали - Мэри Поппинс. Выглядела потрясающе, не хватало только шляпы и зонтика, чтобы летать. Она была первой и, наверное, до сих пор остается единственной женщиной в стране покорившей знаменитый Нью-Йоркский марафон... Помню: март, в Москве еще лежал снег, а в коридоре главного военного госпиталя Бурденко, какая-то женщина вкусно так рассказывает, что в Зугдиди, - это в Грузии, - уже вовсю цветут цветы и мандарины... Я тогда, лежал в палате, а у меня в голове запах цветущих мандариновых деревьев стоял - так она вкусно рассказывала. Она могла без конца говорить о Грузии, о тамошних людях, их жизни, о грузинском гостеприимстве, ну, как любой о родной любимой земле... Ты когда-нибудь был в Грузии?

- Нет, никогда, - покрутил головой Песков.

- Я тоже... Тогда - у меня по Грузии слюни текли, как хотелось там оказаться, а с августа восьмого совсем перестал думать, какая-то вина появилась необъяснимая... Мэри была без одной ноги - правой - еще в детстве на каком-то семейном празднике к ним во двор залетел грузовик и придавил ее к дому - ногу отрезали; но я в жизни не встречал более счастливого и жизнерадостного человека. Она как живая розетка заряжала меня энергией, правда, ненадолго. После - все равно возвращалась моя тянучая тоска... Обо всем она говорила такими простыми словами, и я никак не мог взять в толк, как она это делала. О своей безграничной радости говорила: '...я не умная женщина, поэтому мне все легко в жизни удается. Когда много думаешь, как начать, всегда находятся тысячи причин ничего не делать'. О своем протезе говорила: мой протез-'мерседес'... Потом, она рассказала мне о марафоне и протезе, на котором я когда-нибудь смогу побежать... буквально, бежать, - сказала она... Затем ко мне пришло осознание, что жизнь, которую я жил, направленная на защиту Отечества, закончилась. Если ты военный - твое предназначение воевать. Быть спецназовцем с оговоркой 'годен с ограничениями', сидеть в штабе - меня не устраивало, и я принял решение об увольнении. Просто понял, что все, что я мог отдать Родине, я отдал. Пришло время подумать о своей настоящей семье, но к тому моменту от семьи уже мало что осталось.

- А эта, твоя Мэри, симпотная?

- Она была замужем, - догадался Бис в чем дело. - Вышла - уже без ноги...

- Не, ну, а что? - сказал Витька. - Я тут, в 'инсте' видел телочку - глазки, реснички, губки, как у уточки, сисечки, попка, ну, просто огонь! - Витька шумно втянул воздух ртом, 'подобрав' распущенные слюни, которых не было, - ...тоже протез ноги, но красивый... почти как твой, но посочнее цветом... как 'Феррари'! Я после знакомства с тобой обращаю на таких людей внимание, - да!.. Короче, я б ей вдул! - признался Витька. - Реально! Ну, чего ты так смотришь?

На лице Биса застыло изумление, будто он подавился рыбьей костью.

- Бля, у тебя лицо, когда ты так... как у маньяка! Правильно, тебе телки не дают! И я б не дал, а вот ей с протезом - реально бы вдул!

- Дурак, ты, Витька! Ой, дурак! Двадцать три года - и такой, блядь, дурень?! - смеясь одними уголками рта, сказал Егор. - В твоем возрасте - я уже ротой командовал, два ранения получил, у меня жена и сын были... - снова вспомнил Егор, - ...а у тебя - одно на уме?!

- Ты потому несчастный такой, что все у тебя в прошедшем времени! - сказал в ответ Песок. - А у меня, - в будущем! Как раз к мои тридцати шести! И то не все, всего не надо: командовать - не мое, ранения - спасибо, ни к чему... В двадцать три у меня план: вдоволь натрахаться!

- Давай-давай, герой-осво... осеменитель!

- Это, может, патология какая-то, Егор? - осторожно спросил Песков. - Протез меня теперь не сильно смущает! Даже наоборот...

- Если ты насчет девушки на протезе, то тебе так кажется, - развеял Егор сомнения. - Это твоя дурная фантазия, извращенец! Вот, посмотришь: она ровно до момента, когда ты увидишь ее без протеза, без 'Феррари', как говоришь; пока не окажешься с ней в постели - она ведь не будет в постели с протезом? Всему виной телевизор и всякая толерантная хуйня по разным поводам! Для начала: вспомни свое лицо, когда я протез прилаживал!.. Но - твой интерес, как и испуг - это совершенно нормальная реакция на такого человека, ведь это искажение тела, не норма. Я это понимаю так, и другие, думаю - тоже. Поэтому добиваться особой толерантности у окружающих не вижу смысла. Я чаще скрываю протезы... хотя, иной раз, с удовольствием, могу одеть шорты или проехаться в общественном транспорте. В основном я и так езжу на нем, это единственная льгота, которой я пользуюсь ежедневно. Мне там уступают место, в основном, бабушки, но я не сажусь. Вообще, уступают многие: чаще - женщины, иногда - молодые люди. Если еду далеко, конечно, сажусь, пока не зайдет какая-нибудь типичная профурсетка и не скажет: 'Молодой человек, какого черта вы сели на место для инвалида!'. И я всегда вежливо говорю, что, если скажу - ей станет стыдно, и, как правило, она смущенно уходит. Но если не сработало - задираю штанину, нажимаю на протезе кнопку, нажав которую нога совершает вращение на триста шестьдесят градусов, и барышня исчезает.

- Ага! Ты лицо свое... вежливое, видел? - улыбался Песок от удовольствия. - А протез такой как достался?

- Когда Мэри Леонтьевна рассказала о протезе, на котором я смог бы бежать - занялся марафоном. В Чечне, во время войны, мне много приходилось ходить пешком, маршруты войсковых колонн простирались на многие километры от одних застав до других, самое большее, что мне приходилось преодолевать за день - тридцать километров в полной боевой экипировке... К тому же, после подрыва у меня появились сопутствующие проблемы с артериальным давлением, появлялись напряжение и панические тревоги, - так врачи называют возбуждение на уровне коры головного мозга, - поэтому, как только давление о себе заявляло мне первым делом хотелось пробежаться, просто перейти с шага на бег. Но на том протезе, который был, это было невозможно. Вот, тогда я и решил заняться марафонской ходьбой, попробовать...

Появилась официантка с подносом, на котором парила тарелка с борщом, пампушками с чесноком, блюдце со сметаной и горчицей, нарезка сала с черным хлебом и зеленым лучком.

- Второе будет позже, - предупредила она.

Песков уставился пустыми голодными глазами на Биса.

- Нихуяси ты набрал! - сказал он.

- Это все идет к первому... - пояснила официантка.

- Попробуй пока сало... - сказал Егор, - ...вот, хлеб, - ткнул он в хлебную тарелку, занеся ложку над паром. - Хорошо не левую оторвало... - признался Бис радостно, следя, что скажет на это Витька, но, тот ничего не ответил, был занят, - ...повезло, что левша, все полегче дается!

Витька закинул в рот сала и захрустел зеленым лучком.

- Вить, ну, а ты, за что приехал воевать? - спросил Егор, дуя в ложку.

- Русских приехал защитить... - Песков сглотнул жеванное, - Нашу землю... - сказал он. - Отстоять жизнь и свободу для русских!

- Это же не наша земля. Это земля другого государства...

- Знаю, знаю... но люди-то наши, русские?!

- Люди - русские... - согласился Бис.

- Я же вижу - как местные рады, что мы здесь!

- Потери все равно будут катастрофическими, уж поверь... Люди очень быстро устанут от войны, от крови, от потерь и разрушений, от внезапных обстрелов, даже от далеких выстрелов и взрывов, и уже не будут так рады ни тебе, ни мне, никому-либо другому с оружием в руках.

- Поживем-увидим, - равнодушно ответил Песков с укропом во рту.

- Жили уже, видели... - сказал Егор, отложив ложку. - После того, что ты здесь увидишь ничего не останется прежним. На войне все несут потери, даже если не теряют солдат в бою убитыми. Если твой порыв воевать - это свобода для других, то свою свободу здесь ты разменяешь на личное рабство! Знаешь, зачем здесь люди, которые уже воевали? Сказать?

- Ну, скажи?

- Они в поисках невосполнимого и утраченного.

- И что это?

- Это то, чего они не находят в нормальной жизни и почему страшно скучают. Это смысл собственной нормальной жизни, который они нашли в ужасной военной ненормальности. Они не психопаты и не сумасшедшие и при этом они абсолютно травмированы войной. Они скучают почти по всему с чем столкнулись там, несмотря на то что многие из них в первом же бою потеряли самих себя; рикошетом - свои семьи, любимых женщин, детей... тех, кого ты решил защищать отсюда! Нужно вовремя понять одну важную вещь: для чего ты здесь и хочешь ли изменить то, что хочешь изменить именно таким путем?.. А знаешь, что они скажут, если спросить: что тянет их на войну?

- А чтобы сказал ты? Ты же тоже здесь?

- Раньше я бы сказал: мне нравилось на войне! Вертишься возле смерти, все чувствуешь; все, что вокруг - острое, все, что есть в тебе - обострено... Видишь затылком, угадываешь спиной, считываешь исходный код смерть прямо из воздуха... Раньше - сказал бы: я скучаю по войне! Там я увидел настоящее мужское братство и жизнь для двадцатилетних пацанов, будто нас отцы и деды пустили погулять во взрослую... Махнули - таки можно - жилистыми руками... То мужское братство, которое я видел, не имеет ничего общего с мужской дружбой, - это не одно и тоже, - не зря парни из спецназа называют друг друга - братишками... Страшно круто было на войне: только там я чувствовал, какая она, настоящая жизнь! Но, сейчас - я бы так не сказал. И я здесь по-другому поводу...

- И чем же братство отличается от дружбы? - обнюхал Песок принесенную, наконец, еду.

- Как тебе объяснить... Дружба - это личные бескорыстные отношения между людьми, основанные на общих увлечениях, взаимном уважении и понимании, предполагающие личную симпатию и душевную привязанность, возникающие в обществе совершенно очевидным путем... А братство - это аскетический мир мужчин; это совершенно другое чувство мужчин друг к другу; это союз по идеологическим убеждениям, интересам и целям, где цели и убеждения выше личных, где безопасность и защита каждого в группе выше собственной, где принципы поведения и образа жизни и смерти предельно просты... Здесь - этого нет, здесь - я такого не чувствую.

- Хочешь сказать, что те люди, что приехали сюда в поисках того, что ты назвал, приехали сюда зря? Что они не найдут своего потерянного братства и уедут назад? Что им нечего здесь защищать?

- Кто-то обязательно найдет, что защищать... Кто-то поймет, что приехал зря и уедет... Но даже 'идейные', - не те, кто скучает исключительно по войне, - едут сюда в поисках того, что никак не находят дома...

- А если 'укры' сунуться дальше, сунуться в Россию? Ты согласишься, что мы здесь не зря?

- Зачем им это? Если опустить факт того, что украинские радикалы жаждут смерти русскоязычного населения, украинская армия всего лишь хочет вычистить свою землю от нас, русских наемников, и сохранить целостность своей страны. Как мы когда-то, в Чечне. И, совершенно ясно: все что здесь происходит и еще произойдет - зря, но, видать, по-иному не разрешается...

- Ты, правда, так думаешь? - спросил Виктор. - Думаешь, что в том, что случилось на Украине есть и наша вина?

- Конечно, люди не причем! Всему виной - решения отдельной от народа политической группы. Думаю, Россия отказалась признать то, что произошло на Украине, как отказалась признать новую власть. Воспользовалась слабостью Украины и украинцев и отхватила Крым, и сделала все, чтобы разжечь войну на востоке. Но в этом есть вина и самих украинцев. Они могли поступить правильно, чтобы этого не произошло: договориться друг с другом, соблюсти достигнутые договоренности, наконец, признать на Украине равноправными всех людей, разговаривающих на любом языке мира, в том числе, русском - но сделали все, чтобы этого не случилось. А люди, которые проживали в Крыму и на востоке Украины, очень отчетливо почувствовали, что они чужие. В этом причина войны в Украине, люди выбрали разные стороны. В России сейчас происходит то же самое между людьми и властью. И заслуга такой власти всегда в одном - она может сплотить людей внутри страны против себя. Посмотри: все войны - что чеченская, что на Донбассе - одинаковые. Все проблемы повторяются. Все полевые командиры незаконных вооруженных формирований - от Басаева-Махаева до... О ком сейчас слышно? Кто сейчас на слуху? ...до Дремова-Мозгового - народные герои! Как и с обратной стороны - служилые, такие как Кульчицкий и Скрыпник...

- Что-нибудь еще хотите? - снова появилась официантка.

- Спасибо, я - нет, - сказал Егор и вопросительно глянул на Пескова: а ты?

- Не-а...

- Тогда посчитайте, пожалуйста, - сказал Бис.

- В один счет?

- Да.

Она кивнула и удалилась.

- Все же, мне кажется, ты не совсем прав, - с понятным Егору интересом оглядел Витка удаляющуюся официантку. - Я, конечно, не всех знаю, чьи фамилии ты назвал, но, что я уж точно услышал: ты сравнил меня, себя в том числе, всех нас - защитников 'русского мира' - с чеченскими 'бойками'. Это неправильно. Нас вынудили взяться за оружие: не нападаем, мы обороняемся. То, что мы сейчас с оружием - вынужденный шаг. Посмотри вокруг: разве тебе не жалко этих людей - стариков, женщин, детей? У тебя самого - сын! Ты готов смотреть, как их будут убивать укронацики? Готов увидеть, как новые фашисты будут жечь их в сараях только потому, что они говорят по-русски? Готов подождать, когда эти гады пойдут дальше, придут в твой дом?

- Кто тебе мозги так засрал? Тебе только двадцать три, а ты говоришь так, будто умереть хочешь сильнее, чем жить! Ты ж не военный?

- Я только теперь понял, какие брутальные чуваки - военные! Оружие, форма красивая... Ордена на груди! Жалко, что не пошел в военную шарагу, поступил бы в филиал Воронежского военного авиационного института, стал бы летчиком... Командиром какой-нибудь штурмовой эскадрильи какого-нибудь авиаполка! Воевал бы с 'бойками' в ЧеэР, как ты; или с исламистами в странах Ливанта, какую-нибудь Сирию с крыла бомбил или Ливан; куда мы еще можем сунуться, после Донбасса, пока там американцев нет? Героем России, может, стал бы при жизни... ну, или хотя бы - родного Воронежа...

- Стал бы... воевал бы... - передразнил Егор обидно. - В нашей стране живых настоящих героев мало, это звание всегда больше мертвым подходило; а с теми жалким живыми единицами еще разобраться надо - не переоценили ли; а то и - отправить вслед за вторыми, чтоб не за зря носили высокое имя.

- Как-то плохо ты, Егор, о них говоришь?

- А чего их жалеть с таким-то 'счастьем'? - отвернулся Егор в окно. - Я одного в голове уложить не могу, какого черта ты здесь, если не пошел в военные?

- Запоздалая романтика!

- Послушай, Вить, услышь меня наконец: война для человека военного это - на уровне подсознания - самоцель, полагаемый смысл бытия, если он, конечно, не выбрал профессию только потому, что будет полжизни на гособеспечении по зеленым шмоткам и денежному довольствию, и служить собрался на продовольственном или вещевом складе - за квартиру от государства... А вообще, видимая романтика и брутальность военной службы во многом оборачивается суровой жизнью полной лишений и тяжелого труда. Вообще, в средние века брутальным называли жестокого человека со звериными повадками и имело слово исключительно негативное значение. А ты говоришь: быть брутальным военным. Для человека невоенного, как ты, брутальный - это скорее неотесанный. Для тебя ведь война никогда не была работой? Кем трудился на гражданке?

- Консультантом в 'Техносиле'...

- Пылесосы продавал?

- Не только... Много чего: стиральные машины, микроволновые печи...

- Вот! Можешь не продолжать... Кто-то учился воевать с окончания школы, а у тебя этого не было. Ты, правда не понимаешь, что можешь здесь потерять все, о чем и помечтать не успел, или ты притворяешься? Когда все закончится - дай бог, повезет и останешься жив - где бы ты ни был будешь смотреть на все вокруг злыми глазами из сырого окопа. Только теперь уже без цели. А куда идти солдату, у которого больше нет задания? Некуда. Для солдата это - профессиональный тупик. Все, что останется у тебя от войны - пустое сердце.

- Послушаешь тебя: перспектива так себе... Может, хорош?

- Не нравится? - расплатился Егор.

- Сойдет! Только сильно все в серых тонах! Если честно, мне нравится, что и как ты говоришь, но спорить с тобой тяжело, будто сражаешься с тобой за слово и веру. У тебя башня не болит от всей этой хуйни в ней?

- Болит...

- Так ты дыши глубже, - улыбнулся Песков, - а то у тебя голова вздулась и лицо пятнами покрылось, того и гляди, лопнет!

- Я иногда не могу справиться со своей вспыльчивостью... Просто хотел показать тебе альтернативное твоему мышлению мнение... Я не стремлюсь поменять твое мировоззрение, но ты и сам видишь, они разные. Мое, конечно, тоже может быть не верным: я достиг дна и сил оттолкнуться у меня нет, вроде, как не зачем! Я нахожусь уже в конце пути, а ты - еще в его начале! Мы, как говорят, люди разного глагольного наклонения... - просто улыбнулся Бис. - ...не должны были встретиться.

- А вот сейчас не понял?!

- Ну, я говорю: я был, я видел... А ты: я пошел бы, стал бы... я бы вдул...

- Ладно, идем, - поднялся Песков, улыбнувшись с несвойственной ему натужностью. - Я все равно не понял!

Уже в машине Песков вдруг спросил:

- Если здесь - мы зря, тогда может в Чечне тоже воевали напрасно?

- В Чечне?

Егор, не задумывающийся прежде над ответами, вдруг глубоко затеялся, чем, безусловно, привел Виктора в восторг:

- Не знаешь ответа?! - удивился тот.

- Непростой для меня вопрос, слишком личный: посмотри на меня! Разве сразу не просится ответ: зря? Но, я смотрю на такие конфликты с точки зрения не политической потребности, а необходимости разрешить спор между людьми: Чечня это драка внутри семьи, а Украина - драка с соседом... возьмем еще Афган? Афган - драка в интересах сомнительного друга из Центральной Азии - можно в нее с разбега ворваться с выпрямленной ногой и головой, орущей 'ура!', а можно подумать: нужно ли это делать? Почему, не знаю, но я не вижу мотивов для Афгана? Посмотри сам на причины и результаты той мясорубки, думая над тем же: зря, или нет? Кто-то скажет: южная граница Родины, из Кабула до Москвы баллистической ракете лететь три минуты... Кто-то - что важно - не из кирзовых сапог заявит: слишком долгое время армия была без войны после Отечественной - чревато потерей боеспособности... Матери и дети до сих пор плачут: пятнадцать тысяч пятьдесят один убитый... А кто-то ехидно подметит: в ДТП за год погибает больше... И все правы! Но, почему кто-то решил, что афганцы должны запустить на Москву ракету? Что армии нужен боевой полигон там, где живет самый непокорный народ? Кто решил спрятать правду об этой войне за великим обманом? Почему решили, что при проведении столь масштабных полигонных учений допустим процент потерь, больше, чем два? Кому нужны были полмиллиона вернувшихся, как 'спящие мины замедленного действия', искалеченных героев, невольно притащивших войну домой, способных убивать уже не на войне и неспособных понять самих себя и тех, кто вышвырнул их на обочину огромной страны, которая так желала помочь чужому народу в течении десяти лет, и не желала помочь им? Конечно, зря! Но, это - мое мнение...

- Да, это понятно, Егор, - отмахнулся Песков, - у меня-то по этому поводу вообще мнения нет! А цифра эта - пятнадцать тысяч пятьдесят один человек - реальная? Похожа на вымышленную, зеркальную: пятнадцать, ноль, пятнадцать - наоборот?

- Это не цифра... А реальные люди - как ты и я - и их судьбы! Увидь за палками-нолями людей искореженных, оказавшихся в земле. В Чечне произошло то же самое, с одной оговоркой - война случилась на пороге собственного дома... И все же, пожалуй, каждый офицер, подчеркиваю - офицер, не солдат - должен пройти войну только для того, чтобы мочь подготовить к войне солдат. Такая, своего рода, полоса препятствий, квест... экзамен на право носить краповый берет: выдержал марш - вынес тяготы, сохранил оружие - сделал важный выстрел, преодолел штурмовую полосу - готов к предстоящей драке, выстоял в неравной рукопашном схватке - значит, победил; значит, готов!

- Что за краповый берет?.. Типа десантного?..

- Вроде того... Только заслужить тяжелее!

- Ты заслужил такой?

- Кто-то скажет: нет; а кто-то - да, тем, что смог преодолеть... Я получил берет за военные заслуги и по причине неспособности заслужить его в честной борьбе, на квалификационном экзамене. В сердце спецназовского братства тоже два лагеря: те, кто проявили свой дух и выдержали кровавый экзамен и те, кто - нет, и получили заветную реликвию спецназа, знак наивысшей доблести, через страданья и боль ранений...

- Чего вдруг название такое? Краповый? Красный, что ли?

- Темно-красный. Символизирует берет, окрапленный кровью, потерянной бойцом во время сдачи или в бою.

- Ясно. - Ответ для Пескова был исчерпывающим. - В батальон?

- Да. Куда ж еще?

- Можно сгонять на аэропорт, поглядеть?

- Наверное, в другой раз, Вить...

- Тогда - по домам?

Бис снова с интересом пялился по сторонам, чувствуя бессилие и опустошение от разговора, в котором, казалось, высказался обо всем и устал, решив, что наступило время помолчать, но Песков не смог высидеть в тишине и минуты.

- Знаешь, Егор, я чувствую, что у нас здесь тоже два лагеря: первый - те, кто уже воевал - типа тебя - 'афганцы', 'чеченцы'; вторые - кто никогда не воевал: вроде - меня; не все построено на братстве, но, все как родные... Почему?

- Те, кто сейчас здесь - сообщество недовольных в окружающем его социуме людей, ничего не знающих о войне как явлении, как событии, не знающих о природе войны ничего... не понимающих и не принимающих тех, кто знает войну как обычную жизнь...

- Уже спрашивал и все же ответь: вернувшись с войны, ты же смог адаптироваться в привычной жизни?

- Не знаю, - задумчиво произнес Егор. - Однажды я решил для себя: найдешь достойную работу - куда ушел утром, вернулся вечером, на другой день снова, два выходных, отпуск - приспособишься к изменяющимся условиям; будешь жить в семье - сможешь окружить всех любовью, заботой, на своих ладонях вырастишь детей, будешь любим и счастлив - адаптировался! Но, иногда заползет тоска за ворот и обязательно вспомнишь прошлое, что-то такое, что утащит тебя туда за мозги, где испытал наихудшие условия, видел смерть боевых друзей, боль и ужас и был необъяснимо счастлив - затоскуешь, запьешь, заплачешь, закуришь и покажется весь этот ужас такими сладкими, что забываешь о счастье, которое в доме, потому что там, на войне - все, и счастье - было простым: вон - враг, вот - брат!.. Вспомнишь, когда был, как Джеки Чан: выкинешь двойку, блок, уширо маваши, рявкнешь... оглянулся, а рядом из того счастья никого, ни брата, ни врага - напротив... Все! Тихо, солдат, успокойся! Войне конец! Задания нет... Вернешься в дом, где семья с каждой зарплаты как проклятая откладывает в носок денег на отпуск, а наступит лето - достанешь, разложишь, посчитаешь - а там семнадцать тысяч... Адаптироваться к жизни после войны можно только храбрясь на словах и напрягаясь убогим телом, но какая будет у твоих слов интонация и как будет при этом биться сердце в груди - вопрос открытый! Почему мы здесь, на войне, так счастливы? Потому что однажды ослепли и счастье другого не увидели! Кто-то никак не устроится в жизни, кто-то не может в работе, а кто и вовсе - в этой вселенной. Кому-то счастливой семьи не удалось построить, а кому-то это счастье не удалось разглядеть за войной. И вот - мы здесь!

Виктор Песков, словно был нем, одарил Биса сочувствием и потускнел лицом, как упавшая с неба звезда, будто понял что-то про счастье, а может, знал и тоскливо уставился вдаль, в закатный горизонт. Вечерело.

- Кстати, как погода в Москве? Как семья: жена, сын? - спросил Песков.

- Не знаю, - признался Бис, - не ей звонил...

- А кому? - удивился Песков.

- Важному человеку...

- С женой понятно... Сыну?

- Нет.

- А чего так? Не знаешь номера?

- Знаю, - признался Бис. - Не знаю, что говорить...

- Знаешь, что бы я хотел услышать от своего 'козла'? - строго посмотрел Виктор, сказав совершенно понятно: про отца. - Что он меня любит! Это же так просто, да? Мне было бы достаточно слова: люблю!

- Почему решил, что не любит? Наверняка, любит! Может, просто слово ему это сказать тяжело?

Песков задумался.

- Мог бы, другими словами, а если не словами: поступками... Ладно, не обо мне разговор... Давай, звони сыну!

- У меня телефона нет!

- На, - протянул Витька свой в очередной раз, - держи!

Номер сына Егор не знал, знал только Катин - она не давала, не хотела, чтобы отец звонил сыну исключительно когда пьян как свинья и жалок - Егор набрал ее десятизначный номер по памяти, с трепетом в горле дождался гудка, будто кто держал его под дульным срезом пистолета, вынуждая совершать трудное действие, и после второго - сбросил.

- Не отвечает... - протянул он трубку назад.

- Оставь себе, - сказал равнодушно Витька. - Вдруг перезвонит? У меня есть второй...

- Вить, где можно взять пистолет?

- Ты чего? Проблемы?

- Вроде того...

- Серьезные?

- Могут быть - да. Хочу быть готов.

- Согласен, - задумался Песков. - Можно, перетереть с Медведчуком... Я сегодня поговорю...

- Если не трудно... Дело срочное и безотлагательное!

- Договорились: сегодня же спрошу, отзвонюсь!

- Куда отзвонюсь? - ошалел Егор. - Ах, да! - махнул он телефоном в руке. - Забыл уже... Конечно, звони!


Вечером вновь явился Аллагов.

- Поговорить можем? - сказал он.

- Я устал, Аллагов! Что тебе нужно? - дважды пожалел Бис, что безоружен и ко всему был уже в постели без искусственных конечностей. - 'Черт, черт!' - выругался он в голове, сведя брови. - Когда уже поймешь: для разговора не ходят по двое, к тому же по ночам!

- Я один пришел, - обиделся чеченец. - Разговор серьезный к тебе...

- Разве есть о чем? - жестко ответил Бис.

- Зачем так говоришь, а?! - важно сказал Муса. - Поговорим без нервов?

Бис поднялся, откинув простыню, принял сидячее положение на кровати, умышленно оголив отсутствующие части тела. Аллагов сильно смутился: зрелище было не для слабонервных, но и привычному, приятным бы не показалось. Егор не мог не заметить и молча позлорадствовал над такой реакции чеченца, выкладывая рядом с собой на кровать из дорожной сумки протезы руки и ноги.

- Ну, говори, - натянул Бис на культю манжету.

- Короче, доун, я узнал тебя! - сказал Муса. - Я поклялся: узнаю кто ты, что ты? Я за тебя все выяснил!

- Кому поклялся? Что выяснил? - спросил Бис, соединяясь с бионической рукой, удерживаемой между ног.

Егор торопился собрать себя в цельную конструкцию как сложный сборный объект, намеренно сбивая Аллагова простыми наводящими вопросами и старательно затягивая время.

- Выяснил, что биография в твоем деле - полная ошибка! Я с первого взгляда знал: ты что-то скрываешь!

- Почему так решил? - активировал Бис протез.

- Говорили, что ты подорвался на фугасе... А в биографии ни слова нет про фугас! В личном деле написано: производственная авария на каком-то заводе...

- 'Тульский самовар', завод называется... - прокряхтел Бис занятый делом.

- Да, без разницы мне его название!

- Согласен... - взялся Егор за ногу, - ...прям какая-то полная нестыковка фактов! - кривлялся он, улыбаясь Аллагову в лицо. - А кто говорит, что - на фугасе? Может ошибся он? - непослушная силиконовая манжета путалась в мелких неточных движениях неподдающихся таким разным рукам.

...Искусственная рука до конца не могла повторить нормальных физиологических действий живой конечности, движений, которые многократно автоматически повторялись в течение жизни и никаких мыслей не вызывали, всего того, что тело делало как бы само собой. Но, впереди любого движения - бежала мысль. Мозг посылал сигнал в те мышцы, которые были задействованы в конкретном движении, а мозг Егора упрямо был занят другим и уж точно не железными нервами искусственной руки. Да и с протезом было все сложнее: вначале сигнал на движение считывался электродом, расположенным рядом с выведенным на мышцу нервом, а затем отправлялся на процессор внутри протеза. Вроде бы все быстро, но скорость совершения действий все равно уступала скорости живых рук.

- Народ говорит! - оценил Аллагов юмор Биса и всю футуристичность наблюдаемой им картины. - Эй, не валяй дурака, доун, я с тобой серьезный разговор веду!

- А ты скажи, Аллагов, что интересует тебя в моем деле? Может я тебе сам расскажу? Чтобы ты не тратил свое время на меня?

- Мне нет нужды в твоем рассказе! Я уже все узнал о тебе из интернета!

Егор рывком поднялся на ноги, руками оттолкнувшись от собственных коленей.

- Подашь брюки? - спросил Бис Аллагова.

Аллагов не мешкая, без лишних слов протянул Егору одежду, сняв со спинки стула. Бис снова опустился на кровать, развернув брюки.

- Так что там в интернете?

- В интернете я обнаружил сведения, что ты проходил службу в особом полку Внутренних Войск, был офицером-сапером, подорвался на фугасе...

Егор заволновался еще больше, стараясь спешить, что безусловно мешало. Чувствовал натужность этого разговора и нервно поглядывал на повешенные вчера тикающие часы на стене и по сторонам.

- В бригаде... - сказал он.

- Что в бригаде? - спросил Аллагов.

- В особой бригаде служил... не в полку...

- Пусть так... Что, даже отпираться не станешь?

- Нет.

- Хорошо! - от души порадовался Аллагов. - В 'Википедии' есть статья о капитане с именем Егор Бис; в статье говориться, что с девяносто девятого года он участвовал в специальных операциях по уничтожению бандгрупп на территории Дагестана и Чечни. А восьмого марта две тысячи первого года ему была поставлена задача провести разведку в зоне ответственности, в Грозном. В ходе разведки его группа на БТРе подорвалась на самодельном взрывном устройстве и понесла потери: два бойца погибли, пятеро получили ранения, в том числе и он. Ему оторвало правую ногу... - Аллагов не переключаясь смотрел на протез, на который Бис натягивал брючину, - ...и правую руку. Поле боя не покинул. Будучи тяжело раненным, осуществлял общее руководство эвакуацией раненных, пока не потерял сознание. Потом, его эвакуировали в госпиталь...

- Четверо военнослужащих погибло тогда... - добавил Бис. - Еще двое, в том числе, один офицер, скончались позже в госпитале...

- Я сказал то, что написано в Википедии, - обелил себя Аллагов.

- В Википедии, как и Библии, полно ошибок и противоречий! - не снижая давления, сказал Бис. - У тебя все? Или еще что есть... в Википедии? - выложил он последнее слово отдельно от остальных, не зная, на кого злиться больше.

- Имей терпение, да?! Перебиваешь, доун, без конца!

- Не перебиваю, - автоматически огрызнулся Егор, выпустив впереди себя ладонь протеза, будто избегал нападения, - всего лишь восполняю пробелы любимого тобой сайта! - улыбнулся он.

- Зачем говоришь так, доун: он нелюбимый, он информационный... - не остался в долгу Аллагов. - Короче, в ноябре того же года Указом нашего командира...

...Егор, грешным делом, успел подумать не о том...

- ...Верховного Главнокомандующего, за мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга тебе присвоили звание Героя России... - словно чашку гороха на голову Егора высыпал Муса. - Реальная информация?

- Допустим... - Бису стало не до острословия.

- Можешь ответить четко: реально или нет?! - настаивал чеченец. - Чего как не мужик!

- Так точно, - опустил голову Бис, будто каялся в ничтожной провинности.

- Ты - реальный герой России?! - уронивши челюсть, чуть не задохнулся Муса, потеряв голос до сиплого шепота. - Как наш - Рамзан?!

- Видимо: да, - пожал плечами Егор.

- ...После этого ты еще воевал в спецназе... без ноги?!

- Продолжил служить в спецназе, - поправил Егор Мусу, - ...уже не служу.

- Ха-ха! Ха! - обрадовался по-мальчишески Аллагов, посмеявшись как булычевский служащий-биоробот Института времени Вертер, многозначительно потерев ладони друг о друга.

Бис строго посмотрел на Аллагова:

- Бинго! Ты, молодец, все узнал! Чего теперь хочешь? - сказал почти равнодушно.

- Посчитаться с тобой хочу!

- За что? - уставился Бис на Аллагова. - ...Если не секрет?

- Нет секрета, - пожал плечами Муса, не собираясь скрывать. - Я домой звонил, в Грозный. Одного уважаемого человека разыскал: Ваха Сутаев зовут. Поговорил с ним... Знаешь такого?

- Нет, вряд ли... - честно ответил Егор, почему-то полагая, что правдивого ответа Мусе не требовалось.

- Не важно... - сказал Муса, не настаивая дальше. - Он тебя знает! - Я напомнил ему один случай, и он вспомнил: русского звали - Егор. Фамилии не вспомнил, только звание - 'старший лейтенант' и позывной, которым ты пользовался: 'Водопад'...

Егору 'обожгло кипятком' левую пятку, захотелось ее растереть.

- Что за случай? - внимательно разглядел Бис лицо Аллагова, но узнать в сидящем перед ним человеке с курчавой спутанной бородой и серьезными хмурыми глазами горца, горящие озорством в моменты радости, никого из прошлого не смог.

- Во время войны в Чечне я жил в Грозном, на улице Хмельницкого... Мне тогда было семнадцать... После того случая со мной моя мать до самой смерти ходила с опущенной головой. У нас, доун, принято записывать провинности отдельного человека на всю его семью. Так что мой грех носила мать. Отца не было, убили еще в первую... Убили неизвестные... Я был мал, шла война, никто не разбирался, вот я и решил, что убили русские... тогда удобно было так думать - всегда винили русских во всем: в войне, которую вели; в геноциде, который устроили; в том, что сравняли с землей родной город; в том, что в каждой семье горький траур...

- Я помню одного Ваху... - вдруг заговорил Бис. - Он был жив, и дети у него были совсем маленькие. Ты не мог быть его сыном! Жена у него была молодая, красивая - может, поздно женился; может, была вторая... Не знаю... В прошлом он был подполковником Российской Армии, артиллеристом; когда мы познакомились был уже на пенсии... Последнее место службы - Ростов... В двухтысячном, в Грозном, занимался розничной торговлей... Он?

- Нет. Другой...

- Тогда не знаю. Тогда, говори дальше?

- Короче, в моем сердце тогда был страшный гнев! Я был страшно зол, желал смерти всем русским, я хотел убивать русских, резать им головы... Я был глуп! Однажды мне предложили заработать денег, дали ведро со взрывчаткой, сказали установить на дороге и взорвать колонну военных... За это мне обещали пятьсот долларов. По двести пятьдесят - пополам - с моим другом Ахметом... Ночью, нас поймали спецназовцы и забрали в плен. Я не злился, мне уже представлялось, я умру как шахид! Ахмед всю ночь плакал. Ночь нас продержали в клетках, рядом с собаками, а на утро одели мешки на голову и сдали родителям... Я был жестоко выпорот, а мать с тех пор не поднимала головы, никому не смотрела в глаза. Мой стыд стал ее стыдом. Это было унизительнее всего! Сатаев много тогда беседовал с нами обоими, много говорил, сказал, что мы должны молиться Аллаху за русского офицера, который вернул нас живыми, чтобы и он вернулся живым с войны! Но я все равно был зол: хотел, чтоб он сдох, как собака! Скоро узнали, что спасший нас офицер погиб, подорвался на фугасе, в районе завода 'Красный молот'... Я позже был на месте подрыва. Я был глубоко потрясен увиденным, но до сих пор не могу объяснить, чем...

Егор молчал, опустив глаза, словно переживал те далекие и, в то же время, казавшиеся такими близкими и свежими события снова.

- Ты помнишь это? Вспомнил меня? Ахмеда? Я часто вспоминаю ту ночь в клетке, помню, как Ахмед скулил как собака! Та ночь перевернула мою жизнь! Думаю, и Ахмеда - тоже. Всевышний изменил мое отношение к чести и к некоторым русским! 'Водопад', это же ты? Ты вспомнил?

- Вспомнил-вспомнил, - тихо добавил Егор без злости, в том смысле, что: продолжай, не тяни.

- Бис... Егор, я в долгу перед тобой и цена ему моя собственная жизнь! Это милость Всевышнего, доун, что ты жив и Хвала Аллаху, что он собрал нас на войну вместе, против одного врага, в один чеченский взвод, да! - радовался Аллагов. - Ты для меня теперь брат! Клянусь: я буду предан своему слову, как никто другой! Тебе не нужно никого бояться здесь, здесь тебя никто не обидит, будь я проклят, если это будет не так! Человек, замышляющий зло, поставивший перед собой цель навредить тебе - теперь мой враг и будет нейтрализован до того, как ему удастся что-то сделать! Таким лучше быть на моей стороне или держаться на другом конце света!

- Ты что, это серьезно?! - поднял Бис уставшие глаза на Аллагова, криво улыбаясь одной стороной рта.

- Я тебе клянусь: не считай, что это пустая болтология! Будь я проклят, если не отвечу, как есть! Да, во время войны я с оружием в руках защищал свой народ, маленький был тогда, глупый, отец погиб - не было рядом человека, который бы сказал мне - что делать, как правильно!.. Я ошибся, - ты же не убил меня, - спас мне жизнь, - так для чего она мне, если не для того, чтобы посчитаться за это?! Я воин, солдат своего народа, пехотинец Кадырова: если Рамзан Ахматович даст задание, любое, самое сложное, это станет для меня высшей наградой, большим счастьем! Я мечтаю об этом! А пока для меня задания нет - я тебе жизнью обязан!

Егор молча наблюдал, до конца не понимая, что происходит на самом деле, не мог поверить своим глазам, не то, что словам чеченца: в своей жизни Егор успел повидать многое, но допустить, что в одночасье могли пошатнуться все его старые взгляды, не мог. Не обращая на чеченца внимания, Бис стянул с себя камуфляж, скрипя зубами, отделился от протеза ноги, спихнув тот под кровать, 'выдернул' протез из плеча, долго возился, забираясь под простыню и, ни сказав ни слова, прикрыл зудящие от слез глаза.

- Хорошо, брат, я понял, - сказал Муса. - Еще договорим, да? Доброй ночи тебе... - И ушел.

Спустя минуту зазвонил телефон. Егор не спал, отчетливо слыша мелодию вызова - никак не соображая, что у него; спохватившись, буквально откопал телефон в одежде и уставился в экран, на котором светился десятизначный код. Все цифры кода в ряду были ему известными, как дата рождения, будто другого порядка цифр в жизни Егора не существовало - звонила Катя. Егор завозился, тяжело сражаясь в себе, потому как знал - узнав его, разговаривать Катя не станет - отвечать на звонок не имело смысла. Никому этот разговор не был нужен; Егору не был нужен: для себя он давно все решил. И все же, так захотелось ему услышать напоследок ее голос, что молотками застучало в висках. Егор осторожно потянул значок - 'зеленая трубка'...

- Алло! Кто это? - сказала она слабым, совсем измученным, тихим голосом. - Алло... - Егор не ответил. - У меня пропущенный вызов от вас... Слышите меня, алло? - Катя вопросительно помолчала в трубку и отключилась.

Казалось, будто уже тысячу лет он не слышал ее голоса. Слушал ее, затаив дыхание, чтобы не сорваться скрипкой, не заскулить трубой, даже подумать ни о чем толком не смог в эти короткие секунды. Слезы от этой боли, как от колючего ветра, подступили совсем близко - Егор словно от него свернулся, вжался в грудь. В голове тоскливо скрипнуло и натянулось - словно туда накачали газ, как в воздушный шарик из латекса и скрутили узлом горло, чтоб не спускал - он тяжело и нервно задышал, не в силах сдержать свое заполошное сердце и беззвучно заплакал.

Причин для слез, кроме странного удушья, - кто бы спросил, заметив, - не было, давно все, что надо оплакать, оплакано. Так уж случилось: они расстались. Таким он вернулся: странным, чужим, изуродованным, неродным. Стремной - назвала Катя любовь Егора к себе - через злость, боль и страдания, - такой любви она не хотела и принять не могла. Все переживала за него, все спрашивала себя: так тяжело физически бороться с трагедией и не выбраться из собственной головы... Почему?

...Но Егор плакал не поэтому, терзало другое: как-то так вышло, что он перестал что-либо чувствовать без нее, будто все рецепторы его чувств остались у нее и с ее уходом стало только хуже, будто они - группы нервных окончаний, дендриты чувствительных нейронов, специализированные образования межклеточного вещества и специальные клетки разных тканей, обеспечивающие превращение стимулов внешней и внутренней среды в нервный импульс - остались все в ней. Все, кроме слез; из чувств - только ад внутри, который был еще ужаснее с наступлением темноты.


Владельцем элитной иномарки, которую присвоил Кобергкаев, оказался директор завода 'Донецкнефтешлам' Сергей Вошанов. Следующие двое суток связанного с прострелянным плечом Вошанова возили в багажнике его же внедорожника, требуя перерегистрировать предприятие в ДНР. Однако, этого не происходило.

Первый из злополучных дней Бис провел в городе с Песковым, второй - снова оказался в машине с Бергом. Все это время Вошанов катался в багажнике, квасился скрученный, готовился к худшему, что было понятно из угроз Берга, к перерезанию горла.

Вот уже третьи сутки Вошанова держали в подвале на 'ВАЗовской' развилке, но, истязали щадяще, как благородного - били не до бело-красных искр в глазах и потери сознания, когда тело становится деревянным и уже не чувствует, а как бы слышит удары по нему изнутри, как из башни танка, - били по рукам и ногам и совсем бережно по щекам, точно ладошками, чтоб не портить физиономии. Все это выглядело довольно странно и нелепо - Вошанова били, между делом - кололи антибиотики - лечили: Егор не был свидетелем избиения и степень жестокости определял по ссадинам на лице директора завода и тому, как тот двигался, когда волокли из подвала в багажник и назад. Бис не хотел этого видеть, не мог: бьющих - презирал; связанных, не могущих ответить, стонущих, сломленных и измятых бесправных жертв - жалел. Сделать ничего не мог и находиться во всей этой истории не хотел: на глазах защитники Донбасса превращались в жестоких палачей - чеченских боевиков - Егору представлялся их плен, вспоминались известные случаи. Но и тех, чеченских, казалось, начинал уважать: да - воевал, да - стрелял, и в то же время уважал. Там была война, а здесь - еще нет. В той войне лично он не воевал с гражданским. А здесь - воюют. Чем тогда могли нравиться те? Нравилась решимость чеченцев умереть за веру - тогда у Егора еще не было понимания, что все ради денег - у Егора такой веры никогда не было и за деньги на такое бы не согласился, но зато была идея, спецназовская; а еще - нравилось как те молились, мог засмотреться, заслушаться, как бывало в начале войны, в Дагестане, словно о великой боли нараспев, как признание в неумолимом грехе. Тимур Муцураев тоже так пел: Егор слышал его песни, временами морщился, понимая, что воспевается враг, но соглашался, что тот пел красиво, в искренность слов верил; потом сам - своей молитвой молился, как умел.

...Минералкой Вошанова не пытали, позволяли утолять ей жажду, в то время как другие пленники лизали собственный грязный пот и засохшую кровь, почему-то уверенные, что она усиливает слюновыделение - опять же - как вариант получение все той же влаги. Раз в сутки кормили едой из ресторана - Егор искренне не понимал этого, решив для себя, что таким способом хотели 'задобрить' - после чего снова били так, что Вошанов опорожнялся в штаны, но бумаг не подписывал, все ждал чего-то, на что-то надеялся.

- Как ты? - услышал Егор ополченца на дверях склада и пьяного Бормана, выползшего из подвала на свет, покурить.

- Пытать и убивать людей - это не красивая и не крутая работа! - ответил тот через зажатую в зубах сигарету. - Это страшная необходимость... И - чтоб ты не пачкался - для этой необходимости бог выбрал меня!

Егору почудилось, что у палача Бормана боги еще те, языческие, как у разноплеменных, где для одних было в порядке вещей сажать на кол, у других - резать головы; и незаметно сказал в нос:

- ...Что не божественный избранник, то латентный маньяк! Надо же, еще считает для себя почетным делом унижение сородичей! Как земля таких носит?!


В Москве утром тринадцатого июня было ясно и люди на солнце светились счастьем не только от яркого света. Из тоннеля метро, в котором гуляли сырые сквозняки, угрюмых ото сна людей торопливо выдувало за дверь на улицу в растрепанных прическах и вздернутых платьях, награждая на выходе отдельных мужчин и этих женщин застенчивыми улыбками и мимолетным смущением. Катя тоже вышла счастливая и казалась хорошенькой - надо было видеть - улыбка тоже была на месте... Снаружи ветра почти не было - тот гулял где-то в безоблачном и голубом небе - и аромат свежей выпечки замешанный на отработанных газах машин и утренней свежести стоял волшебным образом, как чудесный кулуар, на целый квартал до самой работы. В состоянии этой радости и необъяснимого летнего восторга Катя песчинкой огромных неофутуристических песочных часов, пропала за дверьми комплекса на Пресненской набережной реки Москвы, упирающегося своим сводом в высокое небо.

Работать здесь, почти на седьмом небе, ей нравилось - красивый вид, жалко, что высоко - Катя боялась и редко подходила к окну, ни сил, ни воли не находилось смотреть, - земли из окна ни разу не видела. Разве что заметит в окне в неснижаемом небе белокрылый самолет с инверсионным пушистым следом, засмотрится и подумает, что ни разу московские птицы так высоко над землей, до ее окон, не долетали.

- Ма, ты как сегодня на работе? - голосом совсем взрослого сына заговорила телефонная труба; звонил Матвей.

- Не знаю... Что случилось? - сразу заволновалась Катя.

- Да не... ничего, я так... - успокоил он, - с ребятами погуляю?

- Хорошо, - сказала она.

С самого пробуждения на сердце у Кати было это 'хорошо'. Хорошо спала - почти безмятежно, как в далеком детстве - дивно выспалась. Проснулась с такой необыкновенной легкостью, какая бывает в пятнадцать, когда юна, еще беззаботна, и без памяти влюблена...

О вчерашнем пропущенном звонке, на который перезвонила и не получила ответа - уже позабыла и думать - не думала: мало ли ошибаются номером? Не ответили - и к лучшему: меньше тревог - опять же - сон крепче. Однако ближе к вечеру, когда она уже всеми мыслями думала о сыне и, как обычно, беспричинно беспокоилась, вдруг вспомнила о звонке: быть может в трубку нарочно молчали - пьяный муж часто так делал - вспомнила она о нем, о Егоре.

Вспоминать о бывшем, пусть и случайно, Кате давно разонравилось. Даже глядя на сына, поразительной с ним схожести, перестала в нем его замечать. Уже не всплывало с первых минут воспоминаний о нем - реминисценции о первых поцелуях в губы после долгой томительной разлуки, когда сердце заходится как бьющаяся крыльями в клетке птица, влетевшая в жаркие объятия. А после них, ночи, поцелуи в лицо, глаза, шею, ключицы, грудь, живот... - уже не вспомнить - как дышала ему в лицо жаром, и стонала и плакала от счастья, и просила, шептала вслух такое... заплетаясь языком, задыхалась, как от температуры и невидящими глазами глядела сквозь темноту в его глаза, чтобы выдержать собственный стыд за то, что тонула в простынях и в сумасшедшем своем раю совсем-совсем голая, в капельках его пота, и замирала под ним распластанная, закрываясь как нежный-нежный цветок...

О чем вспоминалось теперь: что он, Егор, где-то был; что одной руки у него больше не было; и ноги - одной - тоже... и души - той, любящей - не осталось... Весь он растратился на что-то совсем для нее неосязаемое. Так или иначе сердце болело о нем, - безногом, безруком, чужом, и все же родном, - но уже не от той любви.

'Быть может, Егор звонил, - мимолетно, почти осторожно подумала, - потому молчал, что знал: говорить с ним не стану... Наверняка, пьяный был, как обычно! - почему-то все равно разозлилась Катя. - Давно от него ничего не слышно... Надо отправить Матвея, пусть все же проверит отца...'


В полдень, когда солнце стояло в зените, на донецком 'Соколе' прогремел взрыв, о котором 'Голиафу' Дзилихову сообщили по телефону. Обстоятельств произошедшего никто не знал, предполагалось, что в результате артобстрела нередко огрызающихся с территории аэропорта 'Киборгов', но так ли это точно известно не было.

В считанные минуты группа Дзилихова собралась у машины, перегрузила директора завода Вошанова из подвала в багажник и торопливо выехала на рынок, расположенный на западе Донецка. По дороге Кобергкаев и Дзилихов заговорили о вражде с ингушами, которая поначалу показалась Егору как будто старинной, еще с царских времен, о чем он ничего не знал и с интересом заслушался. Хадаев же, прикрыв глаза, в разговоре не участвовал, словно осетином не был и отношения к теме разговора не имел никакого; но - Бис заметил - Тутыр не спал.

- ...все стало еще хуже после осады школы, короче, когда стало известно, что девять захватчиков - ингуши! - услышал Бис от Дзилихова. - В девяносто втором я с родителями жил в Чермене! Война с ингушами практически на моих глазах случилась, когда те заявили о своих лживых правах на Пригородный. Мне одиннадцать было, я в третью школу ходил на Калинина...

- В девяносто втором мне только девять было, - признался Берг, будто оправдываясь, - мы недалеко от Карца жили, где живет тоже много ингушей, но, я тогда мал был - мало, что помню из того времени... Знаю: после Беслана триста осетин отправились громить Карца - я тоже там был - но нас не пропустила милиция...

- ...После осады школы, в Пригородный - который ингуши заполонили - пришли тысячи осетин, чтобы изгнать их с осетинской земли! Такое движение было!

- ...Я слышал, - вдруг произнес Хадаев, не открывая глаз, - что Базоркино, до того, как стало осетинским, сто лет было ингушским...

- Я тоже это слышал, - сказал Голиаф, - только теперь это Чермен - уже семьдесят лет как осетинская земля: глава администрации - осетин, в отделе полиции - осетины, в больнице - нет врачей-ингушей! Ты чего их защищаешь?

Хадаев не признался, что был полукровкой - наполовину ингуш, из смешанной семьи, которая еще до осетино-ингушского конфликта девяносто второго года поселилась во Владикавказе. Свои суждения по этому поводу Инал не выставлял на показ, хотя в породнившихся семьях по такому случаю говорили не скрываясь, пусть мнения были, мягко говоря, противоположными. Как человек кавказского мира - так воспитали - Инал не позволял жить в себе двум людям разной крови, боролся, чтобы при удобном случае не быть либо осетином, либо ингушом, но весь мир так устроен - искаженным. К тому же, историю родной земли Хадаев знал хорошо: когда-то осетинам позволили занять дома депортированных ингушей, которые за два десятилетия отстроили их заново, вырастили в них поколение, которым внушили считать эту землю своей, но не думать о том, что ингуши - имеющие как все коренные народы Кавказа таинственную связь с землей своего рода - однажды вернуться в свои дома не могли.

...Этот момент в истории наступит: за возвращение ингушей не поощрят, к репрессированным отнесутся с недоверием, будут препятствовать в трудоустройстве и регистрации, несмотря на законную реабилитацию народов, предусматривающую и реабилитацию территорий. Но, дорога домой для многих окажется непреодолимой.

- Я слышал историю, - начал Хадаев, - она об ингуше, который родился и жил в Базоркино, учился, ушел на фронт, был участником операции 'Урух', 'геройски погиб в боях за Родину' - так написали в похоронке. Затем дивизию перебросили - жаркие бои за Кубань, жестокие бои за Новороссийск и - вторая похоронка... Но - он выжил! Пулю в голове трогать не стали, побоялись - слаб был - представили к награде, комиссовали, вернули в Базоркино. В феврале сорок четвертого, в госпитале Орджоникидзе хирург-осетин пулю удалил, подшили-подлечили, наложили повязку, отправили домой. Двадцать второго февраля позвали в школу - думал, по случаю праздника - погрузили в вагоны и отправили с забинтованной головой в Среднюю Азию, в ссылку, как врага народа... Из ссылки он вернулся уже в Чермен. В его доме, построенном еще дедом, жила осетинка с детьми - построил новый, а в девяносто втором - новый дом разрушили. В свои девяносто он с женой жил в вагончике в городке для беженцев недалеко от поселка Майский, мечтал вернуться в дом, а вернулся на кладбище... Все эти годы, пока Арсамаков жил в вагоне, он получал поздравительные телеграммы к Дню Победы от Президента России на адрес развалин дома по улице Восточная, сорок пять, в Чермене...

В машине повисла тишина.

- В две тысячи сорок четвертом... - повернулся Берг к Иналу, - ...Чермену будет сто лет - история обнулится и, кто останется... - тех он и будет!

Оставшееся время до Сокола Егор думал про Ингушетию, рассматривая ее сквозь призму двух чеченских войн, как единственную республику Северного Кавказа, которая не закрылась для многотысячного потока беженцев из Чечни. Ее и раньше тяжело было разделить с Чечней, как когда-то при СССР, и теперь - во время локальной войны - оказалось невозможным. Однажды они уже вместе перенесли страшный голод пересылки и холод столыпинских вагонов и дорог в далекую депортацию, с младенцами и немощными старикам на руках, сквозь заградительные кордоны с вооруженными отрядами, как через блокпосты федералов на дорогах Чечни. И пока Ингушетия отбивалась от осетин с одной стороны, пытаясь отстоять свою территорию, свой Базоркино, с другой - протягивала руку помощи чеченский беглецам. И все это пришлось на 'лихие' девяностые и непонятные 'нулевые' с воцарением фээсбэшных генералов-губернаторов и таких же республиканских президентов... Кто и когда разделил два этих народа - Бису известно не было - он только теперь понимал, что чисто по-людски этого не произошло даже в условиях административных границ. Однако Егор узнал об этом только теперь и думал об этом потому, что только сейчас пришло время; а тогда - на территории грозненского консервного завода по уши в дерьме, по колено в вязкой глине думал о другом, о том, как будет уничтожать боевиков-ваххабитов и вопрос о беженцах и гражданских, которые по каким-то причинам оставались в осажденном пылающем городе под огнем артиллерии и боевой авиации, пушек, танков и бесконечно палящей, по всему что движется, пехотой и спецназом, не стоял. Эти несчастные люди, его, - старшего лейтенанта Егора Биса, командира инженерно-саперной роты на войне, - не интересовали и он точно также думал как все те, кто был рядом, плечом к плечу: 'всех убить, все отнять, мы рождены для войны'; и еще это - пресловутое президентское наставление - 'мочить' в сортирах; создал, как сейчас говорили, челлендж.


...На 'Соколе' рядом с обугленным остовом раскуроченного автомобиля с изуродованной передней дверью и оторванной от правой стойки смятой крыши толпились люди в камуфляжах; чуть поодаль - зеваки - торговцы с рынка и случайные прохожие.

Длинные грязные ручьи тянулись от огарка к дороге под ленточным ограждением прямо под колеса Кобергкаева. Распахнув дверь, Голиаф приказал всем оставаться на своих местах и решительно направился на встречу, уверенный, что ему в деталях прояснят ситуацию. Бис послушно оставил ручку двери в покое и тоскливо уставился в окно как запертый дома двоечник, уже разглядев в толпе - комбата и двух ротных - узнав обоих - Зазиева и Медведчука.

Как-то нужно было добраться до Игоря: Песков с вечера не звонил и не было ясно, удалось ли ему поговорить о пистолете для него, или нет?

Бис глянул на небо, высматривая неизвестно что, заметив лишь белые пушистые облака с легким оттенком голубого и задумчиво отворил дверь...

- ...Ты - глухой? - сказал Кобергкаев, злясь. - Не слышал, что командир приказал?!

Бис ничего не ответил, глубоко затянувшись воздухом.

- Странно... - как бы невзначай начал он, - ...совсем не пахнет деревьями или цветами... - сказал, принюхиваясь. - Дождем пахнет... И - тротилом...

Никаким дождем в ясном голубом небе - ясное дело - не пахло, Егор врал, воняло копотью жженой резины и жареным мясом, Егор сильно надеялся, что нечеловеческим.

- Каким тротилом? - сильнее раздражаясь, сказал Берг. - Закройся уже!

Егор макнул пальцы в стоящую у бордюра воду.

- Да вот же, на, понюхай! - предложил он Бергу.

Из багажника донесся приглушенный стон и несколько таких же ударов по обшивке - так Вошанов сменил положение затекшего тела.

- Эй, ты, в багажнике, утихни... - продолжил угрожать Берг, - ...пока я до тебя не добрался! - он высунул голову в открытое окно, вынюхивая в воздухе тротил, будто мог определить.

Никакого запаха тротила в воздухе даже не было - тринитротолуол вообще не имел стойкого острого запаха ни до, ни после детонации - Бергу было невдомек, что Бис игрался, давая понять, что смыслит во взрывчатке.

- Я говорю: машину взорвали, - в самом начале оценив повреждения автомобиля по внешнему виду и признакам действия направленного взрыва, сказал он.

- Замолкни уже!

- Еще раз говорю: тачку взорвали... Ты ж не тупой, Берг? - сказал Егор давно уверенный в обратном: про Берга. - Взгляни на машину - ее минировали: под пассажиром или в правой арке!

- Помолчи уже! Много ты понимаешь! - в конец разозлился Берг.

- Ты, точно уверен? - вмешался Хадаев; Бис заметил, что Кобергкаев утомил и его своим напряжением.

- Я же сапер... Кое-что знаю о взрывчатых веществах и взрывах... Посмотри сам: в машине нет ни одного стекла, правая передняя стойка оторвана, крыша вздулась... Пожарные, безусловно, прибегают к извлечению стекол, дверей и демонтажу крыши автомобиля с целью удобного доступа и эвакуации пострадавших, но - не всех же стекол, а только тех, что мешают - значит, стекла вышибло взрывом! Существуют: полное снятие крыши, откидывание крыши вперед... назад, частичное ее удаление, боковое откидывание... но - отрезание одной стойки не предусмотрено ни одним из перечисленных методов - это не поможет добраться и извлечь раненного... Допустим: это сделали для доступа через дверь, но - пожарные демонтируют дверь, удаляя дверные петли, к которым добираются через крыло, которое сжимают в верхней точке арки - которого тоже нет: крыла нет, а дверь на петлях! Левую дверь, похоже, не ломали - значит, не заклинило... - улыбнулся Бис, радуясь, что успел сказать так много. - Ну, теперь - 'о бомбе': взрывное устройство наверняка самодельное, крепилось под машиной, под пассажиром; может быть - в арке; передняя дверь распахнулась от взрыва, порог вырван - это действие инерции взрыва; пассажир - с высокой долей вероятности - мертв; водитель - либо сгорел, контуженный, либо погиб от взрыва и сгорел... Это убийство, спроси кого хочешь! И еще: найдутся элементы электроники - схемы, платы, диодные мосты - взорвали радиоуправляемым; а найдут элементы сотового телефона - значит, по каналу Базовой станции сотового оператора - проще говоря, по звонку.

- Идем! - вдохновился Тутыр, соглашаясь, распахнув дверь. - Звучит убедительно!

- Стоять! - заорал Берг. - В отсутствие Алана, я - за главного!

- Чего орешь? Будто тебя лишают жизни... - без улыбки посмеялся Тутыр. - Остаешься за главного... - сказал он в повелительном тоне, - ...и, главное: не проеби пистолет... И тачку! - захлопнул он Берга с Вошановым.

С улицы Бис обернулся: хотелось увидеть выражение кобергкаевской физиономии в этот мучительно-сладостный момент - Берг был всерьез озабочен, но завидев Биса, обликом исправился, озадачившись строгой аскетической важностью, которая вышла наружу выражением еще более глупого лица. Егор, как озорной пацан в то время, когда еще был беззаботным и легкомысленным с живым характером и гибкими конечностями, прыснул со смеху, спрятав улыбку в ладони протеза.

- Давай-давай! - торопливо подогнал впечатленный теорией Биса о подрыве машины Хадаев, не вполне понимая, позабыв, почему Бис не поспевает в темпе его шагов. - Комбату все выложишь, что до этого говорил! - обернулся он на ходу. - Помнишь еще?

- Конечно, помню, - торопился Бис, тратя существенные усилия больше не на бег за ним, а чтобы заметить нечто важное под ногами в лужах и размытом ссоре от пепелища.

- Командир, послушай этого человека? Он - сапер! - набросился Хадаев на Ходаренка.

- Ходаренок вопросительно уставился на Биса, подведя одну бровь к другой, сделав один глаз почти невидимым, как если бы закусил по неосторожности непослушный язык во рту, вспоминая - видел или не видел раньше, кто перед ним - и вдруг вспомнил.

- Ну, что, Бис, появилась причина доказать профпригодность? Хотел саперить, давай!

'Нет такого слова!' - быстрым полетом мысли подумал Егор, огрызаясь.

Ему нужен был Медведчук, но, тот, казалось, уже направлялся к машине, чтобы уехать: не бросишься же вслед, цепляясь на пороге в ботинок ротного... перед комбатом?

- ...Бис, задача ясна, или - нет? - сквозь дурацкие мысли Егора повторил Хадаев своим выразительным, всем хохлушкам Донбасса на зависть, лицом.

'Минуту! - хотелось сказать Егору. - Дайте поговорить с Медведчуком!' - но обращение в эту самую минуту десятка оценивающих глаз останавливало. Один только острый настороженный взгляд исподлобья Зазиева чего стоил, не говоря уже о бешенных глазах Голиафа, который, казалось, готов был скрутить Егора, как мокрую тряпку, в канат.

- Минуту дайте, - сказал Бис, направляясь к останкам машины и провожая Медведчука затравленным взглядом, распрощавшись до новой встречи.

Передние сидения машины - первое на что обратил Бис внимание - выгорели до пружин. На оголенном металле пассажирского виднелись остатки продуктов горения поролона и кожаной обшивки сидения, которые Егор принял за выделения липких продуктов в виде воска из прогретых мягких тканей трупа, возникающих по мере испарения жира из организма... Егор невидимым шлепком по лбу остановил разыгравшуюся в его голове фантазию, в конце концов, он мало что знал о карбогенизации трупов и приглашен был сюда не за этим.

- Ну, чего здесь? - заговорил из-за спины Зазиев.

- Трудно сказать, - стандартно для ситуации, сказал Бис, - нужно больше времени...

- Хорошо, - согласился Заур, наконец отлепивший от Биса цепкий взгляд.

- Кто в машине погиб, знаешь? - покачал Бис на петлях деформированную пассажирскую дверь.

- Иса погиб... - сказал Заур. - Абулайсов.

Егор вздрогнул, казалось, всем нутром.

- Как Абулайсов? Что случилось?

Зазиев отпрянул и сделался до неузнаваемости строг и серьезен:

- Ты нам скажи?! Ты же - сапер?!

- Машину подорвали - это точно; найти бы прямые этому доказательства: убойные элементы фугаса, части взрывного устройства, остатки взрывчатых веществ...

- Как ты их найдешь после взрыва?

- Где-то они должны остаться, в чем-то застрять... А где трупы?

- В морг увезли, - сказал Заур.

- Нужно поискать в трупах!

- Тьфу, как можно?! - возмутился Зазиев.

- Заур, я же не тебе предлагаю этим заняться... - сказал Егор посмотрев на Заура поверх вздыбленной крыши. - Есть - патологоанатомы - специальные люди для этого!

В это время, Егор сам изо всех сил старался не выдать в себе чувство, от которого у него заходилось неистово сердце и беспокойно бегали по сторонам глаза, как у больного с нистагмом. Едва заметные для непосвященного невнимательного человека непроизвольные горизонтальные колебания глаз высокой частоты мог вызвать прием противоэпилептических препаратов, которые Егор принимал постоянно, приобретя заболевание как сопутствующее после подрыва на фугасе, хотя истинными причинами такой патологии являлись изменения сетчатки - частичная атрофия зрительного нерва. Впрочем, кому это было объяснять, кому интересно, когда он неукротимо, до беспамятства, боялся мест подрывов, взрывов и самых разных взрывных устройств, и мин, кроме тех, что мог собрать собственными руками и которые еще не были подведены к элементам питания. Как и когда с ним такое произошло - появилось это неуютное чувство - ему ненужно было понимать, но, почему оно настолько неуловимо и неуправляемо им, не понимал.

- Откуда они ехали... и куда? - спросил Егор, заметив за спиной Зазиева гражданских, почему-то не спешивших расходиться. Людей было не много, все они о чем-то судачили между собой, кроме, пожалуй, одного, заметил Егор. Таких, как он, всегда легко заметить, даже в густой толпе, если имеешь определенные знания и навыки оперативной работы или спортивного ориентирования... За таких тренированный глаз цеплялся сам, как за видимую цель - маяк, рубеж, точку - используемую как ориентир: трубы заводов и фабрик, водонапорные башни, ретрансляторы, пики горных вершин, ямы... Одиноко стоящее дерево...

'...это ведь важнейшая задача для офицера спецназа - умение быстро и безошибочно ориентироваться на местности в любых погодных условиях... - думал Егор, вспоминая занятия по военной топографии - ...в толпе он, этот человек был чужой, как дерево, - решил Егор. - Но, он оказался не деревом... - и просто пошел по своему усмотрению прочь, не оглядываясь, не снимая капюшона толстовки с головы: жилистый, худощавый, выше среднего роста, с выверенным агрессивным шагом...

- ...судя по всему: выезжал обратно, - подытожил Зазиев, которого Бис вроде как слушал и не слышал из-за собственных мыслей.

- Обратно - говоришь... - самому себе сказал Бис. - А что они тут делали? - обломил он обгоревший дотла дворник и полез в останки резинового пассажирского коврика.

- Дела делали! - как всегда исчерпывающе ответил Зазиев, со значением посмотрев на Биса.

- Зови комбата... и остальных, - вздохнул Бис, - рассказывать буду... Смотрите... - продолжил он, когда все собрались.

...Рядом с комбатом оказался неизвестный совершенно уголовного вида человек с золотыми зубами в улыбающемся только одним углом рту и неприятными выразительными глазами на безбровом лице, спокойно могущим отыграть в любой театральной постановке вампира без какого-либо постороннего грима, похожий на того - 'одинокое дерево в капюшоне', отметил Егор:

'...Откуда только появился, - ошпарился он взглядом, - может, я один его вижу?'

- Мое мнение такое: было радиоуправляемое взрывное устройство, которое привели в действие сигналом определенной частоты... - выше или ниже обычных частот наших радиостанций, чтобы избежать непроизвольного подрыва - ...сигнал пришел на приемник взрывного устройства, которое закрепили здесь... - Егор обломанным прежде дворником указал на арку правого колеса, - ...крепили, вероятно, здесь же, на рынке, непосредственно перед подрывом...

- Могла быть активация взрывчатки по телефону? - спросил комбат.

- Теоретически могла... - тут же ответил Егор. - Высокой точности для подрыва, судя по всему, не требовалось, поэтому - да, - могли подорвать по телефону... Но... - Егор покрутил дворником над головой, обрисовав контур невидимого круга в чистом небе, - ...тут же частые проблемы с сотовой связью - перебои - соединение по звонку с телефона длиться до десяти секунд и есть риск не прозвониться, или на соединение уйдет времени больше, чем нужно... В таком случае, вероятны случайные жертвы среди гражданских, а в нашем случае... - Егор многозначительным кивком головы, что вполне могло означать: '...ну? чего молчим, голубчики?', спросил, - ...погиб, кто из гражданских?

Присутствующие делегаты отрицательно покрутили головами из стороны в сторону.

- ...жертв среди гражданских нет - значит, время подрыва было выверено так, чтобы пострадали только те, кто должен. Уверен: устройство сработало по сигналу с кнопки! В этом случае взрыв происходит моментально - фактически через секунду! Устройство с активацией через телефон в этих условиях просто не позволило бы осуществить подрыв с такой точностью - сразу за воротами рынка.

- Есть тяжелый 'трехсотый' не из машины... тоже из наших... - наконец, признался другой незнакомый Егору командир. - Провожал Ису с рынка, когда подорвали.

- Ну, это ожидаемо: видели, кого взрывали... - сказал вампир из свиты Ходаренка и добавил с хищным прищуром, будто спрашивал стакан свежей крови. - Дашь характеристику устройству?

- Устройство самодельное, состояло из взрывчатого вещества объемом не более четырехсот граммов тротила, детонатора и начинки - поражающих элементов... - Егор ткнул дворником в продолговатое отверстие на пассажирской двери, не являющееся технологическими в результате штамповки детали авто, - ...вероятно, металлических шариков. - Добавил он. - Думаю, если хорошо поискать, они окажутся в трупах.

- Кабалоев Ислам уже занимается телами, он сообщит, как только будут результаты вскрытия, - добавил Зазиев.

- Хорошо... - улыбнулся вампир Зауру. - Представишь!

'...Блядь, кто это такой? - быстро подумал Егор. - Дашь... представишь... хорошо-нехорошо...'

- Как смогли подложить? - беспокоясь всерьез, недоумевал Голиаф, очевидно сделав соответствующий для себя вывод.

- Как теперь узнаешь... - Зазиев был неподдельно огорчен случившимся. - Водитель мог отлучиться с Абулайсовым; отойти в... по своим делам; в этот момент подложить взрывчатку...

- Вот, и доходился по своим делам - теперь все трое в морге отдыхают! - не унимался вампир, будто в предвкушении скорого своего кровожадного пира.

- Вы как себе представляете? Думаете, кто-то круглосуточно сидит в машине неподалеку, рядом с 'Соколом', и смотрит в бинокль? Их точно засекли бы! - возмутился Бис. - Те, кто подорвали - точно знали когда и зачем Абулайсов сюда приедет!

- Иса сюда поперся, потому что директор 'Сокола' позвонил и пожаловался, что появились очередные...

- Хватит, оставь это! - хмурым запретительным тоном сказал Ходаренок. - Откуда могли произвести подрыв машины? - перевел он взгляд на Егора.

- Насколько близко находился подрывник к цели в момент подрыва, зависит от конфигурационного управления устройством, но он не мог находиться за километр. Нужно было видеть цель, - следовательно, подрывник находился в непосредственной близости. Максимум - в нескольких десятках метров.

- Так близко подойти не могли! Иса бы заметил! У Исы чутье волка было...

- ...Какое чутье?! Могли, конечно! - высказал мнение 'Тутыр' Хадаев. - Посмотри вокруг: из-за любого угла могли подстерегать!

- Могли стоять перед въездом на рынок, - сказал Егор. - Отсюда... - указал он дворником, - ...хорошо видно проезд и двор; видно: кто приехал, сколько, куда зашли, когда вышли, кто остался в машине... не привлекая внимания подойти, оперативно закрепить взрывное устройство...

Всем предположениям Егора давалась серьезная скупая оценка, ставящая под сомнение почти все им сказанное, каждое слово: кто-то соглашался, кто-то противился.

- Нет, невозможно... - не согласился Заур Зазиев.

- Почему - нет? Объективно говорю: могли! - противостоял Инал Хадаев. - Клянусь, я смог бы!

- ...Вон, Ислам приехал! Сейчас все четко прояснит!

- Бон хорз, с кем не виделся, - кивнул Кабалоев головой, окинув всех цепким взглядом из-под бровей. - Вот, держи, - сказал он, выложив на ладонь Зазиева поочередно три металлических шарика диаметром около десяти миллиметров, привезенных из морга. - Это - достали из тела Исы...

Зазиев поделился двумя шариками, как сувенирами, покрутив оставшийся в пальцах и, едва заметно кивнув головой, одобрительно поглядел на Егора: молодец, свое дело знаешь.

- Давай, кратко изложи вывод? - снова попросил вампир Биса.

- Кратко: мобильное взрывное устройство, начиненное металлическими шариками, радиоуправляемое, направленного действия, масса взрывчатого вещества не больше четырехсот граммов, - доложил Бис, бросив дворник в салон сгоревшей машины. - Абулайсова взорвали неслучайно, это диверсионная акция: за ним следили, значит, были враги; взорвали, значит, была серьезная вражда. Если хорошенько подумать и вспомнить - найдутся зацепки...

- Хорошо рассказал! - прервал Ходаренок. - Решим, что делать... - сказал он для всех. - Свободен... - отдельно Егору.

Бис бегло окинул присутствующих взглядом, включая вампира, понимая командирское освобождение, как команду и поплелся прочь, продолжая выискивать полезное под ногами на подсохшем асфальте.

Назад, к машине, Егор не спешил, там его поджидал тлевший, как огонь без керосина, Кобергкаев и слушать его ругань ни секунды не хотелось. В эту минуту Егор испытывал маленькое удовольствие, что удалось оказаться полезным в особенности в деле, которое знал хорошо и за результат которого было не стыдно. Шел, наслаждался короткой славой, тихо улыбаясь самому себе.

У самой машины Биса окликнули.

- Эй, ты... - Егор обернулся, читая с лица, что Голиаф и теперь не утратил ярости. - Еще раз ослушаешься... - Егор догадался: Голиаф говорил о своем приказе, - ...клянусь, удавлю! - он обрушил тяжелый кулак на ладонь, как молот, под которым Егора прихлопнуло бы как муравья.

...Бис прямо-таки представил, как Голиаф забивает его в землю по пояс... Завидным показалось это простое и впечатляющее действие: Егор так не мог.

- Последует еще... - многозначительно помолчал Дзилихов, снова ударив кулаком в ладонь, Егор понял: имелся в виду следующий раз за 'еще разом', когда он будет уже по пояс в земле - ...предупреждать не стану?

...Бис кивнул: с землей во рту и с головой под землей не поговоришь... - позабавился он, не находя, что возразить несмотря на то, что очень хотел. Оставлять угрозу без ответа не по-мужски и ответить надо было не как красная девица, но - вышло именно так:

- Не ори, - лениво и бездумно сказал Бис. - На мать свою орать будешь, - размышляя параллельно, как разумный: '...почему назвал - мать? При чем тут она, когда мать Голиафа здесь совсем ни при чем? Может, она, вообще, святая женщина? Да, - уже не сомневался, соглашаясь. - Но, как могла она родить такого дуболома?'

Голиаф отчетливо замахнулся для удара, точно хотел смести Егора с лица земли и уже тогда раздумал: калек бить - ничтожное дело...

Егор невольно прищурился, ощутив сечение воздуха при замахе и лениво уклонился, выставив здоровую руку, словно отмахиваясь от назойливой мухи, которой бы вряд ли защитился.

- Еще одно слово и...

Бису стало стыдно за то, что сорвалось у него с языка: за мать можно было - и он был готов, ничего в себе не преодолев - получить и даже стерпеть... Извиняться уже было не по ситуации, понятно же все: открой свои уши, закрой рот...

- Эй, Алан, что происходит, а? - подоспел позади Тутыр.

- Ничего, - ответил Дзилихов, разделив слово на три части, словно оно было неодолимо тяжелое и дыхания на то, чтобы сказать его за раз не хватило.

- Это я его потащил! - догадался он о ярости Голиафа. - Есть что сказать - мне говори!

- Я уже все сказал! Садитесь живо в машину! - махнул он рукой-дубиной.

- Ты считаешь: ты прав! - сказал Хадаев уже в машине. - Что, он, не помог? А? Помог! - сам себе и Алану ответил Инал на вопрос. - Или ты такой умный и сам определил сходу, что Ису взорвали бомбой? Если бы не он, ты бы сейчас гадал, на ком ответственность за смерть брата?! Что - не так?!

- Да... Так! - повинился Дзилихов, будто уже не злился на Егора за Асиат, свою мать. - Знаю, эти собаки из 'Гойи' за этим стоят!

- А раз знаешь - побереги свой гнев для них...

Голиаф в ответ промолчал:

- Поехали, чего тормозишь! - пихнул он Берга.

- Чего случилось-то? - не понравился Бергу тон Дзилихова.

- Чо надо! - ответил тот в том смысле: что надо, то и случилось.

- Что еще за изгои? - тихонько спросил Бис Хадаева.

- Изгои? - прищурившись, свел в удивление брови Инал. - Отряд 'Гойя'! Косят под спецназ ГРУ... а на деле, самая обычная ОПГ! ...'Изгои' - им подходит тоже, - ласково улыбнулся он, словно последние события не предполагали ношение скорбного лица.


Следующим утром Алан Дзилихов разбудил Биса лично.

- Подъем, Кибо! Едешь с нами! - постучал он по кровати, на которой Бис зыбко спал, как с похмелья, после ночного дежурства.

- Я с ночи... - сонным голосом прохрипел Егор.

- Допустим, и чо? Чо ты бычишь?! Пятнадцать минут тебе: на все про все!

- Почему я? Вчера же решили: 'Пепелац'? - так между собой нередко называли Пепла в негативном устойчивом фоне.

- Вчера решили так, сегодня - иначе! Заур решил, Сулим в курсе дела... Едем на 'Сокол', там менты кого-то повязали вчера - может быть - причастного к взрыву; присмотришься к его личности: может, он подрывник - такой момент, может быть. Затем поедем в семнадцатую городскую, туда вчера доставили нашего, 'тяжелого', с рынка: утром пришел в себя, расскажет, что знает... Встань уже, - я тебе обращение сделал, - чего лежишь?!

- Ясно. Встаю, - сказал Бис без удовольствия и кряхтя перевернулся на бок, на котором раньше любил засыпать, а теперь - даже лежать было сложно.

- Десять минут тебе...

- Пятнадцать же было? - возмутился Егор.

- Послушай меня: помолчи! Пять минут прошло! Давай, лепи свои протезы на выход!

Егор, проспавший за сутки чуть больше часа, поднялся из постели совсем одурелый. Он ополоснул под краном лицо, затянул протезы, вышел во двор и покорно сел в машину, в которой радио не унималось новостями о втором туре президентских выборов в Афганистане и о том, что вчера луганские ополченцы сбили ракетой при заходе на посадку самолет украинских ВВС в аэропорту Луганска. На борту находились сорок девять человек, выполнявших задание по ротации личного состава, доставке боеприпасов и бронетехники для группировки Вооруженных сил Украины, осуществлявшей оборону Луганского аэропорта от бандитских групп самопровозглашенной Республики. В результате катастрофы все они погибли. Число потерь со стороны Украины в этой атаке было крупнейшим за все время конфликта на востоке страны.

- Тихо-тихо! - сказал без злобы Кобергкаев, прибавив громкости.

'...Напомним, - сказал диктор, - что в эту ночь в Луганский аэропорт были направлены три самолета двадцать пятой транспортной авиабригады с десантниками и бронетехникой. Первый самолет успешно совершил посадку, второй был сбит, а третий, увидев уничтожение второго самолета, затребовал отмену посадки и повернул обратно... Руководитель Луганской Народной Республики утверждал, что за пару часов до крушения самолета в районе аэропорта завязался бой между десантниками из Днепропетровской и Львовской областей, в ходе которого последние якобы уничтожили солдат, которые хотели перейти на сторону народного ополчения, а сбитый самолет направлялся в Луганск для эвакуации погибших, останки которых были переданы командиром отряда народного ополчения в Горловке Игорем Безлером представителям воздушно-десантной бригады.

...На 'Соколе', с мыслями о сбитом самолете, Бис разглядывал темное маслянистое пятно на асфальте после пожара, от которого к утру следующего дня мало что осталось, по пятну проезжали машины и ходили люди, большая часть которых, вероятно, даже не подозревала о гибели трех ополченцев, здесь, у них под ногами. А до этого, успел прогуляться до близлежащих многоэтажек напротив за 'зеленкой' через широкую многорядную дорогу, где под одним из балконом первого этажа, черной краской из баллона кто-то неожиданно и честно написал про Виктора Цоя, и весь обратный путь Егор никак не мог построить четкого отношения к настенному сообщению. Конечно, изложение на стене свершившегося почти двадцать пять лет назад безальтернативного факта не давало иного восприятия произошедшего и, тем не менее, горькой безысходностью секло по сердцу и особенно по глазам. Поколение Егора, несмотря на факт его гибели, заявило тогда об обратном на стене тридцать седьмого дома на Арбате и перестало в подобном ключе говорить о Ленине и это было что-то. Цой стал современной альтернативой мысли об Ульянове, как идоле, благодаря своему музыкальному таланту, простым словам, понятные многим - от кочегара до бизнесмена - и творчеству, ставшему бессмертным. Это был не Ленин, который на словах и на практике призывал к быстрому применению самых жестоких форм насилия для воспитания общества и доведения его до состояния, когда террор станет не нужен, превратив людей в пассивных марионеток, проживающих жизни по стандартам коммунистического общества, не вникающих в политическую жизнь государства, нисколько не интересующихся происходящим... В августе девяностого Ленин умер в очередной раз, казалось, раз и навсегда, теперь уже в умах молодых людей, в сердцах которых не было места для революционных идей и настроений, кроме музыки. Теперь, вопреки тому, что он был мертв - Цой был жив. А 'ленинские' практики пройдут вскоре на Болотной и люди во власти уже не будут так сладко грезить по Ленину.


Песков сидел во дворе у пожарного щита на зеленой двухсотлитровой бочке, в которой плескалась ржавая вода, слушая в наушниках музыку и жуя жвачку, как сочную котлету прямиком из кипящего масла, только что слюной не брызгал, и ждал ротного. Не дождавшись, сунул голову в дверь канцелярии и, заметив, что тот один, спросил:

- Игорь, можно просьбу?

- Валяй, - Медведчук нехотя оторвался от документов.

- Я по какому делу... - робко начал Песков, - ...я - за Биса...

- Черт, забыл забрать вчера! - сказал Медведчук серьезным тоном, как оказалось, сам себе. - Ебучая кастрюля! - шлепнул он себя в лоб. - Совсем не варит! - наконец обратив взгляд на Пескова, добавил. - Ну, что у тебя? Говори!

- Ему ствол нужен... Боится, что осетины или чеченцы... Короче, ствол просил...

- Зачем? Я же договорился со всеми... Не нужен никакой ствол, пулей дуй к Абулайсову... Тьфу, блин... - плюнул он невидимой слюной впереди себя, - ...Бероеву! Забирай Биса с вещами и вези сюда, понял?

- Понял! - кивнул Витя просунутой в дверь, как из деревянных кандалов, головой. - Я мигом!

- Стой, вместе поедем! К комбату завезешь... Жди!


- Эй, Кибо! Ко мне! - скомандовал от шлагбаума Берг, привстав на носки, будто так было громче.

Егор оторвал взгляд от места пожара и направился к нему.

- Что надо? - без малейшего уважения сказал Бис едва поравнявшись с Кобергкаевым, который был ниже ростом и снова оторвал пятки от земли, чтобы казаться выше.

- Идем! - пошел он впереди. - Увидишь!

Бис привык к взаимной неприязни не только с Бергом - со многими, за редким исключением, были подобные отношения - и уже не реагировал на то, что кто попало требовал обязательного беспрекословного повиновения. Но, идя позади Кобергкаева его не оставляло жгучее желание ударить того в затылок вдруг зачесавшимся кулаком, казалось, это даже нельзя было считать исподтишка или в спину - поступить так, как Берг поступил однажды с ним - оглушив по-воровски, чтобы забрать пистолет. Но это крамольное свободомыслие, пожалуй, было минутным, поскольку своей офицерской честью Егор дорожил и не поступился бы ни за что: душу - богу, сердце - единственной женщине, долг... - ...Егор считал сполна выплаченным... - честь - никому!

...У машины Тутыр любезно разговаривал о пустяках с местной красоткой, которая смотрела на него с большой надеждой, а может быть, Егору это только показалось, и - это Тутыр на что-то больно надеялся. Егор нисколько не удивился глупой мысли, пришедшей в голову, что эта недорогая женщина может оказаться в машине на обратном пути, но беспокоился об этом недолго, потому что подумал о другом: где в таком случае будет ехать он? Не в багажнике же?

Они прошли мимо, направляясь к строению похожему на склад, и пока шли Берг едва не свернул шею от зависти.

- Заходи! - отворил он дверь.

По сети хитрых и запутанных для непосвященного ходов сообщений и сложных технических коридоров с инженерными коммуникационными сетями оба оказались в узком проходе, ограниченном с обеих сторон кирпичными стенами и потолком не выше полутора метров над ходовой поверхностью с трудом позволявших двигаться в выпрямленном положении, а за ним - в небольшом слабо освещенном помещении. Здесь же встретили Голиафа, двух ополченцев и примотанного скотчем к стулу у стены человека, который - сразу было понятно - обвинялся в подрыве машины. Он был измучен побоями и, судя по всему, даже если и был причастен к диверсии, сознался бы и в покушении на Иоана Павла Второго, невзирая на то, что родился, сильно опоздав к событию с римским понтификом. При виде его Егор горестно вздохнул.

- Короче, эта сука призналась, что вчера совершила подрыв машины с нашими братьями! - сказал Дзилихов. - Задай ему специальные вопросы, чтобы было окончательно ясно, что он украинский диверсант, перед тем как сдадим его на подвал МГБ! - обратился он к Бису.

- Я же не следователь... - отступил Бис назад, - ...я не могу...

В ответ на это один из ополченцев с чудовищным замахом, от которого Егор сам невольно скрежетнул зубами, влепил кулаком пленнику в лицо, на котором уже не было живого места. Казалось, бил в кровавое мясо из оплывших к разбитому рту глаз и скул.

- Погодите! - остановил Бис, не желая наблюдать пытку. - Нисколько не удивительно, что он признался! Он разговаривать может?

- Еще как! - сказал тот, что бил.

- Дайте воды... - Егор плеснул воду из бутылки на расквашенное лицо пленника и в разбитый рот.

- Ты, что делаешь? - разозлился драчун.

- То, что ты, вероятно, не умеешь, - ответил Бис. - Послушай, - обратился он к пленному, - тебе придется ответить на несколько вопросов... Слышишь?

Тот пошевелил тяжелой головой, не отрывая ее от груди.

- Кивать не получиться, придется пояснить кое-что, понял?

Тот, глухо просвистел воздухом из легких, выпустив тягучую кровавую слюну из сломанной челюсти.

- Ты знаешь, где произошел подрыв?

- На рынке, - прозвучал едва внятный ответ.

- Где именно? - уточнил Егор.

- Не знаю: на территории... Я дома был...

- Что у тебя было с собой в момент задержания?

- Ключи, паспорт... немного денег на картошку...

Егор поднял голову, чтобы получить подтверждение: ополченец-драчун кивнул.

- Где он?

- Картошка - вон... - кивнул ополченец. - Паспорт... - драчун вынул его из кармана и протянул Бису.

- Ты прописан... - пролистал Бис страницы, - ...в Кировском районе, на улица Петровского, дом... А живешь где? По прописке?

- Да... прописке...

- Это же напротив рынка? В доме с надписью на торце: 'Цой жив!'? - нарочно сказал Бис.

- Нет, другой... И надпись там: 'Цой мертв!' не с торца... под балконом... Я живу через два дома...

- Почему думаешь, тебя задержали?

- С кем-то перепутали...

- Ты сказал при задержании им об этом? - спросил Бис.

Пленник кивнул в ответ.

- Знаешь, кого-нибудь с рынка?

- Да...

- Назовешь?

- У меня мать на рынке в хлебном работает.

Бис поднял голову:

- Все это стоило узнать сразу и еще тогда проверить, - сказал он. - Можете проверить сейчас... Кроме надписи на доме: она действительно сделана под балконом и ее с дороги не увидеть... Очень похоже, что он не причем... Проверьте! И отпустите его.

В одиннадцать с 'Сокола' все вместе выехали на Крытый рынок в Ворошиловском районе, но оказалось ехали в семнадцатую городскую больницу на улице девятого января, везли пакеты с продуктами и теплой водкой для раненого, почему-то без смятения решив, что ему уже можно.

За построение маршрута из адреса в адрес отвечал Кобергкаев, но, то тут, то там, как непредсказуемый дорожный затор, вмешивался Голиаф и менял путь следования по своему усмотрению, что Бергу определенно не доставляло радости, но послушно им сносилось. Остальным пассажирам ничего не оставалось кроме, как мириться и разглядывать скучный город: Тутыр смотрел безо всякого интереса; Кибо, напротив, с расчетом, изучая городские улицы: Петровского, Кирова, Ленинский проспект, улица Профессоров Богославских, Куйбышева, проспект Панфилова... - мало ли придется воевать в городских условиях, надо город знать.

В палату к раненному Биса не взяли - охранял машину во дворе, так думал, пока не обнаружил, что в багажнике скручен Вошанов. В больнице троица не задержалась: раненный был слаб и почти ничего не помнил.

- Ну, как он? - спросил Бис Тутыра по возвращению, когда уже тронулись дальше.

- В момент взрыва был спиной к машине, ничего не видел: отбило чем-то тяжелым жопу до черного синяка и посекло стеклами, - ответил Хадаев. - Зашит, подклеен, где надо - помазан... Жить будет!

За головой Инала, в окне, мелькнул указатель улицы: Богдана Хмельницкого; Егор изумился поразительному совпадению улиц Донецка и Грозного, никак не ожидая от себя, что не сможет усидеть на месте, будто от неуемного пьянящего восторга, еще не осознав до конца, что на полном ходу в них влетел грузовик. От страшного удара мерседес перевернулся, машину потащило по асфальту. Бис ударился головой и ногами о переднее сидение, на время потеряв ориентацию и придя в себя уже верхом на Тутыре, который был без чувств. Салон заволакивал едкий дым.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Донецк со своим особым правовым режимом наступающим еще засветло и называемым так, что ни одному ребенку младше двенадцати лет невозможно объяснить в этих двух словах: что за комендант объявился в городе, кто он такой, где сидит, какой именно час в сутках назван в его честь, и тем более - почему продолжительность его часа до утра... - в общем город, несмотря на комендантский запрет нахождения граждан на улицах и в общественных местах, нерадужные ежедневные полувоенные сводки из соседних осажденных областей, вооруженные патрули казаков и народной милиции на улицах и прочие ограничения старался жить своей прежней, но, безусловно, неполной, жизнью.

Все давно уже ждали войны, готовились как могли, и все-таки знали, что никогда никому не удавалось изловчится и подготовиться к ней, потому что обрушивалась она на голову, как всегда в последнюю минуту, снегом. Было очевидно, что приготовиться заранее к подобному несчастью человеку невозможно, - не хватит ни сил, ни духа, - если только создание этого хаоса не было его рук делом.

Денис Довлатов держал руки на ободе руля сверху, отбивая пальцами небрежную дробь. Он был весь в себе и эфире своей рации, подчиненный одной единственной цели, появление которой ждал с минуты на минуту и сильно спешил, невзирая на то, что двигался со скоростью каких-то двадцать - а то и медленнее - километров в час и был не в состоянии справиться с белыми жилами в собственном теле. Ему сигналили, но вопреки скверному характеру он молчал, чтобы не отвлекаться от дела и не привлекать излишнего внимания. Стиснув зубы так, что желваки и скулы прорезались сквозь кожу острыми краями на худом лице, он сканировал перекрестки, разыскивая потерянную мишень.

Довлатов не любил машины. Еще меньше любил людей. Совершив в две тысячи втором, в состоянии наркотического опьянения смертельное дорожно-транспортное происшествие Денис возненавидел людей и машины особенно. Довлатову присудили больше, чем давали в подобных случаях и все потому, что смерть потерпевших - водителя и его пассажира - наступила не от аварии, а в результате возникшей после нее драки между потерпевшими и виновником. Виновник находился в наркотической неге, был вооружен ножом, хотел скрыться; пострадавшие были убеждены в своей правоте, ощущали на двоих силу, как могли противостояли автохулигану. Результат удивил сложившуюся в тот год и видавшую виды судебную практику: пятнадцать лет колонии строгого режима. Но он не был трусом и был готов к тому, что все-таки в конце произошло. Полжизни прошли в лишениях, испытаниях и борьбе, которые сломили его характер, пусть и говорил, что закалили.

...Чаще всего о зонах говорили, как о тяжелой и нестерпимой борьбе придуманной еще прадедами и дедами, хотя они сами их вытерпели и потом об этом гордо рассказывали... Такое множество безвестных ритуалов породили эти территории с советского времени, территории 'красных' и 'черных' прадедов и дедов. А сколько их полегло под безымянными крестами, один на другом за целый век, одному богу было известно. За сто лет ледяная земля Колымы пропиталась ими на сто метров вниз и исчезла без вести из памяти и с глаз, как земля Санникова во льдах... быть может, такая участь ожидала Донбасс, который не мог быть ничейным и не имел права стать чужим. Но Доберман оказался здесь не ради земли или людей, а потому что был зол на всех людей сразу. Ненавидел всех без исключения, как Мастифа сейчас:

- Вшивый пес! Сука! - волком смотрел Довлатов перед собой, изредка ударяя по рулю тонкой ладонью. - Блудливая псина! И надо ж было мызнуть так?! - Довлатов кипел яростью, решив, что получил от Мастифа ущерб в том виде, в котором вес его уголовного авторитета не должен был пострадать от сучьей воинской подчиненности. - Сучья порода! - стервенел он.

Мастиф был непростым псом. Он был вожаком стаи; правда, стая была не собачья, и имя Мастиф носил человеческое, и высокую должность имел, - пожалуй, самую высокую должность в отряде, - и полномочия, позволяющие ему посадить 'тюрингского пинчера' Довлатова, начальника разведки отряда с позывным 'Доберман', за руль украденного ранним утром грузовика насквозь пропахшего чужим потом и куревом.

За что Мастиф так поступил с ним? Все очевидно: исходил из важности задания. А Довлатов проморгал объект наблюдения и теперь шастал по дорогам в надежде случайной встречи. Как могло случиться, что он упустит преследуемую цель в последний момент и будет колесить в ее поисках без результата, он и сам не понимал и за это сильно злился не только на Мастифа, но и на себя. Впустую прокатившись по улице Ковпака, он свернул на Калинина, повернул налево на Хмельницкого, рассчитывая, что цель не вырвалась за пределы предполагаемого 'квадрата' поиска - за Третий городской пруд, иначе... Иначе, можно было считать всю эту наспех 'скрученную' разведывательно-диверсионную операцию провалившейся и в этом была его прямая вина, как начальника разведки. Довлатов пуще прежнего разозлился и вдавил педаль газа в пол... На скорости, с какой мчался грузовик, нельзя было различить действительно ли навстречу двигался искомый объект - Денис не был уверен и посчитал это неважным для себя - выкрутил руль на встречную и протаранил престижный внедорожник.

Пренебрегая минутным испугом, Довлатов испытал настоящий животный восторг. Он сдал назад, разорвав дистанцию и схватив автомат, свалившийся от столкновения на пол, молниеносно выскочил наружу, крадучись выглянув из-за крыла. Мерседес коптил белым дымом.

- 'Мастиф', я 'Доберман', прием! Объект на пересечении Хмельницкого и... блядь, какая она?.. - себя спросил в рацию, оглядевшись. - ...Кажись, Калинина... в направлении Третьего пруда! Как слышишь? Прием?

- Принял тебя, 'Доберман'! - ответил Мастиф. - До нашего приезда ничего не предпринимай!

- Понял...

В мерседесе кто-то завозился.

Довлатов в ту же секунду выпустил короткую очередь в днище мерседеса и следом еще одну, для надежности: первую - в водительское сидение, вторую - в пассажира справа. И поразмыслив, сделал еще два выстрела в пассажира, рассчитывая, что оба - и водитель, и пассажир, не пристегнутые ремнями безопасности - могли сейчас находиться на одном месте, на пассажирском.

Бис затих, решив: все, понеслось...

После выстрелов машины в образовавшихся снаружи дорожных заторах в обе стороны визжа тормозами и рыча моторами, которые Егор слышал также отчетливо как и стук прошивающих металл пуль, бросились в россыпную. Кто-то вел по мерседесу прицельный огонь и выбираться в пассажирскую дверь, которая теперь нависала сверху, как решетка на колодце зиндана, в створ которой внутрь проникал приглушенный играющийся в клубах дыма свет, было смертельно опасно. Прислушиваясь к звукам снаружи, Бис решал непростую в свете возникших обстоятельств задачу, как ему выбраться из лежащего на боку автомобиля. Но, вдруг, к радости или несчастью, Алан Дзилихов стал подавать признаки жизни - закашлялся и попытался сбросить с себя мертвое тело Берга, заливающего Дзилихову лицо струящейся из носа мертвеца кровью и недвижно поглядывающего перед собой единственным уцелевшим кровяным в области склера глазом.

- Нихуя... братан... - прокряхтел Алан. - Нихуя! - озверел он, будто до него только теперь дошло, что случилось с ними... и с Бергом, - ...я им сейчас покажу! - как-то изловчившись, одним ударом высадил он лобовое стекло.

Тут же в багажнике, словно пойманный в ловчую сеть кабан с диким ревом забился Вошанов, до умопомрачения напугав Биса, который в эту секунду тряс Тутыра за ворот, но тот в сознание не приходил и продолжал, казалось, спать, даже без пульса. Сунув руку меж сидений, Егор сорвал с пояса Берга пистолетную кобуру, отобрав тот уже во второй раз: мертвецу он был теперь точно не нужен. Снаружи прозвучали новые выстрелы. Голиаф уже выбрался и тут же, получив свою пулю в крупный череп, шелестя снаряжением рухнул, звонко ударившись головой о землю, как отстрелянная пустая гильза... Под капотом внедорожника что-то загорелось и задымилось еще гуще. Цепляясь протезом за внутренности кожаного салона Егор, прополз по телу и лицу Берга на выход и добравшись до багажника, вскрыл. Вошанов, мешком с завязками на руках и ногах, вывалился под ноги Биса, который тем временем уже тянул с мертвого Дзилихова мультикамовский разгрузочный жилет.

- Вали в частный сектор! - скомандовал Егор, перерезав кизлярским ножом прежнего хозяина пластиковые хомуты-стяжки на руках и ногах Вошанова.

- Как?! - спросил Вошанов, ничего не понимая.

- Быстро! - заорал Бис в самое лицо Вошанова, брызнув мелкой слюной.

С трудом перебирая онемевшими от оков конечностями, Вошанов на четвереньках просеменил до обочины и подобравшись к стене ближайшего дома, с прытью человека, спасающего свою жизнь, закатился во двор под зелеными деревянными воротами с огромным по высоте ничем не прикрытым просветом.

- Черт! Черт! Черт! - решительно выругался Бис, то ли ругая Вошанова или себя, то ли споря с собой, и пополз сквозь багажник за Тутыром.

Ему не хотелось оставлять этого спящего красавца внутри горящего авто, даже если тому было уже суждено не проснуться. Но вытащить не смог, тот оказался неподъемным. К тому же надышавшись ядовитого дыма, едко заметил: быть может, Хадаеву лучше сгореть, чем попасть в руки людей с неизвестными и, глядя на мертвые тела Голиафа и Берга, точно неблагочестивыми намерениями. Бис выпустил руки Инала, которые остались торчать протянутыми за спинки сложенного сидения. На мгновение ему показалось, он бредит и все это очевидно кошмарный сон, потому как после тяжелого ночного дежурства в голове не сохранилось объективности, кроме вздора и чепухи способных исключительно сниться.

С новым ударом пули в корпус машины Бис отрезвел от своих дурацких мыслей, пригнулся, осмотрелся - правда, сквозь дым никого не увидел - и с гадкой несвойственной ему суетливостью, ссутулившись, словно не осталось в нем и капли личной гордости, некрасиво побежал к жалкому укрытию, вроде кустарника дикой розы или шиповника, что со стороны походило на трусливый побег в кусты; затем, сохраняя вектор перемещения в створе горящего 'мерседеса', под его прикрытием перебежал поближе к дому, скрытому в прохладной тени, и дальше - мимо цветных заборов в деревьях, сквозь листву которых золотом сверкало летнее солнце, до самого перекрестка, где на углу устроился макет чаши композитного бассейна небесно-голубого цвета, помимо которого Бис толком ничего по пути не запомнил.

Бежать на протезе, на котором техническими характеристиками полагалось исключительно ходить, оказалось тем еще состязанием, вроде марш-броска в противогазе и с раненым товарищем на плечах или пробежкой против ветра с камнями и градом еще и с оглядкой назад, себе за спину, опасаясь погони. В последний раз ему показалось, что там, позади, он заметил три или четыре грозных фигуры в дыму, - считать не было времени, - которые что-то искали в огне или зачаровано смотрели на него... А может, это были простые зеваки, что сходятся на пожар, как на невиданный аттракцион. Уже через сто метров Егор выбился из сил и теперь не бежал, а как будто крался, прихрамывая на прямых ногах. На Торецкой он свернул вглубь улицы, тут же продравшись через прореху в ограждении на территорию какого-то 'недостроя'. Изрядно измотанный он вбежал в разбитый подъезд.

Дом, или скорее небольшой торговый центр в будущем, показался заброшенным. Едва оказавшись в помещении, у Егора против желания пропала всякая воля бежать дальше: за летящей в затылок или спину пулей не уследить, убегая. Гораздо честнее гордо встретить ее лбом. Но так хотелось получить ее не зазря, и не сейчас. Однако уйти от погони в случае, если не померещилось и его действительно преследовали, было делом крайне тяжелым, вернее, почти невозможным. В строении, где внутри не хватало целых проемов, спрятаться было негде, Бис понимал, здесь ему не укрыться от пуль и осколков, разве что преследователи потеряют к нему след, а затем интерес и не станут искать. Была еще хрупкая надежда на то, что в городе уже знают о нападении на ополченцев батальона 'Восток' и направят подмогу и помощь, подоспеют чьи-то патрули... 'В конце концов, - уже без надежды думал Егор, - казаки из Народной милиции... А может быть, повезет и его пронесет - он сейчас здесь переждет, отдышится и под покровом ночи уйдет отсюда незамеченным. А если - нет; и придется дать решительный отпор? - решал Егор, тяжело подымаясь по лестнице, заглядывая за каждый угол. - Для отпора место не совсем подходящее, но разве был выбор? В девяносто девяти случаях из ста такое осадное положение означало быть заблокированным в одной из комнат, где забросают гранатами и расстреляют из 'калашей'. Что я могу? - ощупал он карманы голиафовской разгрузки, вынимая и пряча обратно содержимое: пять снаряженных магазинов от 'Макарова', индивидуальный перевязочный пакет, пятнадцать - двадцать патронов россыпью, презерватив размером 'икс-икс-эль'... - Вот, сука! Это ж самая нужная вещь на войне, чтобы спрятать в него голову?! - разозлился Егор на покойного хозяина разгрузочного модуля, напоследок обнаружив в крайнем кармане упаковку влажных салфеток со 'вкусом' алоэ. - Даже кизлярский нож умудрился потерять по дороге! - быстро обругал он себя, но без гнева: с куском стали все равно не попрешь против свинцового града. - ...Ну, и собственно, пистолет Берга... с глушителем - небольшой помощник в такой ситуации! Перспектива так себе: не мечта!' - вынес суровый вердикт Егор.

Словом, из того, что он мог предложить вооруженному до зубов противнику была отчаянная дуэль пистолета против автоматов на лестничном марше.

...Межэтажная площадка была загажена человеческим фекалиями и газетными обрывками, которые растащили по углам сквозняки, в воздухе стоял тяжелый запах экскрементов. Казалось, никогда прежде Бис не испытывал такого изнурительного страха перед тем, что будет дальше, что даже такое убежище не вызвало неприязни и отвращения. Если это началось и должно случиться здесь, что он, собственно, планировал, то оно, это место, совсем не выглядело так как он рассчитывал и что его гибель придет так скоро и так нелепо, и наступит неизвестно за что. И даже не геройски, как мечтала о том Катя... И в придачу в таком месте: среди человеческого дерьма... - Хотя, - подумал он, - совершенно неважно в чьем дерьме случиться вымазаться перед смертью: человеческом или каком другом... Идущих по следу эта грязь не остановит... - и дальше подумал, - ...но - может, замедлить?! Лежка на лестнице не совсем на ладони; если залечь чуть глубже - противник в прицеле появится раньше... Не укрытие, как хотел бы, но лучше, чем в пустом углу комнаты сдохнуть!' - мгновенно оценив обстановку и выбрав место у свода перил, Егор спустился вниз на площадку, собрал в газету, подобранную здесь же, куски заветренных испражнений и густо затер ими небольшое окно. На лестнице заметно стемнело и затянуло жутчайшей вонью. У входа вдруг послышались голоса и шаги. Егор стремглав рванул вверх через две ступени - насколько мог это сделать на протезе со страху - далеко не резво, как бывает на родных ногах и адреналином в коленках, который как дополнительная пружина - когда весь, как пружина, как гуттаперчевый мяч. И залег, примкнув к пистолету глушитель.

Вошедшие вели себя тихо и разговаривали шепотом. Бис напрягал слух, как глухой старик, приложив ладонь трубой и оттопырив ухо, но ничего не разобрал. Ноги преследователей зашаркали вверх по ступеням, но, ему показалось, не все, - всего двое, - будто кто-то не пошел и вышел, дважды хлопнув железной дверью.

'Может разделились? Другие пошли дальше? - мечтательно решил Егор. - Хорошо бы!.. Или, может, зайдут в тыл? А может, я ошибся, и их - целый взвод...' - сердце бешено заходилось.

Внизу медлили, дышали тяжело, привыкали к полумраку, осторожничали.

'...В идеале, - решил Бис, - нужно выждать и поймать на лестнице первых двоих, успеть отстреляться в обоих и не попасть под ответный огонь; в противном случае: патроны быстро закончатся, смерть наступит скоро!'

В тишине издевательски не вовремя зазвонил телефон, о чем Бис подумал прежде, чем вообще понял, что звонит у него из кармана куртки. Сердце, будто сбилось с ритма и бешено заходило ходуном. Он отчаянно оскалился и противно застучал зубами, как крошечными молоточками. Шаги на лестнице на мгновение затихли; а может, он просто перестал что-либо слышать вокруг из-за биения пульса в горле - пару секунд было слышно только его и эту гнусавую электромеханическую мелодию.

- Он на верху! - отчетливо донеслось снизу.

Егор закопошился, забарахтался на бетонном полу как тогда, на гимнастическом коврике реабилитационного центра, когда учился на земле грести одной рукой, чтобы плыть. Чтобы сбросить звонок и сделать это быстро, требовалось отложить пистолет - но не сейчас, сейчас делать этого было нельзя, но и протезом тоже ничего не сделать. Перевернувшись на спину, Бис прогнулся в борцовском мостике с опорой на голову, лягнул правым протезом, чтобы согнуть его и, продолжая следить за межэтажной площадкой, стал капаться в кармане, удерживая искусственной рукой пистолет на груди. Вырвав мобильник из складок кармана, перевернулся на живот, ошалелыми глазами заметив на экране номер: нет, звонил не Песков на счет пистолета, который Егор просил накануне и который уже раздобыл... почему-то он не вспомнил о телефоне раньше и о том, что мог сообщить Витьке о происшествии, нет... звонила Катя. Не раздумывая, Егор без жалости раздавил мобильник пистолетной рукоятью и отшвырнул от себя в сторону.

'Господь Блядь, ты что делаешь?!' - затряслись его руки, казалось, даже протез трясся всеми пальцами сразу. - Ну, а ты, Катя, чего, а? Что за странное стечение?! - жалобно простонал он и забормотал едва членораздельно, - ...и познал я любовь, которую имеет ко мне Бог, к женщине, и уверовал в нее, потому что Бог есть любовь, и пребывая в любви, я пребываю, сука, в Боге, и Бог, блядь, во мне! - произнес Бис, играя тонкими жилами на лице. - 'Только бога нет! - давно решил он. - И Кати нет! А любовь к ней есть...' - осознавая, что у него что-то вроде 'героиновой' зависимости от нее, психологическая патология, появившаяся еще там, на чеченской войне, когда ничего так не хотелось, как вернуться к ней, к Кате - родной и любимой, любой ценой, любым способом, любым... только не мертвым. И вот, он вернулся и быть с ней не смог... Что-то сломалось в нем на войне, а что именно так до конца и не понял, даже когда ее не стало не понял. Он собирался оставить все, что нажили вместе - ей и сыну; все - это двухкомнатную квартиру, в которой большую часть площади занимали его тренажеры и разные устройства, чтобы облегчить нелегкий быт инвалида. Но она, конечно, не осталась, - подумала: куда уйдет инвалид на действительной военной службе из служебного жилья, - ушла сама, забрав сына. Сменила замок в свою личную жизнь и оставила его за дверью снаружи, где ему без нее стало только хуже; где ему без нее было не жить. Конечно, она не дала ему ключа от ее новой жизни, не было ключа и к этой его патологии, не осталось ничего, кроме одного - избавиться от Кати, умерев. Избавить Катю от себя - не быть с ней - у него не осталось воли. В мутном сознании Егора сейчас с трудом умещались все эти мысли, которые он однажды старательно подвел к одной единственной, финальной и отнюдь не пафосной: он здесь, чтобы умереть.

...Стараясь как можно меньше отсвечивать, Егор жался к бетону, будто хотел выдавить собой в застывшей форме фундамента скульптурную штамповку своего тела в мельчайших деталях, со складками одежды и носами армейских ботинок, одним живым коленом и своим выразительным подбородком; давить на бетонный пол коленным шарниром бионической ноги, как левой, не получалось. Боясь проморгать внезапное появление противника первым, он лежал, пялясь во все глаза, не замечая струящегося по шее холодного пота.

'...это убийство, спроси кого хочешь! - вспомнил Егор свои же слова, которыми убеждал с заднего сидения 'мерса' Кобергкаева на месте подрыва Исы Абулайсова, на Соколе, - ...обычное убийство...', - в последний момент он заметил две головы, одну выше другой... и выстрелил. Долговязый безвольно осыпался вниз, утащив за собой второго, пониже ростом, взбрыкнувшего рукой, выбросившего в Биса гранату.

'Все!..' - решил Егор, и зажмурился.

Он услышал, а может, перед тем как закрыть глаза и укрыться в их темноте, заметил, что отделившийся спусковой рычаг гранаты хлестко ударив в стену, полетел вниз и через секунды прогремел взрыв, который заполнил Егора изнутри тяжелым свинцом, от которого не шелохнуться. Он как-то уцелел. Он эту тяжесть, влитую в оба уха, чувствовал во всем теле сразу, только пошевелиться не мог. Пыль стояла в рост - от пола до потолка - и никак не рассеивалась.

Он медленно, сначала ворочаясь, затем привстав на локти и колени, поднялся на ноги. Не издавая ни звука и без меры скалясь в обезьяньем зеве, словно еще тот, первый примат, защищавший от врага свою территорию и угрожая всеми, до последнего, зубами во рту, спрятал пистолет в карман и, пошатываясь на ногах, стал обтирать и отряхивать лицо, волосы и одежду от серой липкой пыли. Требовалось со всеми мерами предосторожности провести разведку места, произошедшего минуту назад боестолкновения, но Егор не вспомнил о тактике боя и предписанных действиях, он о них не забылись, нет; в мозгу сработало другое: это ведь еще не было войной. Не пришло на ум и то, что где-то там внизу вооруженные люди, что гнались за ним, что нужно поскорее уносить отсюда ноги, потому что они рядом, на лестнице, и где-то неподалеку есть другие... Ему просто хотелось очиститься от всей этой грязи в раз.

Все произошедшее сейчас казалось Егору практической работой, рутинной отработкой типового штурма и обороны типового объекта малыми группами спецназа. Казалось, что подойдет сейчас инструктор с секундомером, поднимутся братишки с такими же пыльными и довольными лицами, - ни как у него, - инструктор проведет разбор, укажет на ошибки в выборе позиций, техническом исполнении тактических приемов работы на лестнице. Они игриво вытряхнут друг из друга, похлопав по спине или плечу, летучий прах каменных стен, похвалят славный успех, пособолезнуют неунизительному поражению, при следующей отработке пожелают друг другу сокрушительной победы, инструктор даст команду 'по местам' и все повториться так же весело и стремительно, на кураже.

Но, снизу никто не поднялся. Никто не гремел 'снарягой', расправляя ее на ремнях и лямках и беззлобно матерясь на свою стратегическую неудачу и друзей, умело отыгравших роль противника; никто не пришел. Все еще приходя в чувства, Егор подобрал с пола расквашенный телефон, бережно обтер его от пыли и не сразу заглянул за перила, совсем не думая о том, что оттуда, из-под лестницы, его мог поджидать враг или что-то безмерно ужасное и неожиданное.

Увиденное ошеломило его: внизу на лестнице лежали два мертвых солдата без признаков жизни, без особых опознавательных знаков и примет, умело экипированных, с оформленными, как прозвали американцы, густыми тактическими бородами, из какого-то неизвестного Егору, каких на Донбассе было не счесть, самопровозглашенного подразделения. Все вдруг стало понятным: граната, брошенная в него, взорвалась внизу. Она, граната, в результате нелепой случайности, угодила в перила и обрушившись вниз, взорвалась, приведя нападавших к гибели.

Где-то там, внизу, на лестнице, заговорила рация:

- 'Хаски', прием, я 'Доберман', доложи обстановку! Это вы, скоты, бахнули?! Я же сказал: сработать по-тихому! - почти без остановки говорил Доберман. - Прием?

Бис с опаской спустился и, с натугой стащив с груди долговязого второго, коротышку, перевернул за плечо на спину и вынул из нагрудного кармана рацию. Лицо долговязого было спокойным и, казалось, умиротворенным, будто он нежился на солнце и нечаянно уснул. Но думать так мешало одно обстоятельство - аккуратное пулевое отверстие над правой бровью. Одежда второго наливалась кровью...

- 'Хаски', прием! - снова заговорила рация.

Бис покрутил рацию в тщедушных руках, нажал тангенту и долго не решался сказать:

- ...Сработали на глушняк, - низким голосом сказал Егор, полушепотом, - прием!

- Принял. Валите оттуда! Ждите в машине. Мы - скоро...

- Понял, - искажая голос, ответил Бис, будто делал его похожим на голос Хаски, которого ни минуты не знал. Его руки тряслись так, что вложи в них лоток с каменной породой, тотчас бы намыл килограмм золота, не меньше. - 'Как еще попал?' - подивился он своей меткости.

Довлатов без удовольствия, с чувством полного облегчения за проделанную работу, дослушал сообщение Хаски и кивком головы доложил Мастифу, кравшемуся позади: всех сработали, живых свидетелей нет. Мастиф натянул рот в улыбке и кивнул: смотри вперед.

Подоспевшие на место стрельбы по сигналу сарафанного радио казаки, под видом проведения специальных мероприятий по типу 'зачистки', а также поиска напавших на ополченцев преступников и возможных украинских диверсантов, искали чем разжиться в прилегающем районе, слоняясь меж добротных заборов с господскими домами за ними. Дома зажиточных были заметны издали, возвышаясь на два, а то и три этажа вверх красивыми крышками из мягкой битумной черепицы. В калитки на дряхлых заборах с ветхими хибарами, за одним из которых прятался Бис, не стучали и не совались. Таких дворов, вроде облагороженных руками восьмидесятилетних стариков дач, осталось здесь немного, как напоминание о тяжелой борьбе за почасовой полив три раза в неделю и бессмысленном труде ради ведерка картошки, клубники, лука и помидор. По таким случаям, Егор сразу вспоминал отца, без конца крутившего газовым ключом паутину железных труб по всему участку с водопроводными кранами где надо, правда, всегда в разных местах, разбирал на зиму и собирал весной каждый сезон и пустив воду в трубы, подолгу стоял посреди огорода с ключами, муфтами и льняной паклей в жестяном худом ведре с фанеркой вместо дна, смотрел в никуда в ожидании тонких фонтанов-протечек и слушал свист воздуха в трубах; и мать, для которой монотонная работа на грядках была особым народно-огородным сельскохозяйственным миром, не требующим умственных усилий и, казалось, нервов, если, конечно, вне поливочные дни какие-нибудь хулиганы, воры или наркоманы не вытаптывали любимые грядки, отчего мать напряженно ругалась, грозясь всех их повесить на фонарных столбах, а после, заботливо подвешивала кучерявые кущи огурцов на скоро сколоченную отцом огородную виселицу, слушая, как тот ворчит на цену за кубометр необрезной доски, ушедшей на устройство стоек с перекладинами и дальше тащит длинные, змеевидные черные шланги через весь огород туда, где не хватило нужного крана.

Место своего боестолкновения Егор оставил за несколько минут до прихода бойцов из роты Абулайсова, которые примчались на грохот взрыва и дымное облако, вырвавшееся в 'затонированное' Егором окно. Прибытие абулайсовских к серому 'недострою' на Торецкой с большой натяжкой можно было назвать как 'примчались', скорее те не спеша подошли, и винить их в этом было сложно, ведь по причине непонимания происходивших в последние дни трагических событий никто не спешил умирать. С тринадцатого июня на востоке Украины произошла целая череда перипетий, приведших власти непризнанной Донецкой республики всерьез задуматься о боеспособности сил обороны к обороне. В эфире радиостанций украинских СМИ не смолкали сообщения о повстанческих бандформированиях, выбитых из Мариуполя, заявления Министерства обороны Украины об уничтожении украинским воздушным десантом трех автомобильных колонн ополчения южнее населенного пункта Снежное в Донецкой области. В числе потерь со стороны сепаратистов назывались: двенадцать единиц автомобильной техники, свыше сорока человек пехоты, значительное количество боеприпасов, переносных зенитно-ракетных комплексов, противотанковых ружей и стрелкового оружия... Захвачен был город Счастье. Разве было чему удивляться, когда в оборонительных сепаратистских окопах сидели: 'казаки', 'афганцы', 'чеченцы', бывшие 'зэки', белые, красные, лимоновцы, скинхеды-баркашовцы... В памяти невольно всплывали слова вооруженных вилами стариков из Счастья о том, что Счастье нужно защищать всеми силами от всего света и от самих себя... Какое боевое братство, такое и Счастье, других защитников не было. И что с того, что у себя дома они пинали бы ногами друг друга по головам? К пятнадцатому июня украинские военные подошли с севера к Луганску. В ходе ответных действий под Снежным ополченцы пленили восемь украинских десантников. Семнадцатого июня развернулись ожесточенные бои за поселок Металлист, где от минометного огня украинских военных с Веселой горы близ Счастья погибли российские журналисты. Ну, и где, для кого счастье? Сокрушительное горе вокруг и только! Что с того, что повстанцы заявили о трех уничтоженных танках противника, а украинская сторона подтвердила сообщения о четырех убитых со своей стороны? В этот же день поселок Металлист был взят украинской армией... А еще Иса со своей охраной... и теперь убит Голиаф и члены его группы. Новые потери только множились, разумных объяснений этому не было, ответных мер - никаких...

Ротой Исы теперь командовал его заместитель, осетин Тимур Бероев, в связи с чем, осетинскую роту за последние сутки в шутку, конечно, не сами, - в батальоне хватало юмористов, несмотря на траур по погибшим, - прозвали 'Гайдаровской', а кое-кто и вовсе - ротой Тимура и его команды.

Возвращаться в батальон, почему-то Бису показалось, неразумным. Он искренне опасался, что ротное начальство всю вину за убитых, раз он жив, возложит на него: ясного ума многим не доставало, а с фантазией - наоборот - был завидный избыток. В спешке, через прореху в редком заборе Бис пробрался на соседний участок, пересек улицу, забрался в чужой двор и оттуда скрытно и подолгу изучал безопасность своего пока неопределенного пути, долго плутал по узким улочкам в зарослях, оказался где-то на Дубравной и неожиданно близко, за стеной, вдруг услышал глухой выстрел. Тот самый, какой свойственен, когда стреляют наверняка: или в свою голову; или производят последний добивающий выстрел в жертву, гарантирующий ее смерть. Вместе с выстрелом лопнуло что-то стеклянное...


Мягко продвигаясь вдоль стены живописного дома, Довлатов первым заметил на крыльце двух мужчин с нагайками в руках и автоматами на груди, и третьего, выходящего из парадной двери с бутылкой вина и в белоснежном банном халате.

Доберман сигналом остановил Мастифа: оба замерли.

- Вы здесь один? - спросил мужчина в казачьей кубанке с красным галуном. - Ваш дом?

- Дом не мой... - сказал мужчина с вином, словно не очень остроумно шутил, - ...и я - не один. Что случилось?

- Здесь, неподалеку, на Богдана расстреляли автомобиль с ополченцами, что-то слышали? Может, заметили подозрительное: людей, машины?

- Подозрительное? Кроме вас - никого... - насмехаясь, ответил тот, запахнув халат.

- Кто еще в доме? - нагло спросил второй, играючи крутя в руке нагайку...

Довлатову второй не понравился сразу: на уровне подсознания матерый Денис угадал в нем желторотого сидельца.

- Какое вам дело? - раздражаясь, удивился хозяин дома. - Жена...

- Вино вкусное? - наглый сметливо и по-хозяйски забрал бутылку из рук.

- Прошу предоставить дом к досмотру! - потребовал первый.

- Пошли нахуй, холуи! - сказать мужчина и глухо вскрикнул от удара под дых.

Довлатов не успел даже опомниться, как мужик в халате осел наземь и скрючился, поникнув головой до колен, держась за грудь. Оборотливый властно придержал его за махровый ворот, обтирая о белоснежное плечо нож.

- Вот бандерлоги! - прошипел он.

- Чо такое? - спросил из-за плеча Мастиф.

- Пузо вспороли лоху...

Когда казаки вошли в дом, Доберман просигналил: вперед.

Из дома донесся истошный женский крик, пойманный и придушенный ладонью, и звуки неравной напряженной борьбы.

На крыльце в белом окровавленном халате, как ненужный хлам, как снесенное с чердака, поеденное молью и мышами драповое пальто, и брошенное под ноги, умирал молодой человек, крепко сложенного, с ярко-синими как небо глазами. Он проводил их рассеянным подслеповатым взглядом, беззвучно шевеля губами, вероятно осознавая и от этого яростно гримасничая, что этих ему тоже не остановить.

Влетев в дверь, перед Доберманом почти сразу, возникла спина подонка с нагайкой за поясом сзади, будто хвостом, ножом и бутылкой в руках. Тот круто развернулся и завидев ствол, без слов поднял руки и шумно выдохнул.

Это мгновение было неуловимым, но Денис даже успел подумать:

'Въебать ему, что ли... И вино допить?' - но решил иначе: выстрелил казаку в лицо, вроде бы, в щеку под глаз, как успел заметить.

Бутылка вина разбилась, растекаясь содержимым под грохнувшееся рядом безжизненное тело, через которое Довлатов хладнокровно переступил. Второго, в кубанке, стащив с полуголой женщины и протащив по полу до самого выхода, застрелил Мастиф, пустив казаку пулю в ключицу через все тело. Тот настолько был растерян, когда двухметровым Мастиф схватил его за шею, что не оказал никакого сопротивления, а после выстрела обмяк до состояния тряпичной куклы. Девушке Денис прикрыл красный рот ладонью, сдержав крик, который застыл в ее выразительных изумленных глазах.


...Если бы не бой стекла во дворе, Егор Бис наверняка пропустил бы звук выстрела из пистолета с глушителем мимо ушей, но точно - не второй. Он слишком хорошо знал этот специфический звук, и помнил, что куда отчетливее слышно падение стрелянной гильзы. Держа в руках оружие Берга, Егор не усомнился для чего оно было нужно в таком виде Кобергкаеву, и уже не сомневался для чего оно людям в доме. Егор не был патологически справедливым или человеком с повышенной социальной ответственностью, но почувствовав злость и запах недавно пролитой крови, воспрял; а еще этот истошный женский крик о помощи, который вдруг напомнил о Кате и разбитом телефоне... Может, он не услышит ее голоса до самой смерти, но сейчас у него сомнений не было: сегодня он точно не умрет.

Егор довольно быстро нашел входную дверь в античной стене из декоративного кирпича ванильного цвета, заглянул внутрь, осмотрелся, оценил обстановку, ступил во двор. В распахнутые для жаркого лета окна было слышно, как голоса поднялись этажом выше, вероятно, осматривались, решил Бис.

- Вы - одна? - будто жуя жвачку спросил сиплый.

Девушка не ответила.

- Одна в доме? - грозно повторил второй с низкой тесситурой голоса.

- Нет, с Ильей... Он открыл дверь...

- Есть кто еще?

- Нет. А где Илья? Илья! - позвала она.

- Не волнуйтесь: ваш муж в порядке. Бандитов мы обезвредили... С минуты на минуту сюда прибудут следственные органы для установления причастность нападавших к украинским разведывательно-диверсионным группам, орудующим на территории Донецка... - заботливым голосом сказал сиплый, - ...так что, собирайтесь, отвезем вас в безопасное место...

- Спасибо, мальчики! Спасибо! Думала, убьют, а тут вы... Пусть Господь, вам даст все, что попросите...

Мастиф и Доберман весело переглянулись.

- А ты, дашь? - спросил Мастиф низким голосом. - Или, может, в рот возьмешь?

- Спасибо... - пробормотала она дрожащими губами и нестройными еще от ужаса мыслями, сгребая с кресла одежду.

Она ничего не поняла. Но и Мастиф не нуждался в согласии, не намерен был дожидаться ответа. Уже давно он делал это без особого женского разрешения: во-первых, это возбуждало его куда сильнее; во-вторых, физически сильным оно не требовалось. Кто сильнее, тот прав. Язык силы был далеко не на стороне слабых и давно заключался в понуждении слабого и насилии над ним удобными для выживания в подобных местах аморальными способами, выведенными как самая гнусная форма вируса в лабораториях Советской армии, имя которого 'дедовщина'. А кто ему подвергается, - молодой солдат, доброволец, ополченец или женщина, - разбирать было незачем. Шла война. Война все спишет. Отпустить себе грех на войне было легко, особенно когда он не требует тяжелого искупление, и просто, если дело только в свече у иконы без особой разницы кому.

- Держи ее, - приказал Мастиф напарнику.

Девушка снова яростно завизжала.

Добравшись до лестницы по полу, усыпанному трупами, Егор оказался у дверного проема спальни в тот момент, когда молодую визжащую женщину схватив за волосы, поволокли и повалили на белоснежную, еще дышащую теплом прежних тел, кровать.

- Эй! - громко окликнул Бис, держа обоих на мушке. - Кто такие?

- Спокойно, не стреляй! Свои мы: позывной - 'Мастиф', слыхал? - сказал высокий тяжелым голосом, за пазухой которого торчал голубой десантный берет. - Его - 'Доберман', - перевел он внимание на второго, ростом пониже.

- Я - командир разведки... - сипло добавил второй в интонациях бывалого сидельца. - А ты кто, откуда?!

...Бис, удивился себе, признав во втором 'одиноко стоящее дерево' в толпе зевак на 'Соколе', в той же толстовке, в тех же черных тактических брюках, те же злые глаза на лице... и вот - 'одинокое дерево' и этот 'человекопес' Доберман, командир разведки - один человек: вот удивился и обрадовался бы Тутыр?!

- Нет такой должности... - сказал Егор, произведя три выстрела, - ...в российской армии уж точно! - возбужденно закончил он фразу.

В своей новой должности, в силу понятных причин, Довлатов недолюбливал слово 'начальник', которое сыграло с ним злую шутку, роковую ошибку в ситуации с Бисом. Там, где Довлатов провел полжизни, 'гражданин начальник' был деспотичным надзирателем пенитенциарного учреждения, патриархальным носителем власти, который, даже если особо не зверствовал, что, безусловно, случалось, чинил порядок по своему усмотрению, случалось, впрок усмиряя идейных и дерзких или опасных арестантов с бунтарским характером. Куда понятнее для Дениса звучало 'командир', ведь так называли не только руководителя воинского подразделения, но и человека, отвечающего за порядок, старшего команды или стройотряда, таксиста, в конце концов. Но Довлатову показалось мало быть в должности командира группы или роты разведки в отряде, начальник разведки был определенно по статусу выше.

Первую пулю Бис пустил Доберману в голову, который молниеносно рухнул на кровать еще держась за руки девушки и медленно уполз вниз, будто его уволокли за ноги в ледяной ад демоны Нильфхейма; вторую и третью - в живот и грудь Мастифа, который был крупнее и выше не только особей своей животной породы, но и Биса, почти на две головы. На этот раз, Бис испытал легкое удовлетворение тем, что проведенные в спецназе годы после тяжелого ранения позволили ему почти до совершенства довести стрельбу из пистолета. Это было полезным умением для спецназовца с одной левой. Обездвижив руку хрипящего десантника для начала ударом ботинка, а затем обвалив на нее всю массу, наступив ногой, Егор вынул из нагрудной кобуры ствол, к которому тот отчаянно тянулся:

- Подозреваю, ты, вожак этой бродячей своры, р-раз болтать стал первым? - взволнованно сказал Егор, заикаясь. - Из какого вольера вырвался?

- Что? - прохрипел тот.

- Кто такие? - повторил Бис, заметив, как девушка с кровати, словно по раскаленным углям, на цыпочках, бросилась в свободный от мебели угол и спряталась в него, зарывшись в одежду.

- Спецбат 'Гойи'... - Мастиф терял сознание.

- Стой-стой, не уходи... Нет! Погоди... - Егор бесцеремонно постучал глушителем пистолета по крупному вспотевшему лбу десантника. - Должность твоя?..

- Комбат, - прохрипел Мастиф, совсем без той привычной гордости с какой обычно заявляют о подобной высокой должности и прикрыл глаза.

- Что за спецназ такой с собачьими позывными?

Но комбат, 'вильнув' на прощанье хвостом, - так представил Егор пса Мастифа, - уже бежал вслед за Доберманом и ничего не ответил.

- Вот, видишь, как вышло? - не без основания признал Егор значение стариковской поговорки пророческим: как жил, так и сдох... - разглядывая убитого, Егор вдруг поймал себя на мысли, что ни при каких обстоятельствах не желал бы оказаться в таком виде, когда потешаются над трупом и его бесславной смертью.

Тем временем, полураздетая и совершенно потрясенная девица, таращилась из угла и тихо стонала в клубок скатанной одежды, совсем не понимая, что происходит. Она не могла отвести глаз от человека-собаки, который буквально пару минут назад был ее спасителем, затем, насильником, пока не явился новый, еще ничего не потребовавший. Егор стянул с дивана покрывало и предложил ей укрыться. Несмотря на то, что тело породистого Мастифа лежало ближе, она украдкой поглядывала на Добермана, будто боялась его сильнее, даже мертвого. Бису показалось это было странным, ведь тот, всего лишь держал ее руки, а этот, заметил Егор, успел ослабить ремень и расстегнуть ширинку.

- Не бойся его, мерзавец уже мертв! - сказал он тихо. - Никудышный оказался 'командир разведки'... Отвратительно ее организовал! Посиди тихо, хорошо? Побудь здесь, - прошипел он сквозь указательный железный палец поднеся его к губам и крадучись вышел из комнаты:

'Что ей еще делать? - Сидеть и бояться!.. Панически боятся людей в форме - и этих, и тех... Всех! Потому что они стреляют друг в друга - могут застрелить и ее - не то, чтобы трахнуть, когда заблагорассудится!'

В доме больше никого не оказалось. Егор осторожно выглянул, не касаясь тяжелой шторы, в окно:

'Странно, - решал он в голове, - комбат собачьего спецназа и командир какой-то разведки... - усмехнулся он нервно, - ...пошли на дело вдвоем?.. Как бы ни было - нужно валить!'

- Живо собирайся! - вернулся он в комнату, выглянул в очередной раз в окно через тюль, не дыша, чтоб не всколыхнуть ее дыханием. - Ну, живее! - резво подскочил он к ней.

- Ой! - торопливо подбирая вещи с пола и запутавшись в волосах как в ширме, она нечаянно врезалась Егору в живот головой.

- Кем был убитый на входе? - спросил Бис.

- Какой? - спросила она и снова заплакала: будто из-за произнесенного: убитый.

- В халате? - уточнил Егор.

- Клиент, - призналась она.

- Что за клиент? Ты торговый представитель, что ли?

- Ага... - язвительно ответила, сверкнув потекшими глазами, полагая, что он либо издевается, либо смеется над ней, - ...представитель!

- Проститутка, что ли?! - вдруг догадался Егор, внимательно рассмотрев девушку, потому что никогда не видел проституток в глаза и так близко: совсем обычная, - показалась ему. - Он какой-то бизнесмен?

- Нет, - сторож! Нанялся за домом присматривать, ну, и поселился тут... А хозяин дома... - Илья говорил, ну, клиент... сторож, - ...за границу сбежал.

- Илья... сторож... - сошлось в мозгах у Биса, попеременно выглядывающего в сад, под каждое окно, словно в ожидании опаздывающих гостей.

- Идти есть куда?

- К подруге можно пойду? - запросилась она.

- Можно. Сюда не вздумай возвращаться! Когда этих найдут, здесь будет засада, поняла? - она кивнула. - И поменяй работу: твоя - дюже опасная... Готова? - Бис оглядел девицу. - Держись здесь, за ремень! Выходим!

Пока Егор у входной двери оценивал обстановку снаружи, девушка, вопреки всем обстоятельствам и ужасу от вида окровавленного трупа на крыльце, уютно устроила голову на плечо своего последнего спасителя. Егор выждал условно-неопределенную паузу и, наперекор желанию девичьих каблуков и здравому смыслу идти через калитку, двинулся на задний двор.

- Меня Анжела зовут, - вдруг заговорила проститутка. - А тебя?

Занятый делом, Егор промолчал.

- У тебя чего такая рука интересная? Ты - трансформер? - продолжила она болтать, не признавая сказанное глупостью. - В кино видела...

Егор обернулся и коротко прихлопнул ее по растрепанной голове этой самой рукой, как бьют по будильнику, чтобы тот не трезвонил на всю 'марвелонскую' вселенную. Анжела испугано затихла, послушно следуя за проводником, не выпуская ремня, наступая на пятки, путаясь и подбирая ногами.

Через предусмотрительно сделанную хозяевами домов калитку на заднем дворе, Бис и Анжела проникли на соседний участок с помпезным, подобно первому, особняком. Пересекли спешно двор и оказались на улице Сержанта Герасименко. Людей в округе не было. Егор расстегнул разгрузочный модуль и бросил его под куст смородины.

- Куда тебе? - наконец заговорил Егор, пряча в куртку пистолет.

- 'Донбасс-Палас', пожалуйста, - сказала она, будто назвала таксисту пункт назначения. - За вторым городским прудом, по Бохумской, прямо...

- 'Палас'... Это же гостиница?

- Угу, - только и сказала она.

- Подруга живет в гостинице?

- Работает там... - сварливо посмотрела она в глаза.

- Идем, - сказал Бис.

- Пешком? - удивилась Анжела. - Я же не дойду! Это далеко!

- У тебя есть машина? - сомнительно, с укором, посмотрел Бис.

- На такси... - предложила Анжела парфюмерно-выразительным тоном.

- Блядь! - выругался Егор, размышляя об очередном геморрое, свалившемся на его голову.

- Ой, все! Когда хуй стоит - Анжела, а как на такси - так, блядь?! Пошел ты!

- Стоять! - жестко сказал Бис, неприятно испугавшись собственного голоса.

Попутных машин было много. Уже третий остановился и согласился на приработок. Водитель был сговорчивый, и Егор договорился за не очень дорого, в ответ, тот стал жаловался, что в нескольких кварталах 'оплотовцы' и 'восточные' все оцепили и все автомобильные потоки слились в единственный, на Бохумской и, что через час, здесь будет пробка не хуже московской. Егор насупился, заслышав о Москве.


...В Москве было жарко. Лето наступило раньше, потому как зима выдалась теплой, не как в прошлом году, когда Егор пил по-черному с тоски и едва не замерз на улице - все потому, что наполовину искусственным телом не ощущал холода, а вот тоску чувствовал даже протезами.

Этим утром, еще до уроков в школе - надо было к третьему - Матвей наведался на квартиру отца, который дверь не отворил. Хорошо, у всегда предусмотрительной Кати, остались ключи, которыми Матвей открыл дверь и попал внутрь, тут же позвонив матери:

- Ма, отца нет дома... и судя по всему - давно. Я в морозилке пошарил, там пропало все, что могло испортиться. Правда, съестного было мало...

- Да?.. - испугалась Катя, в голове которой мысли побежали своими путями, казалось, во всех возможных направлениях сразу.

- Ма, я после школы погуляю?

- Нет, - оборонительно сказала она, не раздумывая.

- Ма, ну, 'пэжэ'?!

- Нет. Дома увидимся... - И отключила трубку.

Она не знала, куда звонить мужу и почему-то сразу набрала неизвестный номер, до которого не дозвонилась накануне, слабо веря, что неизвестный номер мог быть Егора - в то время, как он едва не проклял ее, лежа на обоссаном бетонном полу, тут же расквасив мобильник рукоятью пистолета...


...Не доехав до конечного пункта, Бис попросил извозчика высадить их за квартал от гостиницы 'Донбасс-Палас', он расплатился, и они вышли. До перекрестка шли пешком через сквер, разминувшись с каменным Ульяновым. Улица Артема была Егору знакома, в компании злого Берга, красавчика Тутыра и великана, с горечью вспомнил он, они не раз проезжали здесь мимо. Егор шел угрюмый и изредка оглядывался, а Анжела порхала рядом на пружинистых каблуках и остановились на углу, под деревом, в пяти шагах от подземного перехода:

- Дальше - сама... - сказал Бис. - Справишься?

- Легко! - согласилась Анжела. - Так, как тебя зовут? - не сдавалась она.

- Данила.

- Фу, как примитивно! - сказала она манерно, как если бы жаловалась на свою ручную собачку за то, что та лижет все подряд. Подумав об этом, в голову Биса забралась пошлая мысль. - Напиздел, наверное? - неожиданно добавила она, разрушив его фантазии. - А позывной есть?

- Киборг, - снова соврал он.

Анжела кокетливо поморщила носик:

- Звучит грубо... Тебе самому нравиться?

- Не очень... - признался Егор.

- Поменяй тогда...

- На что?

- Ну... хотя бы... на 'Бамблби'!

- Ну, да! Придумала тоже! - ласково улыбнулся Бис, как умел. - Все, хватит разговоров, иди! Про то, что видела - забудь, и никому ни слова!

- Ладно, - согласилась она. - Заезжай как-нибудь... Поблагодарю за спасение... бесплатно! Дорогу теперь знаешь!

Егор смущенно кивнул:

- В том виде, в котором придаются горячим забавам, получая подобную женскую благодарность, у тебя на меня не встанет!

- Ой, какие нежные... - бросила она взгляд. - Думаешь, этой штукой можно испугать? - кивнула она на протез. - Ты чего первый на этой планете с ним? Или думаешь: такие как ты к другим теплым женщинам ходят? - тут же сбавила она тон. - Сейчас в каждом кинчике такие! Ты живой приходи... и с хозяйством! У тебя же, там, не железяка? - хитро улыбнулась она. - Остальное - решим на месте... - киношница сорвала неубитый бомбежками желтый одуванчик под ногами и, преисполненная кокетства перешла дорогу, не взглянув ни вправо, ни влево. На противоположной стороне, за переходом, ухватилась за декоративный уличный фонарь, описала круг, послав воздушный поцелуй стоявшему под деревом Егору.

- Профурсетка колхозная... - оборвал он взгляд, обратив его в ноги: 'Куда податься? - уже думал он. - ...и Пескову не позвонить, и в батальон не вернуться... К Анжеле... тоже не пойдешь... - впрочем, он сразу знал, что их встрече никогда не случится.


В городе вечерело. Вечер всегда возвращал мысли о потерях, и Егор уже не так яростно был настроен, как днем. Он сел в том самом кафе, пожалуй, единственном месте, которое знал в городе, где впервые обедал с Песковым:

'Может быть уехать домой, пока не поздно? - задал он вопрос. - 'Я часто думаю о том же', - ответил ему воображаемый Песков. - Егор за долгое время крепко выпил, от чего в раз стал пьян, каким бывал в минуты тяжелого запоя. - Но, там ведь еще хуже... - ответил он Пескову и себе. - Что ждет меня дома? Убогое существование, оборвать которое я приехал сюда? Катя никогда не будет со мной, ноге не отрасти, сын - вырос, презирая! Правильно, сын, правильно! Нужно учиться жить вне моих историй, потому что правды в них ровно столько, сколько я позволил в них быть, и все ради того, чтоб прикрыть свою трусость, тупость и стыд... - в кафе отворилась дверь и забренчала фэншуйская трель. В дверях появился старик, он купил стакан домашнего квасу, присел напротив и стал неторопливо пить, - ...правды ровно столько, чтобы зарыть себя в могилу с торжественными почестями!

Всех, кого Бис знал, с кем был близок - так сложилось в его жизни с самого окончания училища - давно убиты. Вот они - славные парни, настоящие герои - не то, что он: одни - погибли в Дагестане, другие - в Чечне, третьи... А не было никаких третьих... Третий, как раз был он - тот, который еще не в аду, но и не в раю - тот, который жрет водку и дрючит их баб... Да и баб никаких не было, была одна, бедная и несчастная Катя, и той не стало... - казалось, пьяный Егор, полез в карман за деньгами, которые вдруг оказался готов потратить на проституток, раньше, чем вообще успел подумать об Анжеле сильно раскисшими мозгами. - А почему - нет?! Будет сосать пока бабки не кончатся - денег-то дохуя! А потом, потом убью себя! - преисполненный новым, сакральным желанием, Егор поднялся из-за стола, проверил в кармане ствол, бросил в пустую хлебную корзинку тысячную купюру и, хлопнув дверью, вышел в ночь под бренчанье даосской гирлянды.

В 'Палас' он отправился пешком: пьяный, хромой и целеустремленный, с фэншуйским звоном в голове. Давным-давно, в какой-то тяжелый момент, спустя полгода или, может, год после подрыва на фугасе, Егор наконец осознал всю глубину своей беды и понял, что ему во век не будет дано что-то бесконечно важное и нужное, кроме преодоления самого себя и трудностей, связанных с оторванными взрывом конечностями. Он, конечно, пробовал не думать и даже построить для себя вектор новых ориентиров - и ему не понравилось: долгое кропотливое преодоление одних ничтожных испытаний ради других - что может быть бесполезнее? Вереница ничего незначащих по отдельности успехов на пути к такому же незначительному результату - все, что могло ждать впереди. Все равно, что застегнуть пуговки на пижаме биопротезом - невозможно, а вдруг бы вышло... Но, что с того? Не станешь же тратить полдня, доказывая еще раз самому себе и всем, что однажды получилось?.. Ебаная война! Жизнь на войне, раскрученная юлой, в обычной жизни обратилась для Егора центрифугой в тысячу оборотов. И почти все оправдывала. Война всегда все оправдывала... Война семидесятилетней давности оправдывала жуликоватое ворье во власти обрушивших страну в тотальную нищету сегодня, семьдесят лет спустя. Совсем другая, чеченская, оправдывала сортирное турне-мочилово концерна Калашникова; взрывы многоквартирных домов; солдат, которых перемолотила по 'афганскому' сценарию, затем распихала по сектам 'ментов' и 'чоповцев'. Оправдывала 'мерседесы' и золотые часы Святейшего Патриарха, генералов-миллиардеров, лживые выборы, кандидатуру президента, беспрецедентную чушь, муть и коррупцию, помолодевший алкоголизм и безработицу... Эта война в один момент и ускорила и замедлила жизнь Егора, и если он пытался ее забыть - те, кто окружали - братишки из спецназа, калеки реабилитационного центра, безрукие пловцы в бассейне, безногие ходоки марафонских дистанций - забыть не позволяли: война, как и борьба с ее последствиями, была повсюду, в каждом взгляде... На этой уродливой размазывающей и разматывающей скорости, будто внутри термошейкера, пытаясь не замечать, не обращать на них внимания, Егор вместе с тем перестал замечать тех, кто вращался с ним рядом - Катю, Матвея, родителей, которые в силу почтенного возраста вообще отстали где-то там, размотанными. На этих оборотах Егор уже не замечал никого - ни тех, кто шкандыбал с ним по маршрутам терренкуров, плыл на закрытой воде, учился ходить или двигать новыми ногами и руками, ни их, кто вращался с ним на его оси. Где-то там, куда он чаще смотрел, за центрифугой, размытые акварелью на зыбкой земле, остались крепко вкопанными только деревья и мечты о простой, легкой и понятной жизни, которую раньше принимал как есть. Его жизнь затаилась здесь, на тысяче оборотов, где его потерю никто не заметил, кроме Кати.

Долгожданные немецкие протезы появившиеся позже, - для Егора было совсем поздно, - на короткий миг прикрутили его обратно к шаткой почве, но белый свет уже был другим, чужим - дорогие близкие люди съехали с его орбиты, словно переехали в новый свет. Они, вроде, были, и вроде бы, нет. Вроде загсом он навсегда женат на Кате, но - теперь, и загс не отыскать и жены никакой нет: нет ее, где она? Егор бунтовал недолго: упиться до смерти не получалось, повеситься тоже... Своим гневом Катя словно наложила на мужа проклятье - на не абы какую, а геройскую смерть - так он оказался здесь, на земле велико-киевского княжества, ища ритуальную погибель. Он и в Боге неспроста разуверился: считал Его лжецом, с презрением относился к высшему наказанию. Когда слышал: накажет; плевался. Не верил в него, не верил человеку, который это утверждал. Чьими бы устами Он не говорил: человек одинаково легко произносил и правду, и неправду как правду... Егор верил в другое, в другого - в человека с отверткой, который брал ответственность на себя и вершил суд. Конечно, такой человек мог ошибиться, почему нет? Справедливые российские суды ведь тоже ошибаются. Редкий суд различал во лжи правду и отличал правду от лжи, и справедливо решал кто виноват, а кто нет... Судья такой же человек из плоти, крови и говна: одному человеку можно, почему другому нельзя? А если так, тогда любой человек - есть суд! Вот Бис и судил: приговорил к смерти сначала Бога, затем себя.

...Под каменным памятником, наблюдавшим за происходящим с хитрой, едва приметной, улыбкой, где четырьмя часами ранее Егора с проституткой высадил таксист, не очень трезвого Биса остановил патруль. До 'Паласа' было рукой подать.

- Эй, уважаемый, постой!.. те-ка, - услышал Бис, впрямь решив, что к нему обратился Ульянов, дважды заметив его на одном и том же месте за вечер. Егор пьяно взглянул в сторону, противолежащую от патруля и останавливаться, не стал, махнув приветственно протезом. Он в самую пору разошелся - а это, как на марафонской дистанции или марш-броске в спецназе - нельзя останавливаться: не можешь идти - ползи, главное - не отступать и не сдаваться! Только со второго окрика Егор сообразил: двое, слева, обращались к нему. - Эй, чепушило, стоять!

Егор с мучительным усилием затормозил:

- Вы мне? - удивился он.

- Нет, блядь, Ленину! - они все поняли, когда он пошатываясь, едва устоял.

- Тебя че, комендантский час не ебет, что ли? Документы давай? - сказал одетый в синюю, советского покроя школьную форму с похожим нарукавным знаком и, вызвавшую у Егора едкую ухмылку смешную фуражку, в которой тот походил на кадета царской России. Второй, в кубанке и охотничьем костюме, напомнил Егору двух пристреленных в доме, на Дубравной. Уже ближе, Егор разглядел на нем петлицы с вышитыми, казалось, кривыми мусульманскими саблями, нашивкой группы крови, выше которой была идентичная с надписью 'Витязь', и такая же с другой стороны, с надписью 'Крымский': понять что-либо, читая слева направо, где между пришитого мешали раскосые азиатские глаза и острые скулы, не получалось. Может это и был 'Крымский витязь', решил Егор, но глаза выдавали в нем скорее сына монгольских степей. И если бы не свет иллюминированного 'Паласа' за их спинами Егор спьяну решил бы, что попал в семнадцатый год прошлого века накануне Октябрьской революции, месяца за три-четыре... или в Монголию того же периода.

- Ты чего, блядина, лыбишься? - сказал вдруг бурят безо всякого акцента.

- Вы кто такие?! - спросил Бис, скривив и без того кривую физиономию.

- Сводный отряд Крымского казачьего войска! Помогаем донецкой народной милиции в охране общественного порядка и общественной безопасности...

- А, понятно... Так ты, казак... или все-таки казах? - спросил Бис, прищурив по-монгольски глаза. Несмотря на состояние, он быстро оценил их устрашающую мощь, которой они подпитывались из рукоятей кожаных изделий: первый сжимал ручку нагайки заправленной за пояс, второй - дубинку, вроде той, какие были у бандеровских, 'оунбэшных' полицаев. - Ну, обеспечивайте! - смело хмыкнул он, повеселев и представив, что нынешним стали выдавать кожаные фаллоимитаторы для укрощения строптивых и буйных, и добавил. - Какого хуя вы приебались ко мне со своими секс-погремушками?

- Хочешь схлопотать нагайкой меж глаз за неуважение к представителям власти? - строго сказал кадет, всем своим видом показывая, что он выше насмешек.

- Так это вся помощь от вас: людей плетками пиздить? - пьяно улыбнулся Бис.

- Я тебя разделать как конскую колбасу, сука! - не сдержался бурят, сузил глаза и хотел было ударить дубинкой Биса по лицу, но грянул гром с огнем и искрами, камнями и комьями земли.

Бис рухнул, как подкошенный, не выбирая места, куда смог; обхватил руками голову, словно захлопнув меж страниц надоевшей недочитанной книги, которую швыряют в угол, вполне заученным движением, которое делал всякий раз при грохочущем близко, а иной раз неблизком взрыве. Иногда и не взрыве вовсе. Последний подобный случай произошел с ним в солдатской столовой отряда, когда, будучи дежурным офицером от руководящего состава проверял качество приготовленной для бойцов пищи, где повар, конечно же, не нарочно, по неосторожности уронил поблизости огромную толстостенную алюминиевую кастрюля на пол. С тех пор, Егор знал, что плохо переносит не только гром фугасных разрывов, мин и снарядов, но и резкие неожиданные звуки и шумы совсем несвязанные со взрывами одной природой.

...Егор быстро понял: это не кастрюля, а артиллерийская мина или снаряд последнее время частенько залетавшие в жилые районы города бог весть откуда. Придя в себя, и, казалось, окончательно протрезвев, на бесчувственных, но шустрых локтях и коленях Егор уполз к ногам самодовольного Ильича. Вокруг ничего не было видно, в воздухе стояла пыль и пахло порохом. Он прислушался - не летит, не свистит ли еще, но, как известно, своя пуля или осколок мины не свистят, - ничего больше не слышал. С недавних пор снаряды рвались в городе бессистемно, часто убивая и калеча гражданское население, словно где-то там, за городом, у минометного орудия, пригвоздив карту к ящикам с минами по углам граненными стаканами и бутылкой на троих, пьяные украинские артиллеристы, боги самых разных войн, выбрали наугад, как в рулетку, цель на карте Донецка и произвели выстрел. Егор ждал: может быть, они выбирали следующую, пока Бис сидел под монументом, а может, накатив по стакану, перекурили и отправились спать.

'Хорошо вечер поздний...' - быстро оценил и представил Бис, что могло произойти, когда сквер оживлен или угоди снаряд в жилой дом, или больницу. От этих страшных мыслей Бис поморщился и затряс пыльной шевелюрой, словно желал вытряхнуть уродливое раздумье через рот на землю, но в действительности, пытался вернуть себе слух.

Когда пыль рассеялась, казаков рядом уже не было. В десяти метрах от того места, где они стояли в земле, зияла воронка. Непонятно откуда в сквере появились люди. Их было довольно много, и они шустро двигались, будто черти повылазили из дымящего колодца. И, что-то выразительно жестикулируя и крича ему в лицо, утащили по мраморной лестнице под землю, но в голову их крик не проникал - вакуум в голове Егора заполнил шум и редкие слова, которые он произносил в ответ незнакомым самому себе голосом. На выходе из подземного перехода Егора перехватили шумные молодые женщины заботливо тянувшие к нему тонкие руки. На этих руках, мимо вооруженных дворецких и крутящихся адовых дверей, Биса заволокли в освещенный белый зал с глянцевыми полами, мраморными колоннами, зеркалами, цветами и мягкой мебелью и уложили на диван с подушками, где Егор в конце концов понял, что попал в рай.

'Так вот что обещают шахидам?! - подумал он одурманенной головой, разглядывая молодых наложниц. - ...Чудо-рай!' - поскреб он пальцем под глазом, куда при взрыве ударила маленькая окалина тротуарной плитки, будто хотел соскрести оставшуюся на щеке щекотку и только на секунду прикрыл глаза, как услышал знакомый убедительный и доходчивый язык, который в отдельных ситуациях у одних снимал напряжение и создавал его у других.

- Так, блядь, разойдитесь к хуям! Освободите место! - откуда-то издали, за пределами его слуха, словно из-за тяжелых дубовых дверей, кричал звонкий голос, который прорвался наконец к нему, растолкав остальных. - Я знаю его: это Даня 'Бамблби'! Смотри, какая у него рука! - сказал голос, подтвердив близкое знакомство друг с другом.

Бис открыл глаза.

- Узнал меня? Это я, Анжела! - прояснилась фигура.

- Где эта шваль ебаная?! Нахуя притащили алкаша сюда?! - стремительно подскочил другой, грубый голос, а затем сверху над Егором склонилась голова казака-бурята с накрученной в себе внутренней яростью. - Всякая алкашня будет еще учить Родину любить!

- Вообще-то, он из наших! - заступилась Анжела.

- Из каких наших?!

- Из ополченцев! - огрызнулась она.

- Откуда тебе знать?! - усомнился тот, но скоро сам передумал: кому еще было лучше знать, как не проституткам.

- Знаю! - звонко, с претензией сказала Анжела.

- Да?! - бурят в замешательстве распрямился. - Ну, давай... - дьявольский огонь его узких глаз поугас, - ...лечи его тогда! - смирившись, отступил он. И оттуда еще раз взглянул на Биса с тем разъяренным видом, какой бывает у людей с незавершенным принципиально важным делом, для которого сначала надо было отыскать в сквере потерянную дубинку. Но ему не случилось, Анжела быстренько спрятала Данилу в просторном двухкомнатном номере для девушек, в котором из наложниц осталась одна.

- Тебе что-то нужно? - спросила она.

- Может, есть водка? - согласился Бис, припомнив, как в чеченскую лечился ей от контузий, а может, просто хотел добавки.

- О, как?! Пришел-таки в себя?! - он заметил яркие быстрые глаза Анжелы, которые почему-то не запомнил в первую встречу.

- Я далеко из себя не выходил... - стыдливо опустил он взгляд. - Чья 'арта' работала? Их? Или наша - по ошибке?

- Конечно, ихняя! Такое часто сейчас, - сказала она без томительной грусти.

- Надо же, дважды за день подорвался... - сказал Егор как о рядовом заурядном событии. - Такого даже в 'лихие' двухтысячные редко случалось...

- А ты кем был в двухтысячных? - она сделала маленький глоток из бутылки и, смешно поморщившись, протянула ее Егору. - Бандитом?

- Нет, - отхлебнул он из горлышка. - Кадровым военным...

Анжела промолчала.

Егору нравилось сочетание 'кадровый военный', оно звучало важно, и он произнес его с высокородной гордостью. Кадровый военный для Биса был не просто вояка - среди сотни военных, да чего уж там, из десятка военных профессионалов, тяжело было найти человека, который помимо отличной военной выучки способен принять командование на себя и подчинить всех единой воле, чья офицерская честь не позволяла идти к цели по трупам своих же солдат, выступать против безоружных, и чей боевой опыт, полученный в огромном числе локальных войн, был бесценен.

Для Анжелы, которая в 'нулевые' была еще ребенком, слова 'кадровый военный' не олицетворяли что-то особенное и красноречивое, скорее, посредственное - специалиста отдела кадров или того хуже, о ком говорят 'тот еще кадр' - и в чем отличие кадрового от других дубовых военных она не знала. Для нее все они были одинаково мыслящие, всегда одним местом, а это не вызывало у нее никакого чрезвычайного чувства. Она точно знала, что на Донбассе живые деньги только у мужчин из ополчения, и они - кадровые или не очень, а большинство были 'еще те кадры' - рано или поздно придут к ней, чтобы отдать ей немного, не все деньги сразу, а какую-то часть, потому что избавление мужчин от денег в зоне боевых действий шло по двум очевидным сценариям: кабаки и проститутки... И даже если она неверно для себя толковала значение этого, - почему-то для Егора содержательного, - идиоматического выражения, она не спросила Данилу о нем, потому что не хотела ничего понимать. Это было ее правило: ничего не понимать и потом все забыть. В этом она видела свое нынешнее сознательное обречение и фундамент для дальнейшего счастья.

Егор отхлебнул еще и предложил Анжеле.

- Ты как здесь оказался опять? - спросила она, сделав небольшой глоток.

- К тебе шел...

- Дань, ты серьезно? - включила она парфюмерное звучание своего голоса. - И зачем?

Он смутился. Егор шел к Анжеле за тем и с тем чувством, в котором не было большой радости: у него были деньги, и он не беспокоился за свой 'крестный' ход. И вдруг сейчас смутившись, осознал, что запланированное самоубийство в конце сего спектакля тревожило его куда меньше, чем то, что он хотел отыграть в первом акте - получить развратный, ни к чему не обязывающий, не бесплатный секс.

- Забыл... - вдруг соврал Егор. - Шел, помнил... потом взрыв и... Забыл!

- Помочь вспомнить? - улыбнулась Анжела выжидающими яркими глазами.

Было тяжело сопротивляться: выглядела она чертовски соблазнительно. Нет, совсем не потому, что он был пьян и у него рекордно-давно не было секса... Анжела казалась другой, чистой, не потасканной. А еще эта пьянящая, льющаяся с ее алых губ и загадочных глаз, где-то взятая нежность...

'Вероятно, шлюхой была недолго?' - решил Бис, на секунду подумав: может, не нужно ему всего этого? И не потому, что 'рекордно-давно не было' - самый глупый рекорд, а потому что у него не было близости ни с одной женщиной кроме Кати...

- Нет... Спасибо... Пока не хочу... - строго произнес он, словно слов таких в человеческом языке еще не было и он их выдумал первым, испытывая при этом всевластную телесную чесотку внизу живота, будто на распутные чресла насыпали горящих угольев и там с треском разошлось все по швам к чертовой матери.

Она тихо и тепло рассмеялась.

- Ладно. Хорошо... - пожала она плечами.

Егор ничего не ответил на всякий случай, потому что до конца не понял, что могли означать ее слова - в его голову ничего толком не лезло, он сидел на краю кровати и внутри него дрожал какой-то оголенный нерв.

- Ладно, - согласился он.

Егору не было хорошо или плохо, ему было мучительно тяжело. К тому же он не вполне понимал, не знал, что с этим делать, чтобы исправить или изменить. Ему было все равно: 'хорошо' и 'плохо' были тождественными оценками его теперешнего состояния.

- ... ты пока вспоминай, - сказала Анжела, - я быстренько узнаю, как там внизу... у девочек. И вообще... - И вышла.

В номере стало тихо и мрачно, словно весь свет был не в светильниках и торшере, а в ней и она, уходя, его забрала. В возникшей тишине на ум Егору неожиданно свалились слова Кати о счастье, которые она часто повторяла. Счастье любит тишину, - так она говорила. Что это означало? Что если ты счастлив - молчи, живи тихо и скромно... Вроде бы все просто и даже легко! Такое человек вполне способен был вытерпеть. Ведь, когда человек несчастен, чтобы излить душу, снять камень с сердца, он кричит об этом на весь мир - наверное, как мать на могиле сына... Зачем тогда голос, спросишь? Неужели для страданий и скорби? Чтобы волком выть? - теперь Егор понимал счастье так же, как мужики из осажденного украинской армией городка под названием Счастье где-то в Луганской области: '...защищать от всего света и... самого себя!' - Счастлив ты или несчастлив - молчи. Никому ничего знать не нужно, тогда не найдется завистников и тех, кто станет злорадствовать и вообще злословить о твоем горе. Наверное, как-то так... - измученный таким, в двух лицах, разговором с собой, Егор достал пистолет. - Когда человек оглушительно счастлив, он лишен бдительности. Счастье, оно ведь пьянит до одури: умереть пьяным в дугу или охмелевшим от счастья легко, не заметишь. А когда несчастлив, - если не знаешь, не столкнулся с этим, - происходит то же самое... только умереть не жалко, ведь жизнь ни хрена не стоит... Пей до чертей! Для этого денег дохуя и не нужно. - Он отхлебнул из бутылки.

Сказать, что Егор часто вспоминал о Кате, означало, не сказать ничего. Что скажешь о человеке, который вдруг забыл, как складывать простые числа - вроде, один плюс один? Даже при сложении двузначных, где зачастую требуется держать единицу в уме, Егор не забывал женщины, которую не переставая любил. И если в какой-то миг жизни, под действием повседневных или других обстоятельств не мог думать о ней, она оставалась в его сердце и голове, как 'один в уме'... Не было сомнений, что Егор вернулся с войны совершенно другим нежели был. Психофизические проблемы после ранения, нельзя было считать причиной всех бед, что случились после, но безусловно отражали состояние тела, сердца и души. Но он был на этом пути не один. Катя вместе с ним прошла не меньшие трудности и испытания - надо было привыкнуть, надо было заставить себя думать по-другому, особенно в тот момент, когда в твоей постели человек без руки и ноги. Страсть ушла. Для нее это было как с насильником, к которому не испытываешь той особой химии - влечения, и немеешь от мысли и страха, как это будет. Из заботливого и нежного первого Катиного мужчины Егор превратился в уродливого мучителя и представлялся ей маньяком, который груб с ней и неряшлив в постели. Когда обрубки рук и ног, как пеньки в дремучем лесу. Когда сверху неловким в движениях телом топил в простынях, как пароход в бурлящей воде. Когда прикасался к ней тем, чего теперь не было. Какое тут могло быть наслаждение? Очередное испытание, препятствие, преодоление. По началу схожую неприязнь Катя испытывала и от собственных прикосновений к некогда родному телу, когда мыла его в ванной. Но это - другое - не постель же! Неуклюжее происходящее душило любое исступление, едва начавшись. Единственным выходом и приемлемым способом для Кати было - в позе сверху. Самой. Обязательно без света. В кромешной тьме, в которой усилием воли и памяти, и крепко зажмурив глаза, она могла заставить себя, представить Егора прежним - еще целым и любимым. Правда, член Егора, который Катя, как ей казалось, знала, как часть собственного тела - на ощупь, в темноте, тоже казался незнакомым, чужеродным, как лицо со шрамом.

...Много раз мать, а затем и сама Катя убеждала себя: он пережил страшную войну и получил жуткие увечья. Он видел смерть вокруг. Он остался жив, а ты должна сделать его счастливым. Не можешь с ним спать? Никак не привыкнуть? Если все так плохо, как ты говоришь, то это несчастье. Для тебя. Конечно, это большая беда! Но мне тебе нечем помочь. Я ничего не знаю об этих отношениях: у двоюродной бабки дед вернулся с войны без ноги и как-то прожили всю жизнь? Наверное, такая женская доля! Я сама ничего об этом не знаю, это - вне моего опыта. Ты запретила ему думать о войне, и что дала взамен? Себя? Но - не всю себя? Помни главное, что он жив, он не умер...

- ...К черту все! - выплеснул Егор остаток бутылки в рот и, размазав единственной пятерней по подбородку, дослал патрон в патронник.

В эту минуту со звонким эхом каблуков и задорного девичьего смеха в дверь номера ввалилась Анжела и застала его с пистолетом, упертым в центр груди, в самое сердце. С острым интересом она посмотрела на него и когда все поняла, глаза вспыхнули, как взрыв энергии в короне Солнца, и Егор попал под огонь ее глаз, будто под огонь артиллерии.

- Ты чего, блядь, удумал?! - бросилась она на него. - Ты совсем ебанутый?! Здесь девочки живут! В другом месте этой хуйней занимайся! - залепила она ему хлесткую пощечину, отняв пистолет.

'Катя... - вспомнил Егор, - Катя сказала бы то же самое', - пьяно подумал он и уснул.


На удивление самому себе Егор проснулся в здравом уме, трезвой памяти и добром настроении, что было большой роскошью для инвалида-калеки, но восстановив в трезвой памяти события вчерашнего вечера, а затем и всего дня, болезненно нахмурился и оглядевшись, обнаружил рядом с собой в постели Анжелу. Под простыней оба оказались одетыми, только с его стороны простыни были серыми от пыли и грязи. Обуви на ногах не было и не было одного носка, на протезе. Утро застало Егора в другом гостиничном номере из одной комнаты, не менее уютном, с похожей, как показалось, обстановкой. Немного ныли ампутированные конечности, что было вполне объяснимо, если Егор спал в тяжелых протезах. А еще - этот неукротимый загадочный зуд в отсутствующих пальцах, будто льют на них тонкой струйкой кипяток и не можешь договориться со своим телом, где заканчивается у тебя отрезанные руки-ноги. Такое часто случалось после ночи, когда Егор в голове ощущал себя целым и каждое утро узнавал новость, что нет двух частей тела. В такие минуты Егор вспоминал слова хирурга, которые однажды прозвучали, как гром среди ясного неба, безапелляционно: 'У тебя не может болеть нога, Егор. У тебя ее нет!', но и слова не всегда помогали. Так происходило до тех пор, пока ему не стали сниться сны на протезах...

- Проснулся, дурак? - сказала Анжела, не открывая глаз. - С тебя три тыщи - за номер. И дополнительно - завтрак. Соберешься стреляться, пистолет в тумбочке, только уже без меня!

Егор ничего не ответил. Поглядел в никуда и уполз с кровати, где валялись ботинки. Протез ноги почти сел, требовалась зарядка, которая на удачу оказалась с собой. Но для начала требовалось позавтракать.

- Никогда не завтракал в таком ресторане. Не гостиница, а Лувр... - заметил Егор, ковыряя вилкой омлет.

- Первый раз - всегда загадывай желание! - сказала Анжела, голодная не меньше Егора.

- Мои желания плохо сбываются.

- Это все карма: чистить надо! Брешешь, наверное, много?

- Нет. Стараюсь не врать... То есть совсем не вру... Теперь - пусть уже поздно - говорю только правду... - Егор Бис выговаривал слова небольшими порциями; между омлетом, свежим овощем и бутербродом; между вилкой - с одной стороны и искусственными пальцами протеза - с другой, - ...для меня это важно!

- То есть ты всегда говоришь правду?

- Да, - Егор кивнул, уткнувшись в тарелку с видом будто обстоятельно высказался и вдруг заговорил снова. - Это сложно и в то же время просто... нужно лишь сделать выбор и не говорить ничего кроме нее... кроме, правды! - уточнил он.

- Ух! - поморщила Анжела нос, выражая умиление или другие подобные чувства. - Тогда, что это было вчера вечером? - спросила она.

- Вечером? У меня был план, - прожевал он бутерброд и запил чаем, едва не выколов себе глаз чайной ложкой из чашки, которую отложил и очень вдумчиво произнес, - особый: заняться с тобой сексом за деньги и застрелиться...

- Это шутка такая? - очень серьезно посмотрела Анжела.

- Нет. Правда.

- Очень честно! - оценила она. - Страшно тебе верить, если ты и правда не врешь! А зачем тебе это? - и тут же уточнила. - К первой части твоего плана у меня вопросов как бы нет... интересует - вторая часть?

- Бегу от драмы в личной жизни. Решил относиться ко всему прямолинейно просто, только от драмы оправиться не могу и выдерживать ее устал. Сделал выбор: культурно выйти из всего этого...

- Культурно, это как? - спросила она. - Застрелившись?

- Ну, да, - снова кивнул Егор в тарелку.

- Ну, что с вами, с мужчинами, не так? А? Почему так устроены? Почему вас умирать по каждому поводу научили, а любить - нет? Ты знаешь, что самоубийцы не попадут в рай?

- Мне туда не надо.

- А куда - надо? - заинтересовалась она.

- Куда угодно; только не к богу.

- Не веришь в Бога?

- Нет, - категорично отрезал Егор.

- Из-за этого? - Анжела кивнула на протез.

- Нет. - Егор оглядел кисть, произведя короткий технический осмотр, который, по наблюдению Анжелы, походил на удивление от увиденного впервые. Егор вообще на многие вещи смотрел одинаковым взглядом и Анжеле было трудно понять, когда он говорил всерьез, а когда - нет. - Это была тактическая оплошность, - признался он, - профессиональная ошибка... А бог это самая ужасная ложь, которую выдумал человек! В массе случаев: бог - настоящий черт! Не удивлюсь, если окажется, что оба персонажа - в сущности один... Во всяком случае, поведение у них одинаковое, потребительское: оба - враги человека.

- Странно все это слышать. Многие мои знакомые... - запнулась она, судя по всему, подразумевая клиентов и смутилась, сопротивляясь профессиональной деформации, - ...приехали сюда воевать, чтобы победить. Все уверены в победе. А ты, как будто нет?

- У всех, нас, разное представление о победе, и о войне - тоже. Конечно, воевать стоит исключительно ради победы, в остальных случаях войну надо избегать любыми путями. А для меня победа, как и приезд сюда, на войну, значит - умереть, как я хочу.

- Какая-то сложная у тебя философия? - сказала она, отвернувшись в окно. - Немного глупая.

- Наверное, - согласился Егор.

- Дань, а как это с тобой случилось? - очень аккуратно поинтересовалась она, понятно, что о протезе.

- Кстати, меня не Данила зовут. Я Егор.

- ...И позывной у тебя не 'Киборг'?! - опередив Егора, сделала она следующий вывод. - А говорил: не врешь?!

- Нет. Ну почти нет. Мой позывной - Кибо. Это, кстати, сокращение от 'Киборга'.

- Ладно... - согласилась она. - Кибо, конечно, тоже не фонтан... не Бамблби, - со всей серьезностью сказала Анжела, - а Егор - гораздо лучше... Тебе больше подходит, - высказалась она, но о своем вопросе не забыла. - Так, что с тобой случилось Кибо?

- Подорвался на фугасе, - как обычно по привычке с безразличием сказал Егор.

- Что такое - фугас?

- Ну, как бы объяснить попроще... Ты, как киноманка наверняка знакома с киновзрывами, такими зрелищными фейерверками из грома и ярких вспышек, миллионов искр, клубов огня, черного дыма и земли, которая летит во все стороны, от которых рассыпаются машины и здания, а в окна - кувыркаясь - летят мебель и люди... Так вот, я был в эпицентре настоящего...

- И каково это? - внимательно посмотрела она и сморгнув, будто боясь пропустить что-то важное, добавила. - Расскажи! Это, конечно, ужасно страшно и - страшно интересно!

- Это... Это как... - это было трудным даже для Егора: объяснить, что твориться в тебе, когда оказываешься внутри взрыва, - ...это страшно! - сказал он.

- Это понятно! А что с тобой там произошло?

Бис задумался и отложил вилку в сторону.

- Я увидел песчаную бурю... прямо перед собой... что-то вроде природной стихии, одновременного подъема и оседания слоев земли, песка, серо-желто-красной пыли, которая накрыла меня черной мглой, заглотив как наживку и парализовав громом и молнией... От ужаса я закрыл глаза. Много раз слышал, как говорят, чтоб не бояться: смотри туда, где страшно; а вместо этого я просто глаза закрыл. Что-то необъятное, сильное и огненное, будто рядом пронесся гоночный болид, меня подхватило и, перетряхнув мои внутренности во мне, кинуло на землю. С начала я ничего не чувствовал, - до этого я уже подрывался на фугасе, находясь в паре метров: терял сознание, находил его, и снова терял, не мог найти в теле ни грамма силы, какое-то время спустя очухивался - тогда отделался контузией, осколки прошли мимо, ушли вверх из-за воронки... А в этот раз я все контролировал, был в сознании, полон сил, но стремительно потерял их в какой-то момент... наверное, потому что зажмурился. Меня будто коснулось живое существо, вроде, огромной китовой акулы, но я ее по трусости не увидел. - Егор замолчал.

- Интересно: во что теперь верит Егор после такого, если не верит в Бога? - строго спросила она, говоря о нем в третьем лице. - Может быть, в чудо?

- Почему в чудо? - усмехнулся Егор. - Что вообще такое чудо? Нарушение установленного законами природы естественного хода вещей по воле все того же выдуманного всемогущего бога, о котором пиздят, извини, в каждой церкви! А как расценить обрушение крыши церкви и гибель прихожан, что молились богу - женщин и детей - всех, кроме священника, который после такого еще сильнее укрепился в вере, а должен был укреплять крышу! Чудом? Или, враждебным действием творца над творением? Бог, дьявол - один черт!

- А в своего президента веришь? - перебила она. - Многие здесь верят в него, как в Бога!

В теле Егора появился неприятный зуд, от которого он подскочил со стула:

- У здравомыслящих людей не может быть живого бога! - сказал он сквозь омлет. - В противном случае у них должна быть: палата с замками на двери, решетки на окнах, история болезни и лечащий врач.

Она улыбнулась.

- Куда теперь пойдешь? - спросила снова.

Он посмотрел на блеклую ото сна Анжелу: на это у него ответа не было.

- Пока не решил, - сказал он.

- Решай, - она взяла белоснежную салфетку. - Захочешь реализовать первый пункт своего убойного вчерашнего плана, - записала она адрес и телефон, - звони, приезжай. Но учти: бесплатно уже не будет. Помнишь, я вчера спасла тебе жизнь? Мне пора. Пока.

- Постой, - сложил Егор салфетку в четверо, но убирать в карман не торопился. - Дай телефон, позвонить? У меня есть своя сим-карта...


C раннего утра в 'пыточной Ходаренка' - так, в шутку, прозвали кабинет комбата из-за всегда задернутых плотных шторы и закрытых наглухо окон - двенадцать человек ротного начальства и несколько заместителей пытались ответить на вопросы высокого руководства и выстроить хоть какую-то тактику поведения. Все интересующие командира батальона обстоятельства лежали за границами понимания текущей ситуации в чем Ходаренок в большей степени обвинял органы контрразведки и своего зама, начальником для которых являлся однажды замеченный Бисом 'вампир', более известный в штабе батальона, как Ананьев Григорий Рудольфович. Досталось, конечно, и Игорю, как командиру разведывательной роты, в какой-то степени отвечающему за сбор, обработку и анализ сведений оперативной обстановки. Но Медведчука больше бранили за другое.

- ...Игорь, - возмущен был комбат, - ну, куда еще проще, скажи?! Это же элементарно? Если не успеваешь заниматься всем и сразу - что ты и не должен собственно делать - поручи часть задач заместителям или взводным! Мы все заранее согласовали, требовалась - бездумная механическая работа - забрать безногого у Абулайсова и отправить его на... Куда ты там хотел? Саур-Могилу?

- Так точно! Только Абулайсова взорвали и все планы полетели к чертям!

- ...Вот только не надо мешать чертей и покойника! И - не перебивай! - остудил Ходаренок ротного. - Что мы имеем в сухом остатке? А мы имеем: хромого, который в центре города попадает в... - куда? еще предстоит разобраться! - ...и бесследно пропадает... На руках у нас: трое 'двухсотых' и однорукий, которого нигде нет; и еще - я повторюсь: неизвестна его роль во всей этой истории? И никто ничего не знает! Никто. Почему-то я с первого дня видел в безруком будущие проблемы, а вы - нет! А теперь - происходит такое, и? - калека исчезает! Кто мне ответит: что произошло с группой Дзилихова и в какую нору заполз этот хромой бес?!

По кабинету прокатился сдержанный смешок.

- Не бес, а Бис у него фамилия... - поправил комбата Жорин.

- Я плевать хотел с высокой кручи и вообще не знать: кто он, что он и какая у него фамилия?! - ударил комбат по столу. - Значит так, приказываю: найти мне этого инвалида - живым, мертвым... лучше живым! А вас, как заместителя по контрразведки, - Ходаренок ощетинился бородой на вампира, ткнув пальцем в городскую карту, - кто убеждал меня, что у нас весь город под наблюдением, повсюду наши люди, они все видят и все замечают без всяких биноклей...

- Слушай, Гоша, - заговорил шепотом Игнат с Медведчуком, - с тех пор, как у нас появился этот, Бис, у комбата заметно увеличился ассортимент слов: однорукий, безногий, одноногий, безрукий... - и ведь, слышишь, ни разу не повторился?

Игорь смолчал.

- ...от вас, - продолжал комбат выговаривать свое недовольство Ананьеву, - я ожидал именно этого - вы мне обещали! А в реальности: калеку никто не видел, найти не можем! Предупреждаю: еще до захода солнца я жду от вас его труп... Тьфу!.. Результат!

От этих слов вампир порозовел, но глаза его сделались только злее.

- Так точно! - сказал он ледяным тоном, будто за секунду до этого безоговорочно решил, что еще до полуночи, не только Биса за подставу, но и комбата за такое неуважительное публичное порицание настигнет его вампирское возмездие.

- Все свободны! - вытер Ходаренок ладонью рот. - Медведчук! И ты, Григорий Рудольфович, прошу задержаться.

Игорь, который провел бессонную ночь на Донецком аэропорту и хотел первым делом отоспаться, прежде, чем ломать голову, где искать этого своенравного Биса, с тоской захлопнул ежедневник и посмотрел утомленными глазами на Игната Жорина, который подымаясь, похлопал его по плечу: мол, в пиздюлях и в жопе ветка - ты не унывай, разведка! - именно такими зарифмованными словами в голове Игоря прозвучал дружелюбный жест Жорина. А для 'вампира' Ананьева Игорь чуть переиначил: в сердце кол, в очко паяльник - нет, не причитай, начальник!

- Гриш, - на этот раз почти нежно обратился Ходаренок к Ананьеву, - я что хочу сказать: надо брать Ясиноватую под себя. Я говорю про железнодорожный узел... Это важный для всех, но больше уверен для нас, стратегический объект - в первую очередь потому, что каждый вагон что-то везет. Людей нам хватит - нас уже почти две тысячи. Но для начала надо аккуратно все разведать - для этого, предлагаю, привлечь самых надежных бойцов из роты Игоря, - комбат одарил Медведчука взглядом полным отцовского доверия, как будто похвалил сына. - А я на днях перетру эту тему с Макарычем... давно, кстати, собирались с ним повидаться, - задумчиво сказал он, вероятно, не подозревая, что всем хорошо было известно, что к Министру обороны Республики комбат ездил дважды в неделю не по своей воли и уж тем более не из дружбы, а на доклад.

- Александр Васильевич, придется осваивать большие территории, а это еще и сложные направления - Днепропетровское - Первомайск-Пески и Харьковское - Ясиноватая и близлежащие поселки...

- Сформируем какую-то оборонительную линию на рубеже Ясиноватая-Авдеевка, а там - посмотрим. Поставим одну роту на глиняном карьере - справятся! Будем удаленно поддерживать, ротацию почаще проводить. Отсутствие сплошной линии обороны состоящее пока из самозванных полков - то там, то здесь, и такое же 'штрихпунктирное' взаимодействие при 'семи командирах' нам будет пока на руку. Узловая станция... - начинай мыслить стратегически, Гриша, - ...это Клондайк!

Зазвонил телефон.

- Слушаю, 'Кочевник'... - представился комбат позывным. - Погоди, ты, не тараторь! Переведу на громкую связь... - комбат навел палец на кнопку сенсорной панели и положил телефон на стол. - ...Говори!

- ...Короче, на 'Континент' к Макееву приехали люди от Захара и положили его и охрану мордой в землю, похоже, будут паковать. Мы мимо ехали, услышали пальбу, сунулись и тут же откатили за ворота, чтоб не отсвечивать, вмешиваться не стали... Кто стрелял, неизвестно. Вроде, есть раненные, но это не точно! Что делать?

Ходаренок переменился в лице, надув щеки, и с видом глубокой озабоченности оглядел присутствующих.

- Откуда знаешь, что от Захара? - спросил Ананьев.

- От местных. Поговаривают, будто торгаши накатали коллективную жалобу Захару на Макея, что тот работает от воров, от уголовников, обложил бедолаг немереными налогами; кто выступает против - отключает свет, угрожает барыгам и их близким расправой; изгаляется, короче...

- Сколько у них пехоты? Старшего знаешь?

- 'Тяжелых' человек десять, с ними вождь какой-то - хмурый такой ходит, как начальник гестапо - с руками за спиной. Кто такой, не знаю... Нам-то что делать?

- Ничего не делать. - Сказал Ходаренок. - Пришлю людей, встретишь на месте, сориентируешь их.

- Понял.

Комбат отбил звонившего и набрал следующего:

- Тимур, это 'Кочевник', собери людей, поезжай на 'Континент'. Там у директора возникли проблемы, похоже, с новым замом Кильватера Пиотровским, надо разрулить, а я сейчас позвоню кому надо.

Комбат кивнул, как будто Бероев стоял на против, и отключился.

- Так, что я говорил? - сказал комбат, внезапно забывшись.

- Кильватеру звонить собирался... - подсказал Ананьев.

- Нет. Звонить, пожалуй, не стану. Если делегация от Захара - точно будет Пиотровский и Кильватер эти действия согласовал - в этом случае нам не договориться... А ругаться с ними сейчас из-за этого вредно - для нас Ясиноватая важнее... Григорий Рудольфович, выйди на место, постарайся развести ситуацию полюбовно, но сразу не лезь, присмотрись, может само рассосется. Осетины народ горячий, запутанный и в то же время осторожный - у них, почти как у всех кавказских народов присутствует 'ген осторожности' - если третью мировую войну не развяжут, скорее всего шашлыками примирятся. Нам сейчас такие проблемы, как спор за рынок, ни к чему...

- Ну-ка, ну-ка, что за ген такой, 'осторожности', никогда раньше не слышал?

- Это значит: забздеть могут! - с неохотой сказал комбат.

- Ну, не знаю. Слышал, в Отечественную из всех кавказских народов осетин больше других погибло и стало Героями Советского Союза...

- Григорий Рудольфович, ты осетин по национальности, что ли?

- Нет. Украинец. А насчет проблем на рынке я сразу предлагал поставить нашего человека, заменить эту блатную шваль, этих уголовников. От них всегда только проблемы, тем более - от воров.

- Да знаю я, - сказал комбат, соглашаясь. - Только тогда нам было не до войны с ворами... Езжай уже, Гриш, не ссы на рану!

- Понял. Уже еду.

- А ты, Игорь, отыщи мне калеку! Нужно понять, что случилось! Подозреваю безногий тут не причем, скорее тоже убит - где-то его труп отыщется в округе; пошукай... - а может, сидит у кого-то на подвале - но, важно ни это; важно понять - кем убит или у кого сидит?.. Кстати, в доме на Торецкой, недалеко от места, где расстреляли группу Дзилихова, найдены два неопознанных трупа добровольцев из России - предварительно подорвавшихся на растяжке, а на Дубравной, в том же районе - соседи сообщили - о пяти трупах в одном из домов: гражданского, двух казаков из местного казачьего отряда Кракотовского и двух российских десантников без документов; может, российских военные... а может - хер их разберет теперь - у одного был голубой десантный берет за пазухой куртки... Это не случайно: чует мое сердце, где-то и наш хромой тупо замочен в сортире!

- Принял, командир, пошукаю. Пойду тогда?

- Да, иди... Только держи меня в курсе!

От Ходаренка Медведчук вернулся к машине, у которой ждал Песков.

- Ну? Что? Дозвонился?

- Не абонент... - развел Виктор руками.

- Ясно. Заводи! - оба небрежно хлопнули дверьми.

- Куда теперь? - поинтересовался Песков, повернув ключ в замке зажигания.

- Давай в 'Палас' - узнаем, кто пострадал в результате вчерашнего обстрела и затем - на Хмельницкого, кое-что проверим.

Едва они тронулись, у Пескова запищала трубка.

- Але? Але, Егор?! Ты?.. Епть, тебя в розыск всероссийский уже подали! - преувеличил Песков от радости. - Слава Богу, жив! Ты где? Где ты? - кивнул он ротному. - ...в 'Паласе'? Супер! Все, все! Никуда не уходи, мы едем. Кто едем? Я и командир, - Медведчук! В общем, стой там, оставайся на месте... все... давай... жди там! Але? Жди там!.. - он сбросил звонок. - Нашелся, командир! Живой! Похоже, даже не ранен! Я ж говорил, я сразу сказал: он не причем! Иначе бы, не позвонил! Точно вам говорю: это осетинские или чеченские разборки, не иначе, зря что ли он пестик просил?!


На 'Континенте' тем временем, развернулась спецоперация.

- О, 'осетинская группировка Кочевника' пожаловала! Послушаем, что скажут, - сказал Пиотровский, наблюдая за поведением недосолдат, на секунду испугавшись, усомнившись, что те приехали разговаривать.

На глазах Пиотровского люди Бероева на транспорте заблокировали въезд на рынок и посыпались как спелые сливы из перевернутой корзины, занимая позиции и изготавливаясь для стрельбы; все, кроме Бероева. Григорий Рудольфович остался внутри наглухо тонированного джипа, как было предложено, до поры ни во что не вмешиваясь.

- Здравия желаю, - заговорил первым Бероев, задолго до того, как подошел к шеренге администрации рынка привычно дышащей асфальтной пылью, по пути неосторожно пнув в их сторону подвернувшимся под ботинок камушек. - Кто старший? С кем говорить?

- Можете поговорить со мной, - сказал Пиотровский.

- Я командир роты, короче. Батальон 'Восток'. Что происходит? И кто на каких здесь ролях?

- Заместитель Командующего армией ДНР гвардии-полковник Пиотровский, осуществляю законные действия в соответствии с приказом Главы республики.

- Вай, целый зам командующий армией? А где же армия? - удивился Бероев, глазея по сторонам. - Если что, это наши люди, - кивнул он на распластанных на земле. - Требую отпустить их, по-хорошему, короче.

- Как ваше имя, уважаемый? - сказал Пиотровский.

- У меня не имя, - пренебрежительно сказал Бероев, - у меня позывной: мой - 'Тимур'...

- Послушайте, 'мой Тимур', почему вы вдруг решил, что имеете какое-то право вмешиваться в законную деятельность Министерства обороны Республики и что-то еще требовать? Я осуществляю приказ Главнокомандующего ДНР, и он будет выполнен! - Пиотровский извлек из черной папки приказ, выпростав нормативный документ перед Бероевым, ровно также, как если бы извлек из кобуры пистолет и, потрясая им в воздухе, прицелился в Тимура.

- Я такой галиматьи тебе сколько хочешь могу на принтере нарисовать. - Демонстративно отвернулся Бероев в сторону, чтобы не видеть, хотя хватило бы отвести взгляд. - Если так, осуществляй, конечно! Знай только: мы не уйдем отсюда, пока наших людей не отпустят! - настаивал на своем осетин.

- В таком случае, я вызову спецназ и ваших людей разоружат и задержат, слышите? - Пиотровский уложил бумагу обратно.

- Я тебя слышу. Только у нас тоже есть начальство, мы их слушаем. Но, если хочешь - давай свой спецназ, делай, как по кайфу! Поглядим, чей спецназ победит?

Пиотровский, как человек дисциплинированный и вполне рассудительный, следом достал телефон.

- Давай, пробивай у своего начальства тему! - комментировал Бероев действие полковника. - Я подожду!

Правда, Бероев ошибся. Пиотровский не собирался беспокоить высшее руководство, по телефону он тихо отдал закодированный приказ резервным группам захвата, находившимся на рубежах блокирования 'Континента', на штурм.

Бероев не просчитал ситуацию до конца, он вернулся к машине и, в приоткрытое окно, обрисовал Григорию Рудольфовичу сложившуюся картину. Предупрежденный о 'гене осторожности', Ананьев ситуацию оценил по-своему и набрал Ходаренка.

- Василич, кажется, дело дрянь!

- Подключайся! Даю тебе полный карт-бланш, главное, чтоб без шума и, тем более, стрельбы.

- Попробую, - ответил он и показался из машины.

Появление худого и невзрачного переговорщика Пиотровский оценил с тем чувством, какое испытывает человек не лишенный сарказма, но в привычной для себя манере.

- Это еще что за темный кардинал? - сказал он командиру группы захвата, который прищурив глаза, явно расплылся в улыбке, которую можно было только представить.

- Пахан, наверное?

- Вероятно, - согласился Пиотровский. - Вечер перестает быть томным?

- Я, заместитель командира батальона 'Восток'... - протянул он руку, - ...Ананьев Григорий Рудольфович. С кем имею честь говорить?

Полковник руки не подал.

- Заместитель Командующего армией ДНР гвардии-полковник Пиотровский!

- Могу я узнать, что случилось и помочь в разрешении конфликта?

- Никакого конфликта нет. Проводим плановую операцию по приказу Главы Республики.

- Это я понял. И в сложившейся ситуации хотел бы предложить вариант разрешения, не допускающий кровопролития, - сказал Ананьев, как всегда, получая удовольствие от слов, корнем которых - при морфемном анализе - была жидкая соединительная ткань внутренней среды человеческого организма. - Эти люди находятся под протекцией батальона 'Восток', о чем вам наверняка известно, в зоне своей ответственности.

- Поверьте: известно! - жестко ответил полковник. - Мне по должности много чего известно!

За спиной Ананьева, словно грозная низко стелющаяся туча, но без грома и молний, ловко налетел спецназ. Все пространство перед торговым центром стали заполнять крепкие вооруженные мужчины в масках и черной форме, в последний момент обрушившие на горячие львиные головы парализующие требования сдобренные крепкой нецерзурщиной. В воздух была выпущена длинная-длинная-длинная пулеметная очередь. Толпа в масках рассредоточилась по площади и начался всеобщий хаос, в котором сложно было понять кто кого, а уже через секунду у каждой осетинской головы был автомат или пистолет. Все стихло. Все закончилось в считанные минуты. Разве что, где-то под тяжелым ботинком, подвывая от боли, кто-то матерился, будто набитым свежей землей ртом. Пиотровский был очень доволен подчиненными и собой. А Ананьев замер как вкопанный и только вертел костлявой орлиной головой по сторонам.

- Хорошо, мы были не правы, - признался он Пиотровскому. - Согласен: мы не имели право вмешиваться. Прошу остановить это. Мы готовы сдать орудие, но людей прошу отпустить. Могу я сделать звонок?

- Кому звонить будете? - улыбнулся полковник, никак не задев этим Ананьева.

- Командиру батальона, Ходаренку Александру Васильевичу.

- А, этому... - снисходительно, с легкой издевкой, сказал Пиотровский, будучи, прежде не знаком с комбатом 'Востока', но наслышан о нем не в лучшем свете. - Пожалуйста, звоните!

А через минуту Ананьев предложил Пиотровскому взять трубку. Полковник не любил подобных действий, это шло в разрез с его характером, но что-то заставило его отступиться от правил.

- Петр Петрович, - услышал он в трубку, - доброго дня! Ходаренок Александр Васильевич, командир батальона 'Восток'! Безусловно, был бы рад личному знакомству и при других обстоятельствах, но - раз так случилось - рад не меньше! Я в курсе происходящего сейчас, потому перейду сразу к сути: к великому сожалению, вам пришлось арестовать моих людей, которые ни в чем не виноваты, разве что в исполнении своего патриотического долга. Да, это люди из соседней дружественной нам республики Северной Осетии и они здесь с самого первого дня Киевской агрессии, несут боевое дежурство, в некотором роде выполняя роль Военной полиции, которой, к сожалению, в составе Минобороны Республики до сих пор нет. Это дорого стоит для всех нас! Правда, в настоящее время, вы, своими действиями дискредитируете нашу роль в общей борьбе и защите интересов граждан Донбасса и 'русского мира' в целом...

Пиотровский охренел, как ему показалось, от такого наезда, обозлился и, в то же время, поостыл.

- Послушайте меня, Александр Васильевич, я здесь не за тем, чтобы мериться с вами хуями - извините, за прямоту - в интересах 'русского мира'; если так, я и есть - 'русский мир'! Ваши люди из администрации рынка, и те, кто препятствовал неисполнению приказа Главы Республики, арестованы и будут переданы мной Военной полиции, той, которая есть. Все остальные вопросы решайте с ними! Я, человек на службе, исполняю воинский долг, а свои притязания на невиновность этих людей можете высказывать в кабинетах компетентных органов, отношения к которым я не имею!

- Петр Петрович, послушайте, что я скажу как офицер офицеру: я не склонен обижаться на вашу грубость, уверен она спровоцирована из вне, - важно заговорил Ходаренок, - однако должен сообщить, что нахожусь в близких, более чем рабочих, отношениях с Игорем Макаровичем Кильватером и, полагаю, узнав об инциденте, он не оценит по достоинству вашего рвения?

- Разочарую: это его инициатива!

- В таком случае, - не стушевался комбат, - поскольку мы с вами в окопах все-таки на одной стороне, прошу об услуге?

Пиотровский вдруг решил изменить характер своей строгости:

- Все, что в моих полномочиях... Слушаю вас?

- Заберите оружие; отпустите людей! С ними я разберусь самостоятельно в батальоне. Обещаю, виновные понесут самое серьезное заслуженное наказание!

Пиотровский догадываясь, о чем говорил комбат, - ведь и сам он был командиром для личного состава, - и - просчитав ситуацию, понял, что Ходаренок, как командир, натурально деликатен, невзирая на обстоятельства не в его пользу, - держался достойно и уравновешенно. - Пиотровский это ценил.

- Ваших людей мы уже разоружили, но я не буду их задерживать, - сказал полковник. - Моя цель была и есть - администрация рынка - с ними я не в праве, поступать по своему усмотрению, в отличии от ваших военнослужащих...

- Мне отрадно, товарищ полковник, что мы друг друга поняли. В будущем буду рад личному знакомству. Честь имею! - сказал Ходаренок напоследок.

- Всего доброго, - попрощался Пиотровский. - Честь имею! - взволнованный состоявшийся разговором, он вернул телефонную трубку.

- Все в порядке? - уточнил Ананьев.

- У меня? - да! А у вас? - сказал Пиотровский и удалился.

Пока командиры групп занимались арестованными, Пиотровский ходил взад-вперед по срезу тени на асфальте, подставив лицо полуденному нежаркому солнцу, умиляясь своему удачно скорому возвращению из запаса на действительную военную службу, где он успел затосковать по прямолинейной армии и едва вчистую не спился. До всей этой истории он служил в Вооруженных Силах России на разных должностях: молодым старлеем-разведчиком принимал участие в выводе Советских войск из Афганистана; майором и подполковником ГРУ участвовал в двух Чеченских войнах; дважды увольнялся из рядов осточертевших Сил на гражданку и снова восстанавливался. Заслужил долгожданную военную пенсию и на дембель вернулся в Украину... Родом он был из Донецка - здесь был его дом, похоронены родители и - от того, что он снова оказался на службе, наводит еще крепкой рукой в ДНР - у себя дома - армейский порядок, было вдвойне тепло и приятно.

Несмотря на совсем уж нелестную характеристику, данную Кильватером на Ходаренка, последний Пиотровского приятно удивил своей учтивость.

Прежде, Пиотровский не был знаком с Ходаренком, ничего не слышал о нем да и не мог слышать об офицер Управления 'А' украинской Службы безопасности, - подобная информация во все времена была строго засекречена, - Петр Петрович обрисовал для себя Ходаренка, - произнесшего 'честь имею', - как человека высокого достоинства и уважительности к оппоненту, в следствии чего обрадовался знакомству, посчитав того ровней и боевым офицером, как и он сам.

'Честь имею' мог декламировать офицер исключительного военного воспитания - офицер-'афганец' или офицер-'чеченец', прошедший не одно горнило страшных локальных войн; не штабной холуй подразумевающий лишь собственное достоинство и подчеркивающий свою значимости представлениями о чести, не тот, кто читал 'морской' роман Вали Пикуля, а человек, который понимал истинную суть слов - Пиотровский верил только в это. Тяжелые годы службы Петра Петровича очистили сердце солдата от шелухи, вытравили на теле узорчатые шрамы пулевых ранений, закалили особую веру в слова, что пишут алой кровью в одном единственном смысле - честь офицера - все, что есть под кителем до самой смерти, она такая - не принадлежит никому.


Во взвод Сулима Джамалдаева, за день до этого, пришло пополнение. Самого Сулима не оказалось - он срочно выехал по личным обстоятельствам на родину; его обязанности теперь исполнял Аллагов. После распределения новобранцев из карантина кровать Егора у окна оказалась занята: свято место пусто не бывает, - как гласила русская поговорка, - вот и заняли пришлые, люди новые. Егора умышленно предупредили, чтобы он открыто и натурально не возмущался, якобы новенький, занявший его койку, сделал это по указке Джамалдаева, к тому же человеком был вспыльчивым и невыдержанным, но Егора это глубоко не беспокоило, как и то, что Шудди Зухайраев недолюбливал русских, ему нужны были личные вещи и протезы, что оставались в сумке под кроватью.

Причиной, по которой Зухайраев не любил русских, была банальна. Нет, не из-за устроенных ему житейских проблем в родной Чечне во время истекших двух войн, а в чужой Москве, где он совершил вооруженный разбой, похитил человека и едва не попался. От чего сначала бежал домой в Чечню, а из Чечни уже сюда, на Донбасс, и все потому, - что совсем не укладывалось в голове, а еще реже случалось, - что самое безопасное от российского правосудия место на земле, родовое село, где пересидеть безопасно, тепло, сытно и спокойно, вдруг перестало таковым быть.

- Привет, - сказал Бис, лежавшему на кровати чеченцу с неприятными злыми глазами. - Это было мое спальное место... но, меня интересуют вещи, которые здесь были, где они?

Чеченец, с заломленными за голову руками, просверлил Биса взглядом и ничего не ответил, словно не услышал. Егор заглянул под пустую койку, сунулся в прикроватную тумбочку и тут же получил звонку оплеуху.

- Ты, чо, чепуха, морду свою суешь?! - обозлился чеченец.

Егор распрямился, растер в момент покрасневшее ухо, поглядел кривым лицом в злые и довольные от подлой выходки глаза, сунул руку в карман и приставил Шудди пистолет в то место, где сходились его темно-рыжие брови. Возразить Зухайраеву было нечего, аргументов не нашлось, он постарался извернуться, но Егор, сграбастав его, навалился всем телом, предупредив:

- Не дергайся, сделаю дырку в башке! Где вещи?

- Э-э, стой! - завизжал Шудди. - Выкинул я их! В проход бросил! Куда делись - не знаю!

Егор надавил дульным срезом в глазницу. Он так устал за эти дни от происходящего и, казалось, легко мог выстрелить в глаз грубого, пусть и беззащитного безоружного человека.

- Егор, брат, ты чего?! - подскочил на шум Аллагов. - Не делай этого! - Муса вцепился Егору в руку и оттащил того в сторону, к окну. - Ты чего, брат, он свой! - и тут же, через плечо, крикнул. - Шудди, успокойся, стой там!

К этому времени к окну подлетели еще двое коршунов.

- Где мои вещи? - взбешенно сказал Бис. - Мой рюкзак?

- Я прибрал твои вещи, брат! Твои вещи в порядке! Идем, покажу! Ты чего завелся? Ничего не пропало, все на месте, идем! Сам увидишь!

Его спрятал ствол обратно в карман куртки.

Все еще одуревший от выходки русского, Шудди снова залег на койку, но тут же вскочил и, подчеркнуто оттопырив руки, направился следом за Мусой и двумя сородичами, уводившими Егора прочь, бряцая по полу развязанными шнурками ботинок. Плетясь позади, он цепко вглядывался в спину Биса, невольно вспомнив о том, что натворил в подмосковной Балашихе в начале этого лета. Зухайраев был уверен, что тогда поступил справедливо, но похожее с собой обращение, ему не понравилось. Тем не менее, горячий пыл его поубавился, в этой ситуации он явно перегнул палку - сам так решил, пока плелся в хвосте, что был не очень-то и прав - его тоже предупреждали, что место до поры было занято, чужим было место - русского.

Рюкзак оказался в кладовой. Лежал в углу с торчащим из него беговым протезом, которому Егор обрадовался так, как радуются вернувшись домой из долгого, пусть и приятного, путешествия - возвращаться к своим незначительные вещам, к своему скудному скарбу, и быть счастливым Егор научился еще в Чечне, когда после длительных разведывательно-поисковых мероприятий мог прикоснуться к чему-то родному, будь то личные вещи или маленькие памятные сувениры-безделушки родных - сына и супруги - вроде, небольшой детской игрушке или общей фотографии, на которой они еще были счастливы. Егор любовной поднял рюкзак и, обернувшись, заметил Зухайраева.

- Чего ты хочешь? - сказал он без злости.

- Ничего, - Шудди пожал плечами. - Извиниться хотел... за то, что ударил.

- Проехали, - сказал Бис, - я без претензий...

'Миротворец' Муса, улыбаясь, похлопал Шудди по плечу, казалось, радуясь больше других и не забыл приобнять Биса.

- Брат, доун, ты где был? - спросил он, когда все разошлись. - Со вчера в батальоне все на ушах из-за гибели Голиафа, Тутыра и Берга. Скажу по тайне: в батальоне думали, что это ты устроил. Признаюсь: я тоже так подумал, поддался настроению... Осетины уже порешали, что твоя голова будет украшать ворота батальона!

- Не будет. Я тут ни при чем.

- За койку не волнуйся, выбери другую!

- Не надо койку... - равнодушно отмахнулся Егор.

- Почему, брат?

- Меня переводят в другую роту...

- К кому?

- Пока не знаю, комбат решит... Иду к нему, ждет уже. Будет видно...

- Дай знать: где будешь! Я, если помнишь, за тебя в ответе, - улыбнулся он.

...Ходаренок от возбуждения, какое с ним случалось по большей части от удовольствия, потирал ладони и ходил по комнате, от стола к двери, за спиной Игоря Медведчука, сидевшего у стола и разглядывающего что-то в телефоне. Бис постучал.

- Заходи-заходи! Жду тебя с нетерпением! Садись... - комбат в свою очередь шумно провалился в свое кресло. - Ну, рассказывай!

- О чем? - сказал Бис, присаживаясь напротив.

- Весь город рассказывает, знает о чем, а ты вдруг - нет?! Рассказывай, что случилось вчера с Дзилиховым и его компанией?

- Ну... были у раненого в больнице, выехали - в нас врезался грузовик, Берг и Тутыр - думаю, погибли сразу, началась стрельба, едва Голиаф выбрался - схватил пулю, следом выбрался я, выпустил из багажника директора завода... фамилию сейчас не помню. Дальше - бежал, укрылся в недострое, двое - что преследовали - пошли за мной, взорвали гранату, от которой погибли сами, я - ушел... - Егор перевел дух. - Шел, не зная куда, около 'Палас' попал под артобстрел, оглушило, очнулся в гостинице, переночевал, утром нашел телефон позвонил Пескову и вот - я здесь.

- Все?

- Все.

- Почему шел в 'Палас'?

- Не знал, куда идти, вот и шел.

- Так-так-так... Все?

- Все!

- Кто напал, знаешь?

- Нет.

- Голиаф - тоже?

- Не знаю, что там Голиаф - он со мной не делился.

- Как вышло, что здоровые мужики погибли, а ты - колченогий - нет?

- Повезло, наверное...

- Да, что это за ответ?! - всплеснул комбат руками, разозлившись, что не получил и доли ценной информации, которая пролила бы свет на 'ЧэПэ': '...в Чечне взорвался - не повезло; здесь всех убили - ему повезло?!' А?!

- Что мне сказать? - повесил голову Егор.

- А ты знаешь, что ни один из троих не выпустили ни одной пули в ответ, почему? Почему нападавшие не забрали оружие?

- Не знаю. Машина загорелась?

- Машина не загорелась! Машина сгорела дотла и двое наших в ней - тоже!

- Я не смог вытащить Тутыра, он находился сзади и был уже мертв...

Ходаренок скрестил руки, сложив ладони в кулак и уткнулся в них лицом.

- Что мне делать с тобой? - не разрывая рук, сказал он. - Столько проблем вокруг тебя! Ты сам чего хочешь, а? Ты, вообще, где хочешь быть?

- Здесь, на передовой, у Медведчука...

- Ты знаешь: у него особая рота! - сказал Ходаренок, настойчиво намекая Бису, что он для этой роты не годится.

- Да, у вас на какую не взгляни - любая рота особая... Не так, что ли?

Из-за кулаков показался один глаз Ходаренка.

- Ну, хочешь в роту к Котову?.. - предложил комбат.

Бис задумался:

- Кто этот Котов? - свел Егор брови, вспоминая ротный состав батальона. - А! - обрадовался, вспомнив. - Тот, суеверный, которую всякую скверну сдувает с ладони в небо!

- ...Его люди на блокпостах стоят, - пояснил тем временем Ходаренок.

- Зачем мне?! Чтобы я теперь, как они - по омоновской модели, привычных к мародерству - стриг бабло с машин: с дачников - за перевозку помидор и капусты; с мужей - за жен, которые вдруг забыли дома паспорт, - чтобы те, под предлогом задержания, выкупали их из очевидного озабоченного плена-гарема, как проституток за 'пятихатку'; с торгашей - которые развозят по торговым точкам продукты между этих постов?! Нет, не хочу! Я солдат. Я этой хуйни во вторую чеченскую насмотрелся, слава богу, таким не занимался. Я о таком 'русском мире' по типу 'контртеррористической операции в Чечне' ничего не знаю, я в других мероприятиях участвовал, назывались - специальные операции по уничтожению незаконных вооруженных бандформирований на Северном Кавказе - у меня так в личном деле написано; я противника на минных полях уничтожал, будучи в составе подвижного отряда заграждения; жилые кварталы Грозного разминировал, дороги; жизни человеческие и солдатские спасал! Я с гражданскими не воевал... А сейчас, что, должен поступиться принципами, да? Если - да, то - я нет, - не согласен! Отпускайте меня, поеду в Луганск, найду другой батальон.

- Ты, Бис, мне совсем мозги задурил своим 'если - да, то - нет'! - он гневно швырнул дорогую подарочную ручку на стол, та неудачно отскочила, комбат рванул за ней вдогонку с выпяченными руками, как на амбразуру и - не успел. - Черт с тобой! - Медведчук точным действием подхватил канцелярский предмет, вместе с вопросом. - Оставишь его у себя?

- Оставлю. - Согласился Игорь.

- Все, Бис, решили! А теперь - подожди нас за дверью!

Егор недоверчиво поглядел на Ходаренка и вышел.

- Уверен, что справишься с ним?

- Уверен, - сказал Медведчук, потупив взгляд.

- Смотри за ним в оба: какой-то он мутный!

- Да нормальный он! Он - скажу вам правду - Герой Российской Федерации!

- Ну, нахуй! Серьезно?! - офигел комбат. - Реальный?!

- В списках 'Героев России' есть его имя.

- Так нахуя он нам?! - снова перестал понимать Ходаренок реальность и всю эту возню вокруг безногого и безрукого Биса. - Он - точно засланный!

- Нет! - возразил Игорь. - Я его проверил по базе российских коллег. Нормальный он: идейный немного - но это понятно - синдром хронической идеологии спецназа; а так - как все ветераны, когда выпьют - тоскует, сожалеет, готов повторить!

- Ладно! Смотри, - выставил Ходаренок крепкий указательный палец, - за все, что натворит этот 'герой', несешь персональную ответственность, понял? И еще - я больше не хочу о нем слышать, и видеть тоже; определи его туда, откуда он не будет портить мне картину мира, где он будет тих и нем, как в могиле!

Игорь охотно кивнул. У него было такое место: курган Саур-Могила.


ГЛАВА ПЯТАЯ


За дверью, куда Ходаренок отправил Биса, где бы тот ни мешал, Егор оказался наедине с собственными мыслями, размышляя над тем, как вышло, что в один день он убил четверых, что в дни жарких боев за чеченскую столицу в двухтысячном с ним случилось лишь однажды. После штурма Грозного была уже совсем другая война, минная, во время которой Егор подорвался на фугасе, боролся за жизнь, а после - с суровой действительностью. Мало кто остается прежним после такого. Впрочем, Егор не обозлился, как это часто бывает у людей с подобными историями. А если и случалось с ним что-то подобное, то чаще по причине метеозависимости. Так, или иначе, его война только упрочила табу на убийство. Жизнь, пусть и трудная - ни до, ни после - не представлялась ему зоной боевых действий, чем-то вроде Грозного зимой двухтысячного, когда с Михалычем, 'летехой' из разведроты, земляком и выпускником разведывательного факультета Новосибирского военного института того же, что и Бис года, они вели предельно понятный для большинства братишек 'хоккейный' счет лично убитых в боях боевиков. Этот счет не был в пользу Биса, но смотрелся вполне конкурентным, чем сегодня Егор совсем не гордился, а даже напротив, стыдился... Он с облегчением вздохнул, что комбату известны двое, что пали от гранаты, от чего не пришлось отпираться и корить себя за убийство, прикрываясь ложным грехом или убеждать, что покойники виноваты в случившемся сами. А двое других головорезов, которых даже не подумали записать на его счет, прежде хладнокровно убили троих и едва не надругались над девушкой... Облегченно вздыхая, Егор усмотрел в произошедшем очевидное благо, удобным и достаточным оправданием для которого послужило то, какие намерения удалось пресечь и глубоко задумываться, решил, не стоит. Бис не был плохим, в жизни он встречал людей куда отвратительнее, и был убежден: он такой, в частности снаружи, чтобы отпугивать тех, кто похуже.

Мир на востоке Украины, как в той же Чечне или в Ингушетии не строили люди добрые, образованные и бескорыстные. Так же как не начинали войну люди злые, глупые и алчные. В каждом человеке всего этого было поровну, по чуть-чуть, и в разное время под действием обстоятельств одно выпячивалось сильнее другого: страх сильнее смелости, лживость сильнее честности, личная выгода сильнее общего блага. И редко - наоборот. Если приглядеться заметно сразу, что в любом человеке много - много всего, в то числе очень плохого, очень необразованного и очень алчного. Не все высоко и духовно развиты и такому никогда не случиться. У большинства развитие, как образование, до самой смерти останется средним; может быть, специальным. С чего взяться другому?

Кто в действительности воевал на Донбассе? Совершенно ясно, что воевали те, кто совсем недавно стоял у станка, в шахте или сидел за штурвалом колхозного комбайна или ассенизаторского грузовика, и пересел стрелком в окопы или механиком в трофейный танк. Воевали холопы, не особенно чуткие простолюдины, за плечами которых не было ни политических, ни военных традиций, ни амбиций, ни ученых знаний, ни серьезного боевого опыта - эдакие недопобедившие в Афгане 'войны-интернационалисты', недовоевавшие 'кэтэошники' с 'торфяных пожаров' Северного Кавказа, и те, кто последний раз в детстве играл в дворовую игру-войну с деревянными наспех сколоченными автоматами, вдруг ощутившие в себе бойцовский дух и военный потенциал.

У многих, кто оказался в зоне военных действий, мотивы воевать были самые разные, можно сказать, у каждого свои, но обнажилась и идентичность чувств, и желание противостоять обыкновенному фашизму, который советский народ однажды победил. Большинство знали об этом из школьных учебников истории с большим количеством ужасающих ошибок и противоречий, явных нестыковок, а в некоторых случаях намеренных позорных искажений, где прорывы не увенчанные успехом имели катастрофические последствия и колоссальные человеческие жертвы; где наступления не достигли цели и атаки превратились в кровавые 'мясорубки'; где штабное командование зачастую ошибалось с направлением главного удара противника и как следствие несло напрасные потери. За подобными преступлениями нередко стояли циничные полководцы порой с абсолютно чудовищной оценкой солдатских возможностей и варварским отношением к личному составу, которые после, с не меньшим цинизмом, напишут многострадальную историю тысячекратно занизив потери Красной Армии, чтобы скрыть тактические и стратегические просчеты в оценке направлений ударов и мощи гитлеровской армии, обставив поражения на отдельных фронтах и их участках победой над фашистами числом потерь, списав это на сознательную готовностью советских людей к самопожертвованию. Все эти события получат свою историческую меру языком не только трусов, подлецов и предателей, но и настоящих героев и будут объяснены как необходимо для будущих поколений.

...В конце коридора, скрипнув дверью, появился размытый в засвеченном солнцем окне силуэт, твердо зашагавший в сторону Биса. Им оказался абхазский командир Абга Цагурия.

- К комбату? - спросил он.

- Нет, - ответил Егор.

- Кто? - небрежно мотнул Цагурия на дверь хищным подбородком на крепкой шее.

- Медведчук...

- Выходит, отыскал тебя? - улыбнулся Абхаз, на этот раз подобревшим лицом.

Бис утвердительно моргнул.

- Мы на Хмельницкого такой рейд провели, весь район зачистили! Нашли пять покойников в тот день... Что-нибудь знаешь про это?

Егор пожал плечами, не желая врать или признаваться. Знал, что признание непременно повлечет разбирательство, требующее внятного объяснения, которого не было - все вышло спонтанно и, пожалуй, совершенно случайно.

- По всем приметам тебе надо менять роту, слышишь? - улыбнулся Цагурия.

Бис закивал, радостно соглашаясь.

Дверь комбата с треском распахнулась и показалась осторожная голова Ходаренка. Обычно, так открывали двери во время зачисток помещений, успел подумать Егор, и когда подозревали в подслушивании разговора через закрытую дверь: вероятно, комбат услышал за дверью голоса.

- А? Абхаз! Заходи! - строго сказал он, впустив ротного в свою темноту и живо закрыв дверь.

Егор снова остался в пустом одиночестве. Правда, ненадолго. Внезапно, почти вероломно, в его мысли проникла Анжела. Он мысленно отмахнулся от нее и представил Катю, но Анжела сопротивлялась - заполнила его голову стойким ароматом вечерних духов, отсутствующим в реальности и тем не менее перешибающим кислый запах пыльного камуфляжа недельной носки. Егор даже забыл о чем прежде думал, а через минуту в дверь вышел Игорь.

- Это все твои вещи?

Бис кивнул.

- Идем!

- Ну? - с нетерпением спросил Песков, все это время подпирающий машину задом. - К нам?

Бис почтительно промолчал, уступая слово родному, но Медведчук не обронил ни звука.

- Чего молчим? - он развел руками, недоумевая, с интонацией в голосе, которая позволительна разве что близкому другу или на худой конец начальнику и мягко добавил. - Нельзя ответить, что ли?

- Вези в аэропорт, - строго приказал Медведчук.

Песков на секунду замешкал, соображая, затем встрепенулся, размотал руку словно винт тяжелого транспортного самолета, вскинул ее вверх и выдал свистящее 'да' по-английски, следом схватил 'замороженного' Биса за плечи и встряхнул так, что едва не сорвал протез руки.

- Бросай шмот в багажник, - радостно крикнул он Егору. - Едем!

Егор подставлял лицо ветру в открытое окно, любуясь погожим деньком, улыбаясь своей удачливости и безмятежному белесому от яркого солнца небу, по которому плыли разлохмаченные облака. Свет вокруг сиял, окрасив золотом дома, деревья и редких прохожих. Люди ждали врага в своих квартирах, там, где прятали детей и выходили по одному по крайней надобности и также быстро спешили назад. Егор с теплой грустью вспомнил беззаботное детское лето: квас, футбол, речка, все то, чего здесь так скоро не появится.

'Лишь бы дети не брали в руки оружие, как чеченские... - устремил он взгляд на Пескова, отыскав его в зеркале заднего вида. - Витька-торнадо, - пришло на ум. - Виктор, - он мысленно произнес имя с ударением на последнем слоге. - Тор', - умилился Егор, вспомнив момент, когда тот от восторга или от радости, завращал рукой как винтом, узнав, что Егор едет на базу Медведей. -

Точно Тор. По-другому и не назвать'.

Виктор Песков выглядел моложе своих лет, напоминая семнадцатилетнего подростка в пубертатный период с угревой сыпью на висках и подбородке. Нарочитую взрослость ему придавала военная форма и проникновенный вид, с которым он крутил баранку будто управлял многотонным танкером, был усерден и глубоко сосредоточен на занятии, которое называл 'рулежкой'.

Медведчук по-прежнему пребывал в задумчивости, казалось, с того самого момента как вышел от комбата.

'Интересно, - подумал Бис, - что ему сказал Ходаренок, что он так озаботился? Не из-за меня ли?'

Егор по обыкновению ехал на заднем сидение, к чему давно успел привыкнуть. Было тоскливо от того, что приходилось менять с трудом обжитое место и в то же время радостно, что ему не жить с кавказцами. Потешался от мысли, что станет скучать по Аллагову и Зазиеву, как ни крути, они были единственными с кем сложились хоть какие-то, не назвать доверительными, но отношения. Были еще Берг и Тутыр, Голиаф и другие, с кем повелось столкнуться, но многих не стало и это налагало определенную тоску и горечь. К тому же он ничего не ждал от будущего: будь, что будет - Егор решил заранее. В горячем воздухе вновь почудился запах анжелкиных духов, Егор откинулся на подголовник, прикрыл глаза и без всякой на то причины вспомнил строчку из Бродского: 'лучший вид на этот город, если сесть в бомбардировщик'. Стихов Егор больше не писал, в жизни без ноги и руки для них не оказалось места.

Подразделение Медведчука, именуемое в узких кругах как 'Медведи', дислоцировалось в 'Девятке', девятиэтажном многоквартирном доме на улице Взлетной под номером одиннадцать с литерой 'А', присвоенным отделом градостроительства городской администрации и располагавшимся на расстоянии прямой видимости, не превышающей полтора километра в положении непосредственного соприкосновения с противником, оборонявшим аэропорт. Это было самое высокое здание в окрестностях откуда как на ладони были видны оба терминала и командно-диспетчерский пункт управления полетами, всеми называемый 'вышка' на манер привычных в среде военных упрощений.

Дежурившие у дверей 'Девятки' бойцы, докуривая, проводили машину цепкими взглядами до полной остановки и рачительно осмотрели появившегося из нее Биса, как присматриваются к новому квартиранту. Их взгляды прошлись по Егору совершенно одномерно, по параболе: начиная с лица вскользь книзу на обувь и, снова поднявшись, замерли на конце карбонового бегового протеза, торчащего за спиной Биса из рюкзака как антенна. Никто не проронил ни звука. Бис тоже был нем.

Большая часть настоящих жильцов 'девятки' совсем недавно в спешке эвакуировалась, их переселили в центр города, а другая - малозначительная - продолжала жить рядом с ополченцами. Кто-то не хотел оставлять родных стен; были и те, кто по адресу прописки зачислялись в один из батальонов ополчения; кому-то льстило и, вероятно, очаровывало подобное соседство, создавая ложное чувство защищенности и гордость за то, что предстояло оказаться под огнем всем вместе и стойко его вынести пассивно обороняясь, помогая возможным раненым и контуженным, и самим себе, до конца не осознавая, что каждую минуту они такие же мишени как и бойцы самообороны. И именно это единство жильцов дома и бесстрашных защитников Донбасса в равной степени мотивировало обе стороны: одних - крепко защищаться, других - держаться.

'Ничего-ничего, - подумал Бис, - эти чувства скоро пройдут. Едва первый снаряд из танка угодит в стену'.

С позиции тактической оценки, а также оценки имеющегося у противника вооружения, - танков как выяснил Бис у Киборгов не было, - 'девятка' была выгодной стратегической высотой с высоким коэффициентов живучести и обороноемкости, вследствие чего, кроме оборонительных позиций бойцов-волонтеров, здесь располагался объединенный командно-наблюдательный пункт и казармы ополченцев.

Сразу за домом утопал в зелени добротный поселок со странным, видимо, по вине все той же градостроительной администрации, названием - 'пятнадцатый участок'. Согласно картам на стенах штаба, куда Егора привели по темным коридорам, 'пятнадцатый участок' был элитным загородным районом города с рядами аккуратных ухоженных домов и широким пространством зеленых насаждений. 'Пятнашка' - опять же на языке ополченцев - считалась зажиточной и жить здесь было престижно. Однако, ныне тут рос бурьян и стояла полная звенящая пустота с мертвой и гнетущей тишиной, как на кладбище. Вроде, поют птицы и растут цветы - но жизни нет.

Совсем рядом, слева, располагался Иверский монастырь с позывным 'Трешка', как разъяснил Медведчук, женский монастырь Донецкой епархии украинской православной церкви Московского Патриархата. Монастырь тоже обороняли ополченцы, там же размещалась еще одна группа 'Медведей'.

Бис уставился в пустое окно, оценивая существующую за ним обстановку. Глазами пересек пару улиц, названия которых не знал и вновь уставился на 'трешку' - Украина яростно отрицала свое православие и нещадно уничтожала все, что убеждало в обратном, ярким примером чему служило внешнее убранство монастыря.

- Лучше уйди... - значительно сказал Игорь. - Снайпера...

Егор вернулся к столу.

- Чем озабочен? - подсел он. - Из-за меня проблемы?

- Ты не причем, - отмахнулся Игорь, - здесь другое. Много всякого навалилось. Головная боль - это город, где чужаков больше, чем местных.

- Поделись?

- Делиться особенно нечем. Преступления одно за другим: убийства, грабежи, мародерство, насилие... Каждый день что-то случается. Десятки похищенных людей, отъем и угон машин, захват недвижимости и 'тэдэ', 'тэпэ'. Вчера, неизвестные захватили ТРК 'Донбасс' на Артема. А на Хмельницкого... - Игорь мотнул головой, - неизвестные захватили детско-молодежный центр, требовали переписать имущество. В Ленинском районе вооруженные в камуфляже и масках напали на милицейский конвой и выкрали следственно-арестованного, обвиняемого в умышленном убийстве по сговору. В Пролетарском обнаружили мертвую семейную пару с многочисленными ранами в области шеи и груди. За сутки угнано два десятка тачек. В Ясиноватой на узловой станции грабят вагоны с металлом и другими грузами... За неполный месяцев на 'железке' пресекли порядка тридцати случаев хищения. А сколько не пресекли? В Куйбышевском нашли мужика с тяжелыми травмами в багажнике автомобиля. Неизвестные захватили админздание шахты. На Текстильщике прогремел взрыв. Там же обезвредили другое взрывное устройство на автомобиле. Людей похищают, убивают, режут на лестничных площадках, на улицах, в парках... В Ворошиловском вчера посреди дня у врачей отобрали автомобиль 'скорой помощи', представь? И этому нет конца. Вторые сутки разыскивают начальника Донецкой службы ветеринарно-санитарного контроля и надзора... - Игорь растер ладонями лицо, - похищен из рабочего кабинета четырьмя неизвестными вооруженными автоматами. Теперь здесь главный аргумент - это автомат и немногие могут с этим поспорить. Вывезли в багажнике его же автомобиля в неизвестном направлении и с тех пор ни его, ни тачки - преступления, совершенные по совокупности. А еще неизвестные взорвали мост на дороге Енакиево-Шахтерск-Амвросиевка на въезде в Благодатное... Пиздец полный!

- Да уж, - тяжело согласился Егор.

- Самое обидное, что грабят-то кто? - Добровольцы из России! А кого грабят? - Стариков, которым бежать некуда. Выезжаю, то туда, то сюда и встречаю в основном их - войну пережили, голод, холод, а здесь опять. А сносят все так же - с большим достоинством, ни тебе слез, ни проклятий. Их в Октябрьском на огородах бомбили, а они цветы сажали и тикать не думали.

- Безусловно скверно, - заметил Бис. - А ты чего говоришь об этом будто не знаешь, кто в батальоне промышляют подобными вещами? Правда думаешь, что грабят исключительно российские наемники, а местные - хлеб раздают?

- Да, знаю все. От этого и стремно, - пуще разозлился Медведчук, а немного переведя дух, добавил. - У меня к тебе разговор деликатный имеется, и особая задача для тебя есть.

- Что за задача? - удивился Бис.

- Особая. То, с чем справишься ты и я рассчитываю, лучше остальных.

- Протезами, что ли? - усмехнулся Егор. Радость от ощущения нужности, неожиданно вскрылась глупыми шутками изо рта.

- Протезами в том числе, - серьезно сказал Игорь, - если они не станут в твоем деле помехой. Слышал, как двенадцатого июня группа семьдесят девятой аэромобильной бригады ВСУ пыталась занять Саур-Могилу?

- Без деталей.

- Короче, группа 'семьдесят-девятых' попыталась занять с наскока нашу высоту, но напоролась на полевую оборону. Завязался бой. К нам на помощь из Снежного подошли два танка. Правда, один подбили в начале боя. Но потери 'укров' были куда серьезнее. По итогу их командование решило направить колонну в обход нас, не занимая Саур и Дмитровку. В полдень разведгруппа противника из восьми человек была выброшена на маршрут выдвижения, ее десантировали с 'вертушки' среди белого дня, в районе, который мы полностью контролировали. Их группа была обнаружена, окружена, приняла бой и была захвачена в плен. Для их спасения часть основных сил 'семьдесят-девятых' попыталась выйти в район высадки, угодила в засаду и понесла потери. От пленных узнали, что командует операцией лично командующий АТО генерал Мужиченко. Задачу провести подразделения вдоль границы и форсировать реку у села Кожевня получил отряд, которым командовал заместитель командира третьего спецполка подполковник Ковальчук. Но без доразведки района они снова угодили под наш огонь. В этом нам сильно помогла 'арта' с 'нулевого' километра...

Бис чувствовал восторг, от которого в жилах пульсировала горячая кровь.

- ...Тем не менее, - продолжил Игорь, - Ковальчук вывел войсковую колонну на Довжанское и Червонопартизанск и закрепился в районе Изварино, блокировав автомагистраль, связывающую оба города. Мы наблюдаем, изредка обстреливаем их позиции, но они не проявляют пока никакой активности, стоят как табор. Единственным местом, где они могут форсировать Миус - это брод у Кожевни, который мы пристреляли, а вот дороги на Дьяково, Червонопартизанск и Довжанское хорошо было бы заминировать, чтобы ограничить их маневренность. Здесь мне и нужен ты. Можешь, что-то придумать? Матчастью и помощниками я тебя обеспечу.

- Неплохо бы изучить местность, - поднялся Бис и азартно припал к карте на стене, - а лучше бы организовать рекогносцировку.

- Нет проблем, решим.

- Я готов.

- Отлично. Можем, завтра?

- Пожалуй...

- Тогда стирайся, отдыхай, ешь... Что-то надо - к Ильичу, он здесь вроде завхоза. Песок познакомит, - он кивнул Витьке, который молча сидел на другом конце стола. - Выезд завтра, в семь.

Бис растянул губы в смущенной мальчишеской улыбке, значение которой трудно было с чем-либо спутать: наконец предстояло по-настоящему военное дело.

Надсадно кашляя и кряхтя, в дверях показался старик, будто сошедший с картины Ярослава Манухина. Он пошаркал мимо, вопросительно заглянув в глаза Егору, и неожиданно спросил:

- Пьешь?

- Что? - растерялся Бис. - Нет... - соврал он, смущаясь.

- Смотри, - предупредил старик. - Узнаю, врешь - отлучу от церкви, - закопошился он в неосвещенном углу.

- Зашибись, - изумился Егор, уставившись на ротного. - Кто он? Поп?

- Нет, - улыбнулся Медведь. - Ильич - водила и завхоз по совместительству. Не напрягайся, юмор у него такой, а так - мужик неплохой. Ильич, ты не газуй на пацана, иди сюда, знакомься, - представил он Егора.

Егор протянул руку.

- Ой, бля, это что за чертовщина? - оторопел старик, нащупав протез. - Рука-то неживая!

- Протез, - пояснил Бис.

- А меня Ильичом кличут, - представился завхоз. - 'Протез' значит? С позывным ясно. А мамка-то как зовет?

- Ильич, он тебе говорит: рука у него - протез. Позывной - Кибо, а зовут Егором. Он, между прочим, выжил в эпицентре взрыва.

- Вижу, вижу... А чего ты за него лопочешь? Немой он, что ли?

- Нормальный я, - поспешил сказать Бис.

Старик выпустил руку Егора, прежде ощупав ее своими двумя, добравшись почти до плеча и, ничего не ответив снова направился в угол по делам.

- Суровый старик, - буркнул Егор уверенный, что сомнительный комплимент не будет услышан.

- Да, - улыбнулся Песков. - Ильич у нас вроде шерифа: местный закон.

- Да, какой закон? - отмахнулся старик из угла. - Ныне весь закон у олигархов и суров он только к бедным, которых официально почти одиннадцать миллионов... в том числе и я, - старик захлопнул ящик и вернулся к столу с початой бутылкой водки и тарелочкой, прикрытой газетной страницей. - Сало есть, хлеба нема: еще не подвезли, - сказал он и поставил все на стол. - Молодой, - зыркнул он на Витьку, - тащи кружки. Налей, - он по очереди указал кривым пальцем на каждого кому полагалось, - кроме себя. Будем знакомиться.

Песков безропотно повиновался и шустро отскочил от стола.

- Кем будешь? Откуда? Зачем явился?

- Ильич, ну к чему допрос? - встряхнул плечами Медведчук.

- Чего вдруг допрос, командир? Я этой вашей хитрой грамоте не обучен. У нас обычное знакомство, как положено у людей. Как нам еще узнать друг друга?

- Егор из Москвы, кадровый военный, - сказал ротный, - сапер...

- Да что вы за него говорите? - возмутился Ильич снова, нахмурив густые брови. - Сами сказали: не немой!

- Зовут меня Егор, - заговорил Бис, - родился, крестился, учился, служил в войсках, подорвался в Чечне на фугасе, теперь здесь...

- Ммм... - жуя сало, промычал старик, двигая прокуренной бородой на лице. - Воевать значит пожаловал?

- Вроде того.

- И зачем тебе? До сих пор еще не понял, что тебя уже однажды наебали?

Егор насупился: что-то из этой 'оперы' он прежде слышал, но с ним вроде иначе поступили, хотя все о чем говорил старик, он отлично понимал.

- После Афгана я решил: мы поумнели, - Ильич заговорил приглушенным бархатным голосом, - потому что поняли, что был страшный обман компартии - ошибка такая общей численностью в тридцать два мотострелковых батальона на БМП, которые там сгинули не за что. Потом пиндосы как тараканы полезли в Ирак и в Афган... О, думаю: мы точно умнее, а они как говорил один задорный сатирик, совсем тупые. А сейчас смотрю: нет, с чего нам умнеть? Мы себе Афган придумали, - загнул он крупный как сарделька большой палец, - придумали Чечню, - он загнул указательный поверх большого и, бросив счет, махнул рукой в сторону как ковшом экскаватора, - дальше придумаем Африку или Ливанту какую - Сирию с Ливией и опять погоним туда пацанов за каким-то хером!

'Вот от кого услышал Песок про Ливанту' - улыбнулся Бис.

- Сегодня третье воскресение июня, день медработника. Звонил в Славянск, поздравил сестру, им из Юрковки привезли трех местных ополченцев, мертвыми - с боем прорывались через блокпост Нацгвардии... Все молодые и безусые...

Витька аккуратно поставил кружки рядком как по линейке и уселся на прежнее место взволнованным.

- Ты, Ильич, думаешь: только молодые погибнут? - сказал он с вызовом на лице.

- Ну, чего ты бурчишь как чайник? - плеснул Ильич в кружки. - Не к тому я, что молодые и безусые это плохо. Жалко вас! Мы, старичье, пожили, а вы, племя сопливое, еще нет, - он выразительно задвигал кожей высокого загорелого лба, раскрывая всегда прищуренные почти прозрачные будто выцветшие за жизнь глаза во всю величину. Поставил бутылку и потрепал трепетной рукой Пескова по голове. - Ладно, давайте за знакомство и медицину.

Егор без удовольствия выпил: вспомнил вчерашние злоключения. Ротный пить не стал, пригубил для вида и с интересом поглядел на Егора, оценивал.

'Конторская привычка', - потупил Бис взгляд, чувствуя, как водка обожгла нутро.

Ильич тяжело вздохнул, сграбастал бутылку, скудный провиант прикрыл газеткой и без объяснений прибрал припасы в ящик-хранилище.

- Значит, так, - строго посмотрел Медведчук на завхоза, - выдай полотенце, мыло и постель, и определи место для ночлега... и поставь на довольствие только не на свое. Понимаешь, о чем я?

- Я не запомню, - огрызнулся на это Ильич и добавил. - Что попросит, то и дам, если будет... А не будет, сам знаешь, что... - сказав это, он вышел за дверь.

- Ладно, - поднялся Медведчук, - покажи здесь все... - сказал он Пескову. - Мне надо пару звонков сделать и далеко не уходи, можешь понадобиться.

Бис и Песков вышли. Теми же нехитрыми коридорам с убогими будто зверьем обглоданными и все-таки спасительными для инвалида перилами, спустились на первый этаж и оказались на улице, там, где у крыльца привычно курили ополченцы, словно никогда не расходились.

- ...Короче, я согинаюсь... - рассказывал сухопарый ополченец, изображая как именно он это делал, - и пули такие прямо над моей башкой влетают в мрачную харю Плетнева Кирилла Семеновича, сорок шестого года рождения. Можно сказать, мы тока зазнакомились - а он при мне второй раз помер!

Разразился одобрительный хохот.

Егор догадался: худосочный вернулся с кладбища близ 'трешки', где попали под обстрел и сейчас делился впечатлениями.

- Памятник, короче, в труху. Меня осколками сука-мрамора посекло... во, видал? - боевик смахнул с головы бейсболку, склонил стриженую голову и, нащупав пальцами, показал на затылке рану.

Пока Бис разглядывал вояк, Песков взгромоздился на стоявшую поодаль двухсотлитровую бочку с цветущей водой, прикрытую обрезками досок вроде крышки, и закурил.

- Ты вроде не курил? - спросил Егор.

- А я и не курю, так, балуюсь...

- А Ильич, он кто?

- Да хуй его знает? - сплюнул Витька. - Кагарлицкий Владимир Ильич это все что я знаю... Карагандинским дразню, когда заебет... А больше знать мне незачем: простой мужик, обычный, заебистый как все в его возрасте, - посыпалось из Песка.

- Чего злишься? - сказал Бис, поглядывая на сухопарого издали. - На отца похож?

- Есть немного, - ответил Витя, сощурив глаз, в который попал дым.

Сухопарый вдруг хищно подскочил к соседу и незамедлительно, как показалось без объяснений, залепил тому кулаком в лицо. Егор отпрянул точно удар назначался ему.

- Пошла жара, - без восторга сказал Песков, презирающий подобные инциденты. - Такое происходит часто. Сам знаешь, мужской коллектив - волчья стая.

- Опять не поделили чего? - Ильич появился из облака белого дыма раскуриваемой на ходу трубку как пиратский бриг из тумана. Да и сам он выглядел как завзятый пират. - Вот петухи бойцовые разошлись курам на смех. Только кур нема, - старик надсадно кашлянул.

- Их понять можно, они здесь исключительно за этим, - сказал Егор. - А вам это зачем, Владимир Ильич?

- Затем, - старик напустил дымовую завесу. - Видишь ли, под конец жизни дело у меня появилось. А то я без оного ссохся уже. Всю жизни шоферил и тут решил, пошоферю. А тебе, безрукому, это зачем? Я же вижу, не война тебя сюда привела... Был бы убогий совсем, я бы понял: вроде, как жить незачем. А ты с виду справный, и как кажешься, не дурной вроде. Знать, кабы не из-за бабы тут? - проницательно сказал старик.

Как Егор не крепился, как не был готов отрицать подобные суждения о себе, все равно заиграл лицевой мускулатурой:

- Почему так решили?

- Тоска в глазах не по протезам. Предположим, что из-за бабы тут? Жинка-то есть?

- Есть. Была... - выдавил из себя Бис будто остаток зубной пасты из тюбика.

- А детки?

- Сын.

- Из-за нее небось здесь?

- Мы давно в разводе, - постарался разубедить Егор старика. - Слишком хорошая она для меня оказалась.

- Если ты из-за нее на войну примчался, то никакая она не хорошая, знай. Умная баба мужика подле подола держит, а у глупой - в поле мается. Доказать что хочешь? Своей близостью к смерти наказывать ее решил? Чтобы вину почуяла перед тобой, а может, и перед сыном? - предложил Ильич. - Вариант, честно скажу, так себе, сам небось понимаешь, сомнительный.

Возразить было нечего, старик знакомый Егору меньше часа рассуждал, словно прожил с ним рядом целую жизнь и все о нем знал.

- В семейной ссоре, как на войне, виноваты двое. Оба неправы. Любая война начинается с вранья политиков. Ссора в семье - то же самое, только между супругами. Ну-ка, идем! - позвал Ильич. - Витька, а ты похлопочи для приятеля...

- Что надо сделать?

- Свободную койку найди.

- Рядом со мной диван свободный...

- И хорошо, - скрутил старик со связки ключ. - Одну постель возьми, приготовь... Дуй давай, - строго зыркнул он на Витьку и уже ласково улыбаясь добавил, обращаясь к Бису. - А ты ступай за мной.

Путь оказался вполне предсказуемым, Ильич привел Егора к ящику, в котором хранил спиртное и закуску. На удивление Егора в ящике обнаружились не только початая бутылка и сало без хлеба, в этот раз там был и хлеб, и зеленый лук, и пучок редиса, огурец и даже пара красных сочных помидорок.

- Давай, трохи... - сказал старик. - Чую предстоит нам задушевнейший разговор, какого у меня давно не случалось, а для оного треба соответствующее настроение. Душевное! - он налил доверху стальные рюмочки размером с наперсток, которые не ставил при первой встрече и, подняв одну, предложил. - За тебя.

Оба выпили и захрустели сочным огурчиком, смакуя удовольствие.

- Знаешь, уже в зрелом возрасте появилось у меня хобби, занялся я сочинительством стихов. Жинка моя пока жива была, справлялась: для кого пишешь? Кому они нужны? - и сама отвечала. - Все верно, - говорила, - никому! - Где и кто их напечатает? Нигде. А если не напечатают, значит, никто не прочтет. Стихи и правда чаще получались так себе. В общем, бранилась она, бранилась и создала запрет на пустом месте, чем сподобила меня на хитрость, а по сути, вранье: стал я засиживаться в гараже. Не поверишь, мужики в соседнем углу водку пили, а я стихи записывал в блокнот. Задержусь, припоздаю - ругается. Обнюхает, не пил, все равно ворчит... Вот ты меня спросишь: на кой черт мне стихи? Не отвечу. Само в голову лезло - иной раз лихо, иногда тяжело. А я что? Казалось, только записывал. Потом читал, что получилось, что-то правил, что-то оставлял как есть. Удовольствие получал истинное! Поэта из меня, понятное дело, не вышло бы, да и стихи мои ничего не прибавляли ни в уме, ни в мировой литературе... Я так-то ими поздно увлекся, за пятьдесят уже было... Как и что делать, не знал, читал Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, позже открыл для себя Наймана, Рейна, Бобышева... Уфлянда. Оказалось, что в советское время выросло много невероятно крутых поэтов, просто изобилие, а в общем и целом, так и оставшихся безвестными... Ну и классику, конечно, читал: Миша Лермонтов абсолютно мой поэт! Знаешь его вот это:

...и знать вам также нету нужды,

Где я? что я? в какой глуши?

Душою мы друг другу чужды,

Да вряд ли есть родство души...

- 'Валерик', - выпучил Бис глаза.

- Он самый, - обрадовался ответу Кагарлицкий. - Очень мне нравится. А вот Пушкина люблю не очень. Ты как к стихам?

- Я? - смутился Бис. - Люблю... любил. Сейчас как-то нет... Не знаю... - сказал Егор невнятно как если бы не существовало для него как инвалида поэзии.

- В молодости мы читали стихи на свиданиях. Чужие стихи посвящали любимым... - улыбнулся прошлому Кагарлицкий. - Завидовали поэтам, которые писали любимым женщинам собственные. В семидесятые стихи перестали быть нужны советскому народу, а ведь сочинительство - дар временный, с годами уходит. Об этом все поэты знают, да. Рано или поздно это происходит со всеми. Так что надежды на то, что кто-то запомнит хоть строчку из моих, я не питал никогда. Но я это к чему... - отступил Ильич от темы снова став простоватым завхозом. - У мужика должно быть хобби, свой небольшой мир, автономия. Может, конечно, и не такое как у меня. Собственно, подойдет любое, будь то рыбалка, охота, да хоть запуск воздушного змея. Это выражение ложной личной свободы, но оно нужно для остроты жизни... Вот не стало моей Анечки и ничего я больше с тех пор не писал. Ушло с ней мое хобби и не осталось мне ничего, кроме свободы совсем мне ненужной. И побранить меня за старикову шалость некому. Вот так... - Ильич наполнил рюмочки. - Спросишь, зачем я тебе это рассказал? - почмокал он пустым ртом и утерся. - Вдруг твоя жинка не виновата на столько, чтобы ты ее так жестоко наказывал? Как ни крути, для нее и сынка твоего твоя смерть станет неизгладимым горем. Подумай на досуге?

- Ладно, - охотно согласился Бис.

- Выпьем и идем... - не чокаясь выпил старик, - ...покажу, где спать будешь.

Бис закинул в рот головку редиса, осторожно раскусил ее и часто-часто зажевал.

- Ильич, а у тебя дети есть?

- Есть, конечно. Сын и дочь. Я ведь когда-то ушел из первой семьи, новую завел. В первой - сына оставил, в новой - дочь родил. Но ужиться в новой семье не смог, ушел и оттуда, тяготело все, назад тянуло. Жил один, помогал всем насколько мог. Потом Анечка, моя первая жена, меня вроде как простила, стали жить вместе, а вот с сыном так и не примирился. А теперь, чтобы доказать, как его люблю, подрядился шоферить. За него и смерть приму, лишь бы простил.

- И кто сын? - поднялся Егор.

- Игорь.

Несмотря на то, что других Егор не знал, удивленно спросил:

- Медведчук?

- А то!

- А чего фамилии разные?

- Я когда из семьи ушел, он сразу хотел поменять. А поменял, когда в ФСБ взяли - взял материну, девичью, чтоб ничего общего со мной не иметь.

- И как вы сейчас?

- Как видишь - никак. Радикулит меня разбил, так он быстро мне замену нашел. Ну ничего, я оклемаюсь, снова за баранку пересяду. Я уже все решил, с сыном мне до самой смерти не примириться, а раз по-другому не выходит, по-иному мне не надо.

- А как же дочь?

- А что дочь? Дочь меня тоже знать не хочет. Вот, такой я человек чудесный! В кавычках, конечно...


Егор шел легко, будто во всех суставах смазанный. Так ему казалось. Сомнений не было, ощущал он это только потому, что был пьян. Или как резонно говорил по таким случаям Песков: вмазан. А может, эта легкость наблюдалась исключительно на фоне разбитого радикулитом старика. Ильичу очевидно было тяжело и трезвым, и вмазанным, а Егор будто порхал, изредка оступался, вследствие чего переходил на легкое подпрыгивание на здоровой ноге, точно заигрался в классики, а лестничные перила казались опциональными. Глубоко внутри Егора зарождалась энергия, которая растекалась по ногам и рукам, чесалась и звенела в пальцах и в сжатом кулаке, той особой механической сверхсилой, какой он порой затягивался прямиком из воздуха и плавил в цепких мозгах, где все моря в момент мелели до колен. У Кагарлицкого подобного эффекта не наблюдалось, видно радикулит был нешуточным.

Казарма Медведей находилась на трех этажах соседнего подъезда, куда прошли, не выходя на улицу, через проем в стене, проделанный дисковой пилой этажом ниже. Медведи здесь занимали все квартиры со второго по четвертый. Туда Ильич и привел Егора.

- Живой?! Думал, ушатает тебя старый, - обрадовался Песков.

- Что и где должно расшататься? - обиделся Ильич, не понимая о чем речь. - И чем ты там думал?

За столом в глубине комнаты, смутив Биса присутствием, сидел Медведчук и что-то записывал в блокнот.

- Не парься, ротный чел бомбейский, - сказал Песков не без гордости и значимо добавил, - в 'Альфе' служил, в Ираке воевал...

Первое, о чем подумал Егор что уже слышал об 'Альфе' в Ираке и заимствованных там методах пыток, успешно применяемых дома.

- ...Он все понимает, - Песков сморгнув, мелко-мелко и часто закивал. - У нас уже есть один контуженный сапер, правда, непроверенный в саперных делах так ротный ему по воскресениям пиво пить разрешает. Саперить больно не доверяет, боится, что может нахимичить чего не того и тому поотрывает все к чертям собачим. Блин, извини, брат, - спохватился Витя, - совсем не это хотел сказать, не имел в виду тебя...

- Пескову у нас лучше помалкивать, - не отрываясь от дела сказал ротный, - да, Песков?

- Болтун, да еще к тому же балбес - это уникальная находка для шпионов, - беззлобно добавил Ильич.

Витька смущенно затих на краю дивана.

- Малой, ну-ка наведи нам всем чайку, - предложил Ильич. - Ага? - окинул он всех цепким взглядом. - Давай, шеметом. Исправляйся.

Песков с виноватым видом вышел из комнаты.

- Слышал от одного ополченца об Ираке и Кении, так это правда? - спросил Егор Медведчука. - Я уж решил, что это пьяная выдумка?

- Правда! - крикнул Витька из-за двери.

- Вот, шельмец! Тебя куда отправили, а? - тяжело поднялся Ильич и вышел за Песковым с решительным видом того поколотить.

- Правда-то правда, - отвлекся Игорь, - но не все, что рассказывают.

- И как там? В Ираке?

- Тепло. Сытно. Познавательно, - последовал уклончивый ответ.

С внимательным видом и трепетом Егор ждал рассказа о тайных операциях, отчаянном сопротивлении или о чем-то подобном, но, когда ничего из того не последовало и повисло молчание, он с удивлением для себя, воскликнул:

- И это все?

- Ну, да, - сказал Игорь. - Обеспечивали безопасность нашего посольства в Ираке. В две тысячи четвертом. Ротация групп происходила каждые полгода, - Игорь умолк и, как показалось Егору, тот сам удивился тому, что рассказать особенно было нечего.

В проеме появился Кагарлицкий:

- Игорек, может лупанем по пятьдесят, а? Свежий хлеб подвезли и еще кое-какой провиант...

Медведчук очень строго посмотрел на Кагарлицкого, совсем никак сын на отца, подумал, надежно закрыл блокнот, заботливо заложив между страниц закладку и одобрительно кивнул:

- Ладно, тащи.

- Витька, не надо чаю! - крикнул Ильич. - Дуй, за мной, подсобишь!

- ...А в Кении, - Игорь вдруг отыскал в памяти что рассказать, - в Кению мы попали для участия в операции военно-морских сил Евросоюза по противодействию пиратству в Аденском заливе и у берегов Африканского Рога четыре года назад. Тридцать рыл разместили на военной базе ВМС Кении в Момбасе - четыре месяца лета, тренировки, обмен опытом, Аравийское море Индийского океана - красота! Официально, за время операции 'Аталанта', с декабря восьмого военные корабли коалиции обеспечили сопровождение восьмидесяти четырех судов. При этом ни одно из них не было атаковано или захвачено пиратами... Но это официальное достижение. А неофициальное: в начале мая десятого у побережья Сомали был захвачен российский танкер 'Московский университет', а уже на следующий день освобожден силами противолодочного корабля имени маршала Шапошникова. Экипаж танкера не пострадал. Один пират был убит, десять других пленили. Пленных впоследствии отпустили, но добраться до берега пираты не смогли. Этого в отчете 'Аталанты', конечно же, нет. Россия отказалась от участия в международных операциях и решала эти задачи самостоятельно... В две тысячи девятом зафиксированы, но не 'Аталантой' около восьмидесяти пиратских атак, около тридцати из них завершились захватом. За аналогичный период десятого года было зафиксировано что-то около пятидесяти нападений, захвачено около тридцати судов. При простейшем соотношении этих цифр понятно, что 'результативность' нападений на суда в девятом и десятом годах подросла с тридцати девяти процентов до сорока шести. На семь процентов. Понимаешь? Вот и хуй его знает, что мы там делали? Денег, сил, ресурсов потратили - во! - Игорь показал пальцами одной руки вертикальный отрезок длинною сантиметров тринадцать. - А конечный результат - во, - отрезок в этот раз был мизерным, миллиметра три, не больше. - Как тебе такое?

Егор грустно улыбнулся.

Песков и Кагарлицкий очень скоро вернулись. Свой провиант Ильич нес в мешке через плечо как Дед Мороз за спиной, но за Витькиной.

- Так, - сказал он сыну, - освобождай стол, накрывать буду здесь.

- Дайте нож, что ли... - предложил Егор, - хлеб порежу.

- А сможешь? Без руки-то? - буркнул Ильич, вынимая из кармана складной 'Opinel'. - Подарок сына, - похвастался он и добавил в своей манере. - Смотри, не проеби - отлучу от церкви.

Игорь напряженно улыбнулся, тем самым давая понять, что это все еще та, старая шутка. А быть может, упомянутое тщательно скрываемое родство его напрягло.

Выпив первую, а Витьке Ильич разрешил выпить наравне со взрослыми только одну, все принялись жадно поедать закуску. Так выпивать Егору нравилось. Жизнь в такие минуты казалась размеренной и приятной. Выпивать, проживая сложные эпизоды жизни Егору приходилось куда чаще, что невольно и привело его к тому, к чему привело и туда, где он не должен был оказаться.

- Священный берет заполучил? - наконец спросил Игорь, на всякий случай уточнив. - Краповый?

Мерно жуя как верблюд, Ильич отыскал на лице Егора точку, в которую уставился будто, видел Биса впервые и ждал божье чудо, в которое никогда не верил: неужели немой заговорит?

- Получил, - без гордости признался Бис.

- Я пока служил - дважды сдавал, - разоткровенничался Медведчук, - но так и не сдал.

- Я не сдавал, - снова признался Егор.

- Понятное дело - с такими ранениями? - Медведчук растопырил глаза ни секунды не сомневаясь, что так оно и есть, правда, мелькнула в них крохотная искорка, - может быть, надежды, а может быть, желания, - увидеть недосягаемую реликвию или даже коснуться рукой. - С собой? - мягко спросил Игорь.

- Давно не знаю где он... - равнодушно ответил Егор.

- Ну, даешь? - удивился ротный. - А Звезда?

- Где-то в квартире лежит.

- А может, и правильно, - смерился Игорь, - целее будут. Давай выпьем за спецназ, - предложил он тут же. - Ильич, нальешь?

Неловкость Биса быстро ушла. Куда сильнее его смущало необъяснимое дистанцирование Игоря с отцом. Запамятовав, Ильич разлил на всех и Витьке тоже и тот, не моргнув глазом, облизываясь выпил.

- Странное у тебя отношение ко всему... - заметил Игорь, - и к самому себе тоже. Если честно, до сих пор тебя понять не могу, хоть и пытаюсь.

- Нечего тут понимать, - сказал Егор, опьянев в конец. - Просто я перегорел всем этим давно. Не хочу гордиться. Не хочу вспоминаю. Про звезду Героя говорить даже не стану. Что может быть геройского в том, что подорвался? Ведь по факту, что произошло - проебал фугас... А то, что выжил в таком виде - это не геройство, это уродство. В советское время часто можно было услышать, что в Союзе инвалидов нет, зато теперь они в спецназе служат. А берет? И что берет? Да хоть трусы напяль краповые... Все обесценено давно. Все эти побрякушки и береты. Не в том ведь дело, что на башку одето. И среди этих отыщутся напрочь отбитые товарищи... Это ведь не секрет, что в спецназе служат те, кто по разным причинам не имеют крапового берета, такие носят оливковый: не сдали или вообще не сдавали экзамен на краповый, есть и такие, кто отслужил двадцать лет, отвоевал в трех войнах и ушел в запас, но заветного берета так и не получил. Внутри 'краповой' секты такие тоже немного изгои, потому что краповики их считают недоспецназовцами, пусть боевые задачи выполняли и выполняют вместе, своих не бросали. Тот, кто когда-то давно придумал всю эту карусель с беретом срисовал идею у кубинцев или 'зеленых', накрутил деталей, вроде цвета и разных условий: как получить и обязательно лишиться; где носить, кому касаться, как креститься и как сохранить... Вначале адепты носились с беретом как с чудотворной иконой, дрались до кровавых соплей со всеми кто против - избивали тех, кто стоял в краповом берете в парадной коробке, а как поняли, что правила игры не поменять, а ведь очень хотелось, стали искать в собственных правилах лазейки. Сами все извратили: вручали коммерсам как ценный подарок за сомнительный вклад в дела братства, как знак принадлежности, как корону короля всему высокому начальству, а по факту тем, кому на это было чхать... ну, не все же бредят спецназом, это надо сразу понимать. Это ведь чудо что пока не снимают про краповиков кино с профессиональными актерами, иначе эти отбитые напрочь товарищи заставили бы актеров сдавать на берет перед съемками или били бы им морду всякий раз, едва те появлялись бы в кадре в берете. Сегодня желание быть тем, кем на деле не являешься сильнее крапового кодекса и без того повсеместно нарушаемого. Контроля все равно нет. Из методов борьбы - мордобой. Да и есть на кого пенять - смотри на начальство, на липовых спецназеров. Все это и поставило всех с ног на уши. А братство? Оно не в тельняшке, не в берете и флаге, а в достижении высоких целей единых и значимых для каждого в пределах этой закрытой 'секты'. Хотя, это тоже можно покрутить как вздумается, как с блядями, вроде по любови, а по сути... Если разобраться во всем этом, мы только под пулями спецназ, а между войнами и в оставшееся время мы те, кто мы есть, дети летнего оздоровительного лагеря с посиделками у костра и пионерскими зарницами. Отсюда вывод: беречь надо семьи, не кусок краповой материи, не начальство, диктующее сомнительные приказы, ни флаги, в которые украдкой сморкаются, ни тем более берет... Ничто так не свято как семья. Думать надо о родных и близких, а не о хуйне всякой... - водка ударила Бису в голову.

- С каждым случае, наверное, надо разбираться отдельно...

- Да что ж такое?! - возмутился Егор. - Каждый раз надо разбираться в чем-то, в чем разобраться надо было еще до того, как сотворить!

- Ну может ты и прав, не стану спорить.

Кагарлицкий напряженно заморгал, примеряя слова о семье на себя. Песков не переставая жевал будто неделю был не кормлен.

- Если честно, я до сих пор жалею, что не сдал на берет... А ты разносишь в пух и прах не просто мои поражения на этом экзамене, все представление о его ценности и все его существование.

- Извини, не хотел.

- Не извиняйся.

- Если говорить откровенно, то гибель бойцов во время экзамена на краповый берет вскрыла много вопросов, на которые я до сих пор не нашел разумных ответов. И никто их не дал, потому что всем все равно умрет кто-то или нет, - сказал Егор. - Сегодня наступило такое время, когда всему найдут оправдание, каким бы циничным оно не было.

- Слышал о таких случаях, - сказал Игорь.

Ильич молча разлил по стаканам.

- Года три-четыре назад я был приглашен в качестве почетного гостя на квалификационный экзамен. Не хотелось в очередной раз наблюдать за всем будто с трибуны, как с последнего ряда, хотелось оказаться в гуще раз уж мне не довелось участвовать в качестве экзаменуемого и за тем, как проходил марш-бросок и форсирование водной преграды, я наблюдал из кареты скорой помощи, сопровождавшей бойцов на протяжении марша, а позже наблюдал спарринги. Много лет я с завистью и восторгом следил за всем этим, а в тот раз смотрел совершенно другими глазами. То, каким я увидел этот экзамен перевернуло во мне все отношение к спецназу.

- И каким же? - кивнул Медведчук.

- С самого старта с группой претендентов бежит 'краповик', подает вводные: противник слева или справа. Строй валится на землю и, развернувшись в сторону условного врага, обозначает ответные действия. Какую оценку парням поставят по тактике понятно, но их действия далеки от тех, чему учили меня в военном училище: что и как делать, столкнувшись с противником. Решив, по усмотрению главного 'краповика', что враг повержен, бег продолжается. Подобные вводные повторяются всю многокилометровую дистанцию. Дальше испытуемые форсируют водную преграду в полном снаряжении и с оружием. Конечно, я знал, что и как делается, видел не раз. Бассейн длиною тридцать метров будущая элита спецназа преодолевала по очереди, вставая ногами на трос вдоль стенки и держась руками за стену. Конечно, вода холодная, одежда мокрая и липкая, вскоре перекрутится и будет рваться и сыпаться на ходу, но это нельзя назвать преодолением водной преграды... В свое время в военном училище отрабатывая тему с преодолением водной преграды никогда не заходила речь о том, чтобы плыть в стальном шлеме, в бронежилете и тяжелых ботинках. Нам рассказывали и показывали, как готовить из подручных средств и плащ-палаток поплавки, на которых переправлялось оружие, снаряжение и одежда. Помню, в качестве назидания, особо рьяным предложили переплыть неглубокую заводь Камышинки с автоматом. Спасибо преподавателю назначил спасателей. И хоть я, в числе пяти добровольцев, прилично плавал, из-за неправильного размещения автомата едва не утонул у самого берега...

Медведчук грустно улыбался. Ильич сидел, разинув рот, будто пытался осмыслить тот факт, что немой и бесноватый все же заговорил и еще как. Витке Пескову тема разговора была чужда и незнакома, и он разглядывал что-то на экране смартфона.

- ...С физической точки зрения такой марш пиздец как выматывает, - продолжил Егор рассказ, - а с прикладной ничему не учит. Ровным счетом ничего не дает. Единственное, что происходит по-настоящему - спарринги. Парни избивают друг друга не жалея. Кровавые сопли, несмотря на защиту, летят направо и налево. Удары ногами сыпятся куда придется, в том числе по голове. Когда измотанного претендента бьют свежие краповики - действо вообще приобретает вид избиения младенцев из новозаветной истории. Вопрос о том, что с краповика за проигранный поединок могут снять берет, остро никогда не стоял, в случае опасности всегда неконкурентного краповика меняли на другого, но эта тревожность определенно витает в воздухе вследствие чего били с особым страхом и жестокостью. В добавок всему примешан адреналин, самолюбие и победа над соперником любой ценой пусть он сто раз измотан. После этого особый Совет решает, присваивать тому или иному кандидату краповый берет или нет. Если отношения со 'старшими товарищами' хорошие, скорее всего, берет присвоят. А если нет - не взыщи. Даже, если все испытания пройдены успешно. И в этой связи остается главный вопрос: а все ли делается верно, если случаи гибели испытуемых на испытаниях не единичны? В чем смысл испытаний? И как быть с тем, что у спецназовца главное оружие - голова, по которой лупят ногами? Ведь кто-то преодолеет это испытание не с первого раза, с третьего или четвертого... если останется здоровье, зубы и желание.

Медведчук, сидевший все это время неподвижно закопошился:

- Спарринги проводятся и при приеме в 'Альфу'.

- Я об этом слышал, - сказал Бис, - однако, я никогда не слышал о смертельных исходах во время испытаний там... Зато был случай, когда на сдаче краповики забили насмерть офицера, предъявлявшего к ним по службе нормальные уставные требования. Лично мое мнение: нет никаких гарантий, что боец, выдержавший испытания на право носить краповый берет будет так же стоек в бою поскольку это совершенно другое. Другой случай наблюдал в стенах легендарной альма-матер, сегодня это центр специального назначения...

- 'Витязь'? Я служил срочную в 'Витязе'! - догадался Игорь о чем зашла речь.

Бис кивнул:

- ...такой вот обладатель священного берета в звании рядовой мог пробить фанеру офицеру, не имевшему берета. Спрашиваю: чем полезен для обладателя крапового берета подобный практический навык или какое благо в умении офицера выдержать удар в грудь, предположим, при выполнении боевой задачи в глубоком тылу противника? А как может вести себя краповик с сослуживцами, не имеющими беретов, если ему позволительно так обходиться с офицером, думаю не трудно догадаться?

- Во время службы я сталкивался с подобным... - признал Игорь, - но только в отношении молодого офицера, салаги...

- Нет разницы какой офицер - молодой или нет. Есть Устав. В нем имеется статья о единоначалии, о командирах и подчиненных, и ничего о том, что берет главенствует над званиями и должностями. Резюмируя прежде сказанное, скажу так:

- Здесь тоже несладко, много чего не по Уставу. А что до экзамена, то его главная цель это отбор бойцов с высокими индивидуальными физическими навыками, - возразил Игорь. - И такие навыки выявляются именно так...

- Давайте уже выпьем и я пошел... - сказал Ильич со стариковской надтреснутостью в голосе, обрывая непонятный для себя разговор. - Все равно мне не дано знать, о чем вы уже полчаса балакаете.

- Так, ладно, сменили тему, - в шутливой форме приказал Медведчук.

Остаток вечера прошел тихо и спокойно, Игорь был расслаблен и мягок, а глубокая межбровная морщина на его лбу расправилась и высвободила на лице легкую и светлую улыбку. Он душевно шутил и сдержанно хихикал, словно стеснялся смеяться звонко и заливисто, а оказалось такая у него была манера. Ближе к полуночи все разошлись по комнатам. Егор обосновался в одной комнате в Виктором, на разбитом и не очень удобном диване, но к мелким неудобствам он был нечувствителен и быстро уснул с озорным смехом Медведчука в голове, который зацепил какую-то тонкую струну из далекого прошлого, но что именно Егору не вспомнилось.


Он продрал глаза в начале шестого. Сверху, этажом выше, что-то тяжелое дважды свалилось на пол, будто устроивший это неуклюже пытался запрятать на шкаф гантели, а те, скатываясь, с грохотом падали с высоты. Бис приподнялся с постели, а сосед по комнате на шум не повел ни одной бровью, спал сладко, как спят дети, приоткрыв рот. Егор почувствовал раздражение, ему снился сон, в котором он был счастлив. Рядом с ним была Катя и совсем маленький сын. Он кружил его на руках над головой, и малыш заливался звонким смехом, совсем как Медведчук накануне вечером, вспомнил Бис. У него были все до единой конечности. И Катя обнимала его за плечи, без конца целовала в лицо и гладила по-солдатски остриженную голову. Егор засопел от злости, сдвинул брови от чего лицо его раскололось надвое. Капаться глубже в собственных переживаниях он не стал и остался лежать неподвижно, неотрывно глазея на потолок, тяжело ощущая изуродованное тело и остро ту часть жизни, что осталась в прошлом.

Ближе к шести он поднялся. Привычно помассировал культю. Нацепил протезы. Умылся. Вышел на балкон и долго разглядывал горизонт, где занимался новый день и веяло свежестью, от которой пронизывала дрожь, будто он попал в плен армии мурашек. Вокруг было тихо и спокойно, ни единой души, ни каких тебе взлетающих или садящихся самолетов, только стрекот птицы в сочной зелени раскидистых деревьев.

Как было уговорено Медведчук появился в восемь. К этому часу Песков под руководством Ильича под окном готовил машину на выезд, пытаясь тут же на капоте допить утренний кофе с бутербродом, от которого Ильич отгонял его как назойливую муху, матерясь и размахивая дымящей трубкой словно кадилом.

Игорь явился встревоженным и виной тому послужили два обстоятельства. Во-первых, под Снежным ополченцы пленили группу украинских десантников, численностью двадцать человек, что казалось чем-то невообразимым! А во-вторых, очередной предводитель ополченцев с позывным Монгол захватил и заминировал территорию культурного центра 'Изоляция', бывшего завода изоляционных материалов, вывез все картины, представляющие хоть какую-то ценность, и требовал переписать объект недвижимости на него. Игорь знал Монгола: тот каким-то образом стал близким соратником Леонида Бакулева, главы нового 'Спецкомитета' Республики, схожего по функционалу с 'ЧК' конца второго десятилетия прошлого века. Не было сомнений, что Монгол действовал под протекцией Бакулева, который не в шутку возомнил себя новым Берией, будто не знал, что тот плохо кончил.

Игорь рвался на части. Для него одинаково важным было оказаться и там, и там, и там, куда планировал выехать с Бисом, тоже.

- Перенесем на вечер? - разумно предложил Бис. - Или на завтра?

- Завтра может быть поздно! - переживал Игорь. - Вдруг прорыв?!

- Если прорыв - будем действовать как ПОЗ! - заявил Бис.

- Точно? - спросил Игорь. - А выйдет? - он не знал, что это значит, но переспрашивать не стал.

- Выйдет, - подтвердил Егор.

Медведчук сорвал с головы кепку и снова надел, мельком глянул на Егора перекошенным от раздумий лицом и вышел в дверь. Надо было торопиться.

- Давай, в Снежное! - донеслось с улицы. - По пути заскочим в 'Изоляцию'!


Мало кому было известно, что в ночь из расположения лагеря 'семьдесят-девятых' в район поселка Снежное ушла группа украинских разведчиков с задачей проверить достоверность полученных ранее разведданных, а в два часа ночи по позициям лагеря был нанесен массивный огонь из минометов. Он велся прицельно - корректировался специально обученными людьми - в результате чего в эпицентре обстрела оказались важные объекты лагеря. В ходе обстрела были ранены десять военнослужащих, разбита бронетехника, кроме тех, что были в составе разведгруппы, которая была обнаружена, разоружена и взята в плен. Но, до происшествий в Снежном и в 'Изоляции' Егору дела не было, все его мысли теперь были заняты направлением Дьяково-Червонопартизанск-Довжанское. Оно представлялось Егору куда важнее рейдерских захватов объектов недвижимости городской инфраструктуры, а первое - вообще казалось нереальным: походило на то, что пережрали пацаны ночью водки и поди, с этим еще разберись.

- Здорова! - донеслось из коридора.

В комнату ввалился незнакомец и, пройдя мимо, плюхнулся на диван, на котором Егор провел ночь, прямо лицом в подушку и так пролежал некоторое время - пуская слюни - почему-то представил Егор. - Бабки есть? - спросил незнакомец, наконец перевернувшись. - Лавэха?.. - уточнил он.

Это был высокий и худой человек с острыми скулами на лице, глубокими глазами и тяжелым взглядом. На вид ему было тридцать - тридцать пять...

С некоторых пор было трудно угадать хронологический возраст человека, у которого появился внушительный ассортимент различных средств, угнетающий биологическую молодость прежде времени, и этот - был из их числа. Выглядел старше. Моложе своих лет оставались те, для кого благоприятный повседневный образ жизни был нормой. Бис этим тоже не мог похвалиться.

Он взволновано засуетился, удобнее разместился на скамье, ожидая, что ему прояснят ситуацию, но вместо этого незнакомец удивленно спросил:

- Ты, баклан, глухой, а? Деньги есть?!

- Нет денег. - Твердо сказал Бис, все же прозвучав растерянно.

- Не понял... Я решил, мы сошлись характерами и будем жить мирно - а ты вот значит как?

'Перепутал что ли меня с кем? - удивился Егор самому себе. - Или вмазанный?' - И добавил, осмелев в полный голос: Ты дверью не ошибся?

- Да что ты? - отозвался незнакомец, цыкнув и оскалившись одним уголком рта. - Посмотри какой?! К счастью, не ошибся!.. Ты вчера приехал?

- Допустим... - необычно тихо сказал Бис, раздражаясь от негодования и возмущения, а как будто, если бы воздуха едва хватило на полслова.

- Русский из чеченской роты... правильно?

- И... - сказал Бис в этот раз коротко, чтобы не задохнуться от злости.

- За тобой долг!

Егор покрылся липкой испариной. На лестницы послышались шаги и голоса соседей.

- Какой еще долг?

- Вливаться в коллектив думаешь? - кивнул он на дверь. - Или, нет? - стал прояснять ситуацию незнакомый ополченец. - Как воевать дальше думаешь?

'Вливаться? - натужно задумался Бис. - Вливаться, конечно, стоило', - и немного поразмыслив, спросил: Сколько надо?

Незнакомец пожал плечами, подвигал челюстью, как если бы перемежал кости на спицах счетной доски, и через некоторое время спросил в ответ:

- Сколько есть?

- Немного.

- Пятерку гони - хватит!

Бис помедлил, сомневаясь, достал из кармана деньги, отсчитал, протянул незнакомцу.

- Как звать тебя? - спросил он, едва тот распрямился и заграбастал купюры сизым 'купюроприемником' с земляными ногтями.

- 'Кощей' - позывной, - сказал тот. - Но, тебе не пригодится, - зачем-то добавил бессмертный персонаж восточнославянского фольклора и зашагал к двери.

Егор вскочил со скамьи, двинулся следом, но единственное что услышал, как Кощей сбежал по лестнице и в конце - хлопнул тяжелой дверью на пружине.

Бис вернулся, уселся на диван и задумался:

'Собственно, а что случилось? Вполне обычная ситуация для мужского коллектива. Опять, правда, придется пить... Ну, не впервой же?'

В скором времени явился Кагарлицкий и громоподобно чихнув с порога, предложил испить горячего чаю с медом - якобы тот помогал от хвори. Егор не воспротивился.

В квартире он еще не знал - что да где, поэтому слушая привычные и вполне терпимые приказания старика закипятил воду, отыскал припрятанную в одном из навесных шкафов над столом заварку, засыпал в полулитровую банку из-под кабачковой икры - заварочного чайника не было - и залил кипятком. Разлив чай по кружкам, наконец уселся за стол напротив Кагарлицкого.

- А ничего ты орудуешь своим протезом... наловчился! - сказал старик с некоторой завистью в голосе, которая таковой, конечно же, не была. Скорее, признание нелегкого существования калеки и невольное восхищение совпало с легкой завистью по интонации. - Давай, Егор, сушки вот, свежие, с чаем самое то! - похвалил старик изделия из сладкого пшеничной теста, размачивая одну в кипятке. - Хватай! Пробуй! - уговаривал он, будто искренне думал, что Егор отродясь не пробовал их никогда. - Чудо чудное!

- Владимир Ильич, знаете 'Кощея', позывной у него такой?

Ильич посмотрел строго, как бы поверх очков и отложил размоченную в чае сушку на край тарелки.

- Ты с этим наркоманом не связывайся, понял! - сказал он, словно отрезал путь для любого возможного в дальнейшем вопроса о 'бессмертном'. - Ублюдок еще тот! Личность - маргинальная...

Егор тут же все понял и уткнулся в чашку с паром, категорично подумав о себе: вот, простофиля, бля... Господи, прости!

- Чего вдруг спросил? - помедлив, сказал Ильич.

- Да так, узнать хотел: из наших, нет? Заходил с утра...

- Таких в батальоне не держат. Этот из местечкового отряда 'Донецкие Орки'... Отираются тут, прилипалы... К молодому было дело цеплялись, денег вымогали... к Витьке... но - там обошлось вроде...

Бис задумчиво потупил взгляд: ну и дурак же ты, Егор Владимирович! Столько живешь, а все в людей хороших веришь!

- ...А чего приходил? - спросил Ильич, не унимаясь ни на секунду. - Денег небось просил? Или наркоту толкал?

Егор внимательно подумал и ответил:

- Нет, такого не было.

- Не связывайся! - заключил Ильич.

После слов Ильича Егор не питал надежд встретить Кощея снова даже случайно или что тот явится с продуктами и спиртным для существующей во всех трудовых коллективах неформальной традиции, и столкнувшись с ним снова нос к носу, сильно удивился. Кощей был не один, с напарником.

- Эй, баклан! - отчетливо услышал Егор, как его обратили в морскую птицу, поняв, что прежде, в силу тугоухости, вероятно принял подобное обращение Костлявого, как 'братан'. - Поди сюда! - окликнул Кощей, заметив Егора на улице. - Давно ищу... Короче, хавчик я достал, а вот на бухло не хватило - надо бы докинуть?

- Больше нет, - сказал Бис, раздражаясь.

- Да ладно тебе - пошукай в том кармане? - сверкнул Кощей глазами и вздернув бровью.

- Сказал же: нет!

- А если найду? - хмыкнул Кощей, распрямив худые руки.

Егор даже не успел подумать, что его разозлило в этот момент сильнее: добровольно отданные впустую деньги, бесцеремонная наглость Кощея и желание запустить в чужой карман клешни или может, что сунулся снова?

Егор изловчился и заученным тренированным движением задвинул Кощею со всего маху ногой по причинному месту, что на языке спецназовцев носило короткое название - 'расслабил' - нанес удар, предшествующий основному приему или связке ударов с целью отвлечения внимания и нарушения координации, часто направленный в пах; досталось и напарнику, который, впрочем, не ожидая такой прыти и внезапности, попятился прочь и был отправлен наземь бионической ногой в ботинке. Кощей содрогнулся, будто через него пропустили ток, скрючился, как худое дерево на болоте и со скрипом и скрежетом в голосе пал на колени, истошно и пронзительно завыв, как если бы причиндалы ошпарил кипятком.

- А-ааа!.. - скулил бессмертный. - Чего по яйцам лупишь, а? А-ааа!.. Не мужик что ли? - завалился он на бок, поджав колени.

Егор встал коленом на грудь Кощея, сгреб в свои металлические пальцы его лицо, так что тот едва ли мог видеть сквозь них и надавил большим на зажмуренный глаз.

Вскинувший ногами и сильно ударившийся затылком подручный Кощея завидев такое и явно не рассчитывающий противостоять кому либо, тяжело поднялся и придерживая руками голову, трусливо ретировался. А может, и не был Кощею соратником. Впрочем, Костлявый тоже оказался куда слабее инвалида, чем представлялся с виду.

- У меня нет одной руки, ноги, и напрочь отсутствует желание состязаться с тобой в мужественности! Деньги где?

- Потратил, - сказал Кощей в железную ладонь смятыми губами.

Егор надавил пальцем на глаз. Все его движения были агрессивны, порывисты и расчетливы, и даже то, как он оглянулся по сторонам - проверив, нет ли угрозы со спины, - показалось, были присущи человеку, который профессионально, на возмездной основе, промышлял нанесением тяжких телесных повреждений другим людям, занимаясь этим ежечасно и, пожалуй, с удовольствием.

- Ладно-ладно, - проскулил Кощей, - потратил не все! Только убери с груди колено...

- Давай сюда, - приказал Егор.

- Ты об этом пожалеешь, сука! - болезненно сказал костлявый, извлекая дрожащими сизыми руками из кармана две смятые купюры, и возразил с угрозой. - Я приду за тобой, когда ты не будешь ждать!

Оттолкнувшись, Егор распрямился, впечатав Кощея в асфальт и с такой силой пнул его в лицо, что едва не снес голову с плеч, будто точно знал, что погибель бессмертного кроется в игле спрятанной в горле и нужно непременно туда попасть, и Егор точно зная, как это сделать.

- Тебе не стоит возвращаться, - сказал Бис, - я буду ждать...

Больше Кощей с земли не возражал.

Где-то через полчаса как из ведра полил дождь. Вытянутый по струнке Кощей, напоминавший 'спящего полицейского', элемент принудительного снижения скорости транспортных средств, пролежал на земле недолго и, завладев вниманием прохожих и зевак, вскоре был опознан. Друзья помогли костлявому подняться и, рассыпаясь в смертельных угрозах в адрес того, кто это сделал, затащили злого чародея в подъезд. Бис разглядывал из окна место, где пролилась кровь ополченца с бессмертным именем и искренне мучился сердцем, упрекая себя в излишней жестокости.

'...Откуда во мне эта злость? - думал Егор. - Неужели из-за войны?.. А в мире?.. Из-за таких как я?.. Тогда нет даже крошечной надежды на этот мир. Вообще никакой. Где в этом мире любовь?.. Почему он полон насилия, жестокости, произвола и в нем нет места надежде? Вообще нет надежды!.. Ни на бога, ни в то, что однажды смогу услышать добро в своем сердце...'


- Хорош замышлять абсолютное зло!

Егор вздрогнул.

- Чего заскучал?

Влетевший в квартиру Песков был возбужден и чем-то взволнован. Свалил два пакета с продуктами на кровать и выписал по воздуху кулаками тройку, злую такую: три прямых удара левой и один акцентированный правой.

'Почтальон передал письмо... - мысленно резюмировал Егор, - правда, передал длинно и коряво...' - это была боксерская комбинация, связка ударов, движение из лихой юности Егора, когда в ринге и на улице он руками запускал шаровые молнии.

- Чего такой взбудораженный? - спросил Бис. - Случилось чего?

- Ты не верил?! А их реально взяли! - из Песка посыпались загадки.

- Кого взяли? Куда? - бесстрастно произнес Егор.

- И-их! - выдал радостно Песок, будто это он в сегодняшнем матче группового этапа чемпионата мира по футболу между сборной России и Южной Кореей на семьдесят четвертой минуте забил гол и сравнял счет.

- Да не томи уже, говори!

- Это чума, братан! Бомба! - паясничал Песков. - Что-то невероятное!

- Двадцать украинских десантников пленили... - войдя в квартиру с полотенцем на плече, произнес Игорь Медведчук с украинской певучестью слов, - ...под Снежном.

- Командир, ну зачем?! Ну, так нельзя! - раздосадовано развел руками Песков. - Я же... Всю интригу сломали! Ладно... - на распев заговорил и он, - рассказывайте теперь сами...

- Нет уж, давай ты - раз начал... - отрезал Игорь. - А я в душ схожу... Сегодня здесь переночую, с утра - на Червонопартизанск поедем, - он украдкой взглянул на Биса: мол, не забыл, помню. - Вечером посидим, поужинаем, Абхаз должен заехать: важной информацией обещал поделиться! -закрыл Игорь дверь в ванную комнату.

Егор перевел взгляд на Виктора.

- Блин, короче, я впервые видел, как допрашивают пленных... Это пиздец! - закатил тот глаза.

- Что именно - пиздец?

- Ну все это?! - недоумевал Витька.

- Ты что, Вить, голову в открытой форточке простудил? - обозлился Егор. - Нормально объясниться уже не можешь?

- Нормально объясняюсь! Что непонятного: не знаешь как пленных пиздят? Еще скажи, что сам никогда такого не делал?

Первым, перед глазами возникло тело Кощея; затем - припомнился случай с негром, плененным во время штурма Грозного, в двухтысячном... Припомнился весь этот животный восторг и азарт, небывалый энтузиазм и рвение, с которым каждый хотел приложится к голове пленного наемника, уже контуженного взрывом, только потому, что прежде никому не доводилось бить кулаком или ботинком по лицу обтянутому черной кожей... Негр-пленник, пожалуй, тогда стал особой сакральной жертвой для спецназовцев, на которую обрушился весь гнев, вся ярость и ненависть к чеченским боевикам. Творимое тогда преступление сейчас вызывало у Егора особое негодование и протест, а тогда, проживая хаос штурма день за днем в режиме 'нон-стоп' без пауз и остановок, в обстановке, когда творимое зло неотделимо от добра, не существовало отдельно или само по себе, воспринималось обыденным и привычным для взаимно уничтожающих друг друга людей. Такое поведение на войне не мог объяснить разве что здоровый рассудок, а для тех, кто был в агонии, в самой ее гуще, в пекле, происходящее было предельно простым и понятным, и объяснимым. Человеком творимое зло абсолютно банально.

- ...Чего молчишь?

Оказалось, Егор пропустил мимо ушей все о чем говорил Песков все это время.

- Скажешь, что я не прав? Станешь осуждать? - Виктор вопросительно распахнул глаза. - Ты вообще меня слышишь?

- Да, нет... - вышел Егор из задумчивости. - Не хочу я ничего такого говорить...

- То, что я сегодня увидел мне представляется тем, как проходят спарринги на этом вашем экзамене... на крапленый берет... ну, помнишь, ты рассказывал? Тебе бы точно понравилось! Кто хотел, по кругу мутузил их, сменяя друг друга - до кровавых соплей в общем - я уверен, точь-в-точь как у вас происходит!.. - Песков рассказывал с удовольствием, облизывая губы, утирая рот тыльной стороной ладони, будто минуту назад был пойман на том, что съел в одного апельсин, которым божился в другой раз обязательно поделиться. - ...Пока смотрел, - продолжал он, - кулаки аж зачесались, так хотелось поучаствовать!

- Чего ж не поучаствовал?

- Постеснялся. Там своих желающих было, хоть отбавляй... Как туса для своих - вроде вашей - вы же на свой экзамен тоже посторонних не пускаете?

- Откуда только, Вить, в тебе такая кровожадность? - спросил Егор.

Он снова вспомнил о Кощее, подошел к окну и против воли бросил взгляд на место, где тот недавно лежал. Удовлетворив любопытство - костлявого там не оказалось, слава богу, а ведь подумалось, вдруг привиделось все и его не забрали сородичи, и лежит он там под дождем, прорастает корешками и почками - сел на прежнее место.

- Никакая не кровожадность... - отчего-то обиделся Песков, быстро растратив весь восторг. - Просто это так... душе... духо... тьфу, блин! - впустую сплюнул он, - ...дюже захватывающе!

В дверь тяжело постучали, раздался шум.

- Есть кто?

- Здесь мы! - отозвался Песков.

В проеме гостиной показалась голова, которая была настолько крупной, что у Биса закралась мысль, что тело, с которым она была связана шеей, не пройдет в проем целиком.

- Медведчук Игорь здесь? - спросила голова.

Егор всерьез стал принимать ее отдельно как что-то самостоятельное, без того, что было скрыто в коридоре.

- Проходи, - сказал Песков. - Через минуту будет.

- Я, Мушни; можно, Миша, - к голове подступилось тулово, - зам Абхаза...

'Чем, блин, его кормили в детстве? Удобрением, что ли?' - подумал Егор, негодуя.

- А Абхаз?.. - спросил Витька.

- Поднимается, - доложил Мушни, протянув двумя 'кран-тельферами' два пакета с едой, в которых забряцала стеклянная тара.

- О, Миха! - появился Игорь. - Рад видеть, рад! А Абга?

- А я тут, брат! - возник на пороге Абхаз, необычно шумный и веселый, как праздник. - Разуваться - надо, не надо? - гоготнул он, находясь в настроении. - У вас тут чисто смотрю... А-ахр, разуюсь! - рыкнул и торопливо махнул он рукой, не дожидаясь ответа, скинул обувь и полез обнимать Медведя, после чего отстранившись внимательно заглянул в глаза, положив тяжелую ладонь на плечо.

- Проходи, давай! - поторопил Медведчук: пока толкались плечами перед гостиной, по квартире разошелся благодатный мясной аромат шашлыка и свежего горячего хлеба. - Покуда этот волшебный аромат кишки не порвал к черту! - наконец, обратил Игорь внимание.

- Вай, давай, пока горячий! - опомнился Цагурия. - А то совсем невкусным будет!

- Витя, Егор, подавай на стол что есть!

Спустя минут двадцать к застолью присоединился Юра Соломин, командир группы разведки 'Медведей', с позывным 'Сом', с ним Егор знаком еще не был. А Ильича почему-то не позвали.

Гости из Абхазии сели напротив. Абхаза Бис уже знал, а вот Миша Папия надолго приковал к себе его внимание. Егор неслучайно запомнил фамилию, так и не свыкшись с его природными габаритами, несмотря на довольно молодой возраст. И даже не мог объяснить себе, чему именно он завидовал - внушительным размерам, росту или монолитной цельности:

'Настоящий Халк! - не мог успокоиться Бис. - А его Мушни назвали?! Что может значить его имя, если не башенный кран?'

На фоне исполинского вида Мушни и его невообразимых ручищ, под тяжестью которых стонал и прогибался стол, остальные походили на обычных несовершеннолетних подростков, разговоры у которых по началу тоже были такие же, подростковые, но скоро тему завели серьезную, изменилась риторика и тональность.

- Рассказывай, что у тебя есть? - попросил Медведчук.

- Есть проверенная информация, что наступления 'Кордона' вдоль границы имеет цель перекрыть коридор сообщения с Россией...

- Что за 'Кордон'? - перебил Игорь.

- Тактическая группа такая... Завтра на совещании у комбата узнаешь... Не перебивай! - улыбнулся Абхаз и заговорил низким шепотом, настолько тихо, что показалось, будто вовсе дышать перестал. Пришлось Бису сильно слух напрячь. - Наступление планировалось провести с юга от Амвросиевки в направлении Изварино... Помнишь, двенадцатого числа у них не вышло завладеть Саур-Могилой, и они пошли в обход, так вот, вторая часть их плана была - взять под контроль автодороги в окрестностях, а наступление 'тяжелых' провести по грунтовым - вдоль границы.

- Откуда знаешь?

- Дослушай дальше!.. - ощетинился Абхаз и заговорил обычным голосом. - Для контроля над Изварино и Червонопартизанском командование ВСУ планирует перебросить батальонную группу двадцать четвертой механизированной бригады в помощь 'семьдесят-девятым'. Уже готовят операцию.

- Как узнал?

- Бабушка нашептала! Кстати, чекисты вовсю докладывают, будто у 'семьдесят-девятых' план перейти через Миус... Но - на деле они целятся на высоту!

Игорь сгустил брови: откуда такая 'инфа'.

- ...Ладно-ладно, взяли офицера из штаба 'семьдесят-девятых'...

Песков присвистнул.

- Как взяли? - пространно окинул Медведчук взглядом присутствующих, будто из них кто-то знал больше, чем Цагурия и мог рассказать быстрее, чем того хотел абхазский командир.

- Сам сдался, - наконец признался Мушни.

- Почему - сказал? - спросил Игорь.

- Конечно, сказал, - игриво сказал Абхаз. - Причин назвал кучу, даже слишком, записывать устали. Сразу поняли штабной - они, как обычно, меньше всех к смерти готовы!

- И какие причины назвал? - недоверчиво спросил Медведчук.

- Ну, во-первых, не верит в положительный исход войны; во-вторых, винит командиров в бездарности при подготовке наступления - опытных командиров не осталось, плохое снабжение продовольствием и боеприпасами... жаловался, что для добычи воды бурят скважины, но вода один хрен непригодная... Чем еще недоволен? - мотнул он головой на Мушни.

Все одновременно перевели взгляд на Папия.

- ...Несогласованностью действий, преступными приказами, произволом карательных добробатов даже в отношении своих регулярных подразделений кому приданы, нехваткой топографических карт, 'дырами' в оперативном радиообмене...

- Про дезертирство ничего не сказал?

- Сказал, - кивнул Миша. - Дезертируют целыми подразделениями...

- О ближайших планах, что знает?

- ...За что я не люблю тебя, Игорь, так это за то, что ты хорошее мероприятие в допрос превращаешь! - возмутился Абхаз в шутку. - Мы пить собрались, или как? Сказал же, детали на совещании у комбата узнаешь!

- Этому командир от Ильича заразился! Ильич тоже такой - въедливый, также рассуждает и говорит! - доложил раскрасневшийся Песков, иногда держась, так будто ему лет тринадцать, не больше. Выглядело нелепо, в особенности потому, что ростом он был под два метра.

- Еще Ильич говорит, что Пескову лучше помалкивать - я же ничего не придумал, Вить? - строго и грубо оборвал Медведчук Пескова.

Песков покраснел сильнее.

- Ладно, - сбавил Игорь напор. - А зачем они сюда прутся, ради какой-такой операции, сказал?

- Да все это нужно командованию ВСУ, чтоб устроить блокаду Донецка. Хотят задавить изоляцией и вынудить нас сдаться, чтобы не штурмовать город, а если не выйдет, разбомбить! На сотни тысяч мирных дончан им плевать! Завтра, завтра комбат все расскажет...

- При чем тут комбат, когда можно узнать из первых уст? - не сдавался Игорь.

- Черт с тобой, кого хочешь уломаешь: короче, Донецк хотят окружить с двух сторон - с севера и с юга. С севера - перекрыть дороги между Донецком и Горловкой, и выйти к поселку Нижняя Крынка. А с юга ударить от Старобешево по Иловайску, а после взять Харцызск. В районе Нижней Крынки и Зугрэса должна произойти историческая встреча, что будет итогом полного окружения Донецка.

- Ценный офицер, однако, тебе попался! - с завистью сказал Медведчук.

- Да, повезло!

- Где он сейчас?

- Отдали Бакулеву...

- Нахуя?!

- Зачем-зачем... - Абхаз выпустил из зубов кусок мяса, едва не подавившись, - ...комбат приказал! Отвезли в республиканский 'Спецкомитет', может, что еще узнают? Хотя, вряд ли...

- Точно: вряд ли. И зря! Такого небесполезного человека на верную смерть подписали... А когда он пришел к тебе?

- Когда ты с ним у комбата был, - Абга мотнул головой на Егора, - офицер у меня уже в багажнике отдыхал.

'Понятно, - почему-то с обидой решил Егор, - почему у Абхаза шея как моя левая нога - столько башкой мотать! - с обидой, вероятно потому, что Абга напомнил о днях, которые обернулись для Биса тяжелыми испытаниями.

- Абхаз, мясо просто улет! - похвалил Медведчук. - Сам делал?

- Да ну прям... Мушни, конечно!

- Миша, респект!

- Да ну, Игорь, шутит он! - спокойно сказал Папия. - На Центральном рынке армяне кафешку держат, оттуда.

Абга-а! - возмутился Медведчук на Абхаза, который смеялся в кулак.

- Ладно-ладно... - едва сдержав смех, Абхаз похлопал Игоря по плечу, - ...что будешь делать с информацией?

Медведчук ненадолго задумался.

- Есть одна идея, которую я до поры вынашивал, но вот с появлением Егора надеюсь реализовать.

- Что за идея?

- Минирование дорог, ведущих в Донецк... Но об этом лучше спросить Егора: какие есть на этот счет мысли и предложения?

- Чтобы предлагать, нужна рекогносцировка. - Сказал Егор. - Что касается мыслей - все похожие мысли давно уже кем-то обдуманы и имеют решения: первое - минирование подъездных путей к городу и сооружений на коммуникациях, таких как мосты. Оставшиеся варианты реализуемы либо в объеме засадных действий, либо уже в ходе боев... Для этих целей можно использовать мины нажимного действия, но оптимальным безусловно будут управляемые минные поля - все-таки гражданского населения в окрестностях полно.

- А причем тут гражданские? - глядя на собственные руки спросил Сом.

- Ты же не планируешь убивать гражданских? Поэтому дистанционный способ подрыва применять по ряду очевидных причин предпочтительнее.

- И каких же?

- В случае с минами нажимного типа необходимо будет принимать меры, чтобы на них не подорвались посторонние люди или транспорт... ну, там, выставлять предупредительные знаки... хотя... у них тоже двойное назначение, можно будет кое-где обыграть и ими.

- Что это значит? - спросил Медведчук.

- Об этом я потом расскажу! По-хорошему, необходимо комбинирование минирования с другими средствами поражения грамотно вписанные в сценарий обороны. Опять же, если мины, конечно, есть; если их нет - хозмаг нам в помощь! При дефиците с минами следует прибегнуть к тактическому обману и для направления противника на заминированные участки создать искусственные препятствия. При наличии достаточного количества минно-взрывных средств вопрос лишь во времени для минирования.

- А что можешь предложить - как говоришь - в объеме засадных действий? - заинтересовался Соломин. - Кроме подрыва колонн и тому подобного...

Егор думал недолго.

- Очень перспективно минирование направления контратаки противника на позиции засады. Попадание атакующего противника на минное поле бесспорно сорвет атаку, внесет сумятицу, заставит врага метаться в поиске укрытия, тем самым ослабит силу противодействия...

- Да это ежу понятно! - заявил Сом. - В общем, ничего нового!

- Как быть с группировкой 'семьдесят-девятых' в случае прорыва? - спросил Медведчук.

- Оптимальным будет применение ПОЗов...

- Что за 'позы' такие? - веселился Абга.

- Подвижные отряды заражения.

- Как они будет действовать? - поинтересовался Игорь, впервые услышав аббревиатуру утром от Биса.

- Они применялись при штурме Грозного на направлениях внезапного прорыва боевиков. Мы же применим их в случае внезапного наступления ВСУ, а для этого на направлениях движения 'семьдесят-девятых' выдвинем отряды заграждения с минами. Заминировать все направления в город у нас не выйдет, а таким способом сможем реагировать быстро и адресно там, где это будет действительно нужно.

- Прикольно! - будто жуя жвачку, сказал Витька влажными губами, только что пузырь не надул и не лопнул.

- Не думаю, - сказал Бис. - Поверь, мало прикольного в том, когда бежишь в одиночку на встречу противнику с катушкой провода на жопе и миной в руках... по себе знаю.

- А на счет хозмага ты говорил серьезно?

- Конечно, нет! - сказал Бис, щедро улыбаясь кривым лицом, вследствие чего, показалось, ему мало сейчас кто поверил.

- При устройстве засад мины надо ставить на неизвлекаемость? - спросил Сом.

- При засадных мероприятиях с минированием данная тактика не имеет больших перспектив, так как в этом случае мины ставят с расчетом на внезапный для врага подрыв, а не на то, что их будут обезвреживать...

- Чего-то наскучили мне ваши разговоры! - зевнул Абхаз. - Может к телкам поедем? - предложил он.

- Абга-а! - возмутился Медведчук, но его слова утонули в хохоте Абхаза, который грянул как гром среди стен, за которым никто враз стука в дверь не расслышал.

- У нас там закрыто, что ли? - спросил Медведчук.

- Да открыто, как всегда! - донесся из коридора недовольный голос Ильича. - Не дом, а проходной двор! - закашлялся он спросонья и засеменил на кухню.

- А чего стучал?

- На всякий случай, чтобы не напугались! Будете трусливо за пистолеты хвататься - чего недоброго сослепу еще пристрелите - я-то вас знаю...

- Не ворчи! Будешь - пятьдесят?

- Я сюда за таблеткой пришел. - Скверным голосом сказал старик. - Где-то оставил Индапамид...

Ильич закопошился на кухне и все о нем тут же забыли, так он и вышел никому неинтересный.

- Устроим перекур? - предложил Абхаз. - Кто со мной? Никого? - искренне удивился он. - Один дымлю? - Абга отправился на балкон в компании Игоря, заведя какой-то разговор и динамично размахивая руками в окне.

Со стороны старого терминала в черно небо взвилась длинная вереница трассеров, на мгновение озарившая теплый лиловый вечер. На короткий миг она заняла внимание тех, кто был на балконе, но не произвела никакого даже маломальского впечатления, может быть потому, что окна 'восточных казарм' предусмотрительно выходили на обратную сторону. Песков заговорил с Мушни о спортивном питании, Соломин звонил по телефону. Бис остался за столом молчалив и застенчив и звонить - телефона у него снова не стало - ему было некому, кроме... конечно, он подумал о Кате, совсем быстро подумал и больше не стал: Кате бы не понравился его голос. По голосу бы она вмиг поняла, что он вмазанный, бросил Егор взгляд на Витьку: его словечко. Вспомнил о матери. О матери Егор вспоминать не любил, не то, что бы не любил ее, совсем наоборот, но за все время вообще не вспомнил ни разу и сейчас не стоило: матери точно не понравилось бы, что он задумал и она немедленно пригрозила бы, что откажется от него. А ему и без этого, казалось, что все от него отказались. Звонить отцу тоже было бессмысленно... Кому было все равно, так это точно ему - у Егора не получилось с ним особой связи... Вернувшись после штурма Грозного домой, рассказывали, что пока шли городские бои отец не пил вообще, не отходил от телека, смотрел новости на каждом канале и запил со страшной силой, когда сын вернулся. В последний раз, когда Егор вернулся с войны насовсем - взглянув на сына, он уже не останавливался. Егор даже чувствовал себя виноватым за это. Много позже, когда Егор виделся с отцом крайний раз - тот пришел к нему в дом, они вместе выпили и Егор показал отец Звезду Героя - тот покрутил ее в пальцах и вдруг серьезно сказал, что он глупый и не стоило разменивать ногу и руку на эту безделушку. Егор в ярости зашвырнул ее за холодильник, так и лежала она там никому неизвестная. С тех пор Егор за один стол с отцом не садился.

'Не стоит бередить прошлое, - решил Егор. - Главное, что отец при матери, мать при отце. Пусть спят спокойно, - взглянул он на часы, - о том, что сын живой - знают и большего знания им не нужно'.

Докурив, Цагурия запустил в темноту красный бычок-ракету, развеял рукой остатки дыма, что-то сказал Медведчуку в лицо, оба рассмеялись, вернулись к столу и уселись как по команде. Уличив паузу, Мушни нарушил молчание.

- Давно хотел выразить тебе свое уважение, Егор: ты сильный человек!

- Спасибо... - Егору не раз приходилось слышать подобное, но тут он сперва стушевался, - Мушни все еще ассоциировался у него со сверхчеловеком, но не тем, образ которого ввел один немецкий филолог - имя Егор сразу не вспомнил - для обозначения существа закономерного этапа развития человеческого вида, олицетворяющего средоточие витальных аффектов жизни и превзошедшего современного человека по своему могуществу, а тем, вымышленным персонажем комиксов, придуманным Стеном Ли и Джеком Керби, который в историях кинематографической вселенной Марвел был немногословен, застенчив и даже добр, но иногда зеленел от ярости и крушил все на своем пути, - ...я не стою внимания. - Признался Егор. - Обычный я; всегда таким был...

- Ты, конечно, можешь говорить что угодно, - нисколько не настаивал Мушни, - можешь притворяться и... и так далее, но ты необычный и обычным тебе уже не быть! Многие это увидят, многие уже знают... - Мушни зыркнул на протез. - У нас так устроено, что инвалидов бояться и это не твоя вина, не с тебя началось... Давно началось, после Отечественной... Мне дед рассказывал: много людей таких вернулось с войны и их прятали в приютах, свозили и прятали в какую-нибудь глушь и забывали там про них. Считали, что они вредят имиджу страны - люди, которую эту самую войну выиграли! Считали, что Победитель - молод, красив, силен, на своих ногах, с руками и красивым лицом... на худой конец как поется в песне 'с сединою на висках'; совсем не такой как ты? Считали, что инвалиды - зло. Делали лицо, будто их нет. А они все там были. Такая советская традиция - так дед говорил. Я тебе скажу: настоящий победитель - он именно такой как ты, по кому танк проехался катками и гусеницами, изрезал всего, а он поднялся! По чьему виду сразу становится ясно как добывают победу, чем жертвуют... У нас, что после Афгана, что после Чечни - посчитали убитых и раненных, одних зарыли - с мертвыми всегда просто, других - забыли. Ни помощи, ни сострадания... Ледяное равнодушие! Увидят такого на улице - шугаются, глаза прячут, лишь бы не видеть, не знать о таких...

- ...Это точно: люди привыкли видеть лишь то, что хотят, - сказал Соломин, - им не хочется видеть то, что может быть неприятным или то, что не могут представить. Что обычно скрыто под одеждой, за больничными стенами, в домах престарелых или хосписах - больные безобразные тела без защиты, неприглядные и отталкивающие...

- ...Это все потому, что их жизни сосредоточены на дозволенной самим себе границе, за которой такое существование на их взгляд невозможно...

- ...Не удивляйся, что я знаю об этом так много, - продолжил Мушни, - дед вернулся с войны без обеих ног... Помню, как на школьную выставку ко дню Победы его нарисовал - в гимнастерке с медалями и без ног... А как я мог другое нарисовать, когда я его только таким и видел? Так мой рисунок учителя прятали, чтоб ни дай бог кто увидел. Так что я кое-что понимаю, и дед с нами до самой смерти жил - у нас стариков в приюты не отдают... Выпью за тебя? Как я и сказал: ты храбрый человек!

- Сильно сказано, - оценил зама Абхаз.

- Да, - согласились другие. - Все в точку.

Молча выпили, пожевали, подумали, а минуту спустя в дверь постучали снова.

- Еще гости? - хмыкнул Цагурия.

- Дозорный где? - спросил Игорь.

- Внизу стоит... - подняв честные глаза, сказал Сом.

- Тогда, это свои... - с уверенностью заключил Медведчук. - Может, Ильич снова?

В дверь забарабанили настойчивее.

- Похоже, не Ильич... у него есть ключ. Вить, посмотри!

Не успел Песков подняться, в дверь тяжело ударили, на этот раз - очевидно - ботинком.

- Кто бы там ни был - он охуел так долбить! - сказал за столом Игорь.

- Погоди, не злись, - указательным пальцем оборвал Абхаз.

Щелкнул замок, дверь отворилась.

- Здесь что ли салага обитает? - спросил чужой голос.

- Какой салага? - спросил Песков раздраженно, подумал и припугнул. - 'Восток' здесь!

- Знаю, что 'Восток'! Нужен салага из чеченских! Вчера привезли...

- Не знаю такого, - соврал Песков, закрывая дверь.

- Я знаю! - возмутился голос, вставив в дверной проем ботинок. - Медведь здесь? Зови! Разговор есть!

Присутствующие за столом заинтересовано переглянулись.

- Иди отсюда! - в дверях завязалась борьба, Егор привстал с места, Соломин рванул к двери на помощь. Игорь достал ствол и снял с предохранителя. Абхаз сделал то же самое, следом - Мушни.

Спустя минуту в гостиную заволокли ополченца, который яростно бился, как рыба в человечьих руках.

- Отпустите! - узнал Медведчук. - Сиплый, тебе что здесь надо?

- Козла одного разыскиваю!

- Какого?

- Который Кощея прессанул! Этого походу! - Сиплый указал пальцем на Биса.

- Когда он мог прессануть Кощея? Мы весь вечер здесь!

- Днем.

- Ты видел?

- Есть свидетель.

- Если случилось днем, зачем ночью пришел?

- Когда узнал, тогда и пришел: у людей вопросы есть!

- У каких людей?

- У наших: на черта он его так отделал?!

- Поздно уже для вопросов. - Медведчук встряхнул головой, будто перезагружал операционную систему. - До утра терпи.

- Нет! Не могу! Люди на улице объяснений ждут.

- Какая улица? Не можешь до утра дотерпеть - задавай здесь и сейчас!

- Ага, хера с два!

- Идем, - поднялся Бис.

- Не спеши, Егор. - Решительно остановил его Медведчук. - Пойдем вместе.

- Думаю, я лучше сам, - сказал Егор.

- Сейчас 'этого' совсем ненужно...

Оказавшись на улице, 'восточных' обступили 'орки'. Егор немедленно опознал в толпе подручного Кощея, но самого чародея не обнаружил.

- Парни, предлагаю во всем разобраться! - обо всем догадался Медведь.

- Предлагаю, разбираться со всеми, да, пацаны? - сказал голос из темноты.


...'Уличная драка - это наглость, помноженная на скорость...', - сказал однажды краповик-начфиз бригады и Егор это запомнил, хотя драться совсем не любил. В драке побеждал тот, кто меньше думал, а Егор любил подумать. Вся его теперешняя жизнь состояла из этого. Любое действие требовало осмысленных взвешенных шагов и подготовки в прямом смысле, даже поход в сортир, где когда-то с легкой руки избранного предлагалось мочить террористов. А преследуемая Егором смерть? Тоже ведь была тщательно обдумана и последовательно встроена в определенные события. Когда нет руки и ноги не думать нельзя. А намеренно отключать мозги в таких ситуациях как драка, надо уметь. Бис не умел. У боксеров всегда так, вроде и нечем думать, как многие думают, а в голове целый свод правил.

Решение драться диктуют разные обстоятельства, объективные и не очень, особая обстановка и само отношение к нее. Решение драться не падает с неба. Но в этот раз оно свалилось именно оттуда.

- Бей укров! - неожиданно и зло заорал Песков и бросился первым в атаку.

Никто даже не успел сообразить, что произошло. Игорь, как с ним случалось, забавно хихикнул, бросив хитрый взгляд на Абхаза и Мишу, как бы изумляясь. А Миша посмотрел на Игоря прямым изнуряющим взглядом, как будто раскаивался в предстоящих убийствах.

От прямого удара в лицо, который в результате нелепой случайности и по совпадению нанесли одновременно двое орков, Песков рухнул наземь уже вне сознания.

Массовая драка длилась недолго, но Егор успел сбить до болячек кулак, в давке 'потерять' протез руки, получить дважды в челюсть и один раз в глаз, после которого перестал что-либо различать, оступился, потеряв равновесие, и рухнул наземь, словно провалился в яму, долго копошился, будто страдал слабым зрением и искал утерянные в бою очки, неуклюже пытался подняться посреди беспорядочно снующих ног и падающих тел, пока его под руки, будто подцепленного крюком за ворот со дна канавы, не выцепил Мушни своим кран-тельфером.

За пятнадцать минут все вымахались и все было кончено. Хотя закончилось все тем, что дозорный Сома истошно заорал 'наших бьют' и восточных стало значительно больше числом. Орки быстренько подобрались и исчезли, как и не было. Егору досталось прилично, с понесенным ущербом он был согласен, понимая, что было бы несправедливо, если бы кто-то пострадал сильнее, потому как вся эта ситуация случилась по его вине. Меньше всех в драке досталось Песку, после нокаутирующего удара, того кто-то перетащил к песочнице, где он и пролежал, приходя в чувства.

В дверях квартиры нежданно и снова появился Ильич, застав Пескова с мороженной курицей у разбитого носа, остальные приводили себя и одежду в порядок.

- Слыхали? - сказал он раздраженно. - Опять эта свора с кем-то сцепилась - весь сон перебили... - широко зевнул Ильич. - А вы чего на ночь глядя гардероб перетряхиваете? Уже сыплется?.. Или - вши?

Отношение к шутке Кагарлицкого было сдержанным.

- Орки с нами разодрались...

- Чего вы как дети, а? - раздосадовано произнес старик.

- Егор какого-то Кощея из ихних отделал...

- И ты туда? - закачал Ильич растрепанной головой. - Я же тебе говорил: не связывайся с ним?! - протянул Ильич ладонь, будто просил подаяния, на что Абга сунул в нее стакан с водой. - Спасибо, Абхаз. А ты как здесь?

- Стреляли, Ильич!

Все, кроме старика, со страданием в голосе рассмеялись.

- Балбесы, - сухо сказал он. - Идите спать уже!

- Абхаз, может останетесь? - спросил Медведчук. - Места хватит...

- Нет, мы до хаты, не хотим стеснять... А вам еще Витьку выхаживать, - мотнул челюстью Абга и потрепал Пескова по голове. - Ничего, - добавил он ласково, - до свадьбы заживет!

- Ага, - буркнул Песок. - Хотелось бы пораньше!

- А чего первым подорвался?

- Сам не знаю. День такой...

Цагурия растер ушибленное место на своем лице и поправил волосы.

- С утра точно голова болеть будет... - сказал он категорично.

До часу ночи Егор не мог уснуть, болело лицо и все ему казалось, что он чувствует запах Кощея, оставленный на подушке. Совсем рядом ворочался и стонал во сне Витька и все просил кого-то о тишине. Наконец, мысли Егора начали путаться, вытесняемые бессвязными мимолетными образами. Возникло лицо Кати, которое колыхалось и подрагивало, и неуловимо превратилось в лицо Анжелы.

'Странно, - подумал Егор, - что ее черты до сих пор не стерлись из памяти?'

Катя-Анжела нежно посмотрела на него и сказала:

'...лучше бы ты геройски сдох на войне - принес семье пользу и гордость. Все хорошее о тебе сохранили бы в памяти и не видели бы твоих отвратительных пьянок... Ты что, первый на этой планете с протезом? Или думаешь, такие как ты к другим теплым женщинам ходят? Ты живым приходи, - сказала Анжела-Катя и неласково добавила. - Будь проклят, сгори в своем аду... Дорогу знаешь'.

'Потерпи, родная... любимая, - уже во сне пробормотал Егор, - самую малость совсем потерпи...'


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Утро отрикошетило в глаз болью, напомнив Егору, с чего начинался каждый следующий его день после подрыва на фугасе. Начинался с боли. Часто боль была разной: физической телесной, фантомной или душевной, психогенного типа, но памятным было, пожалуй, то, что просыпаться было больно всегда.

Со временем Егор привык, научился терпеть, считая себя человеком наделенным не только исключительными проблемами, вроде отсутствия ноги и руки одновременно, но и некоторыми талантами, вроде высокого болевого порога и изнурительной способности к рефлексии после сна, которые впрочем не добавляли невероятной гордости и вопреки которым он каждое утро силился подняться с постели также резво и просто, как делал это сотню тысяч раз в своей жизни и, сознавая что теперь не в его это власти, раз за разом ощущал себя перевернутым на спину жуком - еще живым, но если ничто не поможет перевернуться на лапы, считай, что мертвым...

Как не силился Егор собраться, ничего не удавалось и это самособирание вело его к новому психофизическому распаду, еще, может быть, более разрушительному, чем неспособность управлять своим телом, быть недостаточно собранным для того, чтобы подняться, что свидетельствовало не только о невозможности стать образцом для таких же как он, но и тех, для кого это вообще не вызывало проблем и усилий. Жизненное пространство, ограниченное характеристиками и степенью необходимой поддержки костылей и протезов или ограниченное маневренностью специальной коляски, было лишено той атмосферы, которой был наделен обычный здоровый человек. И с этим надо было мириться. Но, единственное с чем спокойно мирился Егор были неуклюжие падения, которые частенько его преследовали и которые он объяснял словами американского тренера Винса Ламбарди впервые услышанные в пересказе Мэри Бушуевой: 'не важно сколько раз ты упал, важно сколько раз поднялся'. 'Люди всегда умирают лежа, - категорично добавляла уроженка Грузии к сказанному американцем, - как деревья. И, если не встал, не поднялся, считай, что тебе отрубили корни и ты умер'. Правда, Егору больше этих слов запомнилось другое высказывание Винсента, тоже продекламированное Бушуевой: 'мера того, кто мы есть - это то, что мы делаем с тем, что имеем'; Егору показалось, что именно оно идеально отражало то, что от него осталось и чем он был готов радикально распорядиться. Подобные выражения Егор любовно коллекционировал в памяти.

...Тем не менее, первым о чем он подумал, едва придя в сознание ото сна, будто только и думал об этом всю ночь напролет, была мысль о покупке нового телефона, чтобы позвонить Анжеле. Но, когда поднялся и кровь привычно потекла по венам во всем теле, засомневался - нужен ли ему этот звонок?

Егор поднялся и соблюдя все привычные для себя ритуалы, собрался. По шуму из соседней комнаты он догадался, что Медведчук поднялся следом, но, когда освободил ванную, дверь его комнаты была открыта, кровать заправлена, а его не было. Щелкнув кнопкой электрического чайника, Бис прошелся по комнате странной походкой, будто настраивая электронную ногу или разминаясь, неспешно выполнил три упражнения, два из которых тоже показались весьма экзотическими, а третье - простым, вроде приседаний, но ограниченных легким касанием стула пятой точкой, растолкал за плечо Пескова, вышел на балкон и немного постоял, раздумывая.

Окна дома с номером одиннадцать заливало утренним солнцем, наполняя комнаты теплым рассветом. В конце июня воздух был теплый как парное молоко и свежий, пропитанный запахом цветущих лип и парами автомобильного топлива, а еще где-то этажом ниже или двумя, кто-то жарил на сковороде хлеб. Егор был страшно голоден. Так случалось всегда, когда он показывал никому ненужную скромность за столом где-нибудь накануне.

'...Ну что, пацанчики, по пятьдесят? - с нежностью вспомнил Егор светлые будни чеченской войны в кругу Ваньки Бондаренко, Стеклова и Юры Крутия - ни одного в живых нынче не было. - 'А закусить не взял?' - 'Закуска градус крадет! С вечера надо было поесть хорошо!' - вспомнил, но расстроиться не успел. Впереди его ждало яркое приключение полное разных событий и от этого, казалось, аппетит разыгрался только сильнее.

- Чего такой бодрый? - прокряхтел Песков, пошаркав в туалет на прямых ногах, будто был обут в лыжи. - Давно встал?

- В отличие от тебя мне надо немного больше времени на сборы, для этого встаю раньше!

- А, - Витька кивнул тяжелой головой и больше ничего не сказал.

- Как сам? - спросил Медведчук, появившись в дверях спустя несколько мгновений.

- В норме.

- А Песок?

- Вроде, тоже.

- Уже завтракал?

- Собираюсь.

- Я с тобой. Не против компании? - Медведчук сунул голову в холодильник. - О, мясо! Будешь?

- Буду!

Все, что было не съедено за вечер, с удовольствием пошло в ход и летело за щеки, словно сухой хворост в огонь. Егор изредка кривил лицом от возникающей в глазном яблоке боли, вследствие интенсивных движений челюстью, а Песков чаще обычного шмыгал носом, подтирал тыльной стороной ладони и оглядывал ее, беспокоясь, не идет ли кровь или что другое. Нос его за ночь распух, кожа на нем натянулась и покраснела, как у картошки, сваренной в мундире, а под глазами появились темные круги.

- Может, я останусь? - сказал он Игорю.

- Чего это?

- Залечу травмы?

- Свои травмы скроешь очками! - категорично заявил Медведчук, по настроению которого было понятно, что вопрос закрыт и не обсуждаем, но Песков такой тактики не понимал.

- Ну, командир?..

- Витя, тебе должно быть стыдно... в первую очередь перед Егором! У него характер травм гораздо тяжелее твоих, и он молчит?!

- Каких травм? Глаз чуть заплыл, это что ли травма? Мне может нос сломали?

- Нет, Витя, тебе похоже мозги отбили, но если так, мне напомнить несложно: у Егора...

- Не надо! Я вспомнил! Сроду, вы, краски сгущаете! - обиделся Песков.

- Допивай кофе и готовь машину к выезду!

- Есть, готовить машину к выезду! - Витька хмуро сграбастал кружку со стола и отправился к двери, едва не свалив на пороге с ног Ильича.

- Живой, туды тебя в качель!

- Живой, живой... Только некогда мне с тобой, Ильич, состояние свое обсуждать, командир задачу нарезал!

- Иди уже, шельма! - сухо плюнул Ильич вслед Витьке.

- Иди к нам, - позвал Игорь отца. - Чаю будешь?

- Буду, - закопошился старик в коридоре, оглядываясь на дверь через плечо, будто ждал, что Витька не стерпит, сунет голову в дверь и отпустит какую-нибудь колкость. Дойдя до стула, крепко вцепился в спинку и тяжело обрушился. - Куда поедешь?

- На рекогносцировку, одно место осмотрим, 'семьдесят-девятых' проверим.

- Егора берешь с собой?

- Беру.

- Хорошо, - согласился старик.

Из куртки Игоря зазвучала телефонная трель. Он быстро взглянул на экран и торопливо вышел на балкон.

- Сына не проеби... ну, знаешь, да?

- Знаю, знаю: 'отлучу от церкви'? - улыбнулся Бис.

- Точно, - ответил улыбкой Ильич, но Егор заметил, что старик всерьез взволнован. - Поаккуратнее там, на рожон шибко не лезьте!

- Сегодня, в четырнадцать у комбата совещание... - вернулся за стол Игорь, - как думаешь, уложимся?

- Много времени не займет, нам только осмотреться, - сказал Бис. - Бинокль есть, правда, без измерительной сетки, район рекогносцировки уже на кальке, карандаши наточены...

- Приятно иметь дело с профессионалом! - обрадовался Медведчук. - Я дальномер лазерный прихватил на всякий случай, шестикратный, семь режимов! Из поставки московского 'Военторга', кстати!

Егор смутился.

- А я по старинке: спичечный коробок раздобыл. Дальномер тоже пойдет, правда, хватило бы и одного режима: его задача измерить, а не убить. Главное, чтобы до тысячи метров читал.

- Полторы тыщи! - с гордостью сказал Медведчук.


Прогрев двигатель, Песков подогнал машину к подъезду. Юра 'Сом' с группой из трех человек ждали у второй машины напротив, на выезде со двора. Открыв дверцу, Егор закинул рюкзак и забрался внутрь - и все это одним уверенным движением. Игорь сел следом, рядом с Витькой, жестом указав Соломину порядок движения, после чего колонна из двух машин тронулась. Утреннее солнце, висящее на востоке с семи утра, на секунду ослепило Егора и сбежало по крыше на противоположную сторону. Он постарался расслабиться, решив сосредоточиться на предстоящей работе и, наконец, с полной ясностью осознал, что от него ждали то, чего он страшно боялся - мины, фугасы, самодельные взрывные устройства, и - пожалуй, самое неконтролируемое и ужасное, что пугало до жути - их разрывы. В большей степени, мины, самоделки и их устройство на местности не наводили на Егора того кромешного ужаса, какое наводил на него тот или иной далекий разрыв, или тот, что прогремел недавно у 'Донбасс-Паласа', едва не убив - Егор до сих пор вспоминал о нем объятый оторопью и паникой. В меньшей степени, - и только потому, что пока это рассматривалось в далекой перспективе, - пугали и те, что могли прогреметь от установленных мин или 'самоделов' самим Егором, пока еще не существовавших на формулярах, неустановленных в землю и все-таки... Он тяжело представил, как подрываются на них и ломаются люди, будто тряпичные куклы или разборные манекены, как лежат раскиданные по кругу, по сторонам, в радиусе устроенного подрыва. Он сомневался, сможет или нет этим заниматься снова, ведь летом восьмого года, когда реформировали оба московских отряда спецназа, в одном из которых Егор служил офицером группы кадров, - зная о своем страхе, о своей фобии, - он почти также тяжело и безнадежно раздумывая, отказался возглавить офицерскую группу специального минирования - новое структурные подразделение, сформированное на базе шестьсот четвертого центра специального назначения и уволился в запас.

Егор знал, что обязательно что-то придумает и предложит. Он тихонько посматривал на Игоря и раздумывал что именно, но ничего конкретного пока не приходило ему на ум, потому что в голове засело желание выложить на чистоту все то, в чем на первый взгляд стыдно было признаться, в силу того, что трудно признать проблемой и сложно объяснить, поскольку в таком случае на языке вертелся вполне очевидный вопрос: зачем он здесь? Бис мог справиться с самой сложной задачей для безногого или безрукого человека: карабкаться на горные вершины и бежать по пересеченной местности на беговом протезе, застегивать крошечных пуговиц на сорочке искусственными пальцами руки и на время разбирать-собирать пистолет, снаряжать магазин патронами и проложить дорогу среди руин или в глухой непроходимой местности, выжить в лесу и выдержать многое, что не подвластно, неудобно и тяжело для инвалида, справиться с чем угодно, но только не с внутренним беспокойством, которое возникало всякий раз стоило ему услышать удар грома, сопровождающий разряд молнии или громоподобный звук фугасного разрыва.

Машина двигалась плавно и Егор за своими мыслями, скользя глазами по скучному ландшафту за окном, совсем не запомнил ничего, кроме деревьев по кронам которых, едва поспевая, в припрыжку преодолевая серьезные прорехи в зеленой изгороди, бежало солнце. Дальше машина свернула в поле по направлению к лесополосе, светило откатилось назад и уже не беспокоило его своим яркими лучами. Через десять минут Медведчук подал команду.

- Останови здесь, - приказал он. - Дальше идем пешком.

Место, куда Игорь привел колонну, было безлюдным и диким, природа безликой, плодородием здесь не пахло. Егор извлек из машины рюкзак с оборудованием и закинул за спину. Он вдруг понял, что за все время ни разу не поинтересовался о месте, куда собирались и ему показалось, будто Игорь сам знал об этих местах крайне мало.

На охрану машин, тщательно укрытых в ближайшем подлеске, ротный оставил сомовского водителя и разведчика, Пескова зачем-то потащил с собой. Но, кажется, Егор догадался зачем.

Дальше двигались друг за другом, в колонну по одному: двое разведчиков шли первыми, следом - Бис, за ним Медведчук, дальше - Песков, Соломин замыкал. Егор минуту гадал для чего Игорю понадобился Витька и быстро решил, что таким образом ротный пытался преподать молодому некий практический урок, а может пробудить определенные качества, такие как упорство, выносливость, сметливость - не в том смысле, как увильнуть от той или иной задачи, а как выполнить ее с высоким результатом. Правда, все чего добился: Песков быстро устал, развязал язык и уже не мог элементарного - смотреть по сторонам, наблюдая за окружающей обстановкой.

- Куда мы? Зачем столько идти? Почему нельзя ближе подъехать?

Сомовские разведчики были в неплохой физической форме, прилично укомплектованы - оружие с приборами для бесшумной стрельбы - здесь их называли 'банками' - то, что надо в головном дозоре - сразу оценил Егор - а вот профильные навыки оставляли желать лучшего: разведка местности, правильное поведение в автономном поиске и дальнем дозоре либо были низкими и по причине недооценки ситуации не применялись, либо отсутствовали напрочь. Очень скоро Егор понял, что о следопытстве и преодолении препятствий, ориентировании на местности, маскировке, оборудовании укрытий и обеспечении жизнедеятельности в более сложных условиях, а тем более об экстремальной медицине вряд ли им вообще доводилось слышать.

Егор понял, у него сработал режим 'инспектор' и он слишком придирчив:

'Да чего уж, - шагал Егор в чужой след на земле, изредка цепляясь за тонкие низкие ветки деревьев беговым протезом, - не моя это проблема. Что я не знаю: кто здесь воюет?'

- Куда так спешим? - возмутился Песков, споткнувшись. - Все ноги можно переломать! Ни черта не успеваю!

- Дожился, - хмуро сказал Игорь, продолжая сосредоточенно шагать, - за одноногим не успеваешь? Прости, Егор!

- Не устали еще извиняться? - сухо ответил он. - Дюже много внимания. От ваших 'прости' нога не отрастет: проверено! Старый японский механизм...

- Почему японский? - спросил Песков.

- Малофункциональный и энергозатратный... Приходится бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте; чтобы успеть что-то еще - требуется двигаться вдвое быстрее.

- Для этого везде носишь с собой третью ногу? - добил Песков Биса в спину. - Думаешь - если придется срочно бежать - поменять их местами?

- Рассчитываю, - не оборачиваясь, ответил Бис. - Для смены одного на другой уйдет меньше полминуты: испытано! Не один раз засекал... много тренировался... порезал кучу брюк ради этого - у знакомого старшины группы был большой подменный фонд... Для меня некрасиво бежать лучше, чем эффектно хромать - проверено! А ношу с собой, потому что один знакомый пулеметчик в отряде любил повторять, имея в виду дополнительный боезапас: в целом мире нет более бесполезных вещей, чем те, что остались в оружейной комнате...

Песков ничего не ответил, обыграл лицом напряжение воли, собрался с духом и пошагал резвее, а Бис - предельно аккуратно - прогулка вдруг оживила забытые воспоминания и очень тяжелые чувства: пулеметчика не стало одной темной ночью в две тысячи пятом при проведении разведывательно-поисковых мероприятии, будучи в составе головного дозора ему оторвало ногу на мине-ловушке вблизи лагеря боевиков в дагестанских горах и взрывом сбросило в ущелье, завязался ночной бой, а когда его подняли он уже был мертв.

Никто не представлял, сколько уйдет времени на то, чтобы Донбасс стал самым заминированным регионом в Украине, все зависело от интенсивности боевых действий на его территории. Не знал и Егор - потому шел внимательно, проверяя куда ступали такие разные его ноги.

Выбранная Игорем точка наблюдения находилась на песчаном гребне в километре по ходу движения. Слева вдали едва-едва просматривалась дорога на Дмитровку, с которого часом ранее группа предусмотрительно свернула в лесополосу, справа - зеленый берег Миуса. До выхода на позицию оставалось минут двадцать ходу, что вполне соответствовало расчетному времени.

Залитый солнцем берег был нелюдимым. Люди похоже никогда здесь не собирались группами для отдыха или жарки шашлыков, в деревьях не скрывались туристические палатки, хотя береговая линия была удобной и пологой для купания и рыбалки. Где-то за гребнем, к которому неторопливо двигалась разведка, в воду уходила накатанная колесная колея. Где-то там был упоминаемый всеми брод.

Уже на подходе, Медведчук сигналом подал команду, и все залегли. Егор с любопытством наблюдал за Игорем. При помощи дальномера слева направо Игорь изучил изгибы темно-зеленого горизонта - подлесок местами был густым и темным, никакого видимого просвета, но встречались и свободные пространства, будто вычесанные гребнем. Вообще, Егор откуда-то помнил, что подлесок играл важное значение в лесоразведении, но имелся и недостаток: при большой густоте он задерживал рост древостоя и препятствовал возникновению леса. В таких случаях состав и густоты подлеска регулировали путем разреживания. Еще один недостаток, который при иных обстоятельствах был безусловным достоинством - в таком месте часто садили пулеметчика при устройстве засады, но - ничего особенного Егор не заметил и Игорь похоже тоже: никаких звуков или голосов способных выдать присутствие человека, никакой угрозы, никаких демаскирующих признаков противника не наблюдалось.

- Сом, высылай дозорных вперед! - сказал полушепотом Медведчук.

Сом осторожно уполз, а через минуту Бис заметил двигающихся к гребню перебежками и прикрывающих друг друга разведчиков. Что-то они все-таки умели, признал Бис.


- Внимание! 'Беркут-один', я 'Беркут-пять', двое на девять часов.

- Гражданские? - насторожился 'Беркут-один'.

- Сепары... - ответил пятый. - Походу 'головняк'!

- Блядь, откуда он здесь?! - подавленно сказал первый. - В бой не вступаем! Прием.

- 'Беркут-три' принял.

- 'Беркут-пять' принял.

- '...Семь' принял.

- ...'Беркут-один', я 'Стрела-два', внимание: плюс два... Среди них возможная цель номер один! Дистанция пятьсот пятьдесят, могу работать...

- В бой не вступаем! Повторяю: не вступаем!

'Беркут-один' снял палец с клавиши приема-передачи и приник к биноклю, но ему мешали деревья.

- Что за дозор такой? Куда идет эта группа? И сколько их?

- Я 'Стрела-два', вижу пятого. Прием.

- Принял, 'Стрела-два'.

- 'Беркут-один', я 'Беркут-семь', две 'банки' двигают к гребню, прямо на меня. Дистанция - триста... Прием.

- 'Беркут-семь', я 'Беркут-один'. Отойди на двадцать коротких на юг, мы сможем прикрыть тебя. Прием.

- Я 'Беркут-семь', принял: двадцать коротких на юг. Конец связи.

Этим утром задачей группы старшего лейтенанта Грищенко было наблюдение за бродом в районе Кожевни и прилегающей местностью в целях предстоящего перехода тактической группировки 'Кордон' через Миус. Грищенко не ставили задач по вскрытию обороны сепаратистов, обнаружению важных объектов и целей и тем более уничтожению диверсионных групп. Группе Григория Грищенко требовалось скрытно выйти в заданный район, установить непрерывное наблюдения, организовать оборудование мест для его ведения и их маскировку. Весь вечер старлей посвятил подготовке к предстоящему выходу, готовил схему местности и ориентиров, журналы наблюдения, компас, часы, фонарь с насадкой, не дающей рассеиваться пучку света. Проверил исправность средств связи и оповещения, приборов наблюдения, отработал с бойцами порядок радиообмена, подачи сигналов и, конечно же, готовность оружия к бою. Григорий сделал все, что от него требовалось и так, как он делал это сотни раз на бригадных тактических учениях и даже лучше. Используя передовой опыт изолировал детали экипировки, которые могли создавать шум, изготовил для удобства маскировки и защиты от тепловизоров на каждого наблюдателя щит из каремата - теплоизоляционного материала для туристических ковриков, потому что стало известно о поставке тепловизионных прицелов сепаратистам по линии российского Министерства Обороны. А два тактических тепловизора поставленных в бригаду в рамках военно-технической помощи через трастовый фонд НАТО 'Си-четыре' бесследно исчезли прямо с полевого склада воинской части.

Григорию Грищенко было двадцать три, он - командир разведвзвода, отличник боевой и политической подготовки и начальство не обсуждал: не досталось 'теплаков' - не беда, есть щиты из каремата. Григорию еще ни разу не доводилось стрелять в людей, задача его была не такой, его - была наблюдение. Он понимал разницу и собирался выполнить свою, как умел: естественно, на отлично.

- Я 'Беркут-семь' позицию занял: двадцать коротких на юг. Прием. - Доложил 'Седьмой' командиру.

- 'Беркут-семь', я 'Беркут-один', принял. - Голос Григория Грищенко едва заметно дрожал. - Конец связи.

Достигнув гребня, сепаратисты заняли позиции. Теперь Григорий мог наблюдать их через бинокль прямо перед собой, в каких-то пятидесяти, может быть, шестидесяти, метрах. Так близко ему еще не приходилось видеть противника, и противник этот не шибко походил на врага, больше на чуваков из третьего спецполка, из состава тактической группировки 'Кордон'. Грищенко постарался успокоиться, но это у него выходило плохо.


- Что думаешь, Егор? - спросил Медведчук оказавшись рядом.

- Думаю, можно устроить что-то вроде минного 'куста', устроим зонирование из мин в местах удобных для маневра, на пересечении и вдоль троп - будет самое то...

- Хочу спуститься к воде. Тебе что-то нужно?

- Достаточно дальномера.

Игорь изъял прибор из утилитарного подсумка и передал Егору.

- Сом, оставь одного здесь, с Егором.

- Останься! - приказал Сом бойцу, укрытому за кочкой и смотревшему перед собой поверх автомата с удлиненным тактическим цевьем для страйкбольного оружия и крепления на него дополнительного оборудования, вроде фонаря или рукояти - мимо такого цевья трудно было пройти, не заметив. - Трубач, ты со мной.

Обратная сторона возвышенности была более пологой и поросшей редким кустарником. Бис вынул из чехла дальномер, растянул кальку, подложив под нее блокнот, свалил в кучу арсенал карандашей и ручек.

- Зачем тебе столько ручек? - скосил глаз сосед, на бейсболке которого красовалась наклейка с позывным: 'Заря'. - Картину напишешь? - усмехнулся он.

- Зачем тебе такое цевье? - сказал Бис в ответ, глядя через бинокль.

- За надом! - подумав, сказал Заря и не стал ничего объяснять.

- Вообще-то, надом - это стрельба из монгольского лука, - сказал Егор серьезно.

- Голову морочишь? - не повернув головы, цыкнул сосед. - Что за стрельба из лука?

- Самая обычная. Народная. Проводится во время традиционного монгольского праздника... - паясничал Бис, осматривая территорию. - Где достал такое?

- Твой какой интерес? У кого взял - тому уже не надо!

- С трупа, что ли? - снова спросил Бис.

- Допустим, и что?

- Кое-что понимаю в оружие, по-дружески хотел остеречь... - сказал Егор, но встретив бычий взгляд, раздумал.

- Что ты там понимаешь? - спросил Заря.

- Уже не важно.

- А что важно?

- Как скоро за таким же 'надом' оно достанется такому же как ты, и тоже - даром.

- Сейчас не понял?!

- И не поймешь, - сказал равнодушно Бис, - пока не загоришься. - Он точно знал, как зацепить собеседника неприкрытым сарказмом за живое, почти за святое - за самолюбие.

Заря напрягся сильнее.

- Ну-ка, поясни?

- Ты мешаешь мне работать, - деликатно ответил Бис, сделав пометку на кальке и короткую запись в блокнот.

- Чо за херню ты несешь?! - не сдержался сосед по лежке.

Егор повернулся с раздраженным лицом.

- Как часто ты ведешь стрельбу магпуловским хватом?

- Что? - не понял боец.

'Один', - хладнокровно загнул Егор в уме палец.

- Что из навесного оборудования у тебя есть: фонарь, сошки, ручка переноса огня? Для каких оперативных задач их используешь?

Боец злобно засопел.

'Два', - загнул он второй, без каких-либо угрызений.

- Дополнительные рельсовые планки есть?

- Неа.

'Три', - закончил он счет.

- Знаешь, что польза такого цевья сильно преувеличена: якобы его вентилируемая конструкция позволяет быстро остудить ствол и снижает возможности получить от него ожег?

- Нет. Что это значит? - недоверчиво спросил боец прикрытия.

- Когда в бою или в ходе интенсивной стрельбы, в отверстия твоего цевья попадут - жухлая листва и травинки с комочками земли, животный пух и мертвые мухи, сухие веточки растений, хвоя и другая легковоспламеняемая дрянь с земли, раскаленный ствол автомата в руках вспыхнешь как спичка - ты будешь убит, занятый в эту минуту тушением пожара.

- Сплюнь, умник! - сказал Заря.

- Да, тут хоть плюй, хоть ссы! Что в самую пору будет... Если ты это не знал, и я тебе глаза на это открыл - выходит, поумней тебя буду.

- Я и вижу: глаз у тебя подбитый!

- Это ты верно подметил! - улыбнулся Бис, нанес на кальку здоровой рукой незнакомые Заре знаки и приписал пару каракулей сильно похожих на китайские иероглифы. - Теперь сам посуди, конструктив автомата мало чем изменился с момента его создания. Он участник ста двадцати четырех - с этой, наверное, уже ста двадцати пяти - полномасштабных войн и конфликтов, достаточно успешных для тех, на чьей стороне он выступал. А знаешь, почему?

Заря вскинул бровью.

- Этих штук не было...

Заря немного подумал и сказал.

- А мне нравиться!

- Что сказать: 'не польза славится, а что кому нравиться', кажется так говорят, да?

Заря равнодушно кивнул.

- Теперь помолчи, дай мне сделать работу.

Заря уткнулся в прицел, изредка с интересом поглядывая на кальку, куда Егор сносил ориентиры будущих минно-взрывных заграждений.


- Что они здесь делают? - сказал Грищенко вслух.

- 'Беркут-один', я 'Стрела-два', прием. Четыре цели двигаются в мою сторону. Дистанция - тридцать маленьких.

- Принял тебя, - сказал Грищенко и уткнулся в бинокль:

- Ну, не купаться же они сюда приперлись?


- ...Искупаться бы, а?! - сказал Игорь. - Уж скоро лето закончиться, а я так ни разу и не искупался...

- Ну, а что? Может, давай! - сказал Сом.

- Нет, не выйдет. Времени в обрез. Совещание в обед у комбата - не охота с мокрой жопой сидеть.

- Чего вдруг с мокрой-то? - удивился Сом. - Можно и нагишом искупаться? Погляди - не души!

Витька Песков подобрался к воде и померил глубину ботинком там, где в воду уходила накатанная колея. Боец с позывным 'Трубач', осуществлявший прикрытие - именно его сейчас разглядывал через дальномер Егор - застыл чуть поодаль всех и смотрел в противоположную, в отличие от других, сторону, на подлесок.

'Сом, наверное, сейчас рад, что его боец делом занят, а не пыль с ботинок смывает, как Песок!' - решил Бис и отыскал через призму линз Соломина.

Игорь Медведчук опустился на корточки, поднял с земли какой-то предмет и бросил далеко в воду.


- ...Не дай бог, еще рыбу глушить начнут?! - посетовал Грищенко.


- ...Сейчас бы удочку! Да надергать рыбки до вечерней зорьки на жареху - совсем, как в детстве, мамке на радость!

- А я рыбалку не очень. А вот гранатами половил бы...

Пока все трое стояли у воды Трубач решил отлить и двинул к ближайшим кустам.


- 'Беркут-один', я 'Стрела-два', прием. На меня вышла цель. Дистанция - пятнадцать малых.

- Сохраняй спокойствие, 'Стрела-два'! - сказал Грищенко, у которого дрожали руки.

- Десять маленьких...

- Принял тебя. Спокойно! - сказал Грищенко и уткнулся в бинокль.

- Пять...

- Тихо!

Трубач расстегнул пуговицы на ширинке, выбрал оттуда всю плоть и вывернул ее наружу, как скомканный носовой платок из кармана, осмотрел делянку, которую решил удобрить и глубоко задышал, сосредоточиваясь на деле. Несмотря на довольно молодой возраст его давно мучила дисфункция мочеиспускания - цистит или болезнь похожая на цистит, слышал все они сопровождались схожим симптомокомплексом - и это чертовски его раздражало. Он поднял взгляд, уставившись в гущу подлеска и совершенно нечаянно заметил направленный на него из глубины зарослей ствол автомата с 'банкой'. Трубач онемел. Он вздернул руками так, будто одним радикальным жестом разобрался с детородным органом и бросил под ноги, и попятился назад. И - случился выстрел. Он был негромким и все же приметным, характерным для работы взаимодействующих механизмов. И тот, кто хоть что-то слышал о глушении звука выстрела, бездымности или газоразгруженности и гашении вспышки, однозначно сказал бы: 'банка' знает свое дело. И тот, кто однажды слышал в природе этот звук, размазанный будто жирной кистью для акварели, скажет, что никогда безошибочно не определил бы, где его источник, но уж точно не перепутает ни с чем.


- ...Блядь! Сука! - вскрикнул Грищенко.


- ...Сука! Что это было? - Игорь быстрым движением глаз заметил, как из кустов вышел Трубач, шагнул, пятясь назад и свалился на землю. Безжизненно рухнул. - 'Пизда!.. Авария!.. Засада?!' - именно в такой последовательности подумал Игорь о произошедшем, сходу изготовился и смещаясь вправо для выбора укрытия, выпустил длинную очередь в подлесок. Назад, блядь, назад! - заорал он в рацию. - Уебываем!


- ...Внимание, 'Стрела-два': отход! - заорал Грищенко в рацию.


Вопреки приказа командира, и такое довольно часто случается с необстрелянным личным составом, группа Грищенко один за другим открыла огонь из всех орудий. От снайперского огня на месте погиб Соломин. Схватив Пескова за загривок, Медведчук протащил того сквозь кусты и ложбинки, пряча за деревьями вдоль всего берега. Игорь почему-то сразу понял, что попасть в засаду на такой неоднозначной, с непростым рельефом, местности было, во-первых, делом случая; во-вторых, кто знал, что они сюда сунутся. А вот мысль о том, что, рассматривая брод у Кожевни в качестве основного перехода через Миус украинские военные будут вести здесь разведку, к Игорю пришла только сейчас, когда ветвь молоденького деревца, оттянутая Песковым, хорошенько приложилась тонким прутиком по лицу да так, что загорелся румянец. Пожалуй, такая пощечина пришлась по заслугам, это означало одно: убираться нужно было так быстро, как только возможно. Лесистая местность всегда была сложна для любого боя, в котором предполагаются потери; лес и горы - это обоюдоострый капкан.

Бис и Заря откатились с гребня после того, когда стало очевидным, что Медведчук с Песковым оказались во фланге. До этого Заря методично долбил из автомата по подлеску и по округе, магазин за магазином, создавая такую плотность огня и напряженность боя в своем секторе, что впору позавидовал бы видавший виды пулемет, особенно когда он сменил очередной бакелитовый магазин на 'бубен', который видно тоже не любил цеплять на ствол без надобности из-за его габаритов, шумности при носке и веса, который серьезно менял баланс оружия.

Параллельными курсами оба расчета двигались в тыл к своим автомашинам. Открытый участок до ближайших редких деревьев бежали без оглядки, до первых выстрелов в спину. Только тогда Заря развернулся и выдал порцию заградительного огня, проконтролировал дистанцию между собой и Бисом, и едва она разорвалась, снялся, нагнал и чуть дальше снова занял позицию для стрельбы. Снова и где-то очень близко прогремели выстрелы и, хотя Егор не оглядывался, было ясно, что их плотно преследуют. И 'Заря' Зырянов делал все, лишь бы Бис двигался вперед. Он был здоров, бежал резвее и работал за двоих и даже больше, и когда вдруг замедлился и рухнул, будто запнулся, Бис настолько не ожидал, что перелетел кубарем через него, буквально вонзив пятку протеза в земле да так, что загнал ботинок в грунт на пол штыка лопаты. Зырянов лежал с выпученными глазами, судорожно задыхаясь.

- Потерпи минуту, - сказал Бис, подтащив его ствол к себе...

Управляться с автоматом Егору было немного сложнее, чем с пистолетом, в особенности при интенсивной боевой работе; сложностей было немало - от изготовки для стрельбы, - кроме, пожалуй, стрельбы стоя, - до удержания цевья в искусственном зацепе: создать нужный хват и удерживающее усилие непослушными пальцами первых тяговых протезов с двумя фиксированными положениями, практически не представлялось возможным, при этом не решал этой задачи ни один из известных оружейных хватов, в их числе магпуловский. С появлением у Егора бионического протеза, усиленного и специально доработанного инженером под обозначенные Бисом задачи, результат превзошел самые смелые ожидания. Понадобилось немного больше усердия на тренировках, чтобы восстановить прежние навыки и умения, - безусловно, над некоторыми из них пришлось нещадно попотеть: во-первых, что-то получалось легче и лучше, в виду того, что Бис был левшой от природы, что-то хуже, потому что почти все в отечественном оружейном конструировании было заточено под правшей, кроме, пожалуй, пистолета Ярыгина; во-вторых, пришлось пересмотреть прежнюю модель физических нагрузок, - и теперь очень многое у Егора получалось значительно лучше. Над некоторыми вещами Егор так и шутил: протезами легче сделать, чем руками.

...Егор выдал две длинные очереди в направлении вероятного противника, идентифицировать которого у него не было ни единой возможности и все же - быть может, конечно, могло показаться, что он заметил как он сократил дистанцию перебежкой влево и сросся с ближайшим деревом - он, не меняя хвата, молниеносно сменил плечо и, удерживая автомат таким образом, выдал в вдогонку огня, пока не опорожнил магазин.

'Пустой', - по привычке выдал Егор вслух, как если бы извещал партнера. Но партнер не реагировал.

Уперев приклад в плечо, пальцем из углеродного волокна Бис отвел рукоятку затворной рамы, удерживая ее в таком положении, нащупал левой рукой в разгрузочном модуле Зари снаряженный магазин и, пристегнув его, отпустил раму, послав патрон в патронник.

- Егор! Ч-ч! - донеслось слева. - Он за деревом!

Бис нервно кивнул, не отрывая взгляда от того места.

- Попробую выманить! - Медведчук пустил очередь в дерево, служившее для врага укрытием.

Единственным укрытием для Биса в этом перелеске тоже были деревья. Последний вертикальный 'окоп' для него. Но сейчас Егор был открыт. Лежа с рюкзаком за спиной, Егор прицелился в основание, и едва из-за него выступила нога и раздались ответные выстрелы, выпустил длинную очередь. Обрушился крик, тело вывалилось наружу. Егор выдал длинную плотную очередь, убедился, что противник поражен, скинул автомат на землю, перевернулся и рывком поднялся, почувствовав, как разогретая культя руки выскочила из гильзы тяжелого протеза. Он согнул протез в локте и замахнувшись ногой по необычной и замысловатой амплитуде ударил в локоть коленным шарниром, прикрытым прочным полиуретаном, плотно посадив гильзу на культю, затем перевернул Зырянова и тяжело поволок его за ближайшее дерево.

- Песок, помогай! - приказал Игорь, подскочив ближе и заняв оборону.

- Егор в подсумке сзади есть все необходимое! - не прекращая наблюдение, доложил Игорь и уже в телефон заорал. - Колхоз, блядь, где вы есть?! На каком нахуй поле?.. Как ехали сюда - так и езжай прямо вдоль лесополосы!

- Витя, снимай нагрудник, - сказал Бис.

Песков находился в шоке.

Поверх всевозможных пакетов и медикаментов в подсумке лежали ножницы. Егор быстро разрезал одежду, обнаружив выходное отверстие на груди.

- Огнестрельное сквозное в грудь! Дыхание короткое, горло вздулось, очевидно открытый пневмоторакс - воздух в плевральной полости.

- Смотри в подсумок! - сказал Медведчук, выпустив несколько коротких очередей, - там есть пластырь 'Ашерман Чест Сил'. Наложить сможешь?

- Обучен! 'Обезбол' есть?

- В стальной коробке ищи... Отличная 'банка' у тебя, Заря! - крикнул Медведчук. - 'Банка' - огонь!

Зырянов не ответил. Даже кивнуть у него не было сил.

Через минуту прыгая на бездорожье появилась машина прикрытия. Игорь зашвырнул ей на встречу два дыма.

- А мы тут гарцуем по полю, ели нашли вас! - выскочил сомовский водитель, обиженно распростер руки, будто ехал на тракторе на свадьбу, а тут, по пути, кум попросил колхозного сена своровать. - Стрельбу слышим, а кто-где понять не знаем... - он безо всякого схватил Зарю за плечи. - Поднимаем на раз, два, три! Грузим! Митяй, прими через те двери! - прокряхтел он напарнику. - А где Сом и Трубач?

- Их больше нет, - резко сказал Игорь. - Вывози нас!

- А как же забрать, командир?!

- Позже заберем!

- Как так-то?! - возмутился Колхоз, но спорить не стал.

- Давай в больничку. По дороге скинем Песка и Митяя: заберете нашу тачку!


В больнице Зырянова укатили сходу в операционную. Егор остался у смотрового кабинета и, пока Медведчук решал организационные вопросы с раненным, едва не уснул.

- Вы в смотровой? - подошла женщина в белом халате.

- Что? Нет!

- В смотровой заходите! - сказала она, разглядев Биса и заметив повреждения.

- Нормально все со мной, - сказал Егор. - Мне бы лучше розетку. Зарядка подсела после пробежки.

- Какую розетку, молодой человек?! - возмутилась она. - Весь в крови, а все туда же... без гаджетов уже никак? Хуже малых детей! Снимайте свои лохмотья!

- Да мне ногу надо подзарядить...

- Мозги вам не надо зарядить?! - в миг поставила она его на место.

Бис стянул куртку с плеча, труся им, чтобы скинуть мокрую одежду, но вместо этого стряхнул протез с культи, который под собственным весом обвалился в рукав куртки.

- Ой, мамочки! Что это? Протез?

- Он самый...

- Давайте я вам помогу! Осторожнее! Извините, сразу не заметила.

- Не извиняйтесь. Вы не виноваты!

- Присаживайтесь. А что у вас из колена торчит? - спросила сестра, заметив торчащий шарнир сквозь дыру в штанине.

- Второй протез, для которого розетку спрашивал...

- Издеваетесь? - спросила она, искренне и сурово заглянув в глаза. - Колено тоже надо осмотреть.

- Совсем нет. Не хочу заставлять вас извиняться дважды. Для вас там нечего нет - железяка, она и в Африке железяка! Для вас живые конечности, а эти - больше для инженера.

Все-таки колено болело ужасно.

- Как вас зовут? - спросил, наконец, Бис.

- Маша... Мария Андреевна.

- Левое тогда осмотрите, Маша... - обессилено предложил Егор.

- Обязательно. Сейчас только с плечом закончим...

Маша смело распорола обе штанины до бедра и ахнула:

- Извините. Вы не врали про второй протез?

- Я же сказал: не хочу, чтобы вы извинились?

Левое колено было разбито. Бедро было синее от синяков, вернее это был один большой синяк.

- И все это - и все это после пробежки? - сказала она.

Бис кивнул.

В смотровой заглянул взволнованный Медведчук и тут же успокоился обнаружив, кого искал:

- Вот ты где!

- Вам стучать надо! - строго сказала Мария. Игорь, которому явно было не до сантиментов, пожал плечами. Егор давно заметил, что у людей в белых халатах, наблюдалась особенная, отличная от других, строгость. - А вашему другу, лучше остаться до завтра в отделении, на нем следа живого нет: поставим капельницу с антибиотиком, витамины. Вы вообще куда его потащили? Устроили пробежку! Вы не знали, что он на протезе?

- Знал, конечно, - растерялся Игорь, натянув на лицо смущенную улыбку.

- Я не останусь в больнице!

- Конечно, останется! Он передумает! - согласился Медведчук. - Не выебывайся! - сказал Игорь одними губами, показав жестом из-за спины медсестры, что у нее зачетные груди. - Тебе, правда, лучше остаться. Здесь безопасно. Организуем тебе платную палату, да, товарищ врач? Чтобы он соседям по палате тапки нечаянно не заминировал!

- Думаю, организуем. Я закончила, сейчас все узнаю. Ждите здесь.

- Отлично! - он проводил ее цепким взглядом и подсел к Бису на кушетку. - Это не обсуждается, это приказ: ночь - здесь понаблюдаешься! Ты сегодня молодец! - скорбным голосом заговорил Медведчук. - Четко сработал там, в лесу... Если бы не ты - был бы Заря сейчас покойником... - было заметно, что он испытывал сокрушительное чувство вины за потерю ребят и за то, что халатно подошел к организации сложного мероприятия. Слова давались ему с трудом, он теребил сухие мозолистые ладони и не находил им места.

- Знаешь, что группа всегда движется со скоростью самого медленного? - спросил Егор. - Самый медленный в группе был я. И, если бы не я, с Зарей этого могло вообще не случилось!

- Не спорь, моей вины куда больше! Откуда знаешь про иракскую перезарядку? - сменил Игорь тему. - Видел, как ты это делал лежа. Довольно диковинный вариант.

- Я пробовал все варианты, - признался Бис. - Этот, пожалуй, самый удобный для меня.

- Я впервые увидел его в Ираке. Показался очень глупым. Но там такой способ объяснили тем, что 'калаши' попадали в страну из разных стран, магазины вообще не понятно откуда и нередко можно было столкнуться с тем, что верхний патрон так сильно давил на затворную раму, что невозможно было дослать патрон в патронник привычным путем. И эта глупая иракская перезарядка оказалась единственным способом перезарядить 'цыганский' автомат.

- Не лишено смысла. Кажется, любой глупости можно найти разумное объяснение. Для меня - он самый быстрый.

- Облажался я сегодня, Егор, по полной программе... - вдруг сказал Игорь. - Бойцов проебал, 'двухсотых' бросил, не забрал...

- Четверых спас - а это вдвое больше потерь. Я тоже хорош... - признался Бис. - Знал, как надо, но решил в чужой монастырь со своим уставом не лезть, ведь двух командиров в одной группе не бывает. А с 'двухсотыми' на руках нас бы вообще там всех положили.

- Через полчаса еду за телами погибших. Комбат тоже едет, совещание отменил.

- Будь осторожен, тела могут быть заминированы - кошкой стаскивай с места, - предупредил Бис. - Да и засада вполне возможна.

- Ты прав. Спасибо. Пойду я... И извини за бездарную вылазку.

Егор кивнул и глубоко задумался, в который раз оставшись наедине с собой. Он вдруг заметил странную тенденцию в своей жизни: мечтал быть стоматологом и дарить людям красивые улыбки - стал сапером, разминирующим фугасы и мины; хотел любить одну красивую женщину всю жизнь - полюбил, но не смог удержать; стремился на войну, чтобы стать мужчиной и героем для семьи - стал Героем для страны и обузой для родных; наконец, отправился на очередную войну, чтобы умереть - но, против воли, делал все для того, чтобы выжить...

- А где ваш друг? - спросила Мария, вернувшись. - Хотя, это совсем не важно. Для вас будет палата-люкс с отдельным душем, сможете привести себя в порядок. Больничный ужин для всех одинаковый, так что можете заказать что-то с доставкой. Это разрешено, если у вас здесь нет родных.

- Родных нет, - признался Егор. - А вы сегодня на смене? - спросил он и тут же предложил. - Составите мне компанию?

- Нет... То есть - да, на смене. - Растерялась она, к щекам хлынула краска. - И - нет, это значит - никакой компании не будет.

- Ясно. Что же... Мне понадобиться помощь, чтобы принять душ - с этими штуками очень хлопотно. Найдется у вас медбрат?

- Медбратьев у нас нет. К сожалению, нет. С душем я помогу. Идемте. Все остальные вопросы по ходу...

Егор с неожиданным стоном поднялся на ноги.

Маша быстро подхватила его под руку, подставив хрупкое плечо, совсем как фронтовая медсестра:

- Я помогу!


В палате-люкс куда поместили Егора было светло, чисто и довольно аскетично, из 'люкс' разве что кондиционер. Но Егору и его было много. Хотя он, безусловно, подумав, без раздумий променял бы его на табуретку для ванны, которая назначалась для мытья ног и монтировалась на тридцатисантиметровом металл-каркасе.

Выслушав Егора, Мария достала все необходимое. Он разделся до нижнего белья, погрузился на табурет внутри чаши, первым снял протез ноги и передал Марии, последним - протез руки и силиконовую манжету, которые она с трепетом прижала к груди. В ее глазах застыли слезы.

- Спасибо, - поблагодарил он Марию. - Не прижимайте к себе, испачкаете халат.

- Как вы будете мыться? - спросила она, отвернувшись к двери.

- Как-нибудь справлюсь...

У Егора было отработано две процедуры приема душа. Решать и выбирать каким именно воспользоваться сегодня, делом было не сложным. Первая процедура представляла собой самый обычный душ и больше ничего. Вторая - душ и бритье. Но для второго требовалось зеркало и посторонняя помощь, как правило, очень близкого человека. Тратил на все это Егор полчаса, но зато имело место - глубокое увлажнение всего тела, от которого он получал необыкновенное удовольствие. Ванна в палате была оборудована краном и душевой лейкой, расположенной так, что он мог сидя дотянуться до смесителя и даже сесть под него в полный рост, хотя на этот случай была штанга с регулируемым креплением под лейку, что в больницах встречалось нечасто.

- Можете подождать за дверью, - предложил Егор, - и положите уже протезы, их не обязательно держать в руках.

Маша вышла.

Егор стянул с себя трусы и отправил их в корзину для мусора: в рюкзаке, привычно, имелись два комплекта сменного белья - две пары носков, трусы и футболка на замену в каждом, аккуратно запаянные в пакеты для заморозки продуктов.

Бис включил воду, настроил нужную температуру и стал ее лить с головы на тело. Потом закрепил лейку на штангу поднял на нужную высоту и так неподвижно сидел под водой, наблюдая как брызги летели во все стороны за пределы ванны. Но ему было все равно.

Он потянулся к полке, на которой стояла бутылка с каким-то шампунем, зажал между бедер, вылил немного на ладонь и намылил голову. Потянулся, чтобы поставить бутылку на место, но она соскользнула и грохнула по ванне, как в медный колокол.

- Что случилось? - вбежала Мария.

- Кажется я уронил шампунь и отколол кусок ванны, - пошутил Егор.

- Давайте, я помогу вам помыть голову?

- Ну, если вас не смущает мой вид, помогите.

- Уже не смущает.

- Тогда при одном условии: вы перестает мне выкать, и я вам - тоже. А то, совсем нелепо звучат ваши обращения к голому на 'вы'!

- Хорошо.

Мария подняла шампунь, выдавила немного на ладонь, нанесла на голову, затем смыла пену водой и намылила снова.

- Спасибо, Маша. Дальше я сам.

- Это еще не все. Сиди спокойно, а то мыло в глаза попадет. Не плохо было бы побриться... - интенсивно намыливая лицо, сказала она. - А как ты моешь левую руку?

Егор задумался:

- Я ее не мою, просто ополаскиваю водой, либо - потерев о ногу.

- Давай, я хорошенько ее вымою.

Егор только пожал плечом. Он сидел с закрытыми глазами, слушал как бежит вода, как проворные нежные руки залезли ему в подмышки, поскребли ногтями спину, погладили круговыми движениями грудь и ему показалось, что открой он сейчас глаза, увидит перед собой Катю. И не открыл. Напротив - затаился и крепко зажмурился.

Когда Маша коснулась руками ног, Егор вздрогнул, открыв испуганные глаза.

- Не надо, Катя! - сказал он. - Дальше я сам!

Маша поднялась, напуганная резким тоном и названная чужим именем. Весь халат ее был мокрым и местами лип к выпуклым частям фигуры. Под ним она была стройная, где следовало и пухленькая в нужных местах.

'Прав был Игорь, - согласился Егор, - грудь, что надо'.

- Где вас так? - спросила она, снова перейдя на 'вы'.

- 'Подпрыгнул' на мине. В две тысячи первом. В Грозном... А чего мы опять на 'вы'? - спросил Егор. - По законам жанра: вы омыли мне голову и даже больше - увидели меня во всей красе и теперь я обязан на вас жениться, если вы, конечно, не замужем? Ну, а если замужем - принять приглашение на ужин? Что выбираете?

- Я не знаю... Ужин, наверное, можно.

- Отлично!

- Я, пожалуй, тогда переоденусь.

- Непременно, - улыбнулся Егор.

Дальше Егор орудовал сам, весь побрился. Дольше всего возился с областью левой подмышки. Обмылся под душем и выключил воду. Осмотрелся в поисках удобных рычагов и поручней и стал выбираться, предварительно бросив полотенце на пол, чтобы не убиться на кафеле. Оно в миг напиталась водой с пола и застыло как коврик.

Егор распотрошил рюкзак, достал комплект белья и оделся. Очистил от грязи и пыли силиконовые манжеты, хорошо обработал их антисептиком и собрал себя в полный комплект.

За это время Маша успела вернуться.

- Хотела помочь вам одеться, - сказала она смущенно.

- Тебе... - сказал Егор. - Помочь тебе одеться... - повторил он снова и трудный момент прошел.

- Конечно, тебе... - Она смотрела на него и не отводила глаз, а он не мог понять, что случилось. - Кажется, раны придется обработать снова, - сказала она. - Сейчас все принесу.

Все манипуляции, проведенные ранее в смотровом кабинете, она проделала снова, все очень сосредоточенно и не глядя на Егора. Затем она опустилась перед ним и мягко касаясь влажным тампоны, обработала рану на колене. Егор, боясь пошевелиться, смотрел в пространство перед собой и старался не думать ни о чем. Но она находилась в каких-то двадцати сантиметрах от него и когда клеила лейкопластырь на рану на бедре, касалась грудью его колена. Ему хотелось притянуть ее за руки и нежно поцеловать в шею, в лицо, в губы. Он чувствовал аромат ее духов, запах кожи. Он охнул и сжал руки в кулаки. Маша отпрянула назад.

- Больно? - спросила она. - Я сделала тебе больно?

- Нет, - сказал он. - Все в порядке... - и стал одеваться в лохмотья.

- Зачем ты одеваешь на себя грязные вещи?

- Ничего другого у меня с собой нет.

- Я принесла тебе больничную пижаму. Это лучше, чем твое рванье?

- Согласен, - сказал Егор.

Он натянул брюки - разблокировал специальной кнопкой протез в коленном суставе и, вывернув то, что ниже колена на сто восемьдесят градусов кверху, натянул штанину - и куртку, и лег на постель, заломив левую руки за голову. - У тебя есть телефон, чтобы заказать еду.

- Конечно, - согласилась она. - Возьми.

Егор отыскал с помощью поисковика в глобальной сети телефон ресторана, заказал еду и вернул трубку Маше.

- Ты так голоден, что заказал на пятерых или, будут другие?

- Нет. Только ты и я. И я действительно очень голоден.

- Это у тебя послестрессовое состояние... Не было никакой пробежки, правда ведь? Я видела у тебя оружие, а еще - вашего приятеля прооперировали. Вся больница уже об этом говорит.

- Не стану отпираться: это правда! - признался Егор.

- Где-то был бой? - спросила Маша, сидя на соседней койке. - В районе Кожевни было слышно стрельбу?

- Был бой, - сказал Егор, прикрыв глаза. - Погибли несколько парней.

- Тебе нравится воевать? - спросила Маша.

- Что-то есть неотразимое в ней, в войне, что находит и военный, и гражданский человек... Люди пребывают в полном восторге и глубоком ужасе от происходящего... В восторге и ужасе! Но, только не я, не теперь.

- Ты хоть раз боялся смерти, когда был на войне? - спросила Маша.

- На войне не каждый день идут бои, не каждый день ужасен и смертелен. Но страх смерти определенно присущ всем. Случалось, в бою и я боялся смерти, осознавая, что она близко? Мало кто воюет с особым чувством, будто неуязвим и его не волнует куда летят пули. Случается, в бою не успеваешь об этом подумать, а бывает - видишь, как врезаются пули или снаряд и становится жутко страшно. Порой, не думаешь про завтра, потому что завтра может не наступить, а порой, уже не можешь его представить. Но, любой бой однажды заканчивается, и вдруг понимаешь, что надо нести дальнейшую ответственность. А главное, снова как-то жить! Жизнь после боя - тяжелое испытание, что-то вроде жизни после почти смерти... Никто не знает, что делать, кажется, надо что-то менять, но что и как никто не знает. Сходишь от этого с ума, разрушая все вокруг... Я вот, что узнал: пока себя не изменишь после такого, ни к чему нельзя прикасаться, ничего нельзя трогать и, тем более, разрушать. Нельзя разводиться или бросать работу, так сказал мой знакомый психотерапевт, иначе все повториться: и неудачные отношения, и неидеальная работа. Сценарий будет повторяться до тех пор, пока не поменяется что-то в сознании, внутри меня...

- Есть о чем ты мечтаешь и это никак не пересекается с воспоминаниями о войне? - спросила Маша.

Егор, как обычно всерьез задумался. Задумываться он любил и делал это независимо от того, чем был занят. В действительности он зависал на какой-то одной деструктивной мысли, которая блокировала его разум, и он как будто уходил в дремлющий режим.

Деструктивное поведение имело множество проявлений, направленных как на самого человека, так и на объекты внешнего мира. В случае с Егором, психотерапевт, относил его поведение к суицидному типу, направленному против самого себя и прежде всего к интраперсональному виду, склонному к самоуничтожению, рискованному поведению, самоизменению, о чем свидетельствовали татуировки на теле Егора и к чрезмерному употреблению алкоголя.

Маше это было известно, она знала, что женщины чаще воспринимали деструктивное поведение как пассивную форму саморазрушения, а мужчины, напротив, предпочитали активные формы - алкоголь, опасную работу, экстремальные виды спорта или сиюминутные приключения, вроде банальной перепалки и мордобоя или неоправданный риск, управляя машиной на высоких скоростях. Таких мужчин в семьях очень много и вели они себя не менее деструктивно, одним словом, если после ссоры с женой мужик в течение трех часов не умер - все, к восьми мог возвращаться домой, как правило, он был прощен!

- Егор, с тобой все в порядке? - спросила она снова.

- Да. Просто никогда не думал об этом, - опомнился он. - Стоит подумать на досуге. Наверное, что-то такое есть. Правда, не уверен, что это поможет не вспоминать о войне. Она часть моей жизни. О ней напоминает все, что у меня есть, и то, чего теперь нет, - Егор пошевели пальцами протеза, но, подумал о Кате и о сыне.

- Всегда думаешь о смерти, когда вспоминаешь о войне?

- Почему же? Нет. Чаще, вспоминаю хорошие моменты! Их было немало...

- Расскажешь?

- Конечно!

- Тогда хотелось бы услышать о каком-нибудь забавном случае.

Егор на секунду задумался. Натужно улыбнулся.

- Восьмого марта две тысячи первого года я был в Грозном. Это была моя вторая командировка на войну. Первая - началась двумя годами ранее, летом девяносто девятого, еще в Дагестане, а закончилась в марте двухтысячного, после второго штурма Грозного. Но, несмотря на это, пожалуй, тогда вторая командировка по накалу событий сильно предвосхитила первую. К этому времени фаза активных боевых действий завершилась, война стала партизанской, и на равнине боевики принялись яростно уничтожать саперов, устраивая на нас минные ловушки и засады. Я продолжал делать свою работу и, хотя она не очень-то мне и нравилась, старался делать ее хорошо, потому что жизнь напрямую зависела от результата. Многому мы учились на ходу, попадая в засады и на минные заграждения противника. Мое пятилетнее обучение оказалось полнейшим дерьмом, но не потому, что в военном училище плохо учили, а потому что учили старью - ходить в атаки по старинке, в наступление из обороны, обороняться кое-как. Не было никакого афганской опыта или опыта первой чеченской войны. С тем же успехом нам можно было показать маленькие круглые штуки, сказать: 'Это мины!', зашвырнуть их подальше в кусты и выпустить саперов со словами: 'Один сапер на один фугас - отличный показатель; для сапера-спецназа этот показатель равен двум'. А по сути, все так и происходило. Это было неправильным посылать в бой пацанов, которые не были готовы к испытаниям. Никто не был готов. Командиры тоже не были готовы, но, как обычно, у них не было выбора. Я учился минному делу прямо на инженерных разведках, во время засад и боев, и в перерывах между ними. Но, когда ты в самом кромешном аду, даже ад перестает таким казаться и ты проживаешь жизнь соразмерно своим ощущениям и возрасту. Это было замечательное время! Лучшее из возможного, которое может прожить молодой человек в свои двадцать три. Мы там все спятили немного, просто дружненько поехали крышами! В общем, восьмое марта день особенный во всех смыслах и этот предвещал много событий. С самого утра, едва проснувшись, - дневальный по роте производил подъем всегда в одно и тоже время, в четыре пятнадцать, - я подумал о Кате... это моя жена. Была. Теперь мы не вместе... Я лежал под таким цыганским цветным одеялом бардового цвета, без пододеяльника, замызганным со всех сторон, а еще в нем были отверстия, которые прожег сигаретами спящий рядом со мной почти всегда пьяный прапорщик Бугаенко еще во время первой командировки, и мечтал об одном: однажды проснуться рядом с ней. Одеяло было трофейным, из одной квартиры в Грозном, прихваченное еще во время новогоднего штурма, но оно так и согревало меня на войне уже вторую командировку. Этим утром, как собственно и любым другим, предыдущим и следующим, согласно задачи подразделения, распоряжения комбрига и Группировки, две группы саперов поднялись и стали готовиться к выходу на инженерную разведку: умылись, позавтракали в солдатской столовой, тщательно экипировались, вооружились, прогрели технику, закрепили и проверили навесное барахло на броне, вышли на инструктаж. Помню, утро было холодным, сырым, все жутко мерзли, жались в воротники, курили, толкались, чтобы согреться. А я уже стоял злой и на взводе: с офицерами управления я был в ту пору в контрах, сейчас уже не очень помню почему: характер, наверное, такой был. Молодой был, горячий, доказать, наверное, что-то хотелось. Стояли мы с Саней Попугаевым, сменщиком моим на маршруте, около БТРа. Я злобно курил, он топал остывающими ногами, я представлял, как начальник штаба будет меня уму разуму наставлять, а я ему в ответ огрызаться. Помню, что тогда все делал им, штабным, на зло, но, конечно, в рамках разумного, никогда не пренебрегал безопасностью людей, разве что своей личной. Больше все делал для показухи, в знак протеста. Но с начальником штаба разговор получился коротким, тот сунул мне денег и попросил купить цветов, вернее, постараться найти где-то в городе и купить, чтобы женщин в бригаде поздравить с женским днем. Я успокоился. Сказать, что я обрадовался - не сказать ничего: я в этом хаосе просуществовал с солдатами безвылазно почти сто дней, с утра и до вечера, и кроме мин и фугасов, смертей, раненых и покалеченных товарищей, бесконечно тянущихся за мной войсковых колонн с продовольствием и боеприпасами, отчаянной безнадежности и какой-то серой беспросветности не видел ничего, и вдруг - предложение найти цветы! Оно прозвучало, как если бы мне предложили: уйти домой сегодня, но пешком! А так как за сто дней мы прошли ногами расстояние суммарно равное расстоянию от Грозного до Москвы, меня это даже нисколечко не смутило!

У Маши зазвонил телефон.

- Твой ужин, наверное? - сказала она, внимательно разглядывая на экране незнакомый номер.

- Возьми деньги, - протянул Егор.

Маша взяла, и выйдя из палаты на стройных ногах, ответила на звонок.

- Что я делаю? - закатил Егор глаза, оставшись в одиночестве. - Что я вообще рассказываю? Чушь какую-то! Зачем я все это говорю?!

Впервые за долгое время его кто-то слушал и ему хотелось наговориться. А может, все дело было в том, что его слушала женщина. Чудесная, красивая, строгая. Смелая. Она сразу понравилась Егору, еще там, у двери смотрового кабинета. А после того, что она для него сделала, он понял, что никого ближе и нет. Она первая прикоснулась к нему за долгое время и эти прикосновения были ему приятны.

Вскоре она вернулась с двумя пакетами еды.

- Пахнет очень вкусно! - сказала она.

- Тогда давай кушать?

- Я, наверное, не буду...

- Что это значит? Мы договорились! Мне это все не съесть...

- Хорошо, - наконец, согласилась Маша. - Я поем немного... Что было дальше? - спросила она, с интересом наблюдая, как Егор управлялся разными руками с пакетами, ланч-боксами, одноразовыми приборами и соусами.

- Ты знаешь, кажется, это не очень удачная история, - сказал Егор, с удовольствием облизывая палец, испачканный в белом соусе.

Но Маша настояла на продолжении.

- Мне интересно! Честно! - сказала она.

- Ладно, - согласился Егор. - Но сначала поедим. На чем я вообще остановился?

- Поиски цветов...

- Верно. Часам к десяти утра мы провели разведку маршрута и поехали искать цветы, которых нигде не было. Было обычное серое утро, ничем не предвещавшее наступление вообще какого-либо праздника, которого с трепетом и нетерпением ждут все женщины Центральной России: готовятся, укладывают прически, покупают себе красивые вечерние наряды, золотые украшения. В Грозном с самого утра можно было встретить женщин, идущих на водозабор в длинных черных юбках, замызганных до колен жирной грязью, с бидонами на тележках для перевозки грузов или стоящих за пыльными серыми прилавками у обочин дорог. Прокатившись по городу и ничего не найдя, я обратился к знакомому чеченцу по имени Ваха, который нашел для нас тюльпаны. Часть тюльпанов он привез сразу, а другую часть надо было забрать позже. Мы не знали, как скоротать время, слонялись по городу - кружили на бронетехнике по злачным городским улицам, выпили по пиву и решили часть цветов подарить местным леди в честь знаменательного события. Ну, должно же было быть хоть какое-то у них отношение ко всему этому? Правда, это превратилось в настоящее испытание, потому что женщин пришлось не просто уговаривать принять цветы, их пришлось буквально преследовать. Ну, знаешь, когда приходится бежать за ними, чтобы догнать. Подкатывали на БТРе, спрыгивали с брони и догоняли. Руками, конечно, никого не хватали. Никакого насилия. Традиции мы знали. Мы катались по городу в поисках сакральных жертв и это было для нас забавой. Местные мужчины смотрели на нас осуждающе. Я ловил их взгляды и ничего не видел, отказывался замечать очевидное, кроме презрения и нескрываемой ненависти. Мой мозг давал мне совсем другие определения, он говорил: они завидуют нашей свободе выражать те чувства, которые мы хотим. Потом появился мужчина. Он появился после того, как мы подарили цветок женщине, которая убежала от нас и бросила его незаметно в грязный снег. Мы тогда не понимали: куда ей было идти с этим цветком, как объяснить мужу и другим этот цветок? Вот, он стоял, один из таких: что ему объяснишь? Я еще подумал: может быть, он здесь, чтобы покончить с нами. Да, так и было. Покончить с нами. Другого объяснения не было. Мы встретились злыми глазами. Он смотрел осуждающе, я смотрел демонстративно зло. Я уже тогда решил, что этот тип появился для того, чтобы состряпать расписание нашей смерти. А в районе завода 'Красный молот' нас подорвали... Я совершенно не помню деталей, как и что произошло, но мне почти все известно, чем это закончилось, но вот в чем особенность - все это время в моей голове живут события, где я довез цветы до бригады. Почему-то я отчетливо помню это, что и зачем происходило потом, помню лица каждой из девяти женщин, для которых назначались привезенные мною цветы. Я пил сырую воду из бака за столом оперативного дежурного, там, где их собрали вечером для торжественного вручения памятных подарков, скромных пожеланий и теплых объятий. Они были из разных подразделений: из медроты, РМТО и разведки, удобнее было собрать их в одном месте, поэтому пригласили в штаб. Помню накрытый наспех стол и принесенные ими котлеты и какие-то салаты. Помню вкус оливье, потому что кроме салата мне ничего не досталось. Помню, как командир и офицеры штаба пили с женщинами какой-то коньячный спирт, - комбриг еще запретил мне наливать, - они весело и пьяно смеялись, и я запомнил эту маленькую радость в их глазах, я улыбался и чувствовал гордость. Гордость за то, что в такие минуты смог доставить кому-то маленькое счастье прямо в самое сердце ада...

Маша беззвучно плакала, утирая глаза ватным тампоном, вдруг обнаруженным в кармане халата.

- Этого не было? - догадалась она. - Правда? Твой мозг допустил, что такое могло случиться? Он придумал это, блокируя, что произошло на самом деле? - тихо всхлипывала она.

- Вероятно, да.

- И женщины... Они остались без цветов... и скорее даже не думали о них, а думали о тех, кто пострадал при подрыве... - всхлипывала она.

- В моей памяти так все сложилось! Альтернативной версии тех событий в моей памяти нет! А то, что с нами приключилось на самом деле - будто совершенно иная история!

Маша немного успокоилась.

- Ты не думаешь, что все это произошло из-за женщин? По их вине?

- Я так не думаю, - сказал Егор. - И никогда так не думал. Так совпало. Меня дома ждала любимая. И все, что я делал, делал с мыслями о ней. Разыскивая цветы в Грозном, я не думал о ком-то другом, о том, что дарю цветы чужим женам! Я искал эти цветы для нее, для своей Кати, представлял именно так, представлял, как она была бы счастлива их получить от меня в этот день.

- И она бросила тебя?

- Верно, - сказал Егор совершенно серьезно, - это правда. Но это не ее вина! Пожалуй, я сам сделал все для этого? - сказал он.

- Что ты делал не так?

- Не слушал ее. И не любил, как она того заслуживала.

- Я так и подумала, - сказала она без гордости. - Это очень чувствуется! А она любила тебя?

Егор без колебаний кивнул.

- Уверен, что да...

- Как думаешь, за что?

Тут он замешкал, не зная ответа.

- Думаю, не очень много приведу аргументов... - честно признался Егор. - Проблем от меня было куда больше!

- Я тоже думаю, что аргументов было немного, - сказала Маша и немного подумав, добавила. - Женщинам, чтобы любить много аргументов не надо. А еще женщины отлично управляются с проблемами, намного лучше мужчин. Но, женщины всегда завидовали мужчинам: их мечтам, иллюзиями, амбициями... Я теперь много про это знаю! Знаешь, что притягивает в мужчинах здесь и я отчетливо это разглядела? Я увидела их в состоянии, в котором большинство женщин мужчин никогда не видели... Женщины с большей надеждой смотрели бы на вас, если бы только видели в живую, как вы проживаете свои жизни и, может быть, прощали вам чуть больше, а может, даже многое! Вашим женам не увидеть вас на войне, потому что их на войну не берут. А если кому-то и довелось увидеть, то далеко не всем, единицам, где-нибудь в Афганистане или в Чечне... Какими я увидела мужчин здесь, когда вы попадаете сюда, такими вас мало кто видит. Если бы ваши жены видели, как вы здесь умираете, а не какими возвращаетесь домой и потом пьете до без рассудка, они бы относились к вам чуточку нежнее...

- Можно я сделаю один звонок? - спросил Егор Машу. - А то из одежды у меня только ботинки 'Ампато' остались...

- Конечно, звони.

Егор набрал на память Пескова.

- Вить, мне нужна на завтра одежда: брюки и куртка. Мои вышли из строя... - Егор взглянул на Машу, которая застенчиво улыбнулась, вероятно, вспомнив то же самое, что и Егор: как резала ножницами штанины до колен, одну за другой. - Надо привезти одежду в больницу, у Медведчука узнай адрес... И запиши номер этого телефона... - Егор искоса посмотрел на Машу, она не возражала. - Да. Имя: Мария. - И отключился.

- Спасибо, Маша, - поблагодарил Егор.

- На здоровье, Егор, - ответила Мария и украдкой зевнула. - Наверное, трудная была у твоей Кати жизнь?

- Очень. - Егор удобно разместился на кровати напротив, подбив под голову подушку и выбрав глазами точку на потолке над соседней кроватью, над Машей. - У нее рано не стало родителей. А тут еще я свалился ей на голову - далеко не подарок судьбы!

- И еще война...

- Да, и война. Она шла в умах и сердцах многих в то время, но в ее огне горели заживо такие как я и моя Катя. Знаю, очень трудная была у нее жизнь со мной. На войне я мечтал вернуться домой, дома думал, когда окажусь на войне. Если дома что-то случалось не так, мне тут же хотелось умотать туда. Переживания за нее и сына с войны, казались, мне куда сильнее той любви и тех переживаний, что я испытывал, когда находился рядом. К тому же ее переживания я не принимал в расчет совсем. Знаешь, как это случается: ты на войне, ты занимаешься страшной работой, но ты знаешь, что происходит и внутри себя ты спокоен, а твоя женщина только представляет, что происходит с тобой исходя из той информации, которую получает из телевизора - не всегда правдивую, но всегда дающую почву для того, чтобы додумать самое страшное самостоятельно. Катя сгорала от неведения, гораздо сильнее, чем я. Я просто проживал опасную жизнь. Жизнь под девизом: 'Всех убить, все отнять, мы рождены для войны' - это мы в спецназе придумали, и - она на сто процентов соответствовала настроению и при отсутствии социальной адаптации к мирной жизни после войны и наличии на тот момент единственной способности - отправлять себе подобных на тот свет, используя любой подручный предмет способный проткнуть человеческое тело, была основой, фундаментом жизненной идеологии специального солдата. А я всегда им был, солдатом. Я и сегодня муж-солдат и не могу без жены-командира. Мне всегда нужно ее слышать. Когда мне некого слушать, я думаю, но мои мысли при этом неправильные. Я люблю свою жену, восхищаюсь ей и уважаю, в ней одной оказалось больше здравого смысла, чем во всей моей жизни. Мужчина, у которого нет женщины, живет неправильной жизнью. Иррациональной жизнью. И с ним точно что-то не так. Я всегда знал: если со мной не будет ее, я убью себя. Или кто-то убьет меня. Такая жизнь не представляет для меня ценности. Солдат не может существовать без командира. Мне всегда было нужно, чтобы со мной был кто-то, кого бы я слушал. Я не могу сам по себе думать и делать, не умею, не научился так жить, не такой я человек... - Егор, наконец, взглянул на Машу и замолк.

Маша тихо спала, полусидя на соседней кровати. Егор снова обругал себя за эгоистичность и невнимательность. Осторожно поднялся. Укрыл ее тонким больничным одеялом, поправил под головой подушку. Осторожно, как маньяк, заправил ей волосы, опавшие на лицо за ушко. У Маши были маленькие аккуратные уши, совсем как у Кати. Он дотронулся до ее губ и кончика носа, провел тыльной стороной пальца по бровям, будто рисуя из нее Катю. Выключив настенную лампу, сел на краю кровать, стянул на половину пижаму, нажал кнопку на протезе, вывернул его на сто восемьдесят градусов, сдернул правую штанину. Снял протез. Даже в темноте культя выглядела сморщенной. У него остались мышцы, но из-за того, что ему приходилось выполнять ей ограниченный объем работы, мышцы постепенно атрофировались. Кожа на конце культи была идеально белой и плотно зашитой и казалось светилась в темноте глубоким белым светом. Егор размял культу рукой, натянул пижаму обратно, положил протез ноги на зарядку. Завязал на штанине узел, чтобы ее свободная полая часть не стесняла движений под одеялом. Снял протез руки и положил его рядом. Улегся на постель, укрылся до самой шеи и некоторое время тихо лежал на подушке и смотрел на Машу из темноты, пока мрак не обрушил его сознание, в который закрался сон. Ему приснилась Анжела.

Весь путь от аэропорта до дома, где она жила, Егор думал, как завести разговор о деле, ради которого он явился, но едва дверь отворилась и в створе возникло ее полуобнаженное тело, он напрочь забыл, что придумал.

- Привет, проходи, - без раздумий сказала она.

Наверняка эти слова она говорила всем клиентам, но Егор порадовался, что ему не пришлось объяснять причину визита, стоя за дверью, и он смело шагнул вперед.

- Кофе будешь? - спросила она, удаляясь.

- Спасибо... пока не хочу, - крикнул Егор вдогонку.

- Тогда, держи полотенце, - вернулась она. - Шагай в душ!

Из двух вариантов приема душа Егор выбрал первый - обычный душ и больше ничего. Разделся, залез внутрь ванны, снял протезы. Обмылся с мылом. Там же вытерся полотенцем, собрал себя по частям, кое-как насилу выбрался из металлической белой чаши наружу, натянул трусы и вышел.

Она расправила постель, взбила подушки и сразу предложила прилечь, а сама направилась в ванную комнату. Егор ерзал на простыни, решая, как ему быть - с протезами или без. Снять протез или нет он обдумывал также, как обычно думал над чем-то заранее, чтобы на месте не раздумывать долго над действиями. Но, ничего не придумал и даже утомился от мыслей, уставился в потолок, решив - спрошу, если надо, сниму.

Он был сильно взволнован мыслями о предстоящем деле и не обратил внимания на квартиру, в которой она жила, хотя прежде ему показалось интересным узнать - насколько обычна жизнь проститутки. Сейчас его не заботило это знание, и он не заметил, что жилье состояло из двух небольших комнат, крошечной кухни, совмещенного санузла и узкой прихожей. Несмотря на две комнаты квартира идеально подходила для проживания одного человека. Вдвоем здесь было уже тесно, но из любви друг другу влюбленные могли этого не замечать. Квадратная спальня с натяжным потолком, куда пялится Егор, была отделана в золотистых тонах. Из мебели: платяной шкаф, кровать, одна тумба и мягкий пуф под консолью с зеркалом. Такая комната с трудом умещала всю эту мебель. В соседней поместился диван с креслом, стол у окна, на котором скучал ноутбук, настольная лампа, пустое зарядное устройство для мобильника, белая чайная чашка и блокнот для записей на спирали, о таком Егор мечтал в детстве и просил родителей купить, но сейчас его он не заметил. Мебель не была новой, но и рухлядью не являлась. Пожалуй, она соответствовала своему возрасту и моде пятилетней давности. Новыми были кровать с тумбой, купленные на вырученные деньги.

- Желание загадал? - сказала Анжела, выйдя из душа в одном полотенце и направляясь прямо к нему.

- Нет еще. Не успел, - Егор ощутил себя в постели беззащитным, как если бы лежал распятым на жертвенном камне.

- Поспеши! Сейчас все начнется!

- Ничего не приходит на ум... - признался он, расплываясь в кривой ухмылке. - Не знаю, что надо... - он блуждающим взглядом смотрел в ее приближающееся лицо, будто никак не мог сосредоточиться и разобраться на что ему смотреть первым. Рассудок его туманился, а ее яркие глаза блестели так близко, что его тут же накрыло пеленой тумана. В особенности, когда ее рука оказалась за резинкой его трусов, а он, приподнявшись на локтях, губами в ее губах...

- Нет, давай не так. Дай, я сама! Ого! - удивилась она, взгромоздившись сверху, закусив пухлыми губами резинку для волос. - Зачем тебе это? - спросила она, заметив татуировки.

- Не знаю... - сказал Егор, неуклюже пожав плечами и припомнив момент, когда Катя впервые увидела этот, как назвала позже, 'кошмар'. Первый ее вопрос был: почему не посоветовался, когда решил сделать?

- Нравилось? - спросила Анжела снова.

- Не рассчитывал, что пригодится... - привычно ответил Егор.

- Пригодится что? - не унималась она, сделав на голове два хвоста из волос и мотнув ими из стороны в сторону с таким видом, будто качалась на каких-то ветхих качелях.

- Тело... - выдавил он из себя.

- Понятно, - сказала она равнодушно.

Егор смутился сильнее.

- Протезы не будешь снимать? - ее вопросы становились тяжелыми.

- А надо? - завозился он. - Может, не стоит?

- Ага? Чтобы ты мне синяков понаставил? - возмутилась она.

- Что мы собрались делать такое, чтобы аж до синяков? - испугался Егор.

- Я ничего. А ты можешь зашибить своей железкой, по неосторожности!

- Я? Что ты! Нет! - вынул он голову из подушки со вздернутыми бровями. - Я с протезами мобильнее... И выгляжу лучше... Это без них я, как бумеранг!

- Тоже мне: придумал себе катастрофу! - сказала она и сползла вниз.

Егор ничего не ответил и откинулся назад с видом, будто собирался дотянуться руками до космоса, как вдруг рассвело.


Поздно вечером тела Трубачева и Соломина Игорь Медведчук отвез в морг больницы номер семнадцать. Он намеренно не повез тела 'двухсотых' в больницу, в которой находились Зырянов и Бис, и сделал это по двум причинам: во-первых, в больнице, в которой оказались раненные, не было морга, а была комната в подвальном помещении хирургического отделения с регулятором температуры по пути в убежище, куда умерший помещался на время, пока не переправлялся в морг. Во-вторых, не хотел, чтобы живые из одной мясорубки с мертвыми находились на одной территории, полагая, что скоро нагрянет следак из Спецкомитета, заинтересовавшись свидетелями и вместо реабилитации их замучают допросами.

Он сел на металлический табурет, противно скрипнувший ножками по кафельному полу и уставился на санитара. Он не хотел задерживаться здесь надолго и уходить быстро ему не хотелось. На металлических столах лежали два тела, еще в своей одежде. Санитар проверил карманы и, найдя посторонние предметы, выложил их на стальной противень. Трубачу обыск явно не нравился, - не нравилось, что что-то искали в его карманах, - и он усмехался жуткой усмешкой. Во рту темнела золотая коронка. Глаза его были закрыты, но и без них ощущался недобрый прищур глаз под веками. Санитар вытянул пальцем шнурок с крестиком, решив обрезать.

- Можно оставить? - спросил Игорь.

- Все равно придется срезать, - сказал он.

Игорь кивнул.

Санитар отстал от Трубача и отошел в Соломину.

- Знаете обоих? - спросил он.

- Да, - тяжело вздохнул Игорь, - обоих.

- Погибли сегодня?

Игорь молча кивнул. Еще вчера они сидели за одним столом, вспомнил Медведчук, пили и смеялись. И даже подрались с Орками. А сегодня Сом лежал с дырой в лице и слипшимися, окровавленным волосами на затылке, с запекшимся в крови песком и комочками почерневшей речной глины. Это тяжело принималось любыми мозгами.

- Оставить вас? - снова спросил санитар.

- Нет, я скоро уйду. Заберу только личные вещи?

- Конечно, забирайте!

Игорь поднялся и подошел к Трубачу. Трубач был убит самым первым, пулей в сердце. Всего одной. И казалось, Трубач самим этим фактом был недоволен. На его лице застыла такая горечь и боль, от которой Игорю было не по себе.

Мог ли он предотвратить эти смерти? Он был уверен, что мог. Достаточно было спланировать рекогносцировку, учитывая все аспекты планирования подобных спецмероприятий, на уровне разведывательной или специальной операции, а не прогулки по осмотру местности с целью оценки определения способов ее использования и оборудования для предстоящих действий ополчения.

- Можно? - спросил Игорь, подцепив пальцем тесемку с крестом.

- Пожалуйста, - сказал санитар, предлагая ножницы.

Игорь долго молча разглядывал алюминиевого мертвеца, прибитого к тусклому кресту, потер его большим пальцем и наклонился.

- Прости меня, брат, - сказал он. - И ты, Юра, прости меня! - положил он руку на плечо Сома. Игорь сгреб все личные вещи в два полиэтиленовых пакета и вышел наружу.

В эту ночь Григорий Грищенко тоже не спал. Не мог сомкнуть глаз, пил водку. По-настоящему, впервые яростно, с горя и со злости. После эвакуации 'двухсотого' и двух легких 'трехсотых' из района боестолкновения он провел весь день в штабе, где его с пристрастием допрашивал командир тактической группы, пытаясь понять каким образом, он потерял бойца. Ни командир группировки не мог понять, ни он сам не мог объяснить почему группа разведчиков вступила в бой, если Грищенко полагал, что столкнулся с головным дозором группы противника. И потому Григорий глушил водку без закуски, думая над тем, о чем нередко избегал думать, а именно, что происходит на поле боя, когда сражение окончилось и там больше не свистят пули, не разрываются снаряды, не командует командир и наступает тишина. Он был уверен, что сначала место боя прочесывают в поисках тех, кому еще можно помочь - раненым, контуженным, а то и вовсе потерявшимся в бою. А после начинается скорбная работа по поиску, опознанию и сбору тел погибших и умерших от ран и определению дальнейшей судьбы останков тех, кому уже все равно на происходящее и будущее, на боль, на страх и то, как долго они пролежат под открытым небом...

Глубокой ночью пьяный Грищенко вывалился из палатки на воздух с автоматом и выпустил в сторону Донецка магазин злых стальных пуль. В ту же минуту, к нему подскочил сержант, но Григорий с ходу заехал ему прикладом в грудь и добил по спине уже скрюченное повалившееся на землю сержантское тело. Следующим был невидимый удар в челюсть Грищенко из темноты, погасивший затянувшийся тяжелый день старшего лейтенанта.


Когда Егор проснулся, Маши в палате не было. Не было остатков еды и упаковки, в палате был относительный больничный порядок. Все вещи лежали на своих местах. Егор посмотрел на подушку, на которой спала Маша и обнаружил, что она взбита и нет никаких следов ее присутствия. Он тяжело поднялся, тело ужасно болело, кое-как привел себя в порядок, умылся и выглянул в окно, наблюдая за больничным двором и разглядывая спешащих по разным корпусам пациентов, пока не заметил на въезде в больницу машину Медведчука. Она проехала до больничного корпуса и остановилась под окном.

- Игорь, - удивленно позвал Егор в окно. - Ты чего тут делаешь?

- Привез тебе сменные штаны! Взамен вчерашних... Держи! - подал он в окно.

- Я же Пескова просил. Думал, у тебя есть дела поважнее?

- Да, так все и было, - махнул Игорь рукой. - А потом я вспомнил этот спецназовский бред: никогда не бросай братишку! И - вот я здесь!

Егор искренне рассмеялся, радуясь этому совсем как ребенок.

- Одевайся, выходи... - предложил Игорь. - Или останешься еще? Ты там один вообще, или как?

- Один! - смутился Егор.

- Спал один?

- Да.

- Эх, ты! - возмутился Медведчук.

- А что не так-то?

- Знал, что ты контуженный, но, что слепой, не думал? Совсем не заметил, как медсестра на тебя пялилась?

- Как? Как все - с жалостью?

- Ага! - безнадежно вздохнул Игорь. - Еще и дурак?! Ладно, выходи, идем, Зарю проведаем!

- Иду, - буркнул Егор себе по нос и добавил. - И никакая она не медсестра, а 'зав' терапевтическим отделением... Я табличку на двери кабинета видел!

В отделение реанимации и интенсивной терапии Медведчука не пустили. Егора, собственно, тоже. Интересующий пациент находился в тяжелом состоянии после операции и посетителям отказали. Пришлось возвращаться назад. Понуро шагая по зеленой территории больничного комплекса, они свернули у одного из отделений, заметили группу вооруженных людей и немного сбавили шаг.

- Знаешь, чьи? - спросил Егор Игоря.

- Ваши, из 'эРэФии'. Спецназ ГРУ, вроде. Ну, или под их протекцией. Тщательно себя скрывают. Объявились здесь неделю назад - все, что я знаю. Ну, еще - что большим составом зашли, половина их там, в Луганске. Хорошо оснащены и экипированы. Ну, это ты сам видишь...

Действительно, их экипировка отличалась от здешней. У каждого бойца была профессиональная гарнитура-ларингофон для рации и кнопкой 'толчок к разговору' на лицевой панели разгрузочного модуля, а значит, связи было уделено особое внимание, что говорило о том, что взаимодействие в группе хорошо построено и отлажено. Со знанием дела были укомплектованы лицевые нагрудные панели разгрузочных систем. Обычно, так вооружались страйкболисты, уже знакомые Егору, для них содержание экипировки - хобби, а такие люди тратили на хобби несоизмеримо больше денег, чем зарабатывали. Эти походили под описание тех, кто тратился не жалея. Государство в отношении военных так не поступало. Егор украдкой разглядывал лица бойцов.

'Вряд ли, ГРУшники... И не 'Альфа' точно', - лицо крайнего показалось Егору знакомым: хоть и стоял он боком, и люди в военной форме кажутся на одно лицо. - Михалыч? - неожиданно Егор произнес имя вслух.

Мужчина повернулся на пол оборота.

- Бес?! - вопросительно сказал он. - Ты, что ли?! Егор, ты?

- Я!

- Какого черта ты здесь?!

Они обнялись.

- Давно не виделись, брат!

- Да. Очень давно, братишка! - подхватил Бис.

- Наверное, после твоего ранения и не виделись?

- Да, верно...

- Что ты здесь делаешь? - Михалыч выпустил из рук Биса.

- В 'Востоке' я...

- В 'Востоке'? На хера тебе этот 'Восток'? Хотя, знаешь, не важно все это! Я очень рад тебя видеть!

- Взаимно, брат, взаимно! - признался Егор. - А ты чего здесь?

- Я в компании единомышленников...

- В смысле, отрядом здесь?

...Летом две тысячи первого года, находясь на реабилитации после ранения в Главном военном клиническом госпитале Внутренних войск в Балашихе, Егор от друзей и сослуживцев получал запоздалые и последние вести из бригады, включая и ту, что Михалыч в рамках армейской ротации переведен для прохождения дальнейшей военной службы из бригады в смоленский отряд.

- Нет, - сказал Михалыч. - Единомышленников... - повторил он более выразительно. - Поклонников творчества одного немецкого композитора эпохи романтизма! - улыбнулся он, понимая, что Егор так ничего не поймет.

- Вагнера, что ли? - догадался Игорь.

- Нет. Брамса.

- А! - согласился Игорь с тем, что не угадал бы ни за что. - Не знаю такого...

- Но, я выдам секрет: мой отряд тоже здесь! В районе 'нулевого километра' стоит.

- Так, ты уже не в отряде?

- Давно не в отряде, брат! Возникли сложности, пришлось уволиться. Теперь по контракту здесь, точнее: тут, там и там, а в общем-то, как говорят: там, где нас, как правило, нет! - он снова улыбнулся широкой улыбкой.

- Кстати, - наконец, успокоился Бис, - познакомься: Игорь, из наших, из братишек.

- Олег, - назвался Михалыч, протянув крепкую руку. - Можно просто: Михалыч.

- Где стоите? - спросил Егор.

- На выезде... А вы где? - спросил Михалыч в ответ.

- На 'девятке', недалеко от Донецкого аэропорта...

- Знаю, слышал, - кивнул Михалыч. - Заскочу вечером - не против? Чаю бухнем, попиздим, согласен?

- Конечно!

- Тогда до встречи?

- До встречи, брат!

Пожав друг другу руки, друзья обнялись так, будто в этом крылся какой-то тайный код мужской любви и дружбы, похлопали по плечам и расстались.

- Служили вместе? - спросил Игорь.

- Да, - произнес Бис, - в одной бригаде воевали во вторую чеченскую. Из разных военных училищ, но одного года выпуска и земляки в придачу... Они не из ГРУ, - сказал Егор, абсолютно убежденный в этом.

- Нечего гадать, - взглянул Игорь на Егора, - вечером расскажет. Собирай вещи, я жду в машине.

Скоро Егор вышел из отделения.

- С докторшей попрощался? - сказал Игорь, хитро улыбаясь. - Свидание, надеюсь, назначил?

- Ничего не назначил, - обиженно буркнул Бис. - Нет ее на месте...

- Ага! Значит, все-таки ходил прощаться?!

- Игорь, отъебись, а? - с нажимом сказал Егор.

- Ладно-ладно, шучу!

Медведчук повернул ключ в замке зажигания и машина тронулась с места.

- Какая обстановка в батальоне? Где 'двухсотые'? Что сказал комбат? - спросил Егор.

Медведчук в момент стал серьезен, как это бывало с ним, когда с Егором они не были еще так близки: любой бой роднит людей в окопах, а такой драматичный, какой случился у брода, тем более.

- Сома и Трубача нашли на месте. Трупы никто не минировал. В общем-то странно, что их даже не разоружили. Все личные вещи, оружие, остались при них. Отвез их в морг семнадцатой городской. Кстати, своих укропы тоже не бросили. По моей оценке - с их стороны три жмура, железно! Заслуга Зари и твоя, конечно. На месте обнаружили части индивидуальных перевязочных пакетов, бинтов, разной упаковки; кровищи там напускали столько - как со свиней текло! Драпали не меньше нашего... Комбат предложил выставить там наблюдение на ежедневной основе, раз такой у них интерес к броду у Кожевни... Да, - неожиданно вспомнил Игорь, - пока мы забирали 'двухсотых', 'девятку' посерьезке расхуярили из терминала... Уверен, 'семьдесят-девятые' устроили такое в отместку за жмуров - а это значит, прав я: им тоже досталось нормально!

- Ну, если тебе от этого спокойнее, - предложил Егор, - пусть так.

- А ты что думаешь?

- Думаю - надо срочно минировать брод.

- Я не об этом...

- А я об этом. Что-то затевается, иначе зачем им дался брод? Он представляет стратегическую ценность?

Медведчук пожал плечами, продолжая вести машину.


На подъезде Егор отметил, что 'девятка' изменилась. На внутреннем фасаде появились свежие многочисленные отметины от стрелкового и другого, крупнее калибром, орудий противника, стало больше пустых чернеющих окон, еще вчера отбрасывающих яркий солнечный свет, и по этим причинам 'девятка' смотрелась только монументальнее и злее. В обозримом будущем она могла стать похожей на дом Павлова в Волгограде после ожесточенных боев Сталинградской битвы. На крыше стояли наблюдатели. Еще были памятны слова Медведчука о том, что по форпосту частенько работали вражеские снайперы, но наблюдатели почему-то вели себя дерзко и демонстративно, точно были лишены этого страха. Страха быть убитыми людьми, разглядывающими их в оптические приборы, сокращающие расстояние прицеливания.

'Вероятно, так задумано', - привычно подумал Егор, отворив дверь внедорожника.


Вечером, когда за окном уже смеркалось, в дверь постучали.

- Кто! - находясь ближе всех к входной двери, крикнул Песков, взамен уже привычного: Открыто!

Безо всякого ответа дверь отворилась и на порог шагнули двое неизвестных.

- Кто нужен? - остановил их Песков.

- Бис Егор здесь обитает? - внимательно оглядевшись, произнес первый, пониже ростом.

Тот, что был повыше остался за его спиной, будто прячась и это Пескова насторожило.

Безусловно, происшествие у Кожевни не сделало из Пескова матерого воина, но и простаком он теперь не казался, стал осторожен, вдумчив, будто кто щелкнул двумя пальцами, и Витька мгновенно повзрослел. Попросил у завсклада дополнительных четыре магазина с патронами - тот, конечно, ответил обидным отказом, мол, лишних нет и дополнительные это те, что честно добыты в бою, то есть трофейные, вроде скальпа поверженного врага, но главное, что Витька стал смотреть на происходящее совсем другими глазами, трезвыми, лишенными радужного развеселого света, превращающего мир вокруг во что-то наивное и беспечное. Пескова вдруг заинтересовала собственная физическая подготовка и выносливость и уже на следующее утро он сделал пробежку, отжался от земли и прокачал пресс, а еще задался рядом неожиданных вопросов: экстремальное вождение авто и его бронезащищенность и то, как ее можно кустарно усилить, чем 'техничка' отличается от 'джихад-мобиля', передвижение бойца на поле боя и оказание первой медицинской помощи - в первую очередь самому себе и, если что, уже после, другим. Ильича такие перемены в Песке удивили не меньше, но красноречивее всех по этому поводу высказался Гулливер. Позывной 'Гулливер' принадлежал Гуляеву Версалю, заместителю погибшего Соломина и теперь новому командиру разведывательной группы:

- Ебать-копать... - воскликнул он, - ...малой поумнел!

- Лучше подскажи, где шлем раздобыть? - ответил на это Песков.

- Зачем тебе?

- Как зачем?! - возмутился он. - Чтобы от пуль и осколков защитил!

- От этого он не поможет.

- А от чего поможет?

- Дебилом не стать, если, где кукухой вдруг уебешься! - сказал Версаль со свойственным ему едким сарказмом. - Но, я уже сказал: тебе не поможет!

...Витька сместился вправо и, не разглядев второго, спросил:

- А чего напарник прячется?

Высокий вышел из-за спины. Удовлетворенный таким действием, Песков поостыл.

- Егор, - крикнул он, свернув в сторону проема голову. - Тут двое. Чужие. К тебе, говорят, пришли! Ждешь кого?

- Да, жду! Иду, - без вопросов отозвался Егор. - Пусть проходят!

Только после этого Песков совсем расслабился и отошел в сторону.

- Привет, брат, еще раз, - распахнул Михалыч объятья для Егора. - Вот, знакомься: Серега, из наших - вэвэшников, нечаянно узнал от меня, что я тебя здесь встретил, вцепился в ногу как бульдог, мол, познакомь-познакомь... Служил срочную в две тысячи первом в отдельном инженерном батальоне, в Чечне воевал, оказалось очень о тебе наслышан. Пришлось с собой взять...

- Сергей! - представился молодой человек с горящими глазами. - Очень рад знакомству! - протянул он обе руки и потряс ими Егора за левую, чудом не оторвав и ее.

Егор не единожды встречал таких, как Сергей. Они всегда вели себя странно и не совсем адекватно, будто видели перед собой нечто особенное, а не безрукого и безногого калеку, подорвавшегося на фугасе и нечаянно выжившего. В подобных случаях Егор всегда протягивал левую.

- Егор, - представился Бис в ответ. - Очень рад. Проходите на кухню.

На кухне Егор разлил по кружкам чай - никто ни на чем не настаивал.

- А ты ничуть не изменился! - сказал Михалыч. - Каким был - сколько уж лет прошло, сразу не сосчитать - таким и остался. А как мы бились на Консервном заводе, помнишь? - спросил он. - Нам тогда было-то по двадцать два - двадцать три года!

- Да-да... - согласился Егор. - Верно!

- 'Всех убить, все отнять, мы рождены для войны', помнишь? - снова спросил Михалыч, мгновенно отправив Егора на десяток лет в прошлое, когда он слышал эти слова крайний раз и на сутки назад, когда произнес их сам, рассказывая Маше о своей жизни.

Егор кивнул, соглашаясь.

- Тринадцать лет назад это было! Можешь представить? Тринадцать лет... - вдруг сказал Егор, будто неожиданно высчитал число, перед которым испытывал специфический страх, и которое помимо того, что шестое простое число и седьмое число Фибоначчи, считалась самым черным и неблагодарным, числом адовым, и всего того, что было связано с дьявольским проклятьем и невезением, и черной кошкой, и просыпанной солью, и всеми возможными бедствиями и невзгодами, какие только могли свалиться на голову человека. И если Грозный двухтысячного года остался для Егора адом на Земле, число тринадцать было адом в мире чисел. Но это, только, казалось, на самом деле все было не так. - Чем занимался все это время?

- Да... - отмахнулся Михалыч от вопроса, будто ракеткой для настольного тенниса, отправив на чужую половину стола оранжевый целлулоидный мяч диаметром сорок миллиметров и весом два и семь десятых грамма, перед тем как все-таки стал рассказывать.

Из рассказа старого друга Егор узнал, что тот уволился из армии примерно тогда же, когда и он сам, разочаровавшись в том, что она предлагала - такое сложилось у Егора мнение. Михалыч наверняка служил бы и дальше, легко мог поступить в военную академию, получить свой разведывательный полк или батальон, стать генералом, - во всяком случае Егора это нисколько бы не удивило, - но он передумал и уволился. И, кажется, Егор знал почему. Оба были своенравными, смелыми, не боялись ответственности, таких лейтенантов в огне чеченской войны закалилось предостаточно - хладнокровных, ловких, быстрых, жестких и повидавших всякое разное дерьмо. Вот только о краповом берете, которого был заочно лишен, Михалыч умолчал, отмахнувшись, что хватило зеленого. Разведывательного. Которым был награжден еще в девяносто девятом за операцию в дагестанском селе Карамахи.

- Да, много полегло славных ребят... - сказал он в конце. - Земля им пухом...

Он замолчал и было видно, что каждый в своих мыслях увидел и прошелся среди своих убиенных друзей и каждый вспомнил эту горечь близкой утраты. Но, Бис усопших быстро оставил в покое и вернулся к реальности, криво улыбаясь.

- Чего ты улыбаешься, брат? - заметил Михалыч.

- Я давно так никому не радовался, Олег, как тебе! - признался Егор. - Вся жизнь вертанулась на тринадцать лет назад!

Михалыч сжал губы и растянул их в улыбке.

- Я тоже рад тебя видеть, брат! - он ткнул кулаком в дружеское плечо. - Ты пиздец как прикольно выглядишь! Как киборг!

- Ага! - улыбнулся Егор.

- Не, как андроид, машинно-человеческий гибрид! - подхватил Сергей, почему-то развенчав веселье своим остроумием.

- А ты чего из отряда ушел? - сказал Егор, прервав неуютную паузу.

- Попал в одну ситуацию...

- Какую?

- Да, как всегда сложную! Когда они простыми были?

- Верно, - согласился Егор. - Но, что все-таки случилось?

- Блин, длинная история, брат... Быстро не рассказать... - тяжело вздохнул Михалыч, покачав головой.

- А так? - Егор сунул руку в холодильник и, не глядя, выудил из него бутылку и всякую закуску, которую успел купить перед приходом гостей.

- Ну, если так... - поерзал Михалыч на табурете, растерев колени ладонями. - Твои не будут против?

- Нет.

- Ладно. Давай. По чуть-чуть?

Егор достал посуду и разлил по стаканам.

- Я, если честно, сколько уж прошло, лет шесть, этим ни разу ни с кем не делился... Блин, будто вчера все случилось! Почти каждую ночь в мозгах, как кино, в ярких красках крутится... - признался Михалыч, глядя, как Егор орудует руками, нарезая закуски и хлеб. - В общем, осенью восьмого наш отряд вернулся из Осетии. Я тогда уже начальником разведки отряда был. По возвращению дернул меня командир и говорит, что один смоленский барыга-депутат сделал ему интересное коммерческое предложение - организовать для его жены на месяц личную охрану. Ну, и конечно, реализовать эту аферу предложил мне: вроде мы из служебной командировки и нам положен двухнедельный реабилитационный отпуск, в счет которого можно, вроде как отдохнуть и заработать. Я подумал и согласился. Охрану решил организовать двумя группами, по четыре человека - такую численность запросил депутат - выходило, что каждой группе предстояло отработать по две недели. А мне, как старшему все четыре - и в первой, и во второй. Депутат был основательный, махровый барыга из девяностых, плату предлагал значительную, потому в этот блудняк я и сам вписался и ребят потянул, и никого-нибудь из бойцов, а проверенных офицеров. Уж поверь, не зеленых лейтенантов, какими мы были в девяносто девятом. Пацанов нашел быстро - больно деньги показались легкими; группы собирал в основном из холостых, так как работа предлагалась круглосуточная. На первой встрече с депутатом, спросил зачем понадобилась охрана, и тот мне соврал, заявив, что никаких проблем нет, никаких угроз, ни ничего такого - обычная услуга для обеспеченных людей. И я поверил. После Осетии мозги были не совсем на месте, мы ведь вернулись домой после быстрой и победоносной войны! Барыга представил жену, разместил группу в гостевом доме, выдал ключи от шикарного 'Гелика', стволы мы взяли штатные, патроны - левые. Одним словом, для нас, вернувшихся из Сенаки, с осетино-грузинской войны, а там мы потрудились на славу, это дело казалось легкой прогулкой... Но, расклад оказался лютый, о чем я узнал, когда все случилось. В общем, выяснилось, что барыга-депутат вел опасную игру и кинул таких же как он сам бандосов на громадные бабки, ему предложили их вернуть, а чтобы он не сомневался, пригрозили расправой, но не над ним лично, а над теми, кто ему дорог, его близкими. Первой, о ком он сразу подумал, была молодая жена... Была у него еще бывшая с детьми, но первым делом он забздел почему-то за молодуху. Что тут скажешь? Говорят, секрет семейного счастья в любви - но это давно не секрет! В общем, дальше было только хуже... - Михалыч молча выплеснул водку в рот, будто во что бы то ни стало требовалось промочить горло. - Ни я, никто другой не думал всерьез, что будет кровь. Никто не думал - а я должен был подумать, но не стал - и она пролилась...

Егору показалось, что рассказ на этом оборвется и он, не сводя глаз с Михалыча, подлил в его стакан, который тот так и не выпустил из рук, рассчитывая, что это сработает, как допинг, и не позволит оторваться истории.

- Что было дальше? - осторожно, словно крадучись по минному полю, спросил Егор, тем самым выведя друга из глубокой секундной задумчивости, от которой его усталые глаза, вокруг которых залегли мелкие морщинки, странным образом заблестели, будто от слез.

- ...Шла третья неделя, уже неделю трудилась вторая группа, - продолжил Михалыч, - сам я, будучи в составе 'четверки', в тот день отправился на встречу с командиром по поводу предстоящего завершения или продления нашего 'контракта' с барыгой, а его молодая мамзель пожелала развлечений. По нынешним меркам развлечения ее были довольно скромными, одни и те же салоны - одежда, косметолог, маникюр-педикюр, массажист и парикмахер, а в этот раз - ей захотелось в кино. Конечно, за три недели нахождения на территории депутата мы поневоле заподозрили, что тот что-то не договаривает, чего-то страшно боится. Ну, знаешь, ее ведь сразу заметно, особую разновидность паранойи: без конца бухой, нанял отдельную охрану для жены, почти в двое увеличил личную, старался не покидать дома, отменил все нерабочие встречи, болезненно относился к тому, что охранное агентство нередко меняло согласованный состав бойцов. Что касается Алисы и ее желаний - депутат игнорировал. Это я сейчас понимаю: в это время он старался не находиться с ней рядом, на всякий случай. А нормальные кинозалы - что? - все они были в людных торгово-развлекательных центрах. Внезапность желания, полное отсутствие реальной угрозы и неплохая оперативная обстановка не препятствовали походу. Что касается нас - мы же были из спецназа: у каждого за плечами не одна боевая командировка, годы тяжелых тренировок, специальные навыки. Мы были быстрыми и не глупыми, у нас была отличная реакция. Единственное, чего мы не знали - правил войны и всех деталей. А дьявол, как говорят, в деталях... То, что случилось - целиком и полностью моя вина, плохо сделанная работа начальника разведки, но при этом мы не были говном на лопате. Мы ежедневно вели наблюдение и что-то вроде разведывательно-поисковых мероприятий. Хотя и не выявили за три истекших недели ровным счетом ничего, ни одного 'хвоста', ни одной наблюдательной точки. За все время изучили все дома в округе, знали какие из них пустые, какие жилые - депутат жил в фешенебельном коттеджном поселке под охраной. И все равно мы почти ежедневно проверяли и охрану, и подступы к дому, прочесывали ближайшую лесополосу и акваторию озера, водные подходы к берегу, часть акватории, отведенную для стоянки яхт и катеров вроде внутренней гавани, искали места возможных лежек и точек наблюдения, и за все время не обнаружили ни одной лежки! За три недели ни одного эксцесса, никаких приключений. И не полунамека от барыги о возможной опасности... Но, я не оправдываюсь, я как никто другой знаю, что бывает, когда недорабатываешь на своей должности - жизнь диктует свои законы, свои жестокие правила и все эти разговоры в пользу бедных, - тяжело вздохнул Олег. - Помнишь, в бригаде у нас говорили: слово 'наверное' - слово неудачников; а значит, его употребление мною вполне допустимо. Наверное, поэтому я не углядел в желании молодой женщины ничего предосудительного. Она не имела четко установленного распорядка, повседневной системности, взбалмошного или капризного характера и потому ничего препятствующего походу в кинотеатр я не увидел. Тем более, повторюсь, кинозалы - всегда место людное... - Михалыч снова без слов смочил горло содержимым стакана, отломил хлеб и разжевал. - Была еще одна причина, из-за которой мы все ослепли - она нам всем очень нравилась. Думаю, ни один из нас не был против с ней замутить. Она была прекрасна! Мне до сих пор кажется, что я в жизни не встречал красивее женщины. Как она могла связаться с этим козлом, не понимаю?! С ней было легко. Такого умиротворения я не испытывал ни с одним человеком рядом, - он раскрыл глаза во всю величину. - Как тебе объяснить? У меня от нее реально кружилась голова! - сказал он, уводя рассказ совершенно в другую плоскость. - Неоспоримо, парням помоложе было проще, они были шустрее. Я в этом плане немного тормоз. Сентиментальный, что ли? А может - все мы вернулись из опасной командировки - а тут такое дело - женщина!

- Ты поешь, Михалыч, чего-нибудь, - предложил Егор. - Хавай, давай.

- Угу-ага, - сказал он, запихав в рот пару кусков мясной нарезки и жуя, продолжил. - Алиса выбрала фильм 'Заложница', будто так себя ощущала, сеанс был в четырнадцать пятьдесят... Я посмотрел этот фильм пару лет спустя, хотел понять ради чего мы рискнули жизнями - кровавый такой фильмец, не хуже, чем сама жизнь... Там еще этот стареющий... Шиндлера играл... не помню, как звать. Я не большой поклонник кино, но есть картины, которые смотришь и решаешь - могло такое случиться в реальности или нет... Фильм этот уже неделю крутили, людей не много и вот она здесь, у кинозала. До начала сеанса парни покружили по торгушке, осмотрелись: нет ли хвоста. Купили Алисе попкорн и колу. Пока шла уборка, проверили зал и аварийные выходы. Она без слов принимала все, что приходилось делать и происходило вокруг нее. Ментальный и вербальный контакт с ней как с объектом свершился обыденно и совершенно естественно. В четырнадцать сорок пять все четверо вошли в зал и правильно расселись внутри: Шах с Алисой, Ероха и Марс по краям - слева-справа, выше и ниже, с акцентом на тактическое равновесие. И фильм начался. В четырнадцать пятьдесят пять я получил сообщение на сотовый от Шаха, что все ровно. Когда я освободился, решил заскочить домой, принять душ, переодеться и к концу фильма подъехать к торгушке, дождаться ребят и увезти их загород. До места мне оставалось минут пятнадцать - двадцать, когда Шах позвонил снова и сказал, что он ранен, что ранение несерьезное, что они ведут объект через аварийный выход, что посреди фильма в зал зашли трое, сели по углам, огляделись, а поднявшись, открыли огонь, который удалось отразить бронепапкой - специальный бронещит такой, раскладуха с ручкой...

- Знаю, - кивнул Егор.

- ...Что нападавших сработали в 'минус', что это были, ни то казахи, ни то калмыки или буряты... или вообще китайцы, - что вообще казалось невероятным, - пацаны в темноте не больно разглядели. Да и как различить, когда они все на одно лицо? Что объект в норме, то есть цел... Но, дело приняло неожиданный оборот и им нужна помощь не пацанов из отряда или артиллерийское сопровождение, а что-то гораздо большее, чем помощь командира-бати, может, даже гораздо серьезнее, вроде помощи дядек с большими погонами. Три трупа - это не шутки - для Смоленска это уже война! От начала фильма прошел час пять минут, минус три минуты на контакт и отход - в этот момент на экране албанцы желали главному герою удачи в поиске какой-то хуйни - я уже говорил, что посмотрел фильм... К машине парни не вернулись, полагая, что та могла быть заминирована и была вероятность попасть в очередную засаду, - тачка была приметная, - с места уехали на попутке: через четыре с половиной минуты были на Крупской, через шесть - на Багратиона, там пересели в трамвай. В городе у нас были... - Михалыч осекся и пьяно хмыкнул, - ...конечно, только в моем представлении, - две квартиры, которые для этого дела мы рассматривали как конспиративные. Они были в разных частях города: первая находилась на северо-западе Смоленска, а вторая - на юго-востоке; их мы рассматривали как убежище на случай непредвиденных обстоятельств - а так, это были обычные квартиры пацанов. Все равно все обитали загородом у барыги. Выбрали хату, что была ближе и договорились о встрече там. Когда я подъехал на адрес, машину бросил в соседнем дворе, а сам пошел пешком, на случай если вдруг за мною хвост. Подхожу к дому, а они во дворе на скамейке в кустах дикой розы сидят, свистят. Подумал: наебали черти! А оказалось, в районе детского сада, прям на углу дома, на них налетели еще двое, которых тоже задвухсотили, но и Марсу досталось неслабо. Марса Ероха до больнички повез на попутке, жгута из ремня наложил, чтобы не вытек весь; а Шах с Алисой отправились на квартиру меня дожидаться, чтобы увез в безопасное место. Уже у подъезда Шах вспомнил, что ключи от хаты - у Марса, а вторые у меня были, - Михалыч рассказывая, вдруг пустился в раздумья. - Откуда двое наемников прознали, где ждать - понять никак не могу? Но то, что работали спецы - я убежден. Как и где узнали? Может, через ментов или выше, или сдали свои? Не верю, что командир мог проговориться, а вот барыга, спасая свою шкуру, пропиздеться мог. Мыслей в такие моменты, сам знаешь... - он зыркнул на Биса, - ...самые разные и много! Короче, я настоял идти на квартиру. К подъезду сунулись - я без ствола, в машине забыл, заебался его таскать, штука неудобная - знаешь; а Шах пустым оказался. Говорит и показывает мне, что покойники на углу в кустах со стволами валяются. Я кивнул, отошел, оглянулся и вижу, как он ее под петли поставил - типа за дверью спрятал и в этот момент открывается железная дверь и ему в упор две пули - я как шел, блядь, обмер, у меня будто сердце оборвалось и в колени упало, я зажмурился и, конечно, все понял, а через мгновение еще выстрел - как решающий, контрольный... я только краем зрения уловил, что ускоглазый коротким и быстрым движением перевел ствол на Алису. Не было ни криков, ни просьб, ни слез. Навел ствол на нежное лицо с красивыми глазами и спустил ее в свой ад. Я крепко зажмурился и пошел, не оглядываясь, прочь, я их бросил...

Егор был обескуражен, сидел не шелохнувшись, будто окаменел:

- Как такое возможно... - прошептал он.

- Да, бля! - только и произнес Сергей.

- Возвращаться, чтобы умереть напрасно? - вдумчиво сказал Егор, ни к кому не обращаясь конкретно, слово спрашивал самого себя и сам же ответил. - Уйти было правильным...

Михалыч вытер лоб и следом рот тыльной стороной ладони:

- ...Ероху и Марса нашли в трех кварталах на светофоре, их 'сработали' прямо в машине вместе с водилой. Я остался один... В тот же вечер я уехал в Москву. Потом узнал, что меня уволили задним числом. По собственному. За два дня до этого. Пацанов тоже списали задним, как у нас любят: с глаз долой, из сердца вон - исключили из списков, стерли из жизни! Вот такой он наш хваленый - своих не бросает!

Услышанным Егор был потрясен. В голове никак не укладывались эти ужасные события, пусть и были они давней чужой историей. Все его нутро, все мысли и чувства сопротивлялись услышанному и не столько тому, что парней подставили, кинули и предали забвению - к такому Егор давно был готов, а тому, как все-таки с одной стороны нелепо, а с другой трагично все вышло, будто своими протезами он мог что-то большее.

- ...Кстати, - продолжил Михалыч, - в тот же день были жестоко убиты первая жена и двое детей барыги - тринадцати и девяти лет. Их зарезали. Слышал, что при помощи швабры с губкой их кровью выкрасили все стены в квартире. Сто квадратных метров!

- А-ахуеть! - сказал Сергей. - Для чего?

- Демонстрация абсолютной жестокости, - пояснил Михалыч.

- А что с барыгой? - спросил Егор.

- Его взорвали, - равнодушно и без подробностей добавил он.

- Хорошо, - сказал Егор. - Иначе, пришлось бы все бросить здесь и поехать в Смоленск, закончить дело!

- Не волнуйся, все сделали как ты любишь! - подыграл он Егору, зная, что тот говорил несерьезно. - В отряде были неплохие саперы! Безусловно, не такие как ты!

С трагической историей наконец было кончено, с вопросом о военной службе старинного друга - тоже. Все вроде бы в биографии Михалыча встало на свои места. Никаких пробелов, никаких белых пятен. Кроме одного. Но - до него Егор еще не добрался.

- Ты так и не женился? - спросил Бис, положившись на интуицию.

Михалыч выглядел также, как и Егор - собственно, как и многие - не очень ухоженным, но не потому, как могло показаться - хотя и это тоже, что в зоне боевых действий не хватало воды и мыла или потому что на это нет столько времени как обычно, а потому, что утверждают, будто по мужику видно, когда он без женщины. Теперь Егор знал точно, как это выглядит со стороны.

- Почему же? Женился! - важно заявил Михалыч. - Жили, правда, не долго. Не повезло как тебе! Твоя женщина оказалась сильней и смелее, смогла вытерпеть все испытания какие ей отвела жизнь с офицером-спецназовцем... Моя - так не смогла.

- Дети есть? - спросил Егор снова.

- Сын. Санька. А у тебя уже тогда, помню, был ребенок? Сын, кажется?

- Сын, - гордо произнес Егор, - Матвей.

- Точно! Матвей... - оживился Михалыч. - Выкладывай, в чем секрет - как можно жить вместе так долго?

- Уже нет... - Признался Бис.

- Ты посмотри, что происходит, а? - словно спичка вспыхнул Михалыч. - Никому не удается удержать семью, а, Егор? Куда мы катимся, брат?

- А это станет ясно, когда поймем, что нас здесь держит, Олег...

- Все правильно! Все правильно... - повторил он, за четыре слова растратив восторг. - Не удержит в этой жизни то, чего нет. В этой жизни может удержать только то, чем дорожишь. Если этого нет и уже не вернуть, тогда и не удержишь, - грустно сказал Михалыч. - Раньше нас спасало братство; тебя - семья и братство. Если ты разуверился в братстве, у тебя оставалась семья. Если не остается и ее, держаться не за что. 'Я - дерево без корней', - помню, причитал один старик в Сенаки, стоя на коленях рядом с телом мертвой жены на руинах разрушенного дома от огня нашей доблестной авиации... или артиллерии... Мне жаль, Егор, очень жаль...

- Мне тоже, - согласился он.

Егор вдруг вспомнил с какими мыслями покидал дом, как он закрыл ключом дверь и выбросил его в ливневку, прекрасно понимая, что ждет его и уже ничего не планировал дальше, чем должно было 'это' случиться. С того момента, когда ключи оказались на дне канализации, он уже не принадлежал к тем людям, которые строили планы или о чем-то мечтали. Думать о том, что в другой раз появишься в квартире уже в гробу, чтобы с тобой простились близкие - то еще занятие.

- Не помешаю? - в кухню вошел Медведчук, заполнив собой помещение без остатка.

- Нет, конечно, - сказал Егор.

Он представил Игорю нового гостя и, опустив на стол стакан, который держал в руке, дотянулся до чистого, поставив его перед Игорем.

- Сергей, будь другом, - обратился Игорь к гостю, - щелкни чайник.

Он опустился на стул, заглянул в пустой стакан - так, для проформы и, не имея в характере привычки ходить вокруг и около, спросил:

- А что за задача у вас здесь?

- Какая у нас задача? - произнес Михалыч, хитро прищурив один глаз, как поступают, подбирая подходящую ложь для ответа. - Наша задача сделать все так, чтобы не вызвать международный скандал! - улыбнулся он.

- Звучит интригующе, - сказал Игорь. - Мне нравятся интриги! - подыграл он, чем сильно удивил Егора, обратившего на него вопросительный взгляд.

- А мне, если честно - международные скандалы! - признался Михалыч. - Но, если серьезно - задача у нас одна, - доверительно оглядел он присутствующих, - тут нет секрета! 'Возвращение в родную гавань', слышали? Сценарий тот же: что в Крыму, что на Донбассе!

- Ну, тогда он не сработал, разве нет? - спросил Игорь. - Может есть резервный, о котором мы не знаем? Интересно узнать, какой он у России для Донбасса, если это, как ты говоришь, не секрет?

- Не секрет, - подтвердил Михалыч. - Я же сказал: возвращение в родную гавань! При помощи 'вежливой силы'. Это концептуально новая структура для России, как и 'Русский мир'. Она мягче, чем 'мягкая сила', невидимей, чем культурный империализм, которые вовсю подвержены критике... гибче в управлении, никакой бюрократии... Сразу извините, если кого обижу, профессиональнее и боеспособнее чем регулярная армия, и самый важный аспект - ее потери не учитываются в официальных отчетах правительства, для них это информационный бронежилет.

По лицам было видно, и Михалыч отметил это в очередной раз, что понятнее никому не стало.

- Чего ты как начальник разведки на особом совещании заговорил? - сказал Егор. - Здесь все свои. Докладываешься, будто перед Крышевским... - припомнил Егор начальника штаба бригады, под чьим управлением вместе служили.

- Нет его больше... Крышевского...

- Как - нет?

- А так! Помер он, у людей это обычное дело! Особенно у нас - людей ДСП.

- Что значит ДСП? - спросил Сергей, стеснительно.

- Для служебного пользования, - расшифровал Бис.

- Вот, им и воспользовались, - добавил Михалыч, - как собственно всеми нами... В Ингушетии - подорвался на МОНке.

- Жаль, отличный был мужик... - холодно сказал Егор с интонацией, с какой обычно говорят люди, которым совершенно безразлично. Но в действительности это было не так. Егор всегда считал Крышевского исключительным и безупречным человеком и офицером, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться в своей жизни. А вот сына его, унаследовавшего и рост и стать, идущего по стопам отца и вбежавшего семимильными шагами по карьерной лестнице чуть ли не до самого верха, минуя низшие офицерские должности благодаря отцу, считал откровенным дерьмом. Виной всему было хорошее материнское воспитание, а если откровенно - отсутствие отцовского: его частое отсутствие дома, дефицит мудрого отцовского напутствия и чувства отцовской руки на плече, а временами и увесистого отцовского подзатыльника. Служил он в дивизии Дзержинского и до Егора доходили нехорошие слухи о нем. Или хорошие - тут как смотреть. Откуда Егор знал про подзатыльник? Однажды, довелось испытать на себе во время штурма Грозного.

- Выходит, ваши здесь не для военной поддержки? - спросил Медведчук Михалыча.

- Почему же, и военной в том числе.

- Так кто они, твои - единомышленники? - спросил Егор, играя со стаканом: захватывая его пальцами протеза, отрывая от поверхности стола и возвращая на прежнее место - захватывая, поднимая, опуская.

- Инструкторы частной военной компании. Первой в своем роде в Рашке!

- Давно ты с ними?

- С прошлого года. В прошлом году по рекомендации попал в состав 'Славянского корпуса'. Тем же летом, в лагере под Латакией прошли боевое слаживание, а в октябре корпус провел первую и последнюю операцию под Аль-Сухной против боевиков Исламского государства. После операции корпус вернули в Москву и распустили, но передовой опыт посчитали положительным. Теперь основной костяк корпуса в 'Брамсе'.

- Выходит, ты наемник? - спросил Егор, разочарованно.

- Не люблю я это слово, брат! Официально: мы, военные инструкторы частной коммерческой компании, выполняющие специализированные услуги, связанные с охраной нефтяных месторождений и трубопроводов, сопровождением конвоев ООН, международных и государственных корпораций, чей бизнес находится в регионах с нестабильной обстановкой, защитой морских судов в пиратоопасных водах, сбором разведывательной информации, стратегическим планированием, логистикой и консультированием. Но основной хлеб в кормушке - госконтракты.

- Так значит вы под протекцией государства?

- А как ты думаешь? - хитро улыбнулся Михалыч. - Если мы проходим подготовку на одном из полигонов Минобороны? Дислоцируемся на территории одной из специальных воинских частей главного разведывательного управления? Конечно, под протекцией! Иначе бы нас уже давно всех распихали по бетонным клеткам, в соответствии с триста пятьдесят девятой статьей Уголовного кодекса Российской Федерации! Правительство дает нам работу, и довольно опасную, но - если что оно от нас в миг откажется, где бы мы ни были, и заявит, что нас там нет. И это отрицание будет казаться вполне правдоподобным. А то, что ты с пренебрежением произносишь слово, в котором столько же негативного подтекста, сколько в имени Амир ибн аль-Хаттаб, то думаю из-за тех, с кем пришлось воевать в Чечне. Если тебя это успокоит - в составе 'Брамса' много парней из разных спецназов: из наших, из главного разведывательного управления и многих других...

- Об этом я слышал. Я слышал о 'Брамсе'.

- Откуда? - удивился Михалыч. - Неужели это тот самый случай, когда слава идет впереди нас?

- Верно. Далеко впереди, брат. Братишки из 'Центра' как-то за пивом рассказали, что по телику крутили инфу, будто командиром незаконного военного новообразования является бывший командир 'Руси' полковник Женя Брамусов с позывным 'Брамс', однако проводимая Следственным комитетом проверка переключила их внимание на другого человека.

- Все правильно. Командир 'Брамса' - другой человек, тоже полковник запаса, но из второй отдельной бригады ГРУ, участник 'Славянского корпуса', теперь он командир 'Брамса'. 'Брамс' - позывной его жены, которая была медиком псковской бригады и трагически погибла при падении БТРа с моста через Сунжу в две тысячи втором. Водитель не справился с управлением. Она находилась внутри и утонула. У нее было музыкальное образование по классу фортепиано, а немецкий композитор Иоганн Брамс был ее любимым композитором. После этого командир взял ее позывной себе. - Закончил Михалыч рассказ.

- Хорошо платят? - спросил Егор.

- Не плохо.

- Заметил, что прилично укомплектованы? Снаряга не дешевая. По всей видимость обеспечение на довольно высоком уровне?

- Что ты! Кроме штатного оружия и боеприпасов, все остальное за свои деньги. Главное, знать где купить.

- Выходит, платят хорошо?

- Зависит от должности и специальности.

- Уверен, должность у тебя хорошая - и сколько?

- Триста пятьдесят в месяц.

- Ого! Нормально! За такие деньги умереть не страшно?

- Умереть вообще не страшно. Это ведь произойдет быстро. Страшно тем, кому ты дорог. Им-то всю жизнь помнить, как тебя не стало и как они тебя любили.

- Слышал, вас часто вынуждают делать что-то незаконное?

- Ты чего, Егор?! - возмутился Михалыч. - Слава богу, еще ни в одном бесчестном деле не участвовал! Может, я теперь и вагабонд, но - я пока в своем уме и не забыл, что я офицер-спецназовец, воевал за отчизну, бился насмерть и был готов отдать жизнь за друзей. 'Сколько ушло в разведку - столько вернулось', тэ? Да? Правильно говорю?

- Да, брат! Спецназ - тэ! - сказал Егор.

- Аминь! - положил конец ритуалу Михалыч.

Захватив растопыренную пятерню Михалыча кистью протеза, Егор сжал ее, пожалев об одном, что не может почувствовать рукопожатие брата по оружию.

- Мы не имеем права на роздых, брат, а тем более предательство: честь - никому! Помнишь? - улыбнулся Михалыч.


Этой ночью Егор не мог сомкнуть глаз. Лежал в темноте, поблескивая открытыми глазами в свете не самой темной ночи и смотрел в пустоту потолка, будто на нем вот-вот что-то должно было проявиться. Сомкнуть глаз не давали чувства и эмоции от встречи со старым боевым другом и забравшиеся в голову слова.

'Кажется, это были слова клятвы русского офицера два века назад, - подумал Егор, - по крайней мере слова, что произнес Михалычем последними: честь - никому'. Душу - богу, сердце - женщине, долг - Отчизне, честь - никому.

И Егор ворочался с боку на бок и лежал без сна уже второй час к ряду, думая над другими, не упомянутыми старым другом словами, касающиеся сердца и женщине. Ведь его сердце без остатка принадлежало Кате. Егор смотрел в потолок, по которому поплыли образы и видения. Его Катя, оживленная, смеющаяся легкой улыбкой - как же давно он не видел ее такой жизнерадостной и счастливой, и все из-за него с его бесконечным цинизмом и постоянно плохим настроением. Цена, которую платила Катя, за то, что он лишен конечностей, думал Егор, была ее красивая нежная улыбка, излучающая счастье. Глаза его были открыты и перед ними появился сын, но не в том возрасте в каком он был теперь, а маленьким, года в два или три - Егор подумал, что никогда точно не помнил, в каком возрасте сына что происходило, ведь его часто не было дома и их встречи были крайне редки, и часто Егору было не до сына, а после тяжелого ранения, которое сопровождала такая же тяжелая контузия он помнил далеко не все подробности не только событий которых коснулся подрыв, но и своей прежней жизни и событий после, все они постоянно мешались друг с другом и определить их исходное время он уже не мог, что уже само по себе было ужасно; почему так происходило не мог ответить никто: люди в белых халатах имеющие соответствующую квалификацию объясняли подобные процессы либо примитивным: 'Ну, а что вы хотели? Это же черепно-мозговая травма!', либо банальным: 'Медицине пока что очень мало об этом известно'; Егор помнил только то, что сын был совсем крохой - забавным и с редкими зубами во рту, смешно коверкающим слова, которые хотелось повторять за ним снова и снова, будто это были волшебные заклинания, возвращающие в те времена, когда могло быть все иначе или можно было почти все изменить, возвращающие в прошлое. Единственное прошлое, в которое хотелось вернуться.

'Давай договоримся, ты не будешь расти. Навсегда останешься для меня таким маленьким и замечательным, хорошо? - бывало повторял Егор сыну, который топил шоколадную конфету в крошечном кулачке, как в печи, и безо всякой лжи и лукавства отвечал: халасо!' Что Егор поставил на кон? Что лежало на другой чаше весов? Что положил туда, на другую - против счастья Кати и Матвея? Свое физическое уродство, своих друзей - своих братишек, неотмщенных солдат, брошенных солдат, которые каждую его ночь лежали в кроваво-коричневой пыли под колесами искореженного БТРа, там, у изъеденной взрывами фугасов красной кирпичной стены 'Красного молота'? Свой чудовищный цинизм, свою боль и всегда плохое настроение, и пару 'мертвых' спецназовских девизов, не 'работающих' в мирной жизни? Перед глазами появились другие люди, они парили под потолком его комнаты, заполняя пространство собой, занимая все свободное место, что казалось, его уже не оставалось даже для Егора: Грек, Чуприс, Ванька Бондаренко, Юра Крутий, Михалыч в зеленом берете с парнями из отряда и Алисой, опрятно одетая Анжела и девицы из 'Донбасс-Палас', хмурый полковник Крышевский, Игорь, обнимающий отца за плечи, надзиратель Аллагов, мать, отец, генерал Рябинин, раненный Зырянов, убитые Сом и Трубач.

В пять пятьдесят шесть утра, за четыре минуты до сигнала будильника, глаза Егор открылись. Это не было совпадение или случайностью. Так случалось всегда, когда предстояло что-то важное, какое-то дело и опаздывать было нельзя, срабатывали внутренние часы со своим таймером. Он продрал глаза и прислушался к окружающим звукам. Так он тоже поступал постоянно. Медведчук по всем признакам поднялся и, прежде чем занять ванную комнату, включил чайник. Егор через дверь уловил его напряженное тяжелое гудение при нагреве, которое продолжалось не меньше минуты, прежде чем превращалось в утробное бурчание воды. Егор бросил взгляд на соседа, Песков крепко спал в своей кровати. В эту минуту раздался резкий и долгий, торопливый стук в дверь. Кто-то очень спешил.

'Кого принесло в такую рань?' - подумал Егор.

- Кто? - спросил Медведчук из-за двери.

- Я, - прозвучал обычный, ничего не проясняющий отзыв, если, конечно, не знать человека по голосу.

- Кто - я? - уточнил Игорь.

- Заря!

Игорь отворил дверь, потирая один глаз костяшкой указательного пальца.

- Ты чего, блин, ни свет, ни заря?

- Я ж Заря! - протянул Зырянов руку, переступив порог, он был чрезмерно бодрым для недавно раненного и с живым юмором для столь раннего утра.

- А... Ну, да... Точно. Ты с больнички сбежал? - удивился Игорь спросонья, протянув свою.

- Ага, - крепко пожав руку, Зырянов выпустил ладонь Медведя, сунул руку в карман и вынул пистолет.

- Где Кибо? - спросил он, решительно продвигаясь по квартире.

- Заря, ты чего?! - тревожно сказал Медведчук и, проводив взглядом и упустив момент, когда в руке Зырянова мелькнул пистолет, двинулся следом. - Заря, не надо! Стой!

- Я так решил! - ответил Заря, не уступая.

Егор лежал с открытыми глазами и прислушивался к чужим голосам, до конца не понимая, что происходит, поглядывая на окно, оттопырив лучшее свое ухо на источник шума. Дверь небрежно распахнулась и в створе возник Зырянов, согнутой в локте рукой он сжимал пистолет, направленный Егору в лицо.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Рассвет за окном был золотым, не такой перламутровый как в Москве, или розовый как в Волгограде, без намека на перламутровый и розовый, а небо - светло-голубым, совсем не московским - сизым от смога, будто стиранная тысячу раз простынь. Егор быстро вернул взгляд на дверь.

'Один, - кликнуло в его голове. - Наверное, найдется достаточно людей, которые хотя бы раз в жизни заглядывали в канал ствола пистолета. Ну, хотя бы для того, чтобы удостовериться достаточно ли он чист. Или ради интереса, например: видно ли в канале ствола пулю, загнанного в патронник патрона или нет? Возможно, гораздо меньше найдется людей, оказавшихся перед дульным срезом и при этом не удерживающих оружие в своих руках... Кто-то сам наставлял оружие на себя ради забавы, кто-то ради того, чтобы понять, какие эмоции получит мозг в цепочке: рука-пистолет-голова. На кого-то наставлял партнер, товарищ, в рамках отработки приемов с боевым оружием. Думать про категорию 'отмороженных' из числа партнеров и товарищей, проделывающих аналогичные манипуляции с заряженным оружием в рамках подобных отработок, Егор намеренно не стал, с ними, пожалуй, не все было так однозначно...

Время неумолимо тикало: два.

...Что же касается первых четырех случаев, - размышлял Егор, - эти люди были твердо убеждены, что оружие разряжено, разобранное уж точно разряжено и поставлено на предохранитель, проверено командиром и ни при каких обстоятельствах само не произведет случайного выстрела. Хотя еще были памятны слова, которыми Егор часто пользовался, будучи взводным, утверждая, что раз в год стреляла и обыкновенная палка, оказавшаяся в руках долбоеба...

Три, - кликнуло снова, совсем не мешая размышлять. - ...Но ведь все это не то? Совсем другое дело, когда смотришь на ствол, наставленный на тебя, и точно знаешь, что ротный оружие не проверил, так как сам только проснулся в соседней комнате, так глупо и неосмотрительно отворил входную дверь и сейчас стоял позади, откровенно опаздывая с приемом, обезоруживающим стрелка. Никакого верного приема против пистолета Зырянова в голове Егора тоже не оказалось - ничего не придумать и не сделать, когда настолько не собран: одна рука здесь, другая там. Про ноги, в принципе, та же история. А владелец ствола - явный долбоеб, если наставил его на человека безоружного, в особенности, если не был намерен стрелять - но, даже если так, как распознать наперед: во-первых - без медсправки, а во-вторых - что точно не намерен?

Четыре, - Егор не двинул ни одним мускулом. - Чего было дергаться под простыней без конечностей? Да, даже если с протезами. Предъявить свою беспомощность? Безусловно, не стоило', - решил Бис, оставаясь неподвижным. К тому же он не боялся смерти, даже такой.

Эти размышления уместились в четыре секунды. А затем Зырянов перехватил пистолет левой рукой, взявшись за ствол, и протянул Бису.

Это был Глок-семнадцать, заметил Егор: пожалуй, редкость и невиданная роскошь для здешних мест.

- Держи, - сказал Заря. - Это мой тебе подарок. Австрийский, не турецкий. Легкий, из полимера, без механического 'предохрона' - ты, как левша, уверен заценишь, емкость - семнадцать патронов... - добавил он, рассчитывая, что Егор непременно оценит характеристики по достоинству. - Трофейный.

'С трупа, что ли?.. - вдруг вспомнил Бис недавний разговор за тактическое цевье: на тот же вопрос он мог получить такой же ответ. - Допустим, и что?..'

Егор молча протянул руку и забрал предлагаемый подарок. Так сказать: принял без раздумий. И первопричиной тому послужило желание завладеть оружием, которое секунду назад целилось ему в лоб. При иных обстоятельствах Егор отстрелялся бы из захваченного оружия в ответ, таким было завершение любого приема с пистолетом партнера-товарища или противника. Но, кажется, случай был особый. Не подходящий.

Пистолет сидел в ладони как надо. Хороший баланс. Низко посаженная ось ствола, а это уменьшенное плечо отдачи, что означало, что отдача ствола уйдет не вверх, подбрасывая пистолет, что в девяноста девяти случаях из ста уведет пулю немного выше, а в руки стрелка, в крупный мышечный массив рук. Плюс к этому быстрое возвращение оружия на линию прицеливания для следующего выстрела. Но самыми полезными опциями в этом пистолете именно для Егора были, конечно же те, что назвал Зырянов - запатентованная интегрированная система безопасности - три независимо действующие друг от друга автоматических предохранителя, прекращающих свое действие, когда спусковой крючок нажат, а еще - кнопка выброса магазина из пистолетной рукоятки, чего нет у 'Макарова' и почти нереально выполнить одной рукой. Егор просто слегка нажал на кнопку и магазин выпал. Пустой. Зацепив ствол прицельным приспособлением за обшивку дивана, Егор резким движением отвел затворную раму и снял курок с боевого взвода. Звук получился негромким, как будто щелкнул объектив фотокамеры. Отнюдь не тихий, однако и не такой громкий каким мог бы быть.

- За что? - спросил Егор.

- А просто так, - отмахнулся Заря. - Не безвозмездно, конечно, в обмен на твой и монетку.

- И все же? - недоверчиво спросил Егор снова. - Сейчас не время подарков - мой день рождения нескоро?

- За то мой второй, считай, случился три дня назад! - сипло сказал Заря, совсем безрадостно. - Спасибо, что не дал умереть...

- Серьезный презент... - с выражением знатока оценил Песков с соседней кровати. - Отличный подарок.

- Согласен, - поддержал Игорь: 'Разница между мужчинами и мальчиками состоит в стоимости их игрушек', - процитировал он четырехкратного лауреата Пулитцеровской премии.

'Коллега?' - удивился Егор, не признав в Игоре коллекционера цитат как он сам.

- Патронов, правда, один магазин, - протянул он обойму, - но на первое время хватит... Дальше корми его сам, - улыбнулся Заря.

- Инструмент прокормит, - добавил Игорь.

Егор положил 'Глок' на грудь и благодарно протянул левую руку.

- Есть что пожрать... - неожиданно спросил Зырянов, - ...перед тем, как вернуться в тюрягу, в которую вы меня упекли? Неделю уже баландой кормят.

- Да ты всего три дня как лежишь? Вчера еще в интенсивной терапии был!

- Ты слышал, что на войне день за три считается? Вот и считай: не-де-ля! И харэ спорить, я с таким трудом свинтил из тюремного лазарета, ясен пень, не ради вас, а пожрать нормально. Мне еще вернуться надо до обхода, а то из-за меня половину медперсонала придется куда-то трудоустраивать в Донецке.

Новый день, начавшийся для Егора с неожиданного сюрприза, казалось, обещал быть удачливым и погожим. Егор наконец собрался с духом для покупки нового мобильника для чего заручился поддержкой Пескова, но Медведчук внезапно выехал в штаб батальона по срочному делу и стало понятным, что с трудным выбором Егору придется справляться в одиночку. Прежде, чем заняться телефоном он решил пообедать в городе в районе стадиона 'Монолит' недалеко от 'Автоимперии' медведевцы на перебой хвалили одну кафешку. Вооружившись бутылкой с водой и, конечно, подарком-пистолетом, Егор отправился в город пешком. Он неторопливо прошел по прямой три квартала вдоль домов, в которых еще жили, превратив их в обувные мастерские, магазины и лавки, торгуя из дворов овощами и фруктами, выращенными в собственных огородах, зерном и удобрениями. Егор обнаружил множество таких домов и множество картонных табличек с ценами и номерами телефонов - на воротах, на калитках, на дверных звонках и выставленных наружу табуретах и скамейка с товаром. Все дома походили друг на друга словно были построены в одно время. Не было сказочных особняков, которые будто огромные торты свалились с неба посреди нищеты и несчастья от чего всегда возникало ощущение будто это лачуги примостились между высоких и шикарных дворцов с башенками. Дома эти были с самого начала бедными, однако выглядели вполне чистыми. Под ногами не хрустел мусор, на заборах и стенах не было следов гнили и разложения, но каким-то непостижимым и жестоким образом все они казались мертвыми. Возможно, из-за косматых деревьев они походили на могилы в ближайшем подлеске на окраине села, где в густой тени деревьев гулял ветер и щебетали редкие птицы на деревянных крестах. Вскоре он оказался на бульваре пятидесятилетия Советской Украины, где, к его радости, обитали люди и машины, он повернул налево и на ближайшей развилке вышел к железной дороге. Перепрыгнул рельсы и оказался в зоне защитных лесонасаждений железнодорожных путей, где на многолетнем пне немного передохнул в тени, выпил воды и двинулся дальше. Пересекая очередную ветку железных рельс, он бросил взгляд вдаль и очень живо представил, как скоро они привели бы его в огромный и неумолимый город на Москва-реке. Переступив их, он вышел на тихую полуживую Мичуринскую и, свернув с улицы Тольятти на Еременко, оказался у стадиона, названного совершенно по-советски 'каменной глыбой'. Сразу за салоном 'Автоимперия' обнаружилось хваленное кафе.

Заведение оказалось чистым и симпатичным с приятной отделкой, а главное здесь аппетитно пахло едой, значит, хвалили не напрасно. Редкое заведение общественного питания нынче задавалось целью вкусно накормить клиента, чаще, конечно же, вытрясти из него последние деньги за кота в мешке, вернее в гуляше подумал Егор с улыбкой. Он приглядел столик в дальнем правом углу и уселся спиной к стене откуда мог видеть выход и весь зал. Открыл меню и приятно удивился ценам, те, тоже оказались вполне себе приемлемыми. Удобно устроившись, он наконец огляделся.

Уютные столы с мягкими диванами у больших окон были заняты, а другая половина кафе напротив почти свободна. На диванах сидели люди из ближайшего автоцентра, так решил Егор, но были и те, кто занимался тяжелым физическим трудом на шиномонтаже по соседству. Их легко было различить по одежде.

Спустя минуту к нему подошла официантка. Егор попросил предлагаемый на вывеске при входе в кафе комплексный обед, и она скороговоркой сообщила его состав: на первое - солянка или лапша, на второе - пюре с говяжьей котлетой или макароны с отварной курицей; салат, в меню их было три на выбор, как и компотов, после чего уточнила о предпочтении. Егор выбрал: лапшу, макароны с курицей, утешительно предположив, что лапшу варили на бульоне, в котором прежде варили курицу, салат из свежей капусты и компот из малины и клюквы. Официантка закатила глаза, словно заказ выписала на потолок, а не в блокнот, в котором буквально ковырялась ручкой в левой руке, а еще туда она посмотрела с таким благоговейным видом, что Егор невольно проследил глазами за ней, но кроме точечного светильника, который перегорел, судя по остальным, ничего не обнаружил. Затем она огляделась и, не увидев призывающих рук и голодных взирающих глаз, отправилась в кухню. Он остался сидеть на месте, держа руки на коленях, как поступал всегда чтобы не привлекать излишнего внимания к своему протезу, и положил их на стол после того, когда официантка наконец поставила перед ним тарелку с едой, положила столовые приборы и отошла на 'безопасное' расстояние. Время жадно потекло по циферблату, будто существовало в теле секундомера только для фиксации результата, существовавшего исключительно в голове Биса норматива по поеданию бизнес-ланчей. Егор не только бережно коллекционировал полезные цитаты, но и следовал некоторым правилам: ешь при каждой возможности - неизвестно, когда выпадет другой такой шанс.


Двое мужчин, ничем не примечательные, сидели через два стола от Егора напротив - Василий Шлыков с позывным 'Штык' и его приятель, присвоивший себе, как это сделал Шлыков и многие, кому это требовалось, радиопозывной 'Ас'. Никаким блестящим летчиком, мастером воздушного боя, Ас не был. Вообще не был летчиком. Если не считать случая, когда по пьянке выпал из окна второго этажа, пролетел около пяти метров до земли и свалился в рыхлую клумбу с цветами, высаженную пожилой соседкой. И, конечно, ничего не имел общего с асами, небожителями древнегерманской мифологии, живущими согласно легендам в Асгарде, пусть и упал с высоты, не получив никаких повреждений. Звали его Алексей Суслов. В сущности, исключительно благодаря инициалам и сложился его позывной. Шлыков поднял глаза и отхлебнул пиво из кружки.

Следуя к столу, Егор не обратил на мужчин внимания, они не были ему известны или интересны. Однако Шлыкову, усевшийся за стол справа калека был хорошо знаком. Исключительно по вине увечного, как охарактеризовал вошедшего Шлыков, произошла одна неприятная канитель, из-за чего 'орки' забили 'восточным' стрелку, в ходе которой ему выбили два 'важных' зуба и теперь в 'изгороди' Штыка была невосполнимая брешь: реноме убыточное, на сердце кровоточащая обида.

'Ну и что, что шатались? - глядя на калеку, подумал Шлыков, сунув язык в прореху меж зубов за губами. - Возместить ущерб, который навредил имиджу никогда не поздно!'

- Ас, - цыкнул он, спрятав глаза за толстостенной кружкой пива, - кажись, наклевывается дельце...

- Какое? - без интереса спросил Суслов.

- Видишь типа? - стрельнул Шлыков глазами. - Да не крути так башкой, как сова, спалишься, - прокряхтел он. - Аккуратно посмотри без резких движений.

- Ну... - медленно повернул голову Суслов, сверля глазами приятеля пока было возможным и только затем перевел взгляд на ничем непримечательного человека за столиком справа, - ...и что?

- Этот тип - калека: без ноги и без руки. На протезах. Из 'восточных'. Тех, что на 'девятке' трутся.

- Да-ну! Прям-таки без ноги?

- Послушай меня молча, ага? Один балабол из ихних, что командира возит, как-то сказал, что протезы у него навороченные... Как же он сказал? - пытался припомнить Шлыков. - Кибонитовые, вроде... Нет, обожди... Ща вспомню. Кибернетные... нет.

- Кабинетные? - с пенкой над верхней губой сказал Суслов.

- Какие еще кабинетные, нафиг? Не сбивай, дай вспомнить!

- Эбонитовые? - снова предложил Суслов, игнорируя слова Шлыкова.

- Сам ты эбонитный, умолкни уже! - прошипел Шлыков, злясь сквозь зубы. - Короче, крутые протезы. Гансовские.

- Какие?

- Немецкие. Как 'БМВ'. Таких же бешенных бабок стоят! Их как мобилу заряжаешь, а дальше они сами ходят. Вообще не угадаешь, что у чела неродные ноги. Вон, приглядись - правую руку видишь?

- Ага. Гансовская?

- Железная, дубина! Короче, есть идея: по-любасу у этого черта в карманах бабки водятся, предлагаю бабки забрать!

- Он же инвалид? - не то, чтобы удивился Суслов, но посчитал нужным спросить.

- Какая разница? Этот тип отделал Кощея так, что тот две недели не ходил.

- Кощей не ходил, потому что жестко бухал две недели.

- Какая разница? Ты харю Кощея видел? На ней живого места не было.

- Да у Кощея и без этого фасад был кривой.

- Мне из-за него... смотри, - Штык задрал верхнюю губу над прокуренными желтыми зубами. - Два зуба выбили. Видишь?

- Он?

- Да там не разобрать было. Все загадочно. Темно же было: он, не он? Мог и он своей железякой засадить - удар был, как кувалдой!

- Больно? - скривил лицо Суслов, будто пережил зубную боль Штыка в эту самую минуту.

- Ясен хуй больно! - выпучил Штык глаза. - Давай тебе сапогом уебу?

- Не, спасибо, пока не хочу, - шумно отхлебнул Суслов из пенной кружки.

- Короче, идея такая: последим за ним и в тихом укромном месте приберем его бабуси...

- А если у него бабла нет? Ты разве носишь с собой кучу бабла?

- Я - нет, а он - да. Еще не понял разве? Протез за миллион купил, значит бабки водятся. Жрать же, эта сука, в кабак пришла? Не на пищеблоке парашу лопает?

- А если...

- А если бабла не окажется - и хрен с ними, - не дал договорить Суслову Шлыков. - За ущерб спросим.

- За зубы? - уточнил Суслов.

- За два, - показал он пальцами.

Они ритуально стукнулись кружками.

Допивая малиновый компот, Бис наконец присмотрелся к посетителям, обратив внимание и на этих двоих. Он совсем не беспокоился о безопасности, скорее так обстояло в силу привычки, к тому же не заметить людей в пыльной военной форме, с большой вероятностью ополченцев из какого-то небольшого повстанческого отряда, переживающего не лучшие времена, конечно, не мог. Похожий отряд сидел в 'девятке' и называл себя 'Орки' - сборище люмпенов и маргинальных личностей с анархическими взглядам, по вполне понятным причинам не примкнувших ни к одному серьезному подразделению в Донецке, вроде 'Оплота', 'Востока' или заявившего о себе буквально утром 'Кальмиуса', по случаю чего Ходаренок собрал командиров подразделений на планерку для разработки плана взаимодействия с новыми силами самообороны.

'Орки... - мысленно произнес Бис. - Какой командир мог назвать так отряд?' - Егор не сводил взгляда с двух бичей. - Эти двое вполне могли быть оттуда'.

Он допил компот и позвал официантку. Двое мужчин за соседним столом сделали то же самое. Уже на улице, Егор ощутил себя сытым и довольным. Поправил в кармане пистолет и отправился на поиски телефона. Штык и Ас минуту спустя вышли следом.

- Видишь? - обратился Шлыков к Суслову. - Почти не хромает? Видел, чтобы безногие так ходили?

- Неа, - ответит напарник.

- Протезы такие.

- У Пирата протезы были... - вспомнил Суслов.

- У какого?

- У кореша моего...

- И чо? - спросил Штык.

- Почти не ходил, - пояснил Ас. - Если только на пару с костылями.

- А я тебе о чем говорю? Немчура фашистская протезы слепила! - сказал Штык с презрением и завистью одновременно. - Куда, блин, он идет?

- Гуляет, наверное...

- Ищет что-то, - хищно сказал Шлыков. - Башкой вертит точно ищейка!

- Что тут можно искать?

- Чую бабки! - не унимался Штык. - Не просто так вывески пялит. Ларьки точно грабить не станет.

- Тише ты!

- А то что? - с угрозой сказал Штык. - Не бзди, победа будет за нами!

За сотню метров, которые Бис прошел он дважды обернулся. Возможно, витрина, вывеска, дом или что-то совершенно неважное и незначительное завладело его вниманием. Вероятно, он оглянулся случайно и каким-то периферическим зрением заметил мужчин из кафе. Они шли метрах в двадцати позади. Егор прибавил шаг и шагов через пятьдесят обернулся снова. Двое держались на прежней дистанции, не приближались, не отставали, вроде как следили, но делали это абсолютно бездарно. Из-за боязнь потерять его из виду, не сводили с него глаз, а когда он оборачивался, их охватывала оторопь, затем они притворялись, будто их занимал осмотр архитектурных шедевров Киевского проспекта под открытым небом. В округе не было ни одной достопримечательности, которую можно было с удовольствием разглядывать.

Бис приметил скамейку и направился к ней. Поравнявшись, остановился, повернулся вокруг собственной оси и опустился, на этот раз не обнаружив странных 'дилегалов', зато выдумав для них слово, сложив вместе - 'дилетант' и 'нелегал'.

Скамейка, на которой расположился, предсказуемо оказалась неудобной. По личным представлениям Егора их уже лет десять делали неприспособленными для сидения. Как специально. То ли, чтобы на них садилось как можно меньше людей; то ли, чтобы забирались с ногами, используя для сидения спинку. Для уличных скамеек обязательной сертификации не требовалась, поэтому никаких нормативных параметров - длины, ширины, высоты - для этого типа мебели не существовало. И хотя конструкция была рассчитана для среднестатистического человека, совершенно одинаковые неудобства испытывали и люди с лишним весом, и дети, и обычные вполне себе по статистике средние люди. Почему так обстояло, Егор не знал. Да и не требовалось ему этого знания. Какие к черту скамейки, когда протезы для инвалидов делали также. Вроде бы, не специально, но получалось то еще чудо - либо, как пассивный реалистичный фаллоимитатор, который выглядит вполне естественно и удовлетворяет желания тех, кто сделал выбор в пользу внешнего вида, а не первостепенной роли, либо, как пиратский костыль, на котором почти невозможно устоять, куда уж там ходить или бежать. Будто развитие отечественного анатомического протезирования остановилось после победы Маресьева над военно-врачебной комиссией эвакогоспиталя на Корпоративной в Куйбышеве, когда стало очевидным, что невозможное возможно: он сплясал, и ходить - уже не подвиг, если справился с истребителем.

Переведя дух, Егор поймал попутку, назвал водителю адрес больницы, где лечился Заря и мимоходом спросил: можно ли купить новый мобильный телефон поблизости. Желательно, по пути. Таксист без раздумий согласился, сказав, что с этим проблем нет, потому что сейчас каждая аптека торговала мобилами. Однако, по пути в больницу таксист ни разу не притормозил, остановившись у главных ворот горбольницы. Егор невольно поморщился, решив, ни о чем не спрашивать. Взяв деньги, водитель, не церемонясь предположил поискать аптеку рядом, но Бис так и не вспомнил для чего ему понадобилась аптека.


Входить со света в темное помещение надо уметь. Бис умел и все равно застыл у двери, вроде готовясь к полумраку, но на самом деле он волновался.

В отделении было прохладно и пахло лекарствами. Электрический свет не горел, а естественного, что проникал в окно в конце коридора, едва хватало, чтобы осветить площадь таких размеров. Откуда-то из глубины доносились шарканье швабры и глухих ударов по ножкам больничных кроватей и тумбочкам, медицинским штативам и стойкам для флаконов с медицинскими жидкостями, между которыми звук волочения прерывал не менее мерзкий звук падающей с высоты металлической дужки на оцинкованное ведро и все повторялось сначала. Так санитарка заявляла о себе и о том, что идет уборка.

Егор крадучись подобрался к знакомой двери и прислушался. Внутри было тихо. Он занес протез и сомкнул износостойкие пальцы для стука, но в последний момент раздумал, сменил руку и сделал это костяшками, мягко и коротко, уважительно, словно в этом была существенная разница, которую заведующая терапевтическим отделением Белоцерковская Мария Андреевна могла ощутить.

- Войдите! - сказал женский голос.

Егор приоткрыл дверь.

- Можно?

- Войдите, - повторила она и повернула голову. - Егор? - удивилась в ту же минуту. - Что у вас случилось?

- Снова на 'вы'? - переминаясь на ногах, проник Егор внутрь.

- Прости. Просто не ожидала тебя снова увидеть.

В этот раз Бис взглянул на нее по-другому. Высокая, белокожая, со светлыми волосами и голубыми глазами. Она была в легком медицинском халате, сквозь который проступала едва различимая линия нижнего белья близкого к цвету тела. Собранная и накрашенная для работы с аккуратной прической и нежно пахнущая сладковатой туалетной водой, она поразительно владела собой, но не казалась расслабленной. В ее глазах он заметил лишь секундное замешательство.

- А я, наоборот, рассчитывал на встречу, - сказал он.

Она приподнялась над столом, разгладила халат движением ладоней сверху вниз и снова опустилась на стул.

- Присаживайся, - сказала она, предлагая Егору рукой. - Как твои травмы?

- Хорошо... - как мог мягче улыбнулся он. - Правда, все здорово!

- Замечательно. Рада это слышать, - внимательно посмотрела она, за версту чувствуя неискренность. - Значит, все хорошо?

- Все отлично! - повторил Егор, глядя в глаза. - Вот, иду к Заре, узнать, как он? Пошел ли на поправку? Может, надо чего: лекарства там какие? - соврал он.

- Что еще за Заря, Егор?

- Зырянов - фамилия у него. Поступил с огнестрелом.

- Зырянов... - на секунду задумалась Маша. - Его перевели из интенсивной терапии, уже можно навещать.

Он встрепенулся: конечно, он знал, что можно. Он же не считал Марию идиоткой, даже не думал о таком, он уже навещал Зарю однажды, а этим утром Заря приперся сам.

- Как твое эмоциональное здоровье? - спросила Мария.

Егору показалось, что Маша произнесла эти слова очень холодно.

- Ты же не психотерапевт, чтобы так спрашивать? - сказал он в ответ.

- Почему ты так решил? - поинтересовалась она.

- Потому что видел табличку на двери.

- На этой? - поинтересовалась Мария. - Это не моя дверь. Полоска бумаги с фамилией и именем съемная. Ее можно вставить в любую табличку на абсолютно любой двери в этой больнице. Я психотерапевт и так уж случилось, замещаю заведующую терапевтическим отделением, потому что настоящая, теперь уже бывшая, забрала семью и уехала в Киев.

- Вот значит что? - растерялся Егор. - Ты не была похожа на мозгоправа в первую встречу?

- А ты не был похож на того, кому психотерапевт так ненавистен.

- Я такого не сказал...

- Как же? Только что. Может быть, это не прозвучало открытым текстом, но посыл понятен.

- Не могу вспомнить, чтобы я сказал что-то в подобном тоне?

- Проблемы с памятью? - совсем недобро прозвучал ее вопрос.

Егору показалось, будто он в эту минуту проигрывает нешуточную и очень странную словесную битву. Он замолк, уставившись на нее неопределенным взглядом.

- Тебя посещают навязчивые мысли? - спросила она снова.

- Какие? - переспросил Егор, прекрасно понимая о чем речь: она говорила об обсессивно-компульсивном расстройстве.

- Навязчивые, - повторила она. - Страхи, дурные мысли, образы или побуждения, которые вторгаются в сознание против воли? Ты испытываешь тревогу или панические атаки, когда пытаешься избавиться от таких мыслей?

- Это что, прием, док? Так вы пытаетесь залезть мне в голову? - заговорил Егор, дистанцируясь, инстинктивно перейдя на 'вы'.

- Ты когда-нибудь хотел нанести себе вред? - задала она очередной вопрос.

- Что за вопросы? - передернуло Егора от тональности ее голоса.

Он вдруг отчетливо вспомнил, что однажды пришел в себя на унитазе с женским чулком на шее, привязанным к полотенцесушителю.

- Ты причинял себе вред? - строго повторила она.

Он смутился.

- Это значит - да?

Глаза Егора сделались злыми.

- Какой случай из тех, что ты пережил, беспокоит больше остальных? Может тот, о котором рассказывал? Тот подрыв? - ее слова били по лицу как ледяной дождь.

- Жаль, я не успел купить диктофон, чтобы записать... - не размыкая зубов сказал Бис, опустив глаза, злясь и нервно стряхивая что-то неосязаемое с колен. - После таких разговоров всегда приходиться лезть в интернет, чтобы понять о чем речь. Но, я догадываюсь, док, о чем вы! - напряжение в кабинете нарастало. - Я вообще-то был ранен! - разозлился он. - Я тяжело пострадал. Минно-взрывные закрытые черепно-мозговые травмы. Целых - три. И что? Их все равно никто не лечит. Кто о них знает, кроме меня, мозгоправа и бывшей жены? Травма - невидимая! Все видят ногу и руку, видят, что их нет. А что голова? Что не так с моей головой? Какой ответ я всегда слышу? 'Медицине мало что известно о человеческом мозге'! А я знаю, что с ним не так: война опасна для мозга, взрывы опасны для мозга! Только у вас, мозгоправов, таких лекарств нет, чтобы вылечить мою голову. А у меня есть. Я знаю, что надо делать: клин клином вышибают! Я здесь, потому что мое лекарство здесь! И здесь всем пофиг какая у меня травма... как вы ее там зовете, психоэмоциональная? Мое место здесь. Здесь я на своем месте! Что мне делать дома? Жены нет, семьи - тоже, а еще это ложное чувство товарищества и встречи с мозгоправом раз в год в госпитале для ветеранов войн... Ну, поговорит психотерапевт со мной, выслушает мой бред с сочувствующим видом, станет мне легче на час... А дальше? Еще восемь тысяч семьсот пятьдесят девять часов... Ты понимаешь, что я в отчаянии оставшиеся восемь тысяч семьсот пятьдесят девять часов? - на его покрасневших глазах навернулись слезы. - Я здесь... - заскрипел его голос, - ...потому что не могу больше бежать к несуществующей цели и возвращаться мне тоже некуда! - сказал он искривленным ртом.

- Зачем ты пришел Егор? - спросила Мария, когда он немного успокоился.

- Давай поужинаем вместе? После работы? - наконец сказал он.

Она опустилась голову.

- Знаю, теперь ты ни за что не согласишься. Скажешь, что я тебя напугал. Мне очень жаль. Я знаю приличное место, я угощаю.

- Послушай, Егор, я... - казалось, она с трудом подбирала слова. - В общем, наверное, ты должен знать... - решила она, - ...три недели назад у меня погиб муж. Он, как и ты, был из ополчения. Попал под первый авиаудар украинских вертолетов или истребителей, я уж не знаю точно... Я не ношу траур, потому что в моем сердце этого человека давно нет. Последние два года мы жили плохо, вернее никак не жили... Не расходились и не разводились только потому, что уходить было некуда. Так и проживали каждый в своей комнате. Не подумай, что он был плохим человеком, нет, просто любовь однажды прошла. Так случается. Но сейчас я не могу ни с кем встречаться. Пожалуйста, пойми... И прости, если вдруг дала тебе ложную надежду. Я знаю, наверное, ты решил, что я... и я знаю почему. Вероятно, потому что осталась с тобой в тот вечер? Прости. Я часто остаюсь ночевать в больнице, когда не хочу оставаться одной в пустой квартире, когда сильно устаю, а с тобой - потому что мне померещилось... ну, знаешь, как это случается... - улыбнулась она робко, - ...когда внезапно замечаешь в незнакомом человеке человека, которого... знал, и вдруг искренне думаешь, что вдруг это возможно, что он не погиб от взрыва, а был ранен и изувечен до неузнаваемости...

- Я все понял, - честно признался Егор. - Я не знал этого...

- Ты не обязан был знать, - сказала Маша.

- Ладно, - вдумчиво согласился Егор. - Хорошо. А как быть с завтраками и обедами? Война войной, обед по распорядку - так гласит военный закон. В противном случае от молодой красивой женщины останутся желтая кожа и хрупкие кости.

- Что? - ожили и загорелись возмущением ее глаза.

- А как этому не быть? Работаешь с утра до ночи, ночуешь в больнице...

- Ах, так!

На секунду Егор представил, что она сейчас выпрыгнет из-за стола и врежет ему маленьким, но очень острым кулачком-молоточком в грудь.

- Хорошо, - она для уверенности, будто собираясь звонить по мобильному, заглянула в экран на свое отражение словно в зеркало. - В семь, устроит? - спросила она.

- Что устроит? - переспросил Егор.

- Ужин в семь устроит?

- Конечно... Конечно, устроит! - он поднялся со стула, не чувствуя ног. - Тогда я у выхода буду ждать, договорились?

- Хорошо.

- В девятнадцать? - переспросил Егор.

- В девятнадцать, - твердо повторила она.

- В девятнадцать у выхода... - повторил он и закрыл за собою дверь.

Его сердце колотилось в груди как у подростка перед первым свиданием. За секунду от счастья Егор нафантазировал столько, сколько не обработал бы ни один современный компьютер. Что только не привиделось. На ватных ногах и испариной на лице он вышел из больничного корпуса.

Штык и Ас оказались за его спиной случайно, в тот момент, когда он шагнул за кованные ворота, что висели на белых массивных колоннах и осмотревшись свернул налево в сторону ослепительной от солнечного света высотки.

- Вот она, мразь! - сказал Шлыков злясь. - Заставил, сука, побегать. Ну, ничего, за все ответит, падла.

- Идем уже, - Суслов надвинул кепку на глаза, сунул руки в карманы и зашагал на выход. - Интересно, - сказал он, добыв в засаленном кармане спичку и сунув ее сизыми как после вечной мерзлоты пальцами в рот. - Если навороченный протез такой дорогой, сколько может стоить бэушный?

Шлыков, сосредоточено смотревший вперед как учуявшая след овчарка, поглощенный погоней и страшной местью вдруг словно взорвался изнутри, когда слова Суслова наконец достигли его мозгов.

- Блядь, а это идея! - пихнул он приятеля локтем в бок.

- Что за идея? - спросил Суслов, который к этому моменту думал о кислом пиве и желал добавки. О протезах он подумал вслух совершенно случайно.

- Идея - огонь!

- Да что за идея? - негодовал Ас.

- Не догоняешь? - сказал Шлыков. - Заберем протезы и толкнем недорого!

- Ты серьезно?

- А есть разница? - сказал он деловито. - По мне, что ларьки бомбить, что протезы угнать. Хотя, - на секунду задумался он, - протезы всяко дороже выйдут. Толкнем их, бабки поделим.

- Кому ты толкнешь? Много ты калек знаешь, кому они нужны

- Похуй! Продадим, - сказал Шлыков уверенно. - А не выйдет: сломаю, распилю, сдам в цветмет. По чесноку, по понятиям сделаем: зуб за зуб, - показал он неполный оскал. - Протезы заберем по-любому, - решил он окончательно, - из принципа. Этому уроду они ни к чему.


Егор размашисто шел по улице и с пристальным интересом разглядывал вывески упорно разыскивая первого встреченного оператора сотовой связи. Он был напружинен и слегка расхлябан, словно ему тринадцать, и он страстный поклонник Маршалла Мэтерса, но, в реальности, такая походка маскировала хромоту, появляющуюся со временем вследствие усталости от продолжительной ходьбы.

Дорога, что вела в центр города имела изгиб и терялась в деревьях, за которыми белела новомодная многоэтажка из белого камня в строгом стиле напротив которой торчала заправка, а слева начинались придорожные заведения и простые старомодные 'панельки', испорченные неоновыми вывесками над первыми этажами, рекламировавшими продукты и современную сеть кофеен, где подавали кофе и фастфуд. Егор и раньше нечасто пользовался услугами подобных заведений, а сейчас и вовсе зашел бы в одном единственном случае, если бы искал туалет.

Штык и Ас держались на почтительном удалении, опасаясь, что успели хорошенько примелькаться. Тем временем заприметив вывеску 'белого Яйца на Крови', Егор радостно направился внутрь.

Помещение торгового павильона оказалось просторным и светлым - белый потолок, белые стены и такой же белый пол из керамической плитки. У дальней стены - стойка регистрации, по периметру - торговые витрины со стеклянными фасадами. Стоя у одной из них, Егор оказался перед очевидно непростым выбором. Все устройства были похожи друг на друга, как пешки на шахматной доске: черные, глянцевые, почти одного размера и вида, как продавцы-консультанты, которые оказались близнецами лет восемнадцати и, притаившись, разглядывали посетителя с искусственной рукой. Посетитель был единственный и эти двое совершенно позабыли об обязанностях, так и пялились до тех пор, пока Бис не бросил в их сторону строгий взгляд и самый сообразительный из них наконец смекнул подойти, если только это не было желанием разглядеть биоруку поближе.

- Могу что-то предложить? - сказал он дежурно. - Или интересует что-то конкретное?

- Телефон, - сказал Бис и добавил, - нужен телефон, чтобы звонил и отправлял сообщения.

- И все?

- И все.

Близнецы переглянулись.

- Сейчас любой кирпич это делает, - сказал второй с лицом первого.

- Тогда мне кирпич вот такого размера, - не найдя на витрине подходящий экземпляр, Бис руками показал отрезок, захватив взгляд молодых людей искусственным указательным пальцем, - и недорогой тариф по области.

- Такой маленький? - удивился первый с лицом второго.

- Да, - подтвердил Бис.

- В Россию звонить будете? - спросил второй.

- Вряд ли. Ну, может, иногда...

- Тогда могу предложить... - дверь размашисто отворилась и с грохотом ударилась, внутрь вошел мужчина и по стечению обстоятельств название тарифа Егор не расслышал, что было для него в общем-то неважным. Консультант передал коробку с мобильником напарнику и отвлекся на вошедшего.

- Номер выберите? - предложил второй. - Красивых, правда, не осталось.

- Мне такой, чтобы цифры не повторялись и не располагались по порядку. Желательно, чтобы чередовались из начала и конца десятизначного ряда.

- Что? - запутался консультант.

- Ничего, - уточнил Бис. - Пойдет первый попавшийся.

Консультант быстро оформил покупку, взял деньги и передал мобильник.

В руках Егора оказался приятный на ощупь новенький телефон. Не отходя от стойки, он на память набрал номер Марии, мягко коснулся 'зеленой трубки' и приложил телефон к уху. Пошел гудок.

- Кто это? - напряженно спросила она.

- Это я, Егор.

- Егор? - удивилась Маша.

- Да, я. Я купил телефон.

- Поздравляю...

- Теперь всегда на связи.

- Егор, мне не совсем удобно сейчас разговаривать, - сказала она строго, - я сохраню номер...

- Хорошо, не буду беспокоить. До вечера, - он трогательно и осторожно посмотрел на ладонь, будто держал выпавшего из гнезда раненного птенца, и отбил вызов.


Пятью днями ранее , в девятистах пятидесяти восьми километрах по трассе и в восьмистах сорока двух километрах от Донецка по прямой, выждав три дня после того как отправила сына проведать отца и не дождавшись обратной связи, обзвонив дюжину незнакомых и малоприятных по голосу людей, возможно, когда-то знакомых, но маловероятных друзей мужа, чьи номера телефонов Катя успела выписать из его телефонной книги в блокнот на отдельную страницу еще в те времена, о которых не любила вспоминать, пробежалась по фамилиям и номерам телефонов, еще раз сверив, кто ответил, а до кого не дозвонилась, она опустила глаза в конец списка и набрала последний: Владимир Лукич.

Фамилия показалась ей странной: хорватской или сербской. Или польской.

После третьего гудка трубку взяли.

- Слушаю, - сказал бодрый, немолодой, без какого-либо акцента и довольно звонкий голос.

Катя на мгновение растерялась.

- Лукич? - произнесла она фамилию с ударением на первую гласную. - Владимир?

- Нет, - удивился бас. - Владимир Лукич, - представился генерал, - Рябинин - моя фамилия. Кто вам нужен?

- Меня зовут - Катя. Я жена Егора Биса. Ваш номер был у мужа в записной книжке, - робко призналась она. - Извините, вы его знаете?

- Катя?! Здравствуй... - секунду раздумал Рябинин. - Конечно, Егора знаю. Что-то случилось? Что с ним?

- Я разыскиваю его. Может, вы знаете, где он? Неделю назад его не оказалось дома. И до сих пор не вернулся. Квартира пустая, в холодильнике нет продуктов. Я не знаю, что с ним, где искать, где он может быть?

- Катя, Катя, постой! - перебил Рябинин. - Он в Донецке...

- В Донецке? Что он там делает?

- Попросил туда переправиться... Я, конечно, его отговаривал.

- Там же неспокойно? Кажется - война... или что-то такое?

- Ну, еще не война... - успокоил Рябинин Катю. - Ты, главное, не волнуйся и сохраняй спокойствие. У меня где-то был его номер, сейчас скину сообщение. Он не отвечает сразу, там частые проблемы со связью, но так не всегда. Звони, дозванивайся и не переживай, если не ответит быстро. Главное, не превращай это в его похороны. И еще, если тебе нужна помощь, только скажи...

- Мне ничего не нужно. Помогите вернуть его домой... живым, пожалуйста!

- Конечно. Не сомневайся. Все будет хорошо, - Рябинин положил трубку: 'Совсем как ее муж... Настоящая жена офицера-спецназовца... Ни за что ничего не попросит для себя'.

Он отложил мобильник в сторону, но тут же взял его в руки и поднялся из кресла как человек чья гибкость соответствовала своему возрасту. Отыскав номер в записной книжке мобильника, с которого Бис звонил крайний раз, набрал и подождал, но Егор не ответил. Ответил чужой голос, который всегда сообщал звонившему, что абонентский номер не в сети или не обслуживается. Рябинин сунул телефонную трубку в карман, глубоко задумавшись над тем, что надо сделать немедленно. Отправлять Кате номер телефона, который не обслуживался было глупо. И первое, что пришло в его голову - позвонить фээсбэшнику Константину.

- Костя, дорогой! Привет. Генерал Рябинин на проводе, узнал? - спросил генерал, представившись.

- Да, Владимир Лукич, узнал, доброго здоровья. Чем могу помочь?

- Костя, помоги связаться с моим человеком. Если мне не изменяет память, он по твоей протекции должен быть в батальоне 'Восток'?

- Бис? - вспомнил Константин.

- Да. Егор.

- Все верно. Он у Ходаренка. Я позвоню ему.

- Спасибо, Костя. Я твой должник!

- Если это все, Владимир Лукич, отключусь? Совсем неудобно говорить.

- Да, конечно, это все. Спасибо! Жду весточки.

Ничем особенным Константин Ховрин занят не был. Ему не хотелось никого видеть и слышать, в том числе генерала, к которому, впрочем, испытывал обычную личную симпатию, но на просьбу генерала отреагировал немедленно.

В двухстах девяти километрах по трассе и ста шестидесяти восьми по прямой от Ростова-на-Дону после пятого гудка, отыскав трубку под ворохом бумаг на столе, Ховрину ответил Ходаренок:

- Слушаю...

- Саня, привет!

- Пиветкались уже сегодня. Что стряслось? - спросил Ходаренок.

- Помнишь, я тебе сосватал такого... Биса Егора?

- И что?

- Безрукого - ну, помнишь?

- Да, помню, Костя, помню! Еще я хорошо помню, когда он до меня доехал, он оказался еще и безногим! Всегда вспоминаю о тебе с благодарностью. И каждый раз вздрагиваю, когда ты звонишь.

- Ну, ладно тебе.

- Шучу! Что хотел?

- Как он?

- Нормально. В лучшей роте батальона, у 'Медведя'.

- Старый знакомый просит, чтобы он вышел на связь: переживает, говорит, совсем пропал.

- Отставной генерал, что ли?

- Он самый.

- Хорошо, передам Игорю, он организует.

- Спасибо.

- Давай, до встречи. Обнял.


Егор расстался с упаковкой телефона здесь же, бросив ее в урну. Сунул мобильник в карман и шагнул за дверь, быстро огляделся и свернул направо и метров двести шел по тротуару в густой тени зеленых деревьев. Крупные старые липы возвышались среди бирючины и кизильника. Их свисшие ветви, давно заскучавшие без стрижки, местами касались верхних листьев кустов. В сердцевидной мелкой листве щебетали птицы. Егор чувствовал себя, как дома. Он прошел по прямой еще немного и через квартал торопливо почти в припрыжку пересек широкую проезжую часть, выбравшись на открытый участок, остановился и задышал будто от поспешной ходьбы. Так глубоко и мерно он вдыхал цветочный запах. Город был насыщен зноем, заборы, стены домов, земля - все дышало мутным, горячим дыханием, в воздухе стояла дымка пыли, жаркий блеск солнца яростно слепил глаза, а еще без конца снующие в обе стороны машины наполняли своим удушливым запахом неподвижную взвесь. А здесь была красота на загляденье и дышалось легко и свободно. Нарядный облик открытому пространству придавали композиции из многолетних флоксов, ирисов и живучки, буйство красок разбавляла мягкая листва манжетки. Всю эту ландшафтную красоту очень любила Катя. Егор украдкой бросил взгляд наверх, будто заметил ту, о ком постоянно думал. Небо в белых божественных облаках со слабым румянцем внимательно смотрело сверху на землю бездонными голубыми глазами. Такими глазами когда-то на него смотрела Катя. Она садилась на диван, подобрав ноги, с руками вокруг колен. Внимательно наклоняясь, с детским интересом смотрела, как выполняются специальные упражнения, разученные Егором в центре восстановительной медицины, спустя год после подрыва. Так она сидела ежедневно, иногда с сыном на руках и в ее глазах день за днем исчезало то, что он так любил в них. Очень скоро в них не осталось этой бездонной нежности, ее сменила строгость и тревога. Итак, день за днем одного становилось все меньше, второго - все больше, и она уже не смотрела на него глазами ребенка. Все, чего она ждала так долго и горячо, все, на что надеялась, делалось там - внизу, на полу, а как будто бы снова где-то на краю света. Так она называла Чечню. Называть Чечню Чечней ей было страшно неприятно, а если быть точным - и страшно, и неприятно. Она понимала, что ничего как прежде уже не будет и не могла об этом говорить, потому что видела сверху, что он не смирился, не готов ничего понимать и не захочет понять. Она смотрела на мужа, как и прежде любимого человека и очень скоро увидела калеку, которому тяжело и всегда будет тяжело и которому всю жизнь нужна будет посторонняя помощь. А он все еще видел себя на поле боя с автоматом в руках, на холмах и у основания далеких высоких гор; в лесах и в полях, с поверхности которых струились вверх утренний пар, вьющиеся растения, травы и деревья... Совсем как здесь, на открытом участке. В этих травах, лесах, горах, за соседними камнями и кочками, в высокой траве, укрывались его братишки, с кем была та самая магическая связь, о которой не говорили открыто, и за кого не раздумывая он отдал бы всего себя целиком... Так и должно было произойти. Только не случилось. И в том, что крутилось в его мозгах и осознано стояло перед глазами не было, ни Кати, ни Матвея, ни тех, кто ничего об этом не знал, как знал он, знал и видел в том блеск и восторг, и трепет, когда над зарослями клубился туман, а на горизонте поднималась заря. В этой дали таилась смерть, там воплощалась чудная игра света и добра со злом и тьмой, которая после яростной бури обязательно превращалась в зыбь, а с неба - так Егору всегда представлялось - из белых божественных облаков со слабым розовым румянцем на него внимательно смотрели сине-васильковые глаза Кати. Так он знал, что она за ним непрестанно приглядывает и несомненно оберегает. Это впечатление со временем ослабело, стало воспоминанием и, наконец, просто усталостью.

Егор постоял немного, отдохнул и двинулся дальше. У него не было четкого плана или конкретного маршрута, он просто выжидал время до встречи с Машей, предаваясь сразу всем сожалениям и грусти, и ежеминутным воспоминаниям о жене и страдал от того, что все это происходит не с ними, там, где она. А здесь, где этому не произойти. И уже никогда не случиться. Сейчас он настойчиво искал встречи с другой женщиной, чтобы окончательно порвать связь с Катей, оборвать эту ниточку, которой он был привязан к ней, что держала его на весу, на плаву, на этой чертовой вращающейся земле, со скоростью, с которой ему было не справиться без нее. Вот-вот, сегодня, сейчас, завтра она оборвется и затем... Ничего затем в представлении Егора уже не было.

Он заметил арку в центре старой многоквартирной панельки напротив и решил скоротать время в тихом дворике на скамейке в стороне от оживленного уличного шума. Он смело пересек дорогу и направился внутрь, свернув с тротуара. Из арки пахнуло в лицо прохладой и кислой мочой. В конце тоннеля теплый яркий свет застыв на границе стен, осторожно стелился под ноги. На выходе Егор прикрыл рукой глаза, сообразив из ладони привычный в таких случаях козырек. Штык замахнулся и ударил.

Удар пришелся за ухо. Бис ощутил, будто кто-то легонько коснулся его плеча со спины. Подобное Егор уже испытывал: толчок, будто подтолкнул кто в спину у края бассейна, и пустота, подхватившая тело неподвижная непроницаемая вода. Обычно, Егор так засыпал. Укладывался на живот, тратил на это секунды две, расслаблялся - еще две, вздрагивал, будто кто пихнул в бок и проваливался в пустоту. На все - меньше пяти секунд, очень редко больше. Разве что задумывался о чем-то или начинал строить планы. А еще это было похоже на случай, когда при проведении инженерной разведки столкнулись два БТРа после подрыва на фугасе в далеком две тысячи первом. Тот же толчок и та же пустота. Вот только толчком тогда послужило столкновение двух машин, которое спровоцировало череду стремительных событий. От взрывной волны фугаса головной бронетранспортер подбросило кверху и в сторону, машина ушла в неуправляемый занос. От резкого маневра, Биса, схватившегося руками за рукоять на крышке командирского люка выбросило на волноотражательный щиток, он поднялся на ноги за секунду до столкновения второго БТРа с первым, в результате которого его просто снесло с места. Он угодил головой в осветитель комбинированного прибора наблюдения, затем ударился об ствол крупнокалиберного пулемета, потерял сознание и был брошен наземь как тряпичная кукла. Толчок был безболезненным, пустота - холодной и неподвижной, как вода в ледяной луже, в которой Егор Бис едва не захлебнулся.

Спустя время, когда Егор под воздействием безжалостных нагрузок и тренировок - изнурительного бега на протезе, тактико-специальных занятий на полуденной жаре или от чрезмерного эмоционального напряжения - терял сознание, происходило что-то похожее, но уже в обратной порядке, в обратной последовательности: сначала обваливалась пустота, а за ней - толчок, в целом, никак неощутимый. А в реальности - неконтролируемая потеря сознания и такое же неуправляемое падение сопровождалось чудовищным ударом тела и, как следствие, головы о землю с высоты человеческого роста. Позже Егор научился улавливать, угадывать состояние, предшествующее утрате сознания, характеризующееся появлением предвестников и уже на его границе, зачастую, но не всегда, успевал предотвратить наступление негативных последствий, буквально опережая утрату чувств на считанные секунды, опускался на колени, обхватывал голову руками и валился на бок, уменьшая сопутствующий ущерб.

Но иной раз находясь под нагрузками он не успевал ничего почувствовать - ни тошноту, ни нехватку воздуха или головокружение, ни слабость или тяжесть в нижней конечности или онемение, ни холодный пот, ни спад давления, ничего из этого, кроме потемнения и появления 'мушек' в глазах и необъяснимого шума в голове и терял сознание на бегу. В таких случаях последствия падения были гораздо серьезнее. Хотя голова и головной мозг страдали всякий раз без исключения: '...потому что, - любил повторять участковый невролог, - нужно контролировать и снижать количество инцидентов, а не работать с их негативными последствиями'.

...Никаких известных предвестников потери сознания Егор не ощутил, он просто рухнул со всего маху лицом в асфальт, как если бы нырнул в пол.

Отбросив в сторону огрызок металлического штакетника, Шлыков и Суслов подхватили бесчувственного Биса под влажные мышки и утащили с проезда. Оглядевшись, взгромоздили его тело на плечи, выдав его, случись постороннему заметить, за сильно выпившего до беспамятства человека и отволокли внутрь двора к серому аварийному дому без дверей и окон, каких в Донецке с наступлением боевых действий становилось с каждым днем больше. В глубине незавершенного строительством здания подальше от чужих глаз его бросили к стене и хорошенько связали.

Пока он был без чувств орки выгребли из его карманов ценные вещи. Их оказалось совсем немного: новенький телефон, немного бумажных денег, стальные монеты Егор недолюбливал за то, что те предательски гремели и их часто не доставало в нужный момент, чтобы расплатиться и их не стало еще больше, и подарок Зари из полимера.

Новенький глянцевый мобильник предвосхитил ожидания Суслова от наживы больше всего. Больше, чем старый потертый 'Глок'. А Шлыков напротив сдержанно радовался настоящему военному трофею, да и звонить ему было некому.

В самый разгар дележки, лежа на бетонном полу лицом в пыль, Бис пришел в сознание. На голове его оказался мешок, чем-то крепко перемотанный через открытый рот, из которого по щеке текли слюни. Он не мог пошевелиться и по характеру несвободы догадался, что связан. Желая освободиться и собравшись с силами, напрягся как туго сжатая пружина и натяжением всех мускулов завоздушил пространство между лайнером и гильзой протеза, где обычно создавался вакуум, играющий роль присоски, предсказуемо освободив культю верхней конечности. Но, для Егора это не значило ничего, такая свобода не предоставляла неисчерпаемых возможностей для обрубка, оставшегося в рукаве рубахи в синюю клетку.

Где-то совсем рядом Бис услышал голоса и обрывки фраз. Разговор шел поблизости, но разобрать речь не получалось, голова раскалывалась и отказывалась соображать, к тому же сквозь плотную ткань на лице Егор почти ничего не видел, кроме пятна солнечного света, вероятно, проникающего через окно или дверь помещения и безнадежно предположил, что очутился в известном ему подвале Ворошиловского района. Объем скудной информации, что ему удалось собрать и оценить за первые минуты говорил о том, что выход - окно, дверь, дыра или лаз, разделяющие его с улицей - находился в пяти - семи метрах, но он был связан по рукам и ногам и совершенно невидим постороннему глазу снаружи.

- Борман? - произнес Егор с кляпом во рту. - Борман? - позвал он подвального палача.

- Кажется, очухался, - сказал Суслов.

- Иди, забери его протезы, - приказал Штык.

Ас без особых раздумий как над самым привычным обыденным действием подошел к Егору обрезал складным ножом клейкую ленту - сначала на руках, а позже на ногах - и без каких-либо сантиментов сдернул с культей оба протеза, над чем особенно не усердствовал, выпутав один из рукава, второй из штанины вместе с пыльным ботинком и смятым носком, прикрывающим регулятор высоты каблука. И унес прочь, предлагая Шлыкову.

Шлыков с интересом выбрал бионическую ногу. Осмотрел ее, покрутив и повертев перед глазами, попробовал опереться как на костыль, уперев в пол. Будто взвесив, покачал в руках. Как бейсбольной битой замахнулся. Снова поставил на землю, разглядев ботинок и с малозначительным интересом оценил его. Попробовал преломить протез руками, как эксклюзивное гладкоствольное охотничье ружье, с мыслью, какая посещает искушенного охотника: сможет ли он укротить оружие, которое так замечательно влияет на него своим видом и многовековой историей?

- Надо связать его покрепче! - наконец сказал он.

- Как связать? - уточнил Ас.

- Скотчем! - разозлился вдруг Шлыков на Суслова. - Руки вместе, ноги вместе!

- У него только одна рука...

- И что?!

- И нога - одна...

- Примотай руку к ноге! - обрадовался Штык своей находчивости. - Скотч не жалей!

Суслов с легким недоумением на лице растянул ленту перед глазами, будто проверяя на прочность и прозрачность, а на деле старался понять, что все-таки происходит: собирались только ограбить калеку?

До этого Асу приходилось грабить дачи в пригороде и мелкие торгово-розничные палатки, продуктовые лавки, табачные киоски и киоски Союзпечати. Вскрыть табачный киоск считалось крупной добычей. А в остальном приходилось довольствоваться смехотворным уловом, чего-то сверхценного там никогда не было, наличка встречалась грошовая в основном размен, почти всегда брали товаром - сигаретами и продуктами. Грабить людей Асу не доводилось, даже не приходило в голову, но как это сделать - на этот счет, казалось, в голове всегда имелась информация. А делалось это на первый взгляд просто - отследили, оглушили, обнесли карманы и скрылись. Как в кино. Однако никогда, даже в мыслях, Ас никого не глушил, не вязал и не прятал в заброшенных домах или подвалах. Никогда не связывался с мокрухой. Он был мелким вором. Не убийцей. И убийств в любой форме боялся. Последнее время многие из его корешей судачили о том, что развелось много уличных камер наблюдения, которые наводили на него куда больше страха, чем полицейский патруль явившийся из ниоткуда.

- ...И ебальник ему замотай! - добавил Штык, выхватив Аса из воспоминаний о прошлом. - Вместе с зенками замотай, чтобы не пялился!

- Он же в мешке? - удивился Суслов.

- Замотай скотчем! - сказал Шлыков кривым ртом. - Че долбаебишь?

Суслов с обидой вернулся к Бису и, ухватив его за руку, стал натягивать тело к ноге. Егор оказал сопротивление и в то же мгновение получил по лицу своим же ботинком на бионической ноге, все еще находившейся в руках Шлыкова и моментально подоспевшего на помощь. Отшвырнув протез в сторону, Шлыков неуклюже подступился, прицелился, замахнулся снова на этот раз собственной ногой и размашисто ударил пленника в лицо, снова лишив его чувств, воли к сопротивлению и ориентации. Вместе они усадили беспомощного Биса на землю и, навалившись, связали безвольные конечности. Несмотря на тяжелый удар Бис почти сразу пришел в себя и зарычал, слабо и нерешительно сопротивляясь и довольно скоро проиграл эту схватку.

- Неплохие шузы? - вдруг обратил Штык внимание на 'Ампато', сразу как справились с пленником. - Дай примерю, - он стянул с чужой ноги треккинговый ботинок, скинул стоптанный кроссовок и примерил. - Ничешный. Малость жмет. А где второй?

- На протезе был, - вспомнил Суслов.

- Точно. Заберу, пригодятся, - решил Штык и отвернулся. - Закручивай его в скотч, - приказал он Асу, подкинув дополнительный рулон из накладного кармана брюк, - а я пока найду место, где мы его схороним!

Ас принялся наматывать скотч поверх мешка на голове пленника, на лоб. Сделав полдюжины плотных витков, он, поразмыслив, добавил еще два оборота и затем принялся наматывать ленту внахлест, опускаясь на глаза. В своем невообразимом состоянии и нечеловеческой позе Егор едва ли мог шевелиться или сопротивляться, но стоило Асу перекрыть доступ воздуха, Бис завыл, издав поистине чудовищный зык и пуще прежнего забился головой и скрученным телом, как только что отловленная фантастически уродливая рыба. Ас испугался и отступил, отмотав скотч назад, а когда подступился снова, обернул голову клейкой лентой ниже, поверх старого скотча, которым был заклеен раскрытый рот. Происходящее сильно не нравилось Суслову, он не понимал сам и не мог объяснить, что и зачем делает.

Штык обернулся довольно скоро. С виду он был доволен происходящим, в отличие от Суслова, которому с самого начала сия затея не шибко нравилась, но возразить - ни тогда, ни сейчас - сильному и дерзкому товарищу смелости не хватило. К тому же Шлыков вел себя вызывающе, был чрезмерно воодушевлен и стремился выкинуть что-то эдакое, будто находился под действием наркотика.

- Ну, что? - спросил Ас, совсем не надеясь, что Штык передумал о намерениях: Асу хотелось поскорее со всем покончить.

- Я там шахту исследовал, - сказал Шлыков с гордостью. - С первого этажа в нее не попасть, а со второго - можно. Я спустился, там есть интересный подкоп, неприметная такая ниша. Ща затащим калеку на второй и сбросим вниз. Запихнем в нишу. Она, должно быть, как раз ему по росту встанет, - радовался он, - даже закапывать не придется.

Суслов изумился последним словам и побледнел. В этой напряженной атмосфере слова 'сбросим' и 'закапывать' обращенные на долю пусть неприятного, но живого человека вдруг прозвучали, обретя то самое прямое эмоциональное и опасное значение, вроде слов - 'я убью его' или 'я ему пасть порву', за воплощение которых могла последовать вполне реальная уголовная ответственность согласно российского и любого другого законодательств. Эти слова уже невозможно было отнести к эвфемизмам и объяснить излишней горячностью.

- Что ты хочешь этим сказать, Штык? - спросил Ас.

- Что его надо убить, - Штык протянул Асу трофейный 'Глок'.

- Как?

- Насмерть, - сказал Штык.

Страшные слова прозвучали для Суслова как гром.

'Так и знал, что это случиться...' - подумал он, переспросив. - Насмерть? - Суслову слово показалось чудовищными.

- Насмерть, насмерть, - повторил Штык, будто говорил не о прекращении человеческой жизни, не о желании таким образом оборонять Донецк, а о гибели надоедливой мухи, которую нечаянно занесло в комнату человека с мухобойкой.

- Нет, я не смогу... - хорошенько подумав, сказал Ас. - На такое я не подписывался. Ты хотел протезы? Забирай! Но убивать...

- Надо!

- Почему надо? - заговорил Ас раздраженно. - Ты хотел мстить, ведь так? Око за око, зуб за зуб, помнишь? Ты ему отомстил. Разве нет? Но убивать... Он же никого не убил?!

- Если он выберется, нам конец!

- Он нас даже не видел!

- Думаешь, он дурак? Думаешь - болван? Он срисовал нас и обязательно вспомнит.

- Но...

- Захлопни уже пасть наконец, раскрой глаза и уши! Я повторяю: если он выберется - легко опознает нас и тогда нам крышка!

- Как он выберется? - противился Ас, которому в сознание уже закрался страх и понимание того, что в словах Штыка, неблизких ему и ужасно несимпатичных, был вполне рациональны смысл. Но убить, запачкав руки в крови, Суслов не был готов.

Бис закряхтел.

- ...Давай его крепко свяжем? - предложил Суслов.

- И что? Думаешь, его найдут, развяжут, а он все забудет? Не вспомнит твою развеселую кепку? - Шлыков щелканул пальцами по засаленному козырьки напарника.

Глядя в выпученные глаза Шлыкова, будто заглядывая в собственное недалекое будущее, Суслов тяжело осознавал, что калека его непременно узнает и что несчастья обрушатся на его голову из-за него.

- Они его не оставят. Будут искать? Я тебе зуб даю!

- Побереги уже зубы, - буркнул Ас. - Распоряжаешься ими, будто у тебя полный рот... Если покрепче свяжем в таком месте как это, он умрет к утру сам, - Ас почти согласился с чужой смертью. - Впрочем, как знаешь, я убивать не стану. На хуй вперся мне такой грех? Либо делай это сам, либо пусть сам подохнет, а?

- Сам, так сам, - вдруг согласился Штык, спрятав ствол в карман. - Глаза замотал?

- Да.

- А рот?

- Тоже.

- Спрячем в шахту и свалим. Только надо по-другому связать, таким он туда не поместиться. Надо скрутить его как старый палас.

- Как скажешь, - согласился Ас.

- Протезы где?

- Я их в куртку смотал.

- В какую еще куртку? - удивился Штык.

- Какая была при нем...

- Ну ты баран! Найди любую тряпку. Куртку здесь брось.

Суслову сказочно повезло, он отыскал спрятанную в щель в стене полусгнившую простынь скрученную в канат и смог выцарапать примерно половину. Простынь в стене - изобретением стройбатов, которые использовали тряпки и ветошь вместе с цементным раствором для заполнения пустот в тех местах, где сегодня применяли монтажную пену, а иной раз использовали вместо части каменной кладки - снаружи выкладывали силикатное изделие в полкирпича, изнутри натягивали и штукатурили простынь, где-то у потолка, где тяжело обнаружить скрытые ниши сразу, а высвободившийся кирпич шел на генеральские дачи. У жильцов таких квартир зимой из углов дул ледяной ветер, как им казалось, прямиком сквозь двойную кирпичную кладку.


Подтащив Биса к краю шахты, Шлыков столкнул скрученное тело вниз. Егор камнем пролетел около трех метров до земли и тяжело приземлился на правый бок, ударившись головой и испустив сдавленный утробный стон. Ас поежился и, заглянув за край, отступил. Штык схватил его за руку и резко одернул.

- Последний раз спасаю! - распахнул он глаза и растекся в улыбке.

- Охуел?! - выпучил Ас свои.

Лицо Шлыкова в момент стало злым.

- Спускайся! - приказал он.

- Как?

- По лестнице. Зенки протри.

Только теперь Суслов заприметил сколоченную из горбыля лестницу, приставленную изнутри к краю шахты.

- Здешняя? - поинтересовался он.

- Нет, бля, я принес! Полезай, или полетишь следом!

Ас безропотно повиновался.

Дно шахты оказалось песчаным. Песок был старым и успел окаменеть, но по углам все еще колосилась темная трава. Бис лежал на деревянном щитке, сколоченном из материала что и лестница, а слева в стене темнело углубление, его-то Суслов и осветил встроенным в телефон фонариком. Это была ниша. Она походила на лаз, но оказалась глухой и вряд ли задумывалась как тоннель в соседний подъезд. Думать над тем, что она могла быть предусмотрена рабочими чертежами проекта тоже не приходилось. Единственное, о чем можно было говорить уверенно, что исполнено это было руками человека, но для каких целей не ясно. Суслов отметил, что щиток безупречно подходил на роль крышки для ниши.

Чтобы поместить пленника внутрь требовалось связать калеку иначе, связать обе свободных конечности за спиной, согнув ногу в колене, и затем примотать скотчем к телу. В таком виде пленник был абсолютно неподвижен и целиком умещался в ячейку в стене, но для этого его надо было освободить и избежать сопротивления. Для этого Шлыков оглушил пленника рукоятью пистолета, ударив для верности дважды. Дальше они обрезали скотч, перевернули его на живот и связали как требовалось. Связанное тело подволокли к выемке, вместе запихнули его внутрь, ногами вперед и прикрыли вход деревянным щитом. Поднялись наверх, вытянули из шахты лестницу, спрятали, чтобы не бросалась в глаза и вышли на улицу. Шлыков тихо насвистывал и щурился на вечернее солнце, а Суслов нес под мышкой сверток с двумя протезами, хмурился и молчал. Для него было совершенно понятным, что в шахте калеку ждала тяжелая и мучительная смерть, скорее всего он задохнется или умрет от обезвоживания, его отыщут нескоро, вероятно, когда начнет разлагаться тело, источая ужасный запах в округе или кто-то любопытный окажется поблизости и вызовет специальные службы. Все потому, что в шахте, если заглянуть в дверной проем второго этажа ничего не разглядеть, а проем на первом во избежание несчастных случаев, вероятно, еще строителями предусмотрительно заставили щитом, рядом с которым складывали строительный мусор в мешках, смастерив кучу почти в человеческий рост. Впрочем, позднее одна из перегородок при неизвестных обстоятельствах обвалилась и погребла под собой и выход-вход и накопившиеся строительные отходы.


Предметом совещание, которое инициировал Александр Ходаренок стало анонсированное накануне лидером партии 'Новоросы' Олегом Загуменным проведение митинга на площади Ленина и принятие присяги бойцами батальонов 'Кальмиус' и 'Оплот' при участии бывшего нардепа Украины Олеся Цаервола и премьер-министра Республики, вернувшегося из российской столицы.

Часом раннее командир батальона 'Восток' провел поверку личного состава, строго-настрого запретив присутствие бойцов своего подразделения на мероприятии, объяснив это наличием информации о готовящихся диверсиях и провокациях со стороны Вооруженных сил Украины и уже битый час рассказывал командирам рот о популизме подобных шагов и их последствиях, пустых амбициях и просчетах своих политических партнеров и оппонентов в одном лице. Наконец добравшись до оперативной обстановки, заговорил про боевые действия, которые с раннего утра велись в пригороде Славянска, где украинские военные спорадически обстреливали Семеновку и Черевковку, а с горы Карачун и со стороны поселка Закотное - район Артема и поселок Ямполь, потешаясь над тем, что командующий ополчением и армией самопровозглашенной народной республики Игорь Кильватер с раннего утра сделал ряд сумбурных экстренных заявлений: о многочисленных жертвах и пожарах в жилых кварталах, о противнике, который массированно обстреливал из гаубиц Краматорск, напомнил о правоприменении опубликованного им приказа о военно-полевом трибунале за оставление боевых позиций, введенный им на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР 'О военном положении', датированный сорок первым годом прошлого века, и последнее, в котором акцентировал внимание мирового сообщества на том, что если Россия не примет срочных и безотлагательных мер, Украина решительно добьется своего. Очевидно, что за этими словами скрывалось вполне прозрачное послание в адрес российского правительства, что Украина может одержать победу над Россией.

Игоря никогда не впечатляли разговоры о государственных заговорах или кулуарных интригах, но ему вдруг стала нравиться близость к военачальникам, которые, как ему казалось, занимались военным стратегическим планированием, что являлось одной из областей высшего военного искусства в вопросах войны, на ряду с ее ведением и исследованием, охватывающим теорию и практику подготовки к войне, ее закономерности и достижения победы посредством целеполагания, общего плана и систематического внедрения мер противодействия противнику с учетом постоянно меняющихся обстановки и обстоятельств. Длительное время Игорь выполнял особую военную работу в очень узкой и специфической сфере военной деятельности, вектором которой была борьба с террористами всех мастей и представителями организованной преступности и он редко задумывался над тем, кто строил планы той или иной специальной операции, кто получал информацию, анализировал и проверял ее, кто принимал ответственное решение и отвечал за результат.

К одиннадцати дня Ходаренок проголодался. С самого утра он выпил чашку черного кофе без сахара и больше ничего. Громкое голодное урчание желудка вынуждало его временами повышать без видимых причин голос, что не могли не отметить присутствующие. И Ходаренок это понимал, но ничего поделать не мог, получалось самопроизвольно. Для обеда время было еще ранее, а для завтрака совсем уже позднее, что было достаточным поводом для неспешного пустословия и пересказа новых вымученных теорий и прочей брехни, которые следовало делать медленно и неторопливо, чтобы митинг на Ленина успел завершиться.

Развлекая присутствующих фантазиями сомнительных заговоров на происходящие военно-политические события в Украине, длящиеся уже второй час к ряду, комбат неожиданно переключился на личность министра обороны ДНР, представив его как историка-архивиста, монархиста, реконструктора военно-исторических событий и большого поклонника Белого движения времен Гражданской войны, за что тут же наградил его прозвищем 'белый юнкер' и 'рядовой-полковник запаса', который сегодня в своем бункере был подвержен панике, ясно готовящей Ходаренку о том, что министр с высокой вероятностью готовится в недалеком будущем оставить Славянск, совершив марш на сто двадцать два километрам в тыл по трассе на машинах с кондиционерами, по подобию Великого Сибирского Ледяного похода Русской армии Колчака почти вековой давности, преодолевшей зимой две с половиной тысячи километров конно-пешими от Барнаула до Читы в ужаснейших погодных условиях при температуре достигавшей местами отметки минус пятидесяти градусов по Реомюру в полудикой природе необъятной страны, разворовывая по пути крестьянские хозяйства в поисках тепла и пищи и отбиваясь от отрядов Красной армии и ополченцев. Поход, который завершит ничтожное число выживших.

'Историк-архивист... рядовой-доброволец... реконструктор военно-исторических событий... офицер, не окончивший военных академий, - скучал Медведчук, перебирая регалии Кильватера, - что мог знать о стратегии и управлении армией министр обороны рядовой-доброволец Кильватер? Очевидно же, что слишком мало, чтобы руководить ополчением или армией и победить? Министр обороны по типу... Хотя, нет, тот даже 'срочку' не отслужил... - Игорь скучал. - А как же все эти маневры: оборона, наступление, контрнаступление в масштабе армий, дивизий и так далее? Даже взводом командовать учат пять лет внутри взвода, роты, батальона? - затем все происходящее вдруг странным образом напомнило ему информчасы, что проводили с военнослужащими срочной службы в 'Витязе', на которых без устали втирали в бритые головы юнцов, что наш главный враг - Америка. И вдруг он в полной мере осознал, что все вокруг происходит определенным образом, срежиссированным теми, кто в сущности осуществлял пресловутое стратегическое управление скопищем быдловатой армии, каким было ополчение Донбасса, подавляя в них желание критически мыслить и воспитывая в ведомых как стадо животных и малограмотных людях покорность для индоктринации и их мобилизации против вымышленных угроз, какими сейчас казались украинские ультраправые националисты.

Через два с лишним часа комбат наконец выпустил командиров из совещательной комнаты.

- Какие планы на вечер? - спросил Котов Медведчука.

- Да, собственно, никаких? А что?

- Сегодня в десять вечера сборная Германии играет против сборной Ганы, ты с нами?

- С кем - с нами?

- Я, - принялся Котов загибать пальцы, - Жорин, Абхаз, Глеб Кулемин...

- Где собираетесь?

- Как обычно в 'Сепаре', где еще?

- Не знаю... - задумался Медведчук.

- Чего не знаешь, где 'Сепар'?

- Не знаю - могу или нет.

- А! Ну, узнай? - предложил Кот.

- За кого болеем?

- За фашистов, конечно! За Мюллера, Клозе, Крооса, Швайнштайгера... - снова пошли в ход толстые пальцы. - А в Гане я никого не знаю? - и добавил. - Комбат тоже будет.

- Гонишь?

- Чо сразу гонишь? Не фига не гоню. Локацию знаешь, приходи, сам увидишь.

- Ладно, погляжу, - согласился Игорь.

- Погляди.

- Игорь, задержись, - окликнул комбат Медведчука. - Вспомнил, чего хотел от тебя: где наш калека?

- Бис? - растерялся Медведчук, застигнутый врасплох.

- У нас еще какой-то появился?

- Нет.

- Тогда Бис, конечно!

- Он на 'девятке'.

- А ты, помнится, говорил о Саур-Могиле? Как у него дела?

- Вроде, нормально. А что, какие-то проблемы?

- Он и есть проблема, - серьезно сказал комбат. - Ростовский фээсбэшник звонил, зачем-то интересовался - зачем, не сказал. Что-то с ним нечисто, не выяснил что?

- Не выяснил.

- А пора уже выяснить, вывести его на чистую воду.

- Нечего там выводить.

- Игорек, дорогой, включи уже голову, ты же офицер-спецназа, навыки оперативной работы в конец растерял? Не все же мыслить примитивно: вижу, бегу, стреляю, не вижу, не стреляю на бегу... Прошу: выясни. В конце концов, береженного бог бережет.

- Хорошо. Включу, - направился Игорь к выходу.

- Включи! - добил в спину Ходаренок. - И поскорее включи.


Свободное время какое обычно возникает у персональных водителей Песков, как и большинство, проводил в машине. Машина давно стала ему вторым домом. Здесь он хранил небольшой запас продуктов, чтобы умерить внезапный голод, бутылку питьевой воды, чтобы утолить жажду, обязательно пустую для отвода лишней жидкости из организма, когда бежать совсем некуда и небольшую подушку с завязками для садовых деревянных стульев, которую подкладывал под голову, нередко восполняя недостачу сна. Здесь же была мыльница с мылом, полотенце и даже расческа. А еще имелась книга, подарок Егора. Вроде бы повесть о японских пилотах-смертниках второй мировой. Книга имела довольно странное название 'Пеший камикадзе', автора звали так же странно, как гонконгского мастера боевых искусств Брюса Ли, только имя было русским - Денис. Имя ничего не объясняло - очевидный авторский псевдоним, очередной никнейм каких пруд пруди. К тому же Витька читать не любил и, как следствие, к книгам больших смежных чувств не испытывал. А эту хранил только потому, что подарок и в то же время неплохая подмена туалетной бумаги. Чтение вообще представлялось ему довольно скучным занятием. Гораздо полезнее было, по его убеждению, потратить время на обеденный сон, получив при этом и хорошее настроение и дополнительный заряд бодрости. И все-таки иногда Песков умудрялся сочетать оба занятия и, огородившись от белого света развернутой книгой, успевал прочесть ничем непримечательных пару случайных абзацев ровно до того момента, когда тяжелые веки закрывались под сенью прохладных страниц чей запах никогда его не впечатлял и впадал в любимое естественное состояние с характерной пониженной реакцией на окружающий мир. Проще говоря, засыпал.

Считается, в мире нет человека, которого не цеплял бы исходящий от страниц отпечатанного бумажного томика запах целлюлозы и сложного полимерного соединения растительного происхождения - лигнина, краски, клея, чернил, специальных химических пропиток. Считается, но такой человек существовал. Им был Песков. Он не догадывался, что книги пахли и каждая пахла по-своему совершенно особым и неповторимым ароматом на зависть всем парфюмерам мира. Любовные романы горчили или источали легкий цветочный запах, волновали воображение как кусочки пазла. От приключенческих веяло дымными кострами, храбростью и одиночеством, горными тропами и полынью, а классика как большая дорога с плавными изгибами дышала легким ладаном, деревьями и теплым солнцем. Были еще детективы, мемуары, фантастика и все с уникальными оттенками аромата, приобретенные из окружающей среды, может, даже из Космоса, собственно, оттуда, где они провели больше времени, постарели точно люди, потеряли яркость, высохли, растрескались переплетами и от этого стали только интереснее.

Игорь Медведчук появился из ниоткуда. Из черного космоса. Из-за книги. Сначала его низкий голос пересек целую вселенную, затем раздался стук, будто космические обломки неизвестного происхождения били по обшивке космического корабля, а в реальности костяшки пальцев трижды ударили в плотную картонную обложку книги на лице, а следом, сунувшись в открытое на половину окно, Игорь сграбастал ее в ладонь, словно вырвав часть корпуса космического судна со смежными переборками, и обрушился на Пескова с непривлекательным лицом Таноса в лучах обжигающего полуденного солнца:

- На нас напали, Песок! - тревожно произнес он. - Подъем! Ночью спать будешь.

Витька, подсобрав скопившуюся во рту слюну, молча выровнял сидение, завел двигатель, огляделся по зеркалам заспанными бегающими глазами, воткнул первую передачу и, маневрируя меж снующих по парковке командиров рот и их заместителей, выкатил машину с территории батальона.

- Какие новости, командир? - спросил он, зевая во весь рот.

- Выяснилось, что ты стонешь во сне, как девчонка, - сказал ротный.

- Да, бывает, - не стал отпираться Виктор. - И это все? - искренне удивился он.

- Болит, что ли, что? - спросил Игорь, вдруг вспомнив об отце, который тяжело мучился со спиной.

- У меня? - удивился Песков, оклемываясь ото сна. - Нет. Ничего не болит. Снилось может что, но я не запомнил.

- Где Бис сейчас?

- На 'девятке' был. Телефон собирался купить, просил помочь с выбором.

- Дуй на 'девятку', - сказал ротный, напялив солнцезащитные очки и надвинув бейсболку на глаза.

На 'девятке' Биса не оказалось.

- Куда он мог отправиться за телефоном? - спросил Игорь.

- Да, куда угодно, - сказал Песков.

В эту минуту в дверях показался Ильич.

- Явились? - по-стариковски резко сказал он.

- Ильич, Биса видел? - спросил Виктор.

- Видел.

- Давно?

- Вчера вечером.

- Блин, - выругался Песков. - А сегодня?

- Он что, Венера Милосская, что ли? Каждый день на него смотреть.

- Что-то вроде, - ухмыляясь, добавил Игорь.

- Да ну вас, - сказал старик и перестал замечать обоих.

- Вить, пробегись по нашим, может, сидит где? - сказал Игорь, не желая мириться с неудовлетворительным результатом.

Песков сунул ноги в обувь у входной двери и исчез.

- У тебя все в порядке, Ильич? - спросил Игорь отца.

- В порядке, сын. Что мне будет?

- Может, лекарства какие нужны?

Старик посмотрел на сына с укором:

- Ты что, аптека? - сказал он, взявшись рукой за чайник, словно держался из последних сил, перенеся не него всю массу тела.

- Нет. Вдруг болит что?

- Кроме сердца ничего не болит, - сказал Ильич. - Но эта боль не лечится. Чаю будешь?

- Можно чаю, - вздохнул Игорь.

- Хочу к матери сегодня поехать, - поставил Ильич перед сыном чашку с кипятком, - присоединишься? Через три дня ее день рождения. Надо бы могилку поправить, порядок навести... может, подкрасить что надо?

Игорь не любил кладбищ.

- Поезжай, - сказал он. - Я сегодня не могу. Вечером есть дела.

Игорь живо вспомнил о приглашении Котова на трансляцию футбольного матча Чемпионата мира в 'Сепаре' и, хотя до этой минуты не планировал и не собирался внезапно и решительно раздумал: Бис не появился, чего время зря терять?

- Я за рулем? - спросил Песков.

- Нет, не надо, я сам, - сказал Игорь.

Забрал протянутые Песковым ключи с брелоком и вышел в дверь.


Ровно в девятнадцать часов Мария Белоцерковская на легких ногах выскочила в больничные ворота и оглядела улицу в обе стороны, но Егора не обнаружила. Она не стала терпеливо ждать его появления и набрала недавно сохраненный номер. Он оказался недоступен. Ни секунды немедля, что было свойственно исключительно врачам 'неотложки' и редким нетренированным людям, она быстро отыскала в телефоне номер, который однажды записала просто 'Витя. Брюки для Егора' и нажала иконку вызова.

- Мария. Больница. Штаны... - вслух прочел Песков с экрана до того, как приложил мобильный к уху. - Але? - ответил он, также быстро припомнив, что однажды с этого номера позвонил Егор и попросил для себя две вещи: привести в больницу сменные штаны и сохранить номер в памяти телефона под именем Мария. Исключительно по причине того, что оба играли в занимательную игру, придуманную Бисом, которую между собой прозвали 'Три слова', Виктор так и записал номер: 'Мария. Больница. Штаны'.

- Это Виктор? - спросил встревоженный, но приятный женский голос.

- Да, я.

- Меня зовут Мария. Я... Я друг Егора Биса... Я его врач.

'А?! - изумился Витька. - Теперь это так представляют?' - и добавил. - Слушаю вас, Мария.

- Вы не знаете, где Егор?

- Нет. А что случилось?

- Да, собственно, ничего. Мы договорились о встрече на семь часов, но он не пришел, а его телефон выключен?

- Я не знаю, где он. Сам его разыскиваю, - честно признался Виктор. - Со мной его нет.

- Ясно... - огорчилась она. - К сожалению, я была не в настроении, и мы не очень хорошо поговорили, - пояснила Мария ситуацию, - и быть может это его расстроило...

- Может, - зачем-то согласился Виктор.

- Извините... Я, пожалуй, напрасно позвонила?

- Нет, нисколько. Если не сложно, скиньте его номерок, я попробую дозвониться?

- Конечно. Скажите ему, что мне жаль... И, если дозвонитесь первым, попросите его перезвонить...

- Обязательно. Не переживайте, все обойдется, - сказал Виктор, завершив звонок.


Первые, проведенные в нише, полчаса или час Егор был тих и не скандален, только напряженно со свистом и клокотанием дышал как от тяжелой работы, изредка замирая и прислушиваясь к звукам снаружи, ища подсказки на свое местоположение. Спустя час он стал звать на помощь, время от времени неистово мыча как корова, и окончательно лишил себя голоса и последних сил. Вскоре все его внимание было приковано к левой ноге, которая находилось в непривычном положении и в конец онемела. Егор нехотя согласился с тем, что свою работу похитители протезов проделали пусть и не очень виртуозно, однако на совесть. Предплечье и голень по всей длине стянули за спиной скотчем, пальцы руки оказались зажаты в подколенной впадине, стали холодными и перестали гнуться будто их склеили друг с другом моментальным клеем. Голень так крепко прикрутили к бедру, что мышцы натянулись как тетива на индейском луке и в колене появлялось неприятное напряжение, от которого, казалось, оно вот-вот лопнет, а то и вовсе взорвется. Из подвижных конечностей оставалась разве что голова.

Следующие пару часов Егор изо всех сил двигал рукой, плечами, напрягал ногу и в какой-то момент показалось вот-вот разорвет путы. Показалось - скотч ослаб и потянулся - но это оказалось ложным чувством. Слои клейкой ленты не уступили под напором Егора ни миллиметра.

'Жизнь кончится трагически, - решил он, тяжело дыша, пуская слюни и стараясь держать себя в руках. - С рукой, примотанной к жопе, и впрямь выглядит будто держу всего себя в кулаке... - злился он. - Ходячий мертвец! Ходячий, пожалуй, не совсем уместное слово, а вот мертвец вполне подходит, - улыбался Егор ртом, растянутым скотчем. - Думаю, в утренней сводке Ходаренка я буду фигурировать как небоевая потеря. А в вечерних новостях - погребенная заживо жертва территориального самоопределения ДНР. Пожалуй, в морге отнесутся куда проще, назовут просто: труп мужчины. Если найдут... Года через два... Если повезет и собаки не отроют раньше и не сожру. А что? Я же жрал собак' - циничные и грубые мысли Егора бушевали, не унять.

Дернув телом, Егор постарался сдвинуться с места, правда, движение получилось одной головой весьма неуклюжим и безрезультатным, если не считать за результат неприятный хруст в шее. Сдвинуться не позволили тесные стены ниши.

О том, что он станет узником темницы с очень ограниченным пространством, он понял в ту минуту, когда его запихивали внутрь. Но когда он попробовал подняться и ударился разбитой головой о низкий потолок, границы ужаса и страха что он испытал сильно расширились, на какое-то мгновение подорвав и его решимость, и настрой и, если прежде ему представлялось, будто он застрял в одной из старых автомобильных покрышек, из которых на дивизионном полигоне возводили труднопроходимые препятствия или, еще раньше, помещения с мишенной обстановкой для стрельбы боевыми патронами, то теперь он вообразил, что застрял в дымоходе из которого выход безусловно есть, даже целых два, но требовалось осмотреться и понять в каком направлении двигаться, по возможности перемежая плечами. Однако предприняв такую попытку, Егор с места не сдвинулся.

'Придется схуднуть немного и, похоже, здесь это будет совсем не проблема: трехразового питания не ожидается! - подбадривал он себя. - Как же выбраться из дымохода без единой точки опоры, связанному, безногому и безрукому инвалиду? Думай! - приказывал себе. - Как оценить, куда двигаться: вперед или взад?'

Пожалуй, единственный способ убедиться в этом был увидеть обстановку своими глазами, но для этого требовалось проделать отверстие в том, что было на голове. Бис принялся шарпать головой о стену, как о наждак, двигая головой вправо-влево, обдирая то, что плотно прилегало к лицу. Первыми от этих действий и довольно скоро утомились совсем невыносливые мышцы шеи. А между тем - в минуты отдыха - дабы не бездействовать, Егор шевелил рукой и напрягал ягодицы, чтобы разогнать кровь, которая застаивалась в скрученной ноге. В конце концов он стал рычал от усталости во время каждого действии, будто работал мотор. Это было совершенно идиотское занятие - рычать от бессилия и беспомощности, растратив и на это оставшиеся силы. К тому же, никаким образом отверстие на уровне глаза не решало задачи по освобождению и это Егор тоже понимал. Оно лишь позволяло увидеть собственное погребение заживо внутри чего-то очень узкого. Но, до тех пор, пока желание увидеть белый свет питалось знанием весьма любопытных и счастливых литературных историй, первых, пришедших Егору на память - про Эдмонда Дантеса Александра Дюма и Энди Дюфрейна Стивена Кинга, оказавшихся в схожих ситуациях, Егор решил ни за что не прекращать своих попыток.

'Это не случится быстро и это не будет легко, - успокаивал он себя. - Может быть, его предшественники были чуточку сильнее и лучше подготовлены? Совершенно точно они были с руками и ногами и их не скручивали скотчем... Им несказанно повезло, что скотч тогда еще не придумали! А быть может, они были просто вымыслом авторов?'

Но Егор об этом думать не хотел. Ни о чем другом он и думать не мог, кроме этой чертовой дырке на уровне глаза. Он совершенно озверел, дошел до исступления и поклялся - либо добиться своего, либо расшибить голову об эту крепкую стену.

...К вечеру он уже не мог пошевелить и головой, постепенно утратив интерес к каждому из занятий, не столько ощущая тщетность своих попыток, сколько невыносимую боль в области разбитого глаза, где лента, казалось, не уступила, а глазница и скула горели, будто он стер их до белых костей черепа. Ногу он тоже уже перестал ощущать.

В полночь, во время очередной попытки перетереть несколько слоев клейкой ленты поверх вонючей ткани, Егор наткнулся, как показалось, на арматуру, торчащую из стены. Она оказалась у самого потолка, в месте, куда приходилось тянуть голову, которая с трудом шевелилась на истощенной шее. Длинна арматуры была от силы миллиметров десять, но - это было уже что-то. К двум часам ночи Егор сумел проделать в мешке отверстие, притом порвал веко и едва не лишился глаза. Правда, снаружи было темно, и он опрометчиво решил, что отверстие не в том месте или слишком маленькое, чтобы через него хоть что-то разглядеть. И - продолжил. В три ночи, не добившись сколько-нибудь значимого результата и совершенно выбившись из сил, он затих. Вокруг по-прежнему была темень, и Егор ощутил всю безысходность. Он вдруг отчетливо осознал, что никакой это не дымоход и уж точно не автопокрышка. Он застрял в торпедном отсеке японской подлодки, которая готовилась поразить американский эсминец в бухте Гавайских островов торпедой со смертником, но что-то нарушило планы и торпеду не выпустили, заперев ее вместе с воином-камикадзе в торпедной трубе, которую заполняла ледяная вода океана, вытесняя оставшийся воздух. Ужасно хотелось пить, но единственную жидкость, которая была, Егор выпустил в собственные штаны несколькими часами ранее и сильное обезвоживание, обернулось дурными мыслями и видениями, ослабив разум и всякую надежду. Он понял, что чудесного спасения не случиться.

'Сколько, интересно, уже времени? Что сейчас: день или, может, уже ночь? Денек выдался тот еще, каким-то бесконечно длинным. Столько времени ушло на то, чтобы проделать дыру в забрале, через которое все равно ничего не видать! Но! Но, но, но... но... Это еще не все... не все... не конец! Не все, на что я способен! Сражение не проиграно, нет, предстоит долгое, долгое-долгое... долгое противостояние', - Бис прикрыл глаза и мгновенно уснул, по-настоящему тяжелым и крепким, как зеленый орех, сном .


Этой ночью в Москве было душно. Катя легла спать как в обычно в десять, но так и не смогла уснуть. Пару часов она тревожно моргала, не понимая тревоги, накрыв глаза смоченным в холодной воде полотенцем. А остаток ночи ворочалась с боку на бок и уснула уже под утро. Это была обычная ночь с субботы на воскресение - никаких планов на утро, никаких важных дел в течение дня. Она ждала звонка генерала Рябинина, а до этого времени старалась не беспокоиться по надуманным предлогам. У нее не щемило сердце за мужа и не было пугающих предчувствий, ничего такого. В соседней комнате, возбужденный за день, во сне громко разговаривал сын, что случалось довольно часто, а в остальном все было, как всегда. Но в шесть сорок утра ее глаза неожиданно открылись.

Рассвет за окном был перламутровый, без малейшего намека на золотой, а небо - сизым от смога, будто стиранная тысячу и один раз простынь. Катя решительно поднялась с постели, чтобы привести себя и свои мысли в порядок, принять душ и накопить достаточно смелости, чтобы позвонить генералу первой, не дожидаясь его и не тратя напрасно моральных сил и энергии.

Пока Москва с рассвета томилась от утреннего зноя как в духовке на сорока градусах, в девятистах пятидесяти километрах от нее, в Донецке, в доме по улице Взлетной под номером одиннадцать с литерой 'А', известном в ополченских кругах как 'Девятка', в квартире с прокуренными потолками и пожелтевшими обоями на стенах пробудился от тяжелого сна Вася Шлыков. Он открыл глаза и пошевелил жеваным, будто смятая салфетка, прилипшим к небу языком. После вчерашнего застолья во рту стояла сухость, какая бывает прохладной осенью в пустыне Сахара, а запах - будто во роту забыли сто пар нестиранных носков. Шлыков на удачу спустил руку и нащупал под кроватью бутылку с водой, пустив по высохшему руслу жадный бурлящий поток животворящей влаги. Отдышавшись, он с благодарностью вспомнил вчерашний вечер, но не ту его часть, где привычно отмечали закат очередного дня, а тот, что увенчался благородным отмщением и неплохими трофеями. На какое-то мгновение Васе представилось, будто он нашел клад и теперь решал, что с ним делать - прикарманить целиком или вернуть за процент государству, а затем он вспомнил человека, которому отомстил. Он поморщился, представив, как тот лежит в нише мертвый, вспученный от жары, испускающий трупный яд и быстро, пока не стошнило, отогнал от себя видение.

'Мы свершили месть, а месть - есть справедливость, - объяснил он себе. - Только благородные сердцем и сильные духом люди, не безрассудные, но жестокие могут вершить этот нелегкий суд - мстить во имя добра, во имя чести! Калеке еще повезло, - с глумливой усмешкой подумал Шлыков. - План наказания вообще был - расчленить его на кусочки. Времени бы много не заняло - его и так была только половина. - В своем состоянии Шлыков никак не мог вспомнить, за что он мстил калеке, кажется, этого требовал его темперамент, но он никак не мог объяснить свой выбор, свою ненависть и избранный способ возмездия.

С ранней юности Василий Шлыков не проявлял уважения к другим людям. За что их было уважать? И хотя они не сделали ему ничего плохого, люди не сделали для него и ничего хорошего. Он, конечно, и сам не слыл человеком, влияющим на мировой порядок, расстановку геополитических сил в мире или финансово-экономический рынок, он даже в деревне, в которой жил ни на что особенно не влиял, а в городе, куда перебрался в поисках заработка, скрываясь от районного военкома, и вовсе растворился. Потерялся. Работы в городе для Василия не было. Он и не умел ничего. В деревне со своим стариком он разводил домашнюю живность, свиней и птицу, но та постоянно дохла, потому что не любил Вася скотину. Со временем старик стал совсем слаб, а Вася к семейному делу равнодушен, оттого скотина вся передохла. Ну почти, оттого. Особое удовольствие доставляло Василию рубить курам головы, злясь на свою жизнь и на всех вокруг. А в остальном - не по душе ему было это дело.

К тридцати годам Вася так и не нашел занятия. Работал то там, то здесь - грузчиком, разнорабочим, слесарем в ЖКХ и подсобником. Время от времени, с собутыльниками, по мелочи подворовывая. А этим летом в город пришла война и Василий вступил в один из отрядов самообороны Донецка. Ему выдали форму, ботинки, обещали платить денежное довольствие и выдать оружие, но пока не дали. Зато, наделили подобием власти, узаконенной в ряде положений о военном времени. Тут-то Василий и проникся особой идеологией, подпитанной соответствующей обстановкой, которая расцвела, как в известной песне, буйным цветом малина. Все это Василию было по душе: одевают, обувают, денег обещают, при этом ни черта не делаешь. А еще дадут оружие и, того гляди, денег станет побольше, еда побогаче.

'Диво-дивное, а не работа', - подумал Шлыков и поднялся с постели.

На поиски Суслова он отправился в соседнюю квартиру, где тот обитал, но Суслова в ней не оказалось. Разгуливая по соседям, нашел того на чужом диване полуголого и в стельку пьяного.

- Ас, вставай, - сказал он, - надо идти.

- Куда? - простонал Суслов.

- Человека из тебя будем делать.

- Какого?

- Какого-какого? Богатого.

- Зачем?

- Затем, чтобы ты на деле почувствовал ветер перемен и наконец понял, ради чего мы здесь.

- И ради чего? - подобрав слюни с сырой подушки, спросил Суслов.

- 'Кто был ничем, тот станет всем', слыхал? Это наш девиз. Ради этого вся эта война замышлялась. Ты разве еще не понял? Мы здесь за этим.

- Откуда это?

- Что?

- Ну, эти слова: 'кто был ничем, тот станет всем'... Что-то знакомое? Гимн, что ли?

- Баран, ты, безмозглый, Ас. Это 'Интернационал'!

- А? Тот, который Ленин в ссылке сочинил?

- Ну, а кто еще? Конечно, он.

Суслов пьяно улыбнулся своему поразительно тонкому уму и принялся мычать мотив без слов. Затем изменился в лице, будто съел какую горечь и тихо заскулил.

- Штык, Штычок, что мы натворили? Что наделали? Что натворили, а?

- Заткнись дурак! - перешел Штык на шепот. - Залепи дуло.

- Мы же ни за что человека убили.

- Я тебя сейчас сам убью!

- Но это же правда?

- Заткнись! Подбери сопли. Собирайся. Бери протезы и на выход.

- Я их спрятал подальше отсюда...

- Где спрятал, дубина?

- В частном секторе, в заброшенном доме... Я место пометил. Только давай не сегодня, а? Давай, завтра? Сегодня мне совсем херово, - Суслов говорил о чувствах, но Вася понял - речь о попойке.

- Ладно, давай завтра. Никто им ноги не приделает пока они там?

- Кто ногам может ноги приделать, разве что калека какой? - сказал Ас.

- Это юмор такой? Смешно... Да, это да, - едко заметил Штык. - А ты оказывается с чувством юмора, - хлопнул он его по плечу.

- Я не смеюсь, Штык.


В девятистах пятидесяти восьми километрах от Донецка и в тысяче семидесяти пяти километрах от Ростова в руке генерала Рябинина зазвонил телефон. Звонила Катя. Рябинин не хотел отвечать, но поступить так не мог. Владимир Лукич с сожалением признался, что никакой информации у него не появилось. Весь вечер Владимир Лукич ждал от Егора звонка, волновался, боялся пропустить, не смог уснуть, провел бессонную ночь и теперь чувствовал себя разбитым. Он молча выслушал Катю и пообещал ей дозвониться до нужного человека, как только закончит разговор, и набрал Костю Ховрина.

Через три протяжных гудка в тысяче семидесяти пяти километрах от Москвы ему ответили. Звонок для Ховрина не был неожиданностью. Без лишних слов, поняв проблему, он предложил номер телефона комбата. Рябинин согласился. Ховрин продиктовал и повесил трубку. А спустя минуту на экране телефона Ходаренка высветился неизвестный номер: Россия, Московская область. Комбат без раздумий ответил. В ходе разговора он припомнил о чем вчера его просил фээсбэшник Ховрин, и соврал, посетовав на нерадивых своих подчиненных, клятвенно пообещав разобраться в ситуации и в том, что выполнит просьбу генерала в тот же миг, как положит трубку, но вместо этого предложил генералу номер телефона Медведчука, командира роты, в которой служил Бис.


Егора разбудила муха , ползающая по лицу снаружи. Она перелетала с места на место, садилась на распухший глаз и, жадно потирая лапками, лакомилась слюной и кровью, пропитавшие материю. Правый глаз адски чесался. Собственно, не только глаз, но и все лицо чудовищно распухло и чесалось, и, казалось, уже с трудом умещалось в мешке, крепко перетянутом клейкой лентой.

С трудом разлепив глаз, залитый кровью и жидкостью из мелких поврежденных кровеносных сосудов и межклеточных тканей, Бис беспорядочно заметался, сопротивляясь забытым в беспамятстве обстоятельствам своего заточения. Хватило трех-четырех секунд проморгать пелену и исправить расфокусировку. И около пяти на то, чтобы оглядеться - их оказалось достаточно, потому что осматривать было особенно нечего, повсюду был бетон и только далеко за головой - сколоченный деревянный щиток. Все, что Егор увидел, его мозг моментально подверг сомнению, ведь у него уже сложилось представление происходящего - торпедный отсек японской подлодки императорского военно-морского флота, а до этого - закопченный дымоход, а чуть раньше - подвал на ВАЗовской развилке в Ворошиловском районе, и все это по причине того, что человек так устроен и очень часто видит то, что ожидает увидеть. Бис не был исключением. И мало чем отличался от других, разве что количеством рук и ног.

Ужасно хотелось все растереть и расчесать, но рука непостижимым образом застряла за спиной и одеревенела. Как и прежде она была крепко связана и все это время Бис пролежал на ней. Казалось, в пальцах не осталось ни капли крови и теперь они скрючились как мертвые корни растения без воды. Но, это были не последние муки. О своем бедственном положении очень скоро напомнила голова, отметившись внезапным приступом острой боли, будто через нее пустили ток. Этот ток окончательно вырвал Егора из беспамятства.

Пробуждение было тяжелым, как при похмелье. Егор готов был признать, что это была худшая ночь в его жизни. Трудно было представить ночь хуже. Несбыточным и непостижимым счастьем представилась ему возможность безболезненно умереть во сне, никого не испугав, не утомив, без страха, паники и ужаса. Но Егор не умер, может быть, потому что не заслуживал такого подарка от жизни. Не напрягаясь, он мог вспомнить тысячи ночей, в которые ему было плохо, тысячу таких, когда было холодно, сыро, мерзко, и, в которые было больно, когда был ранен, но они не были настолько плохими, чем эта. Его рассудок едва переносил натиск физической боли. То обстоятельство, что он не имел ни малейшего понятия, где находится, значило куда меньше, нежели переносимые им страдания. И хотя Егор считал, что после всего что с ним когда-либо случалось, он и боль, как лучшие в мире друзья, неразрывно связаны, он никак не ожидал, что она могла быть настолько нестерпимой, чтобы впасть в бессознательное состояние, едва выйдя из него.

На второй день заточения ничто не казалось для Егора неопределенным, неожиданным или неизвестным - все было понятным и предсказуемым. Случайно или преднамеренно, двое, может быть, больше, нападавших захватили его и похитили. Из того, что удалось услышать и разобрать, было понятно, что напали на него не военные и не профессионалы; скорее, любители, которые из-за страха лицезреть его смерть, оставили умирать, чего не случилось ночью, и о чем Егор глубоко сожалел. Все сводилось к тому, что это были случайные люди: может быть, те самые, маргинальные личности, что следили за ним у кафе?

Егор их вспомнил, но прийти к каким-то конкретным заключениям было трудно. Два бомжа-похитителя - звучало уже смешно. Они были не молоды, легко могли быть ровесниками Егора, правда, выглядели значительно старше, что говорило об образе жизни. У них напрочь отсутствовала военная выправка и они не были похожи на людей, подготовленных к слаженным совместным действиям на какой-либо местности. И хотя одеты и обуты они были по-военному, вряд ли имели отношение к какому-либо военному ведомству. Не опрятные, одетые будто в 'секонд-хенде'. Весь их внешний вид говорил: люди без определенного места жительства. Хотя, почему 'без определенного', такие дружно жили в 'девятке' - отряд 'Орки', например. Безусловно, форма их немного очеловечила, но выправки не прибавила. Хотя и большинство военных ее носили как придется, иногда совершенно забывая, что полевая повседневная одежда, нередко становилась парадно-полевой. Совсем как в спецназе, где форму носили так, что в ней было нестыдно прыгнуть и в огонь, и в воду, и на танцы в Доме офицеров между этих двух стихий по пути заскочить.

Егор занимал себя загадками, чтобы хоть как-то отвлечь себя от боли.

'Предположим, - думал он, - это были они, два третьесортных деклассированных босяка. Зачем им отправляться за мной до больницы, если они вдруг искали случайную жертву, чтобы ограбить? Нет. Вряд ли, это были они. Что могло им понадобиться от меня? Разве по мне видно, что я при деньгах? Я шел по улице и по прихоти случая заметил этих двоих, так что не было большого смысла без толку гадать, могли это быть они или нет. Вряд ли, могли. Не по силам им было провернуть такое'.

То, что похищение было совершено без конкретного умысла, кроме наживы, после ночи стало для Егора очевидным, ведь похитители забрали небольшие деньги, протезы и ботинки. Не требовали чего-то необычного, не пытали, если не считать пыткой, скручивание тела скотчем, и не вернулись. Все говорило о том, что для напавших он не представлял интереса как носитель ценной информации о военном положении или других знаний. Никто не придет, чтобы избить и вытрясти из него то, чего он сам не знает. Здесь, под холодным бетоном его просто спрятали, похоронили.

Одной из причин почему он еще не умер, Егор считал, что из тринадцати тысяч четыреста пятидесяти девяти дней своей жизни ровно треть ее он прожил с болью. Его мозг научился сопротивляться ей, его организм научился бороться, мог противостоять и блокировать боль там, откуда она не могла распространиться по телу. Егор загонял ее в пятку правой ноги или в мизинец одноименной рук и там терял. Но теперь она загнала его туда же и гасила свет в его глазах. Это стало настолько обыденным делом, что почти не мешало его существованию - однообразному и мучительному ничто.


Новый день выдался теплым. Воздух снаружи был влажным, пропитанным парами бензина и сигаретного дыма - через час он будет сухим и горячим, совсем не таким прозрачным и пробирающим до мурашек. Витька Песков поежился, широко зевнул и, сонно моргая, подтянул простынь к подбородку.

- Где Егор? - заглянул в комнату Медведчук, застав Пескова врасплох.

- Похоже, что этой ночью он спал на другом диване? - с горечью, принимая сей факт, сказал Песков, в голосе которого прозвучали нотки обиды и даже как будто ревности.

- Что это значит?

- Что он ночевал где-то в городе.

- А! У своей докторши? - оживился Игорь.

- Вряд ли.

- Почему? - поинтересовался он снова.

- Потому что его врачиха звонила вчера.

- Что хотела?

- Искала его. Сказала, он не пришел на свидание в назначенное время. Что он позвонил не за долго до встречи с купленного телефона, который с того времени не в сети и теперь она переживает. Еще сказала, что была не в настроении, когда он пришел и у них случился неприятный разговор - он ушел расстроенным. Скинула его номер, я набрал пару раз, но клиент - не абонент.

- Странно. Не похоже на него.

- Ничего странного, - твердо сказал Песков. - Не получилось с Машей, отправился к Анжеле... Кажется, настроен он был оптимистически и решительно... и серьезно, - добавил Песков, подумав. - Точно собирался кого-то трахнуть!

- Ты чего такой словообильный, эпитетами сыпешь?

- Ничего. Это игра такая. Называется: 'три слова'. Что-то вроде игры в города. Бис придумал. Вечерами от нехуй делать играли: я называю слово, а он в ответ называет не менее трех прилагательных, наречий или глаголов, и наоборот.

- Серьезно? - больше меры удивился Медведчук. - Любопытно? Интересно? Так, что ли?

- Вроде того.

- Ладно. Думаешь, побежал пар выпустить?

- Думаю, да. А раз Маша была не в настроении, скорее всего повезло Анжеле.

- Откуда знаешь? Он поделился? Или сам так решил?

- Сам, - мотнул Витька головой, как умный все понимающий пес. - Готовился он не как обычно.

- Не как обычно - это как?

- Новые трусы, новые носки. Он, конечно, педант еще тот, но, чтобы так - раньше за ним не замечал. Он обычно носки с трусами с вечера стирал и утром их же одевал.

- Уверен, тебе виднее... - без сарказма сказал Игорь и стукнул кулаком по дверному косяку, на который опирался.

- В одной комнате живем... Я видел как-то как он это делает, никогда бы не подумал: садиться в ванну, закидывает ногу на культю, зажимает вещь в пальцах ноги, а рукой натирает!

Медведчук покачал головой.

- Уже звонил ему? - спросил он следом.

- С утра? Нет.

- Диктуй номер, - Игорь набрал, молча стоял минуту сосредоточенным и хмурым, затем сунул трубку в карман. - Что за Анжела?

- Проститутка-друг из 'Донбасс-Паласа'.

- Сейчас это так называется?

- Угу. А как еще это назвать, когда денег даешь и не трахаешь? Дружба! А если трахаешь, то...

- Ты сейчас про Егора говоришь? - удивился Игорь.

- Про кого же еще?

- А почему не трахает?

Песков пожал плечами.

- Они - друзья, - улыбнулся он, - а друзей трахать нельзя!

- Тебе это откуда известно?

- Лично от него слышал. Встречается он с ней? Трахать, говорит, не трахал - уродства своего стесняется. Если вчера Машка не дала, стопудово поехал к ней, к Анжеле. Денег за ночь отвалит, а трахнет или нет - вопрос открытый - будет зависеть от того, насколько больно обидела Маша! Так всегда бывает: бережешь себя для чистой любви с Машей, а Маша, не ведая того, толкает в руки грязной Анжелы.

- Тебе откуда знать, как бывает? - с недоверием сказал Игорь.

- В сериалах по кабельному видел.

- Подымайся, поехали! - повелительно сказал Медведчук. - Пятнадцать минут тебе на сборы.

- Есть, пятнадцать минут на сборы, - не хотя, откинул Витька простынь к ногам.

По дороге Медведчук молчал. Для Пескова подобное поведение не было характерным, и он заговорил первым.

- Что случилось-то, командир?

- Ничего, - отмахнулся Игорь, думая о подозрениях комбата на счет Егора.

- Может, зря мы этого-того? Управился сам, пришел бы... Мало ли чего у него? Все-таки свидание с женщиной... и тут мы такие явились, не запылились?

- Не в этом дело.

- А в чем? - бросил Витька пытливый взгляд.

- Комбат на его счет напрягается.

- А, - в привычной манере ответил Песков и умолк.

- Ты погляди, проницательный какой стал?!

- А я не знаю такого слова. Что оно значит? - бросил Витька беглый взгляд на ротного.

- Что ты сметливый и быстро понял суть командирского напряга!

- А я и не понял ничего. Я так сказал, потому что не мое это дело! Мне отец говорил: в чужие дела нос не совать без надобности, особенно если туда не звали. А меня не звали!

- С каких пор ты стал таким осторожным и рассудительным?

- С тех самых...

- С тех самых - после брода? - догадался Игорь.

- С них, - кивнул Песок сосредоточенно наблюдая за дорожной обстановкой.

Медведчук помолчал минуту.

- С тех самых пор меня не оставляет чувство, что твоему безрассудному другу напротив все это очень понравилось.

- Что это значит? - задал Витька тот же вопрос, что и в начале.

- Слишком хладнокровными и слишком расчетливыми были его шаги. Все шаги, все действия. Складывается ощущение, будто он знал, что случиться и знал, что делать. Ни секунды не мешкал, не сомневался и совсем не боялся умереть...

- Ничего удивительного, - сказал Песков так, словно если и были у него похожие мысли, он давно себе их объяснил. - Судя по тому, что известно, Егору приходилось выживать и не в таких передрягах! А его движения всегда энергосберегающие. Даже самые затратные. Он, как киборг, прежде чем сделать шаг, он в своих электронных мозгах строит математический алгоритм будущих действий, каждого движения наперед, но только очень быстро, за сотые доли секунды. Оценивает миллион различных способов, все сразу, как компьютер, поэтому всегда сосредоточенный и серьезный, совсем как Терминатор. Думаю все, что мы совершаем по привычке, на что совершенно не обращаем внимания и не тратим энергии, ему дается с усилиями.

- Кое-что уточню: ты точно балакаешь про нашего парня?

- Да, конечно, - 'два коротких, один длинный' - про него!

- Что еще за 'два коротких, один длинный'?

- Боксерская двойка со сдвоенным джебом! Наш парень в прошлом кандидат в мастера по боксу! Говорят, с двух ударов уработал нарколыгу Кощея! Отправил того в такой нокаут, что пока тот в себя вернулся в городе летний дождь прошел! Ты разве не видел, как он орудовал у подъезда, когда мы сошлись стенка на стенку?

- Можно подумать ты видел?

- Нет, конечно. Кажется, я пал самый первый... Но, мне кое-что рассказали!

- И ты дал ему это прозвище? - сказал, глядя свысока Медведчук.

- Это не я дал, Ильич придумал, когда я ему события того вечера рассказал... Я лишь повторил.

- Чтобы картина того вечера у тебя до конца оформилась, я тебе тоже кое-что расскажу: в тот вечер у подъезда, когда ты был в отключке, я видел, как Бис вынес первых двух нападавших ударом мае-гери по яйцам... - сказал Медведчук, - ... очень-таки занимательное было зрелище!

Песков счастливо заулыбался, будто говорили про него.

- Драться на улице честно? - заговорил он словами знакомого боксера. - Кто такое придумал? Что за тайный орден джентльменов? Нужно оставаться в своем уме? - последние слова в оригинале дословно звучали: 'Ты в своем уме?', но сказать подобное командиру роты Витька не осмелился. - Для честного поединка есть спортивный ринг и правила. Для улицы правил нет и быть не может, а значит, драться нужно с применением всех доступных средств и всеми доступными способами. В том числе, не всегда честными. Пойми, здесь, на улице, задача иная - не заработать очки, даже не победить, а выжить!

- Что-то я сомневаюсь, что это твои слова! - сказал Медведчук. - Так мог сказать парень с протезами, которого я, кажется, тоже знаю и который не полностью их контролирует?

'Это ты свои рычаги не полностью контролируешь! - хотел возразить Песков. - Он так натренирован, что ему контролировать ничего не надо! Все работает на инстинктах', - однако сказал совсем другое. - Вообще-то, еще как контролирует! Может, даже получше нашего. Кто у брода наши жопы спас?

- Красный!

- Что?

- Светофор - красный!

- А... - резко затормозить Песков.

- Смотри лучше на дорогу, умник! - выдал Игорь дельную инструкцию. - Не спорю, что он нас сильно выручил. Но слишком подозрительно все это. Слишком отчаянно и бесстрашно. Обычно страха нет у того, кому дорожить нечем, - сказал Игорь, а затем заговорил вдумчиво, словно сам с собой. - Инвалид, семьи нет, жены нет, со службы ушел, будущее представляется предельно мрачным... Кем он работал после того, как ушел из спецназа, знаешь?

- Неа, - подумав, сказал Витька. - Я даже не спрашивал... Он всегда рассказывал только про армию.

- С некоторых пор мне кажется он здесь за этим...

- Зачем 'за этим'? - переспросил Песков.

- За смертью.

Они наконец переглянулись, встретившись глазами.

- Почему так решил, командир? - зыркнул Витька испуганно.

- Все здесь ради чего-то внятного и понятного, и осязаемого, а он, будто мимо всего...

Остаток пути, около трех километров, оба ехали молча, каждый при своих мыслях, но в гостиницу, так решил Медведчук, отправились вместе.

На входе их поджидал швейцар в казачьей форме, удерживающий руку на рукояти нагайки, заправленной за пояс. Он вытянул ее вперед, преграждая путь, ладонью наружу вместе с нагайкой, прижатой большим пальцем к ладони, будто предъявляя оторванный худой коровий хвост.

- Стойте! - сказал он, вроде и успевая преградить путь подозрительным постояльцам, но в то же время несильно стремясь это сделать. - Цель визита?

- Ты секретарь? - спросил Игорь вооруженного швейцара.

- Нет, - сказал тот.

- Лакей? Ну, стой, охраняй дверь, чтоб не поцарапали! - сказал Игорь, не сбавляя хода.

На казака слова Медведчука произвели неизгладимое впечатление. Он был ошеломлен, повержен, но не сдался и вызвал по рации старшего с позывным 'Бурят'.

В просторном холле гостиницы оформленном со вкусом, Песков буквально впал в изумление от всего блестящего и сверкающего - золотых, серебряных и бронзовых интерьерных красот премиум-отеля и таких же ярких красоток, распивающих за столиками утренний кофе вокруг белого рояля в центре зала.

- Здесь есть кафешка! - заметил Витька. - Может, пожрем?

- Мы здесь по делу, - отрезал Игорь.

- Можно подумать, наше дело сейчас делает что-то другое?!

- Ерунду не говори!

- Я хотел сказать, что она сейчас возможно тоже завтракает! - заговорил Песков, оправдываясь.

- Вить, умолкни, ага? - взглянул Медведчук на Пескова, будто пройдясь по нему рентгеном. - Береги силы!

Витька смолчал. Ему не нравились едкие высказывания Игоря похожие на унизительные угрозы, как если бы Игорь в одиночку пережил сильное потрясение, которое по случаю желал пережить всем вокруг и, как бы говорил всем об этом, плюясь в их сторону желчью и оказывая психологическое давление, дабы вызвать необходимое напряжение. Но после того, что случилось у Кожевни Витя перестал фраппировать по этому поводу потому, как тоже побывал в обстановке, по вине которой Медведчук стал избыточно злоречивым. Время от времени, Витька и сам рефлексировал от пережитого ужаса, но в один из дней, кажется, спустя сутки или двое после происшествия, Егор догадался что происходит и высказал совершенно потрясающую, по оценке Виктора, все объясняющую и ставящую на свои места мысль, которую он запомнил: если бы то, что случилось у Кожевни происходило чаще, чем раз в неделю, раз в две недели или месяц, привыкание наступило бы скоро и нужные рефлексы были бы в тонусе, а единичное событие такого рода без закономерных повторений будет жить в мозгах еще долго, конечно, у всех людей по разному - у одних, с фантазиями на тему возможных исходов, чаще трагичных, у других - наоборот, что в конце приведет к полаганию того, что закончилось все не самым худшим образом благодаря им и теперь им лучше знать кому и когда надо умолкнуть и приберечь силы. Такова была человеческая натура.

Бурят обрушился как гром и молния. Не в плане того, что нежданно-негаданно посреди теплого вечера, а в том смысле, что именно в такой последовательности. Сначала с всеобъемлющим эхом прогремел над головами его голос подобно густому грому, а затем возникла косая-кривая загогулина на горизонте чуть выше привычного угла зрения, повисшая локтями на перилах второго этажа просторного холла. Это был коренастый ускоглазый мужчина тридцати пяти лет отроду с набитым едой ртом.

- Кто вы, блядь, такие? - прогремел он. - Чо надо?

Медведчук развернулся, на секунду замешкался, не обнаружив позади себя никого.

- Я здесь! Наверху!

Игорь поднял глаза.

- Ты, Бурят? - спросил он.

У перил стояло двое. Оба в неестественных позах, будто им были неприятны собственные руки. А может, они подражали грязным ковбоям из старых итальянских вестернов о Диком Западе, вот-вот готовых схватиться за пистолеты.

- Допустим! - сказал громовержец.

- Надо поговорить, - предложил Медведчук.

- Говори!

- Мы ищем девушку. Ее зовут Анжела...

- Подымайтесь, - без промедления предложил метатель грома.

- Я, командир роты батальона 'Восток'... - поднявшись на этаж, назвался Медведчук.

- Мне незачем это знать, но я тебя знаю, - равнодушно сказал Бурят.

- 'Какой осведомленный?', - подумал Игорь, но в ответ произнес совершенно дружелюбное: Хорошо, - сказал он.

В глубине холла второго этажа за низким журнальным столиком на кожаном диване сидела девица и еще один подручный Бурята. Этот держал руки на коленях, уперев локтями, и тоже топырил пальцы. Игорю стало понятно почему: крепко пахло кислым пивом и прогорклой вяленной рыбой.

- Сразу скажу: с двумя не ляжет! - вроде как по-дружески предупредил Бурят, пренебрежительно оглядев Пескова.

- Мы хотим только поговорить с ней.

- О чем, если не секрет?

- Никакого секрета нет. Мы разыскиваем нашего человека: зовут Егор, у него два протеза. Знаем, что приходил сюда, - Игорь растерянно огляделся, как человек очутившийся на центральной людной улице города-призрака, где-то на просторах Дикого Запада, в окружении довольно приметных персонажей - бандита, бармена, шерифа, шахтера и шлюхи и стоявшего на дверях внизу, совершенно непонятно каким образом, затесавшегося в их ряды казачка, все из ближайших в городе - тюрьмы, салона, борделя и опиумного притона.

- А! - несдержанно обрадовался Бурят. - Кажется, я знаю! Он был здесь!

- Когда? Вчера? - в ту же секунду спросил Медведчук.

- Нет. Вчера не видел, - Бурят, наконец, вытер жирные руки, взял телефон, набрал номер и приложил трубку к щеке, за которой скрывалось крохотное ухо. - Анжела, поди сюда... Да, сейчас... Давай, говорю, иди! В холле на втором, быстрее! - сказал он, положив трубу среди вороха бумаг, салфеток, бутылок, потрошеной вяленной рыбы, и кивнул. - Пивка?

- Нет. Спасибо, - отказался Медведчук. - Мы спешим.

Через минуту появилась Анжела. Молоденькая девушка, лет двадцати трех - двадцати пяти, хорошенькая, к тому же уверенная в себе, в коротком платье, на красивых ногах - каблуки.

- Ну, - сказала она Буряту, - чего хотел?

- Вот, люди по твою душу пришли...

Она перевела взгляд на военных.

- Блин, Бурят, какого... Знаешь же: никаких субботников в воскресение?

- Дура! Люди пришли поговорить.

- Поговорить, посмотреть, потрахать - ценник один!

- Не хами! Не последние люди перед тобой.

- Я и не рассчитывала, что такие как вы когда-то переведутся!

- Анжела, - вмешался Медведчук, - мы ищем одного человека. Его зовут Егор, у него необычный протез руки... и ноги - если видела...

- Бамблби?! - догадалась она, обрадовалась на секунду и также быстро погасла, как упавшая с ночного неба звезда. - Что с ним? Что значит: разыскиваем? Он что, пропал?

- Очень надеемся, что нет. Ты вчера видела его здесь?

- Не, не видела. Можно, конечно, у девочек спросить! Вдруг кто-то видел? Он был здесь один раз. Его подобрали, когда обстрел был, рвануло на алее что-то и его приволокли. Больше я его не видела. Связи с ним нет, у него, кажется, даже телефона не было.

- Ясно. Спроси подруг, может видел кто?

- Да, конечно, - Анжела ушла на своих стройных ногах и через минуту вернулась. - Не, никто не видел.

- Ты не знаешь, где он может быть?

- Не знаю... - не задумываясь, сказала она. - Даже не знаю, чем помочь?

В ее руке зазвонил телефон. Анжела вопросительно посмотрела на экран и тонким пальцем прекратила вызов. Она определенно нравилась мужчинам. Такие всегда нравятся. Приглянулась и Игорю. Но он ощущал себя рядом с ней неуютно. И, казалось, не знал иных причин своего раздражения, кроме брезгливого презрения, какое испытывал к самому только слову 'проститутка'. Ее телефон зазвонил снова. Точнее, он не звонил - вибромотор мобильника противно жужжал, издавая звук схожий с тем, когда сверлят зубы.

- Кто звонит? - спросил Бурят.

- Не твое дело, - сказала она, раздувая губы.

- Не калека?

- Думаешь, мне некому звонить, кроме тебя?

- Кто тогда?

- Отчим! - грозно сказала она.

- Чего не ответила?

- Бурят, не увлекайся! А то я отвечу, и он приедет, и открутит тебе то, что выпирает!

- И что же это? - улыбнулся Бурят.

- Твой слишком любопытный нос!

- Ладно, - остановил Медведчук перебранку, извлекая блокнот из кармана. - Я оставлю свой номер? - записал он на отдельном листке, грубо выдрал его и предложил Анжеле. - Позвони, пожалуйста, если появиться.

- Валяй! - сказал Бурят.

- Едем в больницу... - кивнул он Пескову.

Беспокойство Игоря нарастало. Он нисколько не сомневался в том, что каждый человек обладал собственным ритмом, характером поведения, столь же неповторимым, как отпечатки пальцев и ДНК. Бис всего лишь ночь не спал в своей постели, которую и своей-то назвать было трудно - шла вторая неделя, однако это было так не похоже на него, что внутри Игоря загорелся красный фонарь и включилась тревожная сирена. За то время, что Егор находился здесь, и тот неполный месяц, что Игорь его знал, он ни разу не заметил за ним непредсказуемого поведения или его иррациональности. Этого просто не случалось. Другие вели себя по-всякому, способны были на вольность, аморальность, двусмысленность, гнусность, даже на подлость. Могли опоздать на построение, на доведение боевого расчета или совещание на пять - десять-пятнадцать минут, выдумать небылицу, мягко говоря, не объясняющую опоздание и это выглядело нормальным. Но только не Егор. Казалось, у него было табу на вранье, словно ему оно не требовалось или запрет был основан на священной вере в неудобную правду, не соблюдение которого несло проклятие или сверхсуровое наказание.


Егора бил озноб. Нет, он не температурил. Осознание близости и реальности смерть, в какой-то момент сильно пошатнуло нервы. Казалось, все существо проигравшего свой главный бой бывшего капитана-спецназовца обуяла паника. Переживая панические атаки, он сжигал дополнительную энергию, которая истощала его. Нужен был план... Резко дергая головой была вероятность дотянуться, дотолкать себя до деревянного щита, который он успел окрестить 'крышкой гроба', а еще была вероятность потянуть мышцы шеи и связки, может, даже повредить пару позвоночных дисков. Но эти травмы не могли стать смертельными. Егор пялился на неровный бетон раненным глазом, лежа в чудовищно неудобной позе. Он не мог расслабиться, несмотря на полумрак и использовать это время для разработки плана спасения, потому что никакого плана не было и это был не тот полумрак, в котором он любил засыпать. Ему нечего было предложить, он не мог сказать что-то, вроде 'как учили в спецназе', потому что там, в спецназе, такому никогда не учили.

Голова пыталась разболеться снова и наконец заболела. Боль была опустошающей и доставляла серьезные мучения. Егор чувствовал полное бессилие от приступа гипотонии, а еще этот металлический вкус на зубах и тревогу по случаю того, что он погребен в очень узком пространстве и ничего не может поделать. Как бороться с приступами панических атак Егор знал. Известно было - их нужно перетерпеть и ничего не натворить - в большинстве случаев они проходили сами. Подобное он уже испытывал, находясь в томографе или, когда спорил с Катей, часто осознавая наперед задней частью мозга, что проиграет разговор как это случалось почти всегда, что ему в общем-то не следовало продолжать спор, не то, чтобы начинать, как и тот, что состоялся вчера с Машей.

'Мария... - с горечью вспомнил он. - Вечером я должен был ее встретить! Кажется, я облажался и подвел ее, - это обстоятельство расстроило Егора еще больше. - Впрочем, - он решил успокоить себя уверениями в том, что ничего хорошего из всего этого бы не вышло, - ничего страшного не случилось. - Приступ паники только усилился. - Тренируй осознанность! - приказал он себе, так ему говорил медицинский психолог: осознанность - это способность замечать, что происходит внутри и вокруг тебя. Панические атаки ведут к ощущению нереальности, отстраненности от себя и от мира. Осознанность помогает справиться с первыми признаками приближающихся атак. Сосредоточься на своем теле, посмотри на него или представляй с закрытыми глазами как ноги касаются пола, одежда касается кожи, переместись мысленно в кончики пальцев рук, ощути реальность. Чтобы отвлечься, задержи взгляд на привычных предметах вокруг тебя - на стакане с ручками и карандашами, на растении в горшке на окне, на узоре на стене или на полу. Найди свой 'якорь'. Выбери объект и сфокусируйся на нем. Выбери его из памяти, если не видишь ничего. Мысленно опиши цвет, размер, форму, какой он на ощупь, движется или нет. Наблюдай за секундной стрелкой часов. - Егор не мог ничего видеть. Представить было еще тяжелее. Ничего не умещалось в голове. И тогда он решил прислушаться к тому, что происходит внутри него.

- 'Сердце', 'Сердце', я 'Бис', прием? - мысленно произнес Егор.

Ответ не последовал.

- 'Сердце', прием, как принимаешь меня? - повторил он снова.

- На приеме 'Сердце'. Принимаю с помехами.

- Доложи обстановку?

Егора поглотило шипение помех.

- Я, 'Сердце', обстановка тяжелая!

- 'Центр управления полетами', прием! Я, 'Бис', как принимаешь?

- На приеме 'ЦУП'. Прием на троечку. Слышу плохо.

- 'Легкие', прием?

- Шшш... напр... кр... шшш... пр-р... хой...

- 'Ноги', 'ноги', прием! Я 'Бис', как слышите меня? Доложите обстановку!

- Прием! Несем потери! Несем потери!

Егор ощутил в колене невыносимую боль. Все это время она таилась там, она никуда не делась, готовая в любую секунду с силой разорвавшейся гранаты брызнуть огнем и колючими осколками.

Находясь на краю болевого шока и совсем ничего не чувствуя, Егор прикрыл глаз и заговорил с внутренними органами, заведя перекрестный опрос. И не просто заведя бесполезный допрос, а провел полную диагностику своего состояния - задал вопросы, послушал, надавил на больные места и, как врач со знанием дела, выдал рекомендации, указал, где потерпеть, куда накачать крови, куда подать дополнительно кислорода и выделить сколько нибудь дофамина, серотонина и эндорфинов...

Чтобы повысить артериальное давление, частоту и силу сердечных сокращений, расслабить гладкую мускулатуру желудка и кишечника, увеличить фильтрацию жидкости, которой почти не осталось, и усилить кровоток в почках Егор обратился к мозгу, к ЦУП, где дофамин вырабатывался синапсами нейронов; и следом - к надпочечникам, почкам и кишечнику, где он синтезировался, потому что дофамин синтезированный вне центральной нервной системы в головной мозг не попадал и влияния на передачу нервных импульсов не оказывал. - 'А он нужен! Ой, как нужен! - диагностировал Егор. Дофамин должен был помочь адаптироваться к стрессу, выделяясь при болевом синдроме. - Срочно нужен серотонин! - обратился Бис к слизистой оболочке кишечника. Львиная доля его вырабатывалась там и совсем чуть-чуть в головном мозге. Серотонин улучшал внимание и восприятие, ускорял и облегчал движения, снижал болевой порог. - Так, нам нужен триптофан! Аминокислота, из которой образуется серотонин, и глюкоза, которая помогла бы триптофану добраться к мозгу для его выработки! - Этому могли помочь продукты богатые триптофаном - сыр, финики, сливы, инжир и черный шоколад. А также фрукты, овощи и мед - в качестве поставщика глюкозы. Конечно, ничего этого не было под рукой. Но даже если бы и было, все равно он был связан по рукам и ногам. Нужно что-то другое, что вырабатывалось естественным путем в нейронах головного мозга. - Эндорфины... - пришло Егору на ум, - ...группа химических соединений! - Их роль в жизни организма была бесценна. Эндорфины отвечали за обезболивающий эффект и стрессоустойчивость. Это был своего рода приз для организма. Если тот благополучно преодолевал опасную для жизни ситуацию, получал поощрение в виде стимуляции центров удовольствия. Также эндорфины участвовали в регуляции возбуждения и торможения - в работе той части эндорфинной системы, которая усиливала продуктивное мышление в первой фазе стресса, когда вопрос жизни и смерти еще не решен, а после - участвовала во второй фазе, когда разрешение жизненно важного вопроса наступало и организм переходил в режим сбережения. - Самый простой и быстрый путь получить эндорфин или увеличить его концентрацию был секс, - об этом знали все, не только Егор. - Самый легкий и самый приятный способ получить 'гормон счастья', но только не в моем случае! - Егор заставлял себя думать, с трудом контролируя 'командный центр'. - А еще эти чертовы эндорфины ускоряли регенерацию и способствовали формированию образного мышления, ассоциаций и творческих фантазий... Фантазий!' - подумал Бис и сознание его покинуло.

Егор пришел в себя спустя час, может быть, два - определить точно ему было сложно по двум причинам: первая, он был без часов, в темноте и мало что различал через небольшое отверстие на уровне глаза; вторая, придя в сознание, он отметил, что голова не болела, а такое случалось, если засыпая с болью, он просыпался уже без нее. Как правило, такой сон занимал от часа до двух...

Он отправил повторный запрос о состоянии тела. И снова сверху донизу, от пятки и до макушки, по венам, артериям, нервным жилам и другим органами и тканями, будто с линии фронта, с передовой, потекли сообщения, а им в ответ - приказы: прекратить панику, набраться терпения, поднапрячься, держаться до последнего вздоха или последнего патрона. Егор будто проделывал проходы в минных полях, наводил понтонные переправы, прокладывал новые маршруты военных дорог и колонных путей, возводил мосты, эстакады и виадуки, по которым доставлялись сообщения в разные уголки его тела, а там, где сообщение было прервано - на пересечении дорог с глубокими оврагами, лощинами и горными ущельями, где не хватало камня, бетона или металла, он мостил полиспасты, натягивая множество веревок и канатов.

...Егор собрался. Напрягся всем нутром. Но, ту же сдулся, потому что невозможно было ничего сделать напряженным, дважды скованным телом - он глубоко вдохнул, на половину выдохнул и сделал первый рывок.


По дороге в больницу Медведчук был молчалив. Разглядывал через стекло городские улицы, на что-то хмурился, покусывая нижнюю губу, пока не зазвонил телефон.

Номер был неизвестный, регион высветился - Россия, Московская область, голос - командирский, повелительно-сдержанный, разговор - как привычка - короткими фразами.

- Игорь?

- Да, я, - ответил Медведчук.

- Здравствуй!

- Доброго дня.

- Я, генерал в отставке Рябинин Владимир Лукич. Ходаренок Александр Васильевич дал мне твой телефон. Знаешь такого?

- Так точно, - сказал Медведчук, не придумав ничего лучше.

Если бы он сразу знал, что ему звонит генерал, он и вместо 'доброго дня' привычно пожелал бы 'здравия желаю'. Эти слова, что Медведчук всем сердцем недолюбливал, выпрыгивали изо рта сами собой, как весь русский мат.

- Я ищу Егора Биса. Мне известно, что он в твоем подразделении. Я должен с ним связаться, поможешь?

- Да-а... - протяжно, думая над ответом, сказал Игорь, - правда, он сейчас на задании... - без умысла соврал он.

- Тогда, предлагаю поступить следующим образом: как только у него появится возможность позвонить, он это сделает, но - непозднее завтра? Договорились? - предложил генерал.

- Так точно... - с тоской в голосе ответил Игорь, в конец расстроившись за то, что снова ничего не придумал лучше.

Вернее придумал, хотел сказать 'конечно' или, на худой конец - 'договорились', но это пришло в голову, как всегда, одной секундой позже.

- ...Непозднее завтра, - повторил он слова генерала, решив для себя: 'Надо поиграть с Песковым в эту глупую игру, как же ее? 'Три слова', - тут же раздумав. - Похоже, не такая уж она и глупая?'

Он отключил телефон, бросил взгляд на Пескова и включил снова: надо было сохранить номер.

Прошло неменьше трех минут, может, чуть больше. Игорь со свойственной ему нерасторопностью, записывал номер генерала Рябинина в память телефона, имя и отчество которого, конечно же, не запомнил.

'Ладно, при встрече спрошу у Биса', - решил он и стал раздумывать, как записать, чтобы ему было понятным, а другим - нет.

Ничего такого, скорее привычка, вследствие профессиональной деформации, объяснялась просто - на случай потери мобильника. Игорь уже собирался нажать 'сохранить', как вдруг неожиданно зазвонил телефон.

Номер снова был неизвестный, регион тот же - Россия, Московская область, прислушиваясь к тому, кто был на другом конце, Игорь осторожно ответил.

На этот раз голос был женским, встревоженным, но приятным.

- Здравствуйте! Меня зовут Екатерина, - сказал она и торопливо заговорила, не дожидаясь ответных любезностей. - Я жена Егора Биса.

Медведчук подтянулся к основанию кресла, как первоклассник, который до этого, чтобы его не вызвали к доске, сполз по стулу под парту.

- Слушаю, - сказал он.

- Генерал Рябинин Владимир Лукич... он дал мне ваш номер...

'Ну, вот! Владимир Лукич, генерал! - мысленно обрадовался Медведчук. - И Егора просить не надо! Позвонила его жена и все рассказала'.

- ...Он сказал, мой муж у вас и через вас я могу с ним связаться. Это так?

- Да... - растерянно сказал Игорь, - служит у меня...

- Как он? Я могу с ним поговорить? Это важно!

- Ну-у, сейчас он на задании. Позже сможет перезвонить.

- Пожалуйста! - взмолилась Катя. - Я вас умоляю! Заставьте его перезвонить!

- Хорошо-хорошо.

Она помедлила. Затем смущенно добавила.

- Только заставьте его!

Он положил трубку и в его светлую голову проникла Анжела. Ее образ очень гармонично соединился с голосом жены Егора, что только что звонила и ему показалось, он подходил Анжеле больше. Игорь представил, как она, будто лианами опутывает его талию обнаженными ногами, взбудоражив все его пошлые мысли и наконец повернулся к Пескову.

- А что у Биса с женой? - спросил он.

- Дело прошлого... кажется, ушла от него? - сказал Песков с интонацией, будто не утверждал, а спрашивал. - Года два, что ли? Но, это не точно. Нет, ну он что-то рассказывал, но я что - я в чужую жизнь не лезу, отец не велел. В общем, не сильно я в теме их отношений.

В половине одиннадцатого утра последнего воскресенья июня дороги были относительно свободны. В это время люди еще никуда не спешат. В воскресенье все, кроме должностных лиц и дежурных служб, встают часом позже. На пять с половиной километров Песков потратил около тринадцати минут. Он въехал под открытый шлагбаум во двор больницы, подъехал почти к самому корпусу и заглушить мотор.

- Оставайся здесь, - сказал Игорь, хлопнув дверь.

Виктор проводил ротного внимательным взглядом до крыльца отделения и, как только Медведчук скрылся за тяжелой дверью, откинул спинку кресла.

В отделении было немноголюдно. В воскресенье больница работала в дежурном режиме, и Игорь сообразил, что Белоцерковской могло не оказаться на месте. Но в регистратуре на ее фамилию сообщили 'цифровой код', в виде номера кабинета. Отыскав нужную дверь, Медведчук безо всякого реверансов распахнул ее, нагло и вероломно, как оказалось, прямо перед носом пожилой женщины, выходившей с приема, которая от внезапности испугалась, будто увидела не человека, а серого медведя и бездыханно упала в ноги. Мария только и всплеснула руками. Она догадалась, что появление этого человека неслучайно. Конечно, Песков мог предупредить ее о визите и тогда встречу можно было спланировать, но делать это Игорь Виктору запретил, предпочтя внезапность и неожиданность, как элементы тактического превосходства и это тоже было следствием профдеформации. Мягкая и нежная женщина не могла быть хозяйкой такой ситуации и приняла это покорно и безропотно. Но, когда опознала визитера, сдержать негодование не смогла, одарив Медведчука красноречивым взглядом и не только им.

- Вас что, не учили иначе входить в дверь? Врываетесь как дикарь!

'Хм... Какая смелая женщина! - подумал Игорь. - Еще и привлекательная', - беглым взглядом оценил Медведчук доктора, подымая старушку с пола.

- Учили, - сказал он и добавил неподходящим для этого тоном, - извините!

- Что вы хотели? - спросила она, сохраняя враждебность и строгость.

- Я по поводу Егора... - выпроводил Игорь старушку. - Вы звонили вчера...

- Виктор? - смягчилась она.

- Нет. Виктор снаружи. Меня зовут Игорь. Я, командир Егора. Он не вернулся вчера и сегодня мы не смогли с ним связаться. Что вчера случилось?

- Можно, доктор? - послышалось из-за спины Медведчука голос очередного больного.

- Подождите, - сказала Мария в пустоту, так и не разглядев пациента за 'глыбой' в дверях. - А вы присядьте... - учтиво сказала она и опустилась за стол. - Егор вчера приходил сюда. Наверное, около трех дня. Мы немного поговорили: он пригласил меня на ужин. Договорились после работы, на семь. Но он не пришел, на телефон не ответил. Я звонила весь вечер и утро, но телефон молчит до сих пор.

- А что за неприятный разговор случился?

- Вы и об этом знаете? - глубокое сожаление отпечаталось в ее печальных глазах.

- Да, - признался Игорь, - но, только это. Без подробностей.

- Это я виновата! - гнев Марии сошел на нет.

- Что все-таки случилось?

- Я... Я не готова была к его визиту, - сказала она. - Я вообще не встречаюсь с пациентами, и мне не нравиться, когда они оказывают знаки внимания, тем более приходят на работу. Егор, он... Как вам объяснить? Я сначала отнеслась к нему как к пациенту, а потом позволила себе немного больше. Он принял это за... ну, я не знаю, внимание, что ли... или, может, за симпатию, не знаю...

- Ясно, - прекратил Медведчук ее объяснения. - Где он, вы не знаете?

- Нет.

- Ясно, - снова повторил Медведчук, думая о чем-то своем.

- Я первым делом подумала: быть может, он обиделся? Но потом вспомнила - он купил телефон и сразу позвонил мне с него. Значит, не мог обидеться. Я подтвердила время встречи: семь вечера. Вышла, а он не пришел... После этого я позвонила Виктору, Егор однажды звонил ему с моего телефона, и я, простите, зачем-то сохранила номер.

- Все правильно сделал, что сохранил... - сказал Медведчук отрешенно, с кем-то спутав Марию по задумчивости. - Через какое время он позвонил вам по телефону после того, как ушел?

- Через полчаса... нет, час! Прошло около часа... Я же могу посмотреть, когда был звонок! - она полезла в карман халата, выудила из него телефон и стала водить по экрану пальцем. - Вот! Вот его звонок: семнадцать, ноль три!

- Он пришел к вам в районе пятнадцати часов, пробыл у вас...

- Около получаса.

- Около получаса. Что получается? Половина четвертого. И ушел, так?

- Так.

- В семнадцать-ноль три он позвонил вам по телефону...

- Да.

- То есть: через полтора часа... Значит телефон он мог купить где-то рядом. Или - наоборот, где-то далеко, если поймал попутку и уехал, допустим, в центр...

Медведчук достал трубку, явно что-то обдумывая.

- До встречи оставалось около двух часов, - сказал он, не обращая внимания на Белоцерковскую. - Ехать в центр - хлопотно, - размышлял Медведчук вслух, - двух часов - туда-обратно - могло не хватить. Возможно, он и не поехал. Я бы поступил именно так... Но, он не я, а я - к счастью - не он... К тому же он на протезе и, возможно, передвигаться на большие расстояния ему не доставляет удовольствия. А может, и нет, Бис необычный инвалид на протезе и вполне мог отправиться пешком или бегом даже на край света... Что думаете?

Мария, очень внимательно следившая за ходом рассуждений Медведчука, кивнула.

- Я, к сожалению, не помню, чтобы он что-то конкретное сказал, куда направляется. Мне показалось, что он не собирался далеко отправляться. Сказал только, что знает хорошее место, где поужинать...

- Как называется не сказал?

- Нет, - Марии очень хотелось помочь, но она знала также мало, как и Игорь. - Это могло быть сюрпризом... - предположила она, - к тому же некрасиво задавать такой вопрос. Я постеснялась.

- Конечно, конечно... - согласился Медведчук.

Игорь набрал Пескова, заговорив с ним по громкой связи:

- Вить, ну-ка погугли в радиусе пяти километров от больницы какие есть приличные кафешки? - он украдкой взглянул на Марию и добавил. - Куда не стыдно прийти с дамой сердца?

Мария смутилась, на ее щеках загорелся румянец.

- С дамой сердца? - переспросил Песков.

- Именно!

- Уже гуглю!

- Давай. Поживее, - завершил Медведчук разговор. - Итак, подытожим: через час-полтора после встречи с вами, он купил телефон и позвонил... Средняя статистическая скорость человека при ходьбе около четырех-пяти километров в час. Скорость человека в поиске, он же искал телефон, будет ниже - около двух с половиной-трех километров... Скорость человека на протезе... - Медведчук вопросительно поднял глаза, - Мария, не знаете какая?

- Нет, что вы?! - удивилась она, что такой вопрос вообще задают ей.

- Предположим, что скорость Егора была от двух до двух с половиной километров в час...

- Я заметила, - добавила Мария, - что Егор почти н хромал. Ходил, как вполне здоровый человек.

- Согласен! Тогда, возвращаемся к прежним цифрам, из которых следует, что радиус поиска ограничен тремя, максимум четырьмя, километрами.

Медведчук снова набрал чей-то номер.

- Коля!

- Я, командир!

- Собери всех свободных парней из отдыхающей смены. Требуется не менее четырех групп, численностью - не менее пяти человек. Нужно прочесать район радиусом четыре-пять километров вокруг одной больнички.

- Принял, командир. Сколько есть времени на сборы?

- Не более получаса.

- Так точно! Комбату что сказать?

- Комбату доложу сам. Давай, без лишней шумихи. Что ищем, скажу при встрече.

- Локация?

- Адрес возьми у Пескова, созвонись.

- Принял.

- Давай.

Медведчук набрал кого-то следом.

- Гулливер, собери группу и дуй сюда...

- Командир, я планировал провести ротацию на 'трешке'.

- Бля, Версаль, это важно, собери людей и... Короче, я жду тебя здесь, где подлатали 'Зарю', через двадцать минут, понял?

- Принял! - без особого энтузиазма ответил Гулливер.

- Придерживайся плана: двадцать минут! - Игорь отключил абонента. - Извините, Мария, за то, что вам пришлось это слушать. Я пойду... Спасибо Вам за информацию! Вы очень помогли! - поднялся Медведчук.

- Постойте, вы думаете, с ним случилось что-то плохое? - Мария выглядела испуганной.

- Я не думаю об этом, Мария. Я уверен: он пришел бы, чтобы ни случилось. В противном случае он бы честно предупредил. Не такой он человек!

- Спасибо! Позвоните мне, когда будут новости. У Виктора есть мой номер.

- Он сообщит, - сказал Медведчук и вышел за дверь.

Уже на улице Игорь набрал Ходаренка.

- Василич, кажется, у меня ЧП: пропал Бис.

- Опять калека?! Ну, почему опять он?! Я не рад одному только знакомству с ним, а ты говоришь: ЧП! Ты же понимаешь, что это значит? Уверен, что стоит так реагировать и беспокоиться? Может, забухал где?

- Да, вроде, не замечен он как пропойца.

- Что тогда?

- Не знаю. Но чувствую, что-то случилось!

- Помощь нужна?

- Пока нет. Организую поиск, задействую несколько групп. Есть у меня пару мыслей, хочу отработать.

- Хорошо, держи меня в курсе!

- Так точно, - сказал Игорь, сунув мобильный в карман.

Спустя двадцать минут у больницы собралась группа военных на машинах. Двор наводнили медработники, прочий персонал больницы и просто досужие зеваки, будто ожидалось поступление пострадавших после землетрясения или теракта. Все смотрели на то, что происходит за забором.

Тем временем, вокруг Медведчука собрались младшие командиры. Игорь достал из кармана подробный план города с улицами, развернул и расстелил на капоте машины. Отыскав пальцем-указкой для начала на плане основной ориентир, Игорь несколько раз начертил вокруг него невидимый круг, оторвавшись от плана и распрямив спину, огляделся по сторонам, указал тем же пальцем две стороны света, выдвинув свои предположения вслух. Наконец, изобразив грубый прямой угол раздвинутыми большим и указательным пальцами нарисовал на плотной сетке улиц такой же невидимый контур квадрата предстоящих действий, подсчитал, что получилось и озвучил замысел предстоящих шагов и их цель.

- Опираясь на имеющиеся данные и мои субъективные логические заключения, - начал он, - последний раз объект выходил на связь вчера в пять вечера, он купил мобильник и позвонил знакомому доктору из больницы за моей спиной, в которой был полутора часами ранее. Принимая во внимание эти и другие данные, а также учитывая предполагаемую скорость его передвижений, за которую принимаем - два-три километра в час, с учетом его мобильности, определяем квадрат поиска. Он будет следующим... - Медведчук очертил на карте периметр района карандашом, - ...четыре-пять километров от исходной точки. Делим его на четыре части - каждая группа прочесывает один из квадратов.

- Что ищем, командир? - спросил краснолицый с позывным 'Фома'.

Накануне, Андрей Фомиченков, известный в узких кругах как Фома, будучи в сержантском секрете на крыше 'девятки', задремал и сильно обгорел на полуденном солнце.

- Человека ищем, - сказал Медведчук. - Зовут Егор Бис.

- Фотка есть? - спросил Андрей.

- Какая фотка, ты чего его не видел, что ли? - возмутился Птушкин Алексей с позывным 'Рязань'.

- Нет. А должен был? - поинтересовался Фома.

- Фото нет, - сказал Игорь и добавил. - Кто не в курсе, ищем бывшего офицера спецназа, инвалида, с протезами руки и ноги. Протезы необычные и очень неприметные.

- А! Что-то слышал, - признался наконец Фомиченков.

Мот тихонько присвистнул.

- Особые приметы: на лице большой шрам, спускающийся со лба на левую щеку через переносицу и множественные осколочные ранения лица и шеи, выраженные вкраплением земли в кожные покровы, стрижка средняя. На голове может быть синяя бейсболка. Всегда с собой спецназовская куртка от ветра и дождя... На ногах - хорошая обувь.

- Ну, наверное, такого несложно и без фотки найти? - в привычной, ироничной форме высказал Мот свое отношение к происходящему.

- Получается: мы ищем труп? - спросил Злодей.

- Поясни? - не понял Медведчук вопроса.

- За полтора часа он мог уехать куда угодно, в любой конец города и позвонить оттуда, можно же? А раз он не объявился, а мы ищем здесь, в небольшом квадрате, значит, полагаю, он погиб сразу после звонка. Выходит, мы ищем труп, правильно?

- Неправильно. Ищем живого, - твердо сказал Медведчук, у которого в голове поселись сомнения: Бис действительно мог быть сто раз мертв к этому времени. Кому он был интересен живым или пленным? Кому здесь, в этом городе, вообще интересны живые люди? - Фома, твой квадрат - первый, - Игорь ткнул карандашом в карту, - Рязань, твой - второй. Мотя - третий. Злой - четвертый.

- А я? - спросил Гулливер.

- У тебя будет другое задание, надо отработать пару адресов. Вчера Бис планировал посетить приличное заведение общественного питания в городе с широким ассортиментом блюд сложного приготовления, включая заказные и фирменные, возможно, в этом районе...

- Это что за витиеватое определение? - удивился Гулливер. - Он собирался пожрать? Или что?

- Да, - сказал Игорь, - ужин с женщиной. Песков нагуглил пару кафешек в этом районе, возможно, в одной из них была бронь на вчера, на девятнадцать часов, на его имя, надо узнать, опросить, может кто видел, что, и организовать поиск в этом районе.

- Принято, - отозвался Гулливер.

- Хорошо, парни. Чтобы не привлекать внимания, точка сбора будет здесь, - Игорь указал на карте узкий перекресток на соседней улице за углом, - все-таки здесь больница. У меня все. Есть вопросы? - он стиснул зубы, звонко ударил кулаком в ладонь и добавил. - Если вопросов нет - по местам. Надо найти его, парни, найти живым! - он припомнил утренний звонок московского генерала и жены Егора: 'Только не подставь меня, Бис. Не вздумай подвести', - мысленно произнес он. - И еще, парни, особое внимание 'домам-призракам', частным и многоквартирным недостроям, попутно ведем опрос граждан, может, даст чего. Доклады по телефону каждые полчаса. При контакте - немедленно, гуд?

- Гуд.

- Гуд, командир!

- Отлично. Тогда, за работу!

Командиры поисковых групп медленно разбрелись, будто все еще обдумывая и собираясь с мыслями с чего начать.

- А чего командир так за него беспокоится? - спросил Фома.

- Я не знаю, - равнодушно сказал Мот, по заявлению родителей записанный при рождении в акте гражданского состояния как Леонид Мотынин.

- Этот калека командиру жизнь спас, когда они на засаду нарвались, - наконец прояснил ситуацию вокруг калеки Рязань.

- Да ладно! - усомнился Фома.

- Вот тебе и ладно: инвалид на протезах... - хмыкнул Мот.

- Сказки все это! - упрямо стоял на своем Фомиченков.

Медведчук остался у капота в одиночестве, еще размышляя над тем, чем будет заниматься сам и правильно ли поставил задачи спустя почти семнадцать часов после пропажи Биса. У него были две относительно возможные версии случившегося, но ни одна из них ему не нравилась. Первая - Егора похитили, что в Донецке случалось довольно регулярно, и он находиться далеко за квадратом организованного им поиска. Но - за семнадцать часов должны были объявиться похитители с требованиями, а их не было. Может, конечно и были, но Медведчуку о них ничего известно не было. И вторая - Егор убит, случайно или преднамеренно, это было не важным; важным было то, что он, Медведчук, соврал жене Биса, обещая, что тот перезвонит, вернувшись с задания, которого в действительности не было. Сам того не подозревая, Игорь подсознательно оказался под впечатлением от надуманного им же самим отношения Егора ко лжи. Он оценил свое вранье, как ложь во благо или частью спасения, и оно не будет иметь значения, если Игорь выполнит обещание.

Он не знал и никогда не видел жену Егора. Не знал как она выглядит. Бис не показывал ее фотографий. Этим утром Игорь впервые услышал ее голос в трубке телефона и смог мысленно составить ее портрет. Он стоял, глядя в бескрайнее синее небо и представлял умную и смелую женщину, проницательную, терпеливую и несломленную, с тяжелой жизнью и бесконечными переживаниями за мужа, сначала, когда он был на войне, затем, когда вернулся после ранения - совсем другим, таким, каким она его не знала. Он представлял Катю привлекательно скромной, ненавязчиво красивой, возможно, с такими же голубыми, как бездонное небо, глазами. Но главным было не это. Не ее глаза или ум, или характер. Главным было ее мужество и чувство собственного достоинства. Игорь видел благородство и мужество в том, как симпатичная волевая женщина борется с непростыми жизненным обстоятельствами, бьется за мужа, за сына, за благополучие своей семью. Такой она вызывала у него уважение. Она не жаловалась. Она просила о помощи. А Игорю всегда представлялось, что подвести человека в таких моменты нельзя. Он не мог ее обмануть и потом что-то сказать в оправдание своей беспомощности. Эта женщина такое не примет, не поймет. Она сама никогда не покажет собственной слабости и чужую вряд ли станет терпеть. Только не это. И Игорь себе такого тоже позволять не хотел, такого не могло даже случиться.


Количество рывков, которые совершил Бис до того как взглянул на крышку гроба было семь. Все семь оказались бесполезными, ведь он не продвинулся вперед ни на миллиметр, даже не сдвинулся с места. Это обстоятельство заставляло повторить попытку снова.

Во второй раз рывков было сделано восемь. Технически они были исполнены чуть хуже, чем первый семь, но их количество было на один больше, а это - хорошо или плохо - достижение со знаком 'плюс'. Так с Егором было всегда, почти всю жизнь: в школе, в секции бокса, в военном училище, в спецназе, в реабилитационном центре при клинической госпитале Внутренних войск. Всегда для достижения высшей цели требовалось сделать что-то с гаком - пробежать на километр больше или шагнуть на пару сантиметров дальше, выполнить сверх норматива или осилить дополнительный подход - все это делало его сильнее, чем он был минутою раньше, секундой назад, лучше, чем вчера. Сделать на один раз больше - означало, сделать со знаком плюс.

'Плюс один... плюс два... плюс три...', - он считал в уме буднично, не торопливо. Потом вдруг притих и отключился, будто телевизор, лишившись чувств.

Щиток за головой откинулся и в проеме показалась Катя.

- Катя?! - обомлел Егор. - Ты как здесь?

Катя ничего не ответила, она убрала волосы за ухо и улыбнулась мимолетной улыбкой с примесью робкого любопытства, предвкушения и одновременно грусти, как если бы впереди ее ждал не слишком приятный разговор.

- Ну вот, милый, ты и нашел свой ад? - ласково сказала она.

- Нашел, - согласился Егор кивком головы.

- Каково тебе в нем?

- Спецназ в аду на своем месте, на привычном поле сражения, - натянуто улыбнулся Егор, пожимая плечами и продолжая глазеть, словно оценивая ее - какой она была и какой стала. Как всегда, Катя была очень красива. На ухоженном и умеренно загорелом лице все было прекрасным, разве что красивые глаза казались немного уставшими. Ему понравились ее белые кроссовки на шнурках, зашнурованные необычным способом и оказавшиеся ближе всего к его лицу, и практичные и одновременно очень симпатичные джинсы с высокой посадкой в сочетании с белой жемчужной рубашкой с чертами классического мужского покроя, не облегающая, но и не слишком свободная, заправленная в них. Не понравилось Егору то, как она смотрела ему в глаза.

- Что значит этот взгляд? - спросил Бис. - Что ты разглядываешь?

Катя пожала плечами.

- Я тоже так смотрю на себя в зеркало, - согласился он. - Особенно после ампутации.

- Я об этом знаю, - согласилась Катя.

- Признаюсь, я слишком долго был зациклен на своем теле, - сказал Егор. - Так долго, что однажды забыл какого цвета у моей красивой жены глаза.

- А сейчас вспомнил?

- Да.

- И какого?

- Все того же, моего любимого, небесно-василькового.

- Искренне надеюсь, что это так, - призналась она. - Потому что я решила, что мои глаза почернели от горя и слез, пока я наблюдала, как ты превращался в пса, жующего мебель.

- Наверное, тебе пришлось долго на это смотреть?

- Достаточно, - согласилась она.

- Мне очень жаль... - признался Егор.

- Мне тоже...

Катя с интересом огляделась по сторонам.

- Что ты здесь делаешь, Егор? Зачем ты здесь?

Егор закряхтел, безрезультатно отводя и поднимая плечи.

- Ты знаешь, что я искала тебя? Сын искал к тебе.

- Кстати, как он? - при упоминании обычно вспоминал Егор о сыне.

- Ты можешь спросить его об этом сам. Он давно немаленький. Но, тебе всегда некогда?

Егор прикрыл глаза, увидев за покрасневшими зудящими веками Матвея совсем крохотным - меньше, чем он был теперь - и едва сдержал слезы.

- Я много раз представляла эту встречу. А ты?

- Не представлял, - прямо сказал Егор, заранее заготовленной фразой. - Знал, что ты не станешь меня слушать. А еще - что, когда мы встретимся, я не смогу тебе ничего объяснить...

- Что объяснить, Егор? - догадалась она. - Что ты решил погибнуть? - тихо сказала Катя. - За этим ты здесь?

Егор не любил этот тон: он выкручивал с корнем деревья и выворачивал слезы из камней.

- Наверное, много раз представлял, что будет, если погибнешь? - спросила Катя.

Егор ничего не ответил.

- Представлял, как я буду проклинать себя за то, что ушла от тебя?

Он упорно молчал.

- Собирался умереть и даже мертвым винить меня в своих бедах, так? - спросила она, глядя сдержано на его положение. - Кажется, ты нашел, что искал? - добавила она также тихо.

Егор в ответ равнодушно кивнул. Так, будто между ними никогда не было ничего общего, тем более любви. Или было и то и другое, но все стало настолько призрачным и чуждым, что уже не вспоминалось с теплом и легкой меланхолией.

- У меня есть все, что нужно, - добавил он, храбрясь.

- И что конкретно?

- 'Глок' и четвертая сторона света, куда идет очередная война, - съязвил Егор и, кажется, напрасно.

Катя разозлилась.

- Все то время, что я была с тобой, растила в одиночку сына, провожала и ждала тебя с войны, переживала, не спала ночами, поддерживала и помогала тебе вернуться к нормальной жизни, быть семьей, быть вместе, ты мечтал совсем о другом... Мечтал, быть, как прежде, солдатом? И ничего больше? А теперь, все, что тебе нужно - какой-то сраный 'Глок'? Ты - неисправим, Егор! А что на счет того, чтобы быть отцом и мужем? - сказала Катя. - В то время, пока я спасала тебе, ты странным образом смотрел в другую сторону, бежать от нас, от меня, от сына, от всего хорошего, что у нас было! Ты променял мои слезы и отдал так много сил, пота и крови на то, чтобы прыгать, бегать, ползать и стрелять, и ничего не сделал для нас? Чего именно тебе не хватило в семье?

Егор отвел в сторону глаза, заклеенные толстым скотчем.

- Как херовый командир я неправильно выбрал ориентиры и не смог вовремя понять, что ошибся. Как офицер - поступил подло. Как отвратительный муж и отец - не сберег и не смог защитить вас, в том числе, от самого себя... Я не бежал от тебя или сына; все это время я бежал от себя и реальности в противоположную сторону. Но какая теперь к черту разница?! Зачем сейчас тебе мое признание? Мне уже не помочь. Слишком поздно.

- Близкие люди должны помогать друг другу, - сказала Катя.

- Разве ты ушла не потому, что поняла, что это занятие бесперспективное?

- Уверена, что мы оба видели ситуации и похуже.

Она помолчала мгновение.

- У каждого есть шанс. Ведь то, что мы не вместе не значит, что я тебя не люблю! - ее губы едва заметно улыбнулись, но в глазах по-прежнему читалась строгость. - Заканчивай здесь свои дела и возвращайся домой.

...Егор снова пришел в себя. Он был уверен, что слышал ее слова также отчетливо, как и то, что где-то рядом завывает в трубе ветер. Если бы только у него был шанс или телефон, или свободные руки он непременно набрал бы ее номер, хотя бы для того, чтобы услышать голос. Пусть даже не голос, а тихое дыхание. Пусть даже не дыхание, а звуки или тишину вокруг нее. И обязательно бы понял, что ему делать дальше. Только так он мог понять, куда двигаться: солдат не может существовать без командира; ему нужен тот, кого бы он слушал.

Он яростно, как и утром после пробуждения забился в агонии, попытался отвести и поднять плечи и высвободить руки - вернее то, что они по отдельности представляли. Что было сил напрягся, ударился головой о каменный потолок ниши, пытаясь сменить положение тела, в котором, казалось, кровь перестала течь совсем, жилы и вены на его лице и шее вздулись, и он впервые спустя почти сутки яростно взвыл, прося о помощи.

К чему не привыкши и не приучены, и чего не умели делать солдаты вроде Егора? Просить о помощи. Такие умирали под землей, под водой, в небе, стоя, сидя, как угодно, и всегда молча, даже падая со скал. И хотя, это даже не являлось вопросом спора: был ли этот рык зовом о помощи или, может быть, знаком последних сил и отчаяния? Бис заскулил как животное, как раненный зверь, протяжно и громко, насколько хватило легких, содрогнулся от боли и снова лишился чувств.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


В современном перенаселенном индустриальном городе люди теряются куда чаще, чем это происходит в живой природе. И кстати, поиск человека в экваториальных джунглях - не сложнее поиска в городских. Оба случая чем-то напоминали поиск замаскированной на местности противопехотной мины или фугаса, или иголки в стогу сена. И все же существовали различия. Поиск человека в городе строился на расклейке ориентировок, опросе, осмотре и патрулировании, в лесу - на работе на отклик, прочесе, работе по линейным ориентирам и оконтуривании больших площадных объектов. Но и тот и другой случай имели мало общего с поиском, организованным согласно наставлению по разведке, где в соприкосновении с противником требовались захват пленного, документов, образцов оружия и снаряжения, выявление огневых позиций противника, его штабов, складов и узлов связи, при активном использовании приемов подслушивания, наблюдения, применении знаний разведпризнаков и технических средств разведки.

Конечно, личный состав 'Медведей' не имел необходимых навыков сыска и к задаче по розыску отнесся соразмерно представлению и как итог - без четкой стратегии. Как дозорные на марше они глазели по сторонам и досматривали там, где совершали короткие остановки для перекуров. Все понимали, что прямого контакта с противником не будет, встреча с ним была маловероятна, а в его отсутствие не было необходимости двигаться вне дорог или скрытно, или скачками от одного удобного пункта для наблюдения к другому. А еще понимали, что это бесполезное и муторное занятие обычная прихоть командира, с которой не поспоришь. Они просто двигались по улице и осматривали территорию и постройки составляющие ансамбль городской инфраструктуры.

Спорная трактовка Медведчуком обстоятельств исчезновения Биса давала больше поводов равнодушным и во многом толстокожим ополченцам думать, что он мертв, а при таком раскладе поисковиков должны были интересовать помойки и заброшки с бездомными бродягами, ближайшие лесополосы и колодцы канализационных систем, куда обычно прячут мертвых, прекрасно осознавая, что Бис убитый не будет лежать посреди улицы, а живой - сидеть на скамье в парке или в соседнем дворе. Но кому было охота уподобляться бичам?

Когда поисковые группы убыли, Песков и Медведчук свернули временный оперштаб и отправились на соседнюю улицу, куда Игорь перенес место сбора. Улица оказалась немноголюдной и довольно тихой, чтобы сосредоточиться и собраться с мыслями. Он развернул на капоте карту, прижал ее по углам камешками и пристально стал разглядывать квадрат поиска. Район был ему хорошо известен. Годом ранее в соседнем квартале будучи в составе группы 'А' СБУ он участвовал в специальной операции по задержанию четверых иностранных граждан, подозреваемых в шпионаже, разведывательной и террористической деятельности в ущерб государственной безопасности Украины и причастности к спецслужбам иностранного государства, а именно главному разведывательному управлению генерального штаба вооруженных сил России. По данным контрразведки СБУ подозреваемые - тридцатилетний Денис Енисов, тридцатитрехлетний Алмаз Талиев, тридцатичетырехлетний Душу Абазян и двадцативосьмилетний Евгений Останин - инженер; географ, работавший куратором в Московском государственном университете; лингвист, говоривший на пяти языках; и щеголеватый выходец из влиятельной семьи, выросший в Европе, хотя родом был из села Старая Бесовка Ульяновской области, поскольку отец, высокопоставленный генерал, в качестве военного атташе кочевал по столицам Евросоюза; в действительности оказались - Аббасом Душукяном, Денисом Денисовым, Виталием Алмазовым и Константином Евстигнеевым, военнослужащими второй отдельной бригады специального назначения Западного военного округа Минобороны и занимались скрытым сбором информации о воинских частях, силовых ведомствах и внешнеторговой и инвестиционной фирме 'Укринмаш' - филиале 'Укрспецэкспорт' в Донецке.

'Вот ведь как случается в жизни, - подумал Медведчук, - брали чужих, а они через год вдруг оказываются и не чужими вовсе, а своими', - внезапно всплывшая в памяти годичной давности операция сейчас казалась Медведчуку совсем давней историей, даже не из прошлого, а будто из другой жизни, о которой воспоминания и сожаления стремглав растаяли будто розовый дым, как и появились. Глядя на карту, Игорь легко представил куда и как двигались его группы и где находились в текущий момент времени. Еще до начала поиска было решено, что четверо из группы будут вести пеший поиск в заданном квадрате, а пятый, водитель, будет осуществлять патрулирование квадрата на автомобиле, опрашивая местных таксистов и нелегальных извозчиков, и по команде эвакуирует свою группу из квадрата поиска в точку сбора. Нарушая привычные правила подобных мероприятий, когда поисковики двигаются от последнего известного места нахождения пропавшего - изнутри квадрата вовне, постепенно расширяя радиус поиска - Медведчук решил пойти обратным путем по принципу целеуказания по 'улитке', когда квадрат поиска делится на девять частей, части нумеруются, в качестве ориентира указывается номер полученного квадрата, а люди двигаются к центру. Гулливер, вооружившись списком Пескова, прыгнул в машину и уехал по первому адресу из списка, по которому располагался ресторан 'Шиндан'.

Досмотр объектов на своем пути 'медведи' проводили в основном с внешней стороны, поскольку львиная доля объектов была недоступна, но и там, где было возможно разведчики не больно стремились оказаться внутри. Не обнаружив признаков, указывающих на присутствие пропавшего ополченца, 'медведи' проходили мимо.

Андрей Фомиченков в составе группы двигался позади остальных в готовности по случаю поддержать членов команды огнем пока те занимались досмотром. Убедившись в отсутствии объекта поиска, Фома отдавал указание, и они продолжали путь к новой цели. Работа была простой и понятной, ведь на пути ни подготовленных к обороне участков местности с окопами, траншеями, проволочными и минными заграждениями, ни задач по установлению оборонительных сил противника, глубине и характере его обороны.

Рязань, Мот и Злодей поиск калеки организовали похожим образом. Сценарий действий был у всех одинаков и пропорционален сложившейся обстановке - не для войны, конечно, но и придраться было не к чему. Словом, 'Медведи', выходцы из спецподразделений и ведомств, что в совокупности означало и чувство меры, и особый подход, и терпение. Пожалуй, только у Злодея с самообладанием были проблемы.

В день своего двадцативосьмилетия Коля Письяук с позывным 'Злодей' поднялся в семь утра, облачился в камуфляж и тяжелые ботинки, сел вместе с другими в 'пожарную машину', так они называли красный джип и поехал от дома на улице Взлетной в направлении больницы, где последний раз видели Биса. С собой он взял пачку сигарет, несъеденный с вечера пакет чипсов, бутылку апельсиновой газировки и заряженный 'Калашников' калибра пять сорок пять. В течение получасовой поездки он ни разу не взглянул на тех, с кем ехал, не проронил ни слова и не насвистывал, что делал часто на зло всем, мечтающим о деньгах. На одном из участков пути, по правой стороне, ополченцы заметили девушек в летних легких платьях и принялись дружно представлять их в своих пошлых фантазиях, но Николай даже не удостоил их взглядом. Однако его привычная и, на первый взгляд, скучноватая сдержанность резко исчезала, когда речь заходила о собратьях, развязавших эту ненужную войну, с которыми у него, судя по всему, и до этого были непростые отношения. В своей грубой запальчивости и часто безосновательной подозрительности Злой, как многие коротко его называли, в каждом событии и человеке видел угрозу и заговор не меньше государственного и ни минуты не сомневался в своих чувствах. Утром ему исполнилось двадцать восемь, но он был из тех, кто с возрастом не матереет и не успокаивается будто им вечно семнадцать и весь белый свет ополчился на них, что порой в безобидном и немощном старике он мог разглядеть соперника. Поначалу его поведение казалось театральным и напускным вероятно сперва ради образа серьезного бойца, затем ради поддержания сложного имиджа и прозвища, а после это получалось так же естественно, как вдох и выдох. Он был не сдержан, задирист, горяч до дела и безоговорочно верил в какое-то особое чутье. Из-за своего вздорного характера никто не давал ему его серьезный возраст и вряд ли бы кто-то знали о нем, если бы Коля не козырял им всякий раз, когда речь заходила о вещах и делах, в которые ему не позволяли совать нос. Ростом он был под метр восемьдесят, весом около восемьдесяти килограммов, атлетического сложения, с голубыми глазами и короткой стрижкой. Срочную он служил в первом батальоне морской пехоты военно-морских сил Украины в Феодосии, в бывшем сорок первом отдельном и носил прическу какую у морпехов требовалось заслужить. Ярким впечатлением о службе остались учения мобильных сил реагирования НАТО 'Северное сияние' в Ирландском море в сентябре две тысячи третьего с последующим десантированием на побережье Шотландии с французских средних транспортных вертолетов. В общем, было о чем вспомнить. А теперь он мечтал схлестнуться со своими в бою за Донецк и узнать, чего стоит нынешний призыв, но, как назло, те не спешили.

Возникающие на пути препятствия Злодей досматривал с пристрастием - оружие на изготовке, агрессивная стойка. Ему это нравилось. Он был неплохим солдатом, но без практического боевого опыта, спрос на который здесь оставался высоким. В этом смысле силам самообороны оставалось рассчитывать только на 'гумпомощь' из России, зачастую затыкая дыры в обороне кем придется. Пожалуй, именно этим и отличался ментально настроенный и неопытный контингент сепаратистов. Таких здесь было много, кто верил, что пока в них пылает огонь ненависти все будет в порядке или как часто говорил Злой: 'все будет чикибамбони'. Это был его излюбленный быстрый ответ. Само слово означало 'все круто', но Злодей часто путал его значение с выражением 'тяп-ляп'. Впрочем, это его не смущало. Невзирая на малоопытность и незрелое желание мгновенного торжества правосудия Злой был готов к войне: действовал осторожно, трезво оценивал обстановку и собственные силы. 'Осторожности не могло быть слишком много, особенно сейчас', часто повторял он вслед за ротным. Сейчас Злодей не очень понимал с чем столкнулся, но был готов ответить по ситуации. И все же его не покидало предчувствие чего-то, чего он еще не понимал, но чему безоговорочно доверял настолько, что, приблизившись к трансформатору изготовился и отправился в обход. Продвигаясь вперед, он контролировал все: и собственный пульс, который ощущал в голове, и ширину шага, и пространство впереди и слева от себя, но фигура, возникшая ниже линии прицеливания, прямо под стволом, застал врасплох. Это был человек, заметив которого в последний момент, Злой, конечно же, оценил иначе.

Противник оказался к напружиненному стрелку спиной. К тому же стоял на коленях, склонившись над человеком, быть может трупом, быть может, тем самым, разыскиваемым.

- Эй! - в половину голоса окликнул Злой. - Не делай резких...

Но незнакомец небрежно и проворно обернулся, Злодей мгновенно спустил курок. Выстрел не был случаен, скорее даже закономерен. Злой был готов это сделать и, собственно, это сделал. Ни раздумий, ни колебаний, ни замешательства в его действиях не было, чего не было и после выстрела, вслед за которым он бросился к подстреленному человеку.

- Обыщи его! - приказал он бойцу с позывным 'Муха'. - Есть оружие?

- Кажется, нет, - обшарил Муха раненого. - Откуда у бомжа оружие? Ты нахуя вообще стрелял?

- Он дернулся - я пальнул!

- Куда ты его?

- Кажется, в плечо...

- Специально целился?

- Нет. Я в башку стрелял.

- Долбаеб?

- Сам долбаеб! Бинт дай. И Медведю звони!

Медведчук приосанился, прищурил глаза, оторвал взгляд от телефона и напряженно посмотрел в небо, будто мог по внешним признакам и оттенкам голубого и серого определить, где он прогремел. Конечно, он ждал звонка.


Прогремевший как гром среди ясного неба выстрел застал Фомиченкова в момент, когда он подобрался к невзрачному серому недострою в окружении жилых домов из чьих окон, веяло холодом и запустением. Подобные места Фома встречал часто, они всегда были похожи друг на друга, но имелись и различия. Одно дело необитаемые места, куда не ступала нога человека и совсем другое, где обитатели оставили после себя упадок и разруха. От подобного зрелища возникали скверные мысли, а воображение рисовало унылую жалкую картину. В сущности, этот недострой мог быть привычным домом с жильцами, детьми и машинами во дворе, стиранным бельем на балконах и музыкой из радиоточки, транслируемой в открытое окно. Но что-то пошло не по плану, помешало строительству - тяжелые времена или худой городской бюджет, а может, ни первое и не второе, а что-то третье. Может, сам человек.

- Проверять будем? - обратился Некрасов к командиру.

Весь путь Некрасов непристойно шутил, чем прилично утомил Фому, вел себя так, будто отправился в тур по публичным домам, а не задание. И Андрея это некоторым образом раздражало.

- Да, а что? - сказал он.

- Пачкаться не охота. Сколько здесь этажей?

- Шесть или семь... - бросил Андрей беглый взгляд.

- Все этажи надо пройти?

- А у тебя другое предложение?

- У меня возражение, - признался Некрасов, - сейчас за каждым углом будут кучи говна, а у меня нет фонаря.

- Говно не кровь, отмоешься!

- Согласен, - закурил Некрас в тени строения, осветив на мгновение скуластое лицо, - но могли бы забить?

Сделав вид, будто не расслышал, Фома огляделся и двинулся к дверному проему.

Серый недострой окружали жилые панельки: длинная по фронту с арками и выходом на оживленную улицу, две - слева и одна - справа, похожие на те, что строили в Союзе в семидесятые. Незаконченное строительством здание замыкало воображаемый контур квадрата, внутри которого красовалась детская площадка с аварийными качелями, сушилки для белья, почерневший деревянный стол и две скамьи, на которых теплыми вечерами после смены под землей шахтеры играли в домино и распивали пенное пиво из бидона или стеклянной банки. Дом протяженностью более ста метров с арками в народе называли 'китай-стена', несмотря на то что сходство с известной во всем мире стеной являлось довольно жалкой пародией. К тому же в мире существовало достаточно зданий, протяженность которых исчислялась в километрах и тот, что Фома наблюдал, не составил бы им конкуренции. В одной только Европе среди подобных 'горизонтальных небоскребов' насчитывалось более десятка жилых домов, где проживающим в них людям приходилось добираться до соседей на трамваях.

- А если радиация? - подоспел Некрасов.

- Какая к черту радиация?

- Обычная, - выпустил он тонкую струйку дыма вытянутым книзу лицом совсем бескровным и худым, - вызывающая рак, - раскрыл он широко глаза.

- Тебе откуда знать?

- В моем дворе был такой: отрыли котлован, залили фундамент, возвели стены целых пять этажей. Затем приехала какая-то комиссия и выяснила, что стены дома 'фонят' радиацией. Бетонные панели делали из мусора, в котором оказались радиоактивные отходы. Стройку заморозили, огородили забором, но разбирать не стали, наверное, думали, что радиация скоро выветрится. Но скоро стали болеть люди, живущие по соседству, у которых через одного выявляли рак... Вдруг этот недострой такой же? Кто знает, почему бросили строить? - задавил он Фому тяжелой историей. - Ну, ладно, давай, - он пропустил Андрея вперед, - осторожно там...

- Ага, - фыркнул Фома. - Осторожности не бывает чересчур много, правда?

- Как говорил один мой знакомый сапер: лучше перебздеть, чем не добздеть, - хмыкнул Некрасов, потирая руки, - особенно, когда ищешь любимую иголку командира в стогу сена.

- Правильно говорить: перебдеть, от слова бдеть, - произнес Фома и шагнул в звонкую пустоту, в которой камешки под ботинками захрустели как ледяной снег.

- Мне 'бздеть' больше нравится? А что, не так, что ли? Этот инвалид и есть проблема, черт побери! Он даже без того, что потерялся уже заноза в заднице, - сказал Некрасов и шагнул следом в полумрак. - Ни тебя, ни меня, пропади или забухай, как калеку искать не стали бы, скажешь нет?

- Не знаю.

Фома хотел остаться в стороне от чужого мнения. Его мало интересовали инвалиды, он вообще был к ним равнодушен, кроме тех случаев, когда по нечаянности оказывался с ними бок о бок. По такому случаю он испытывал брезгливость, а временами презрение, в особенности, когда на парковке не было свободных мест, кроме специальных для инвалидов. В жизни часто так: ищешь свое место на парковке, как, собственно, и в жизни, а его нет, его заняли другие, зато есть для людей с ограниченными возможностями, полно свободных и ни одного инвалида с машиной. Как-то так случилось, что их нет. А если и есть, то все уверены, что их место где-нибудь там, в лучшем случае в какой-нибудь многоэтажке на верхнем этаже без лифта, подъемника или пандуса, за тяжелыми дверьми, в комнатах с плотными шторами и непроницаемыми занавесками, там, где уже не думают спуститься и пойти, смущая или шокируя других своим пугающим видом.

- Говорят, этот Бис крутой герой? - расслабленно сказал Некрасов.

- Говорят, что кур доят, - ответил Фомиченков. - Фильмов голливудских насмотрелся? Всех крутых героев я по именам знаю: Ван Дамм, Джеки Чан, этот... Сталлоне, Брюс Уиллис. Видишь, среди них Биса нет? Не хотел разрушать твоих нежных фантазий и все же скажу: крутые герои только в кино побеждают, а в жизни их любого ломают, как эту перегородку... - Он взобрался на рухнувшую стену, преградившую путь на лестницу, ведущую на второй этаж, и схватился на сколоченный из досок щит. - Интересно, куда этот ход?

- Судя по всему, в шахту лифта.

Андрей ничего не ответил. Снаружи прозвучал выстрел тихий, далекий, неожиданный, но узнаваемый. Фомиченков и Некрасов переглянулись.

- Ты это слышал?

- Выстрел?

- Вроде...

Оба поспешили наружу, где к ним подоспели другие.

- Кто? - без прелюдий спросил Фома.

- ХЗ, - ответил боец с позывным 'Стаф'. - Вроде бы, оттуда... - показал он, сняв руку с оружия.

Фомиченков достал из разгрузки мобильник и набрал ротного.

Номер Медведчука оказался недоступен. И тогда Фома набрал Рязань.

- Ты тоже слышал? - ответил тот.

- Что было? Выстрел?

- Да. У Злодея, - Рязань дышал часто, было понятно, он бежал. - Я уже выдвинулся, подтягивайся.

Андрей нахмурил брови, отбил звонок.

- Уходим, - приказал он и сделался подавленным.

Именно он, Фомиченков Андрей, должен был отыскать калеку, и никто другой. Для него это было архиважным. Кто бы что ни говорил, отыскать командирскую 'иглу' в стогу сена хотел каждый, но, конечно, не так - положив на это все силы или стерев ноги в кровь, а так - на шару, на удачу. При этом получить особые преференции. Фомиченков в такой уступке нуждался. Была у него личная просьба, с которой он робел обратиться к ротному. А теперь выскочке Злодею достанутся лавры, зато что нашел калеку первым, и слава, если нашел живым. В голове бегущего Фомы фамилия Биса бряцала как сдвоенные тарелки под ударами барабанщика. И хотя никакой прямой связи между выстрелом и пропавшим инвалидом не было, Андрей почему-то решил, что поиск завершен, посчитав, что выстрел - необходимая мера, сигнал завершения поиска и сбора всех участников в нужной точке.

В суматохе никто не вспомнил о разъезжавших по району четырех машинах и бросился на звук выстрела привычным способом, какой приходит на ум первым или по совету инструктора ножевого боя при виде в руках противника ножа.


Что именно привело Егора в чувства, сказать было трудно, но точно не выстрел. В месте, где он находился, уловить подобный звук снаружи было почти невозможным, к тому же в это время Егор находился вне сознания. Правда, когда очнулся, на секунду ему показалось будто он слышал чужие голоса, спорящие друг с другом, но тут же вспомнил, что привиделась ему приставучая Анжела.

- Зачем ты все это сделал? - полюбопытствовала она.

- Не знаю, - просто ответил Егор.

- Что значит: не знаю? Ты исколол полтела и не знаешь для чего?

- Забил, - поправил ее Егор. - Правильно говорить: забил полтела, не исколол. И да, я не знаю.

- Странный ты?

Егор пожал плечами.

- Девяносто девять человек из ста со странностями, что именно тебя вдруг насторожило? Скажешь, твои клиенты сплошь адекватные без странностей люди.

- Нет, конечно, полно абьюзеров. Но из миллениалов, пожалуй, ты самый адекватный, если не заглядывать под одежду.

- Кто это такие? - спросил он.

- Кто?

- Эти твои странные слова?

- А! Абьюзер? Это чел, который в отношениях пользуется другими, унижая и принуждая их делать что-то вопреки их желаниям. Среди клиентов таких много. Наверное, они такие из-за неразделенной любви. А миллениалы - это люди вроде тебя, поколение восьмидесятых-девяностых.

- А что не так со мной голым, если не считать уродства?

- Голый ты похож на психа. Ну, или на якудзу. А еще - на зека. Посмотри на себя, на тебе будто в танчики на бумаге сыграли.

- Ты знаешь эту игру? - удивился Егор.

- Один клиент научил. Сперва трахнул, а оставшееся время правила игры объяснял.

- И что, по-твоему, общего между якудзой, психом и зеком?

- Как же? Столько наколок таскают только они?

- Таскают? Это не портфель с учебниками. Татуировки ничего не весят. Ни грамма. А еще время сейчас такое, волшебное, не надо для этого в тюрьме даже сидеть.

- Все равно они выглядят как криповый шмот. Не понимаю, зачем люди рисуют на себе картины, которые напоминают наскальную живопись? Что за кайф?

- Никакого кайфа нет. Всему виной психологическая боль, психотравма, которую человек пытается заглушить через физическое страдание, крик души или ее состояние в определенный момент времени. Часто у людей с татуировками наблюдаются расстройства личности, протекающие в спокойной фазе. У личностей истероидного типа, главная черта которых себялюбие и жажда внимания к себе, встречаются броские, крупные и яркие татуировки. Кресты, кости, черепа, демоны - все это признаки желания навредить себе, но не радикально, не расставаясь с жизнью. А психопаты эпилептоидного типа стремятся делать татуировки в мельчайших деталях. У шизофреников, кстати, тоже очень продуманные эскизы.

- Откуда ты это знаешь? - удивилась Анжела.

- Наблюдался у психиатра.

- У психиатра? Ты неопасен?

Егор одарил ее спокойным взглядом:

- Уверен, тебе нечего бояться. Посмотри на меня, если что ты легко со мной справишься.

- И все-таки: это больно? Однажды я тоже хотела сделать тату. Маленькую. Вот здесь, - она ткнула пальцем себя в бок.

- Не знаю, с чем сравнить... У меня это не связано с болью. Знаешь, как бьет в голову полстакана водки?

- Я не пью стаканами! Я же девочка!

- А рюмками?

- Пробовала, конечно.

- Тогда вспомни, как самая первая ударяет в голову.

Анжела недолго задумалась и затем кивнула.

- Вот у меня с этим было также.

- Если говорить откровенно, мне показалось, что ты стыдишься своих татуировок больше, чем недостатка конечностей, угадала? У тебя что раньше: татушки появились или эти исчезли?

По лицу Егора скользнула кривая ухмылка: 'эти', имелись в виду руки и ноги.

- Татуировки, - признался он честно.

- Выходит, я ошиблась, - сказала она. - Тогда кто ты, если не самовлюбленный психопат? Может быть, шиза? Татухи у тебя броские, много красного. Что это? Типа кровь? Правда, место для 'живописи' выбрал не для любования другими - судя посему не для многих. И нарисовано очень детально... Что скажешь?

- Скажу, ты быстро схватываешь. Я набил того, кто живет внутри меня. Демона. Камикадзе. С одним отличием: я не дорожу ни своей жизнью, в которой нет ничего ценного, ни своей честью, в которой нет ни гордости, ни уважения, ни принципов. В этом мире я хотел бы иметь значение лишь для двух человек, но я утратил это право.

- Утратил? Верни. Включи режим берсерка! Или кто у тебя там? Камикадзе. И сделай уже что-нибудь.

- Почему - берсерка?

- Нравится. Читала, что они отличались неистовой силой.

- Где ты об это могла прочесть?

- В скандинавской саге о победе короля Харальда Прекрасноволосого в битве при Хаврсфьорде: облаченные в медвежьи шкуры берсерки, рычали, потрясали мечами, кусали в ярости края своих щитов и бросались на врагов.

- Кусали в ярости щиты? - Егор недоверчиво посмотрел на Анжелу.

- Да, кусали.

- Края щитов? - улыбнулся он потрескавшимися кровоточащими губами.

- Ты что, глухой? Постоянно переспрашиваешь, - спросила она.

После этих слов Егор разлепил гноящиеся глаза, ощутил ледяные конечности и, окончательно придя в себя наконец, с жадным видом посмотрел на щит за головой. Он моргнул несколько раз, подавил в себе страх и слабость, и принялся за работу, представил, будто карабкался из преисподней миллиметр за миллиметром. Пропитанная кровью и потом, и слюной мешковина на лице превратилась в подобие венецианской маски из папье-маше, находиться в которой уже не было сил. Лицо и тело невыносимо зудели. Дышать было трудно, рот высох. Сначала он ничего не понял, но скоро догадался, что он почти достиг цели, правда был измотан настолько, что последние пару часов касаясь щита головой ничего не мог с ним сделать. Не мог с ним справиться. Будто все, что он проделал было напрасно, а желание столкнуть чертову крышку существовало вне его. И все же к исходу вторых суток ценой невероятных усилий, тычась теменем, он смог опрокинуть деревянный щиток, который упал тихо, нисколько не торжественно. Он забегал глазами, почувствовал приток свежего воздуха, но вместе с тем тяжелую духоту и головокружение, когда сущность покидает неудобное неуютно тело.

- Маша? - не поверил он глазам. - Ты?

- Попробуешь пасту? - улыбнулась она, широко распахнув глаза. В ее руках была тарелка.

Он подался вперед.

- Что это? - поморщил он нос. - Чем это пахнет? Если бы я прибежал из Москвы в Донецк, от меня бы пахло куда приятнее, чем от твоей тарелки. Что у тебя там... - прищурил он глаз, - ...носки? - отпустил он казарменную шутку. - Пожалуй, дождусь своего блюда.

- Блюдо? Что ты назвал блюдом? Странный набор несочетаемых друг с другом продуктов? Что у тебя: сыр, финики, сливы, инжир и черный шоколад?

- Фрукты, овощи и мед? - добавил Егор.

- Это что? Рацион Вини-Пуха? - улыбнулась она.

- Это продукты богатые триптофаном. Я сейчас здорово нуждаюсь в нем...

- Триптофан? - удивилась она.

Ее улыбка оказалась с горчинкой, чем-то средним между разочарованием и сожалением, любопытством и желанием услышать то, о чем стесняются спросить, чтобы не услышать неприятную правду. Она ждала толковое объяснение: почему он не явился на свидание, которое так вымаливал. Мария убрала волосы за уши, строго посмотрела на содержимое тарелки, выбрала креветку, покрутила ее на вилке и отправила в рот. Егор отправил ломтик сыра в свой, перед этим макнув в мед и сосредоточенно зажевал.

- Так и будешь молчать? - наконец сказала она.

Егор спокойно выдержал ее взгляд.

- Что ты хочешь услышать? - спросил он, энергично жуя.

- Объяснение... Ты назначил свидание и не явился, почему?

- Прости, не смог.

- И это все? И что это значит?

Он опустил голову и ничего не ответил. А она догадалась, что получить ответа на свой вопрос ей по всей видимости не светит.

- Может быть, расскажешь почему ты ушел из армии? - тогда спросила она.

- Ну, это же очевидно? - он поднял правую руку вверх, двигая большим и указательным пальцами, касаясь ими друг друга и размыкая. - Я ж рассказывал?

- Расскажи снова. Я не запомнила.

- Скажем, я однажды очнулся в госпитале, а ноги и руки нет.

- Ты же служил после этого?

- Да, я рассчитывал, что со временем они отрастут, но они не отросли.

- Ты смеешься надо мной?

- Мне просто не нравиться говорить об этом. Я не хочу сыпать на твою голову свои проблемы, стресс или что-то вроде жалоб, разочарований или обид. Чтобы я не говорил, никому не увидеть ситуацию какой она была и остается.

- Ты с кем-то уже говорил об этом?

- С друзьями и братишками...

- Они все мужчины?

- Конечно. Какой смысл обсуждать службу в спецназе с женщиной?

- Наверное, никакого, если только она не психолог.

- Ну, понятно. Ты снова стараешься увести разговор в свою плоскость.

- Когда ты общался с друзьями или братишками у тебя не возникало ощущения, что они тоже находятся в иной плоскости относительно тебя?

Егор демонстративно напихал в рот сыра и динамично зажевал, раздумывая над тем, что ответить.

- Триптофан, - сказал он набитым ртом, будто не услышал ее вопроса.

- Уверена, все, кто когда-то общался с тобой и видел тебя, непременно проецировали твой опыт на себя. Кто-то восхищался твоей силой духа и характера в борьбе с серьезными ограничениями, кто-то с ужасом представлял себя в твоем положении, перенеся свои собственные эмоции на объект своих чувств или заблуждений. А после почти каждый подумал о том, что будет дальше, какая будет жизнь без всего того, что было и к чему привык. Такое представить легко, когда переживший взрыв бомбы человек перед тобой.

- Подрыв на фугасе, - поправил он, потупив взор. - Это был Фугас.

- Хорошо, фугас, - согласилась она. - Мужчинам, вроде тебя, выполняющим опасную работу особенно легко такое представить. Подсознательно они к такому готовы. Наверняка, в мыслях им не один раз такое представлялось, но подобные мысли всегда гонят прочь. Другим представить это немного сложнее и их поведение может оказаться неадекватным потому как часть их считает, что люди с ограниченными возможностями это то, на что смотреть не стоит, их нет, такие люди агрессивны, завидуют здоровым и определенно обижены на жизнь. Не все такие как ты... Большинству и без такого 'наследия' требуется поддержка. А многим по природе выдержать подобное в принципе не дано. Я почти уверена, что у твоих коллег были разные мысли, но все они вызвали единственную стереотипную реакцию: лучше смерть, чем такая жизнь; потому что знают, находясь в зоне боевых действий быть уверенным, что такого с ними не случится, нельзя. Все все понимают. Большинство смотрят на ситуацию трезво. На войне с людьми происходят страшные вещи. Но страшнее другое. Каждый кто пережил психическое давление боевой обстановки, гибель боевых товарищей, насилие над противником, отрыв от близких, относительную социальную изоляцию, имеет уникальную комбинацию стресса, оказывающую неблагоприятное воздействие на психическое здоровье: острый стресс, посттравматический стресс, горечь поражений и чувство вины, беспокойство и ночные кошмары, флэшбэки, депрессии и попытки суицида. Многие остаются с этим один на один, совсем не представляя, как его организм поведет себя при следующей стрессовой ситуации. Это всегда загадка - как поведет себя человек. Такой человек, как мина замедленного действия, так говорят?

- Не знаю. Я так не говорю, - возразил Бис.

- Хорошо, ты не говоришь, другие говорят. Для таких людей в качестве реабилитации используют терапию, основанную на когнитивно-поведенческих методах, помогающую и обучающую самому справляться со стрессом до того, как он станет тяжелой проблемой. Твою проблему решили просто - тебя оставили в семье... ты же так однажды назвал свой спецназ, правильно? Они были рядом и смотрели на тебя с восхищением и сочувствием, ведь ты проделал адскую работу. Они оказали тебе уважение и поддержку, вот только шанса не дали. А каковы они были, твои шансы, против здоровых бойцов? Кто мог дать гарантию, что твои психофизическое и эмоциональное состояния окажутся крепче в сравнении с остальными? Ведь ты уязвим на каждом 'этаже' и все об этом знали - для этого не нужно было видеть тебя раздетым...

- Я это знаю! - грубо оборвал он ее. - Зачем ты мне все это говоришь?

- Не бесись. Ты злишься, потому что я говорю правду? Я понимаю тебя: ты шел к цели, которая держала тебя на плаву и в конце этого сложного пути тебе не дали шанса, которого ты тяжело добивался. Попробуй захотеть что-то другое. Что угодно! Научись управляться с горными лыжами и обуздать самые крутые горки. Это не просто... Не подходит? - спросила она: все это время он качал головой. - А что насчет сына? Как ты смотришь на то, чтобы помочь ему стать успешным и счастливым. Он ведь брошен тобой, как я понимаю? Это можешь сделать? Это тоже непросто. Что скажешь?

Егор упрямо молчал.

- Ты в порядке? Ты как? - спросила она.

- Хорошо, - ответил он с интонацией, в которой читалось раздражение.

- У меня чувство, что значение слова 'хорошо' я и человек, в которого стреляли и подорвали на фугасе, мы понимаем по-разному?

- Скорее всего нет. Но какие к черту лыжи? Что я знаю об успехе и счастье? Что я видел за последние пятнадцать лет? Военные госпиталя и реабилитационный центры изнутри? Что из этого я могу предложить сыну?

- Егор, пожалуйста, не раздражайся. Если не хочешь говорить об этом, не будем.

- Последние пятнадцать лет у меня вид печально уцелевшего камикадзе, на которого мой сын смотрел с детства. Смотрел в глаза человека с лицом, как разбитое зеркало.

- Егор, ответь мне на один вопрос: тебе нравилось воевать?

Егор затих и надолго задумался.

- Какое-то время... мне так казалось, у меня получалось, - признался он наконец. - Но я не делал это ради Чечни или против Чечни. Чечня - всего лишь земля, ей все равно кто победит. Так было двести лет до и будет после. Мне нравилось воевать за людей, только люди способные это ценить. Я делал это ради солдат, а они, очень в это верю, делали то же самое ради меня и друг друга.

- А как выглядит война каждый день?

- Это довольно скучное занятие, - отмахнулся Егор, надеясь, что Маша отстанет с расспросами, но ошибся.

- С чем ее можно сравнить?

Егор задумался.

- Можешь сравнить с каким-нибудь природным явлением?

Егор дважды моргнул, но вариант ответа не появился.

- Можно сравнить с ураганом?

- Нет, - подумав, сказал Егор. - С морем.

- Война похожа на море? - удивилась Маша. - Почему?

- Море бывает безмолвным и бывает разъяренным. Бывает шумным и бывает тихим. Иногда бывает изумрудно-бирюзовым и абсолютно чернильным. Теплым или холодным. Иногда оно выбрасывает на свой берег мертвую рыбу... Порою вспоминая как все было, дрейфуешь будто в длиннохвостой легкой лодке, а порою - лодку раскачивает и тебя окатывает струящейся ледяной водой. Море бывает ласковым, но в нем все равно тонут люди.

- Очень неожиданное и интересное сравнение. А как выглядело то, чем занимался на войне непосредственно ты?

- Поиск фугасов?

- Наверное? - согласилась Мария. - На что это похоже?

- Это похоже на долгую пешую прогулку, очень скучную и очень утомительную. Как правило, мы идем по дороге, которая лежит через город или лес. Но не всегда. Но почти всегда вокруг полная разруха - разрушенные дома, опутанные сетью улиц и голые костлявые деревья. Мы встречаем редких людей, часто это старики или замурованные в длинные одежды по самый нос женщины. Мы изредка болтаем между собой, но чаще общаемся жестами. У солдат спрашиваем об усталости или особенностях маршрута, о состоянии демаскирующей обстановки. Это даже нельзя назвать болтовней, мы лишь перекидываемся парой-тройкой фраз. Если с тобой идет офицер или прапорщик можем недолго поговорить - часто ни о чем, обсуждаем всякую ерунду или то, чем займемся, когда прогулка закончится. Остальное время мы просто идем и смотрим себе под ноги, ищем фугасы и мины-ловушки. И думаем. Это то, чем мы заняты на протяжении всей прогулки. Очень много думаем. Каждый из нас уже передумал кучу мыслей, буквально обо всем на свете. Когда мы идем, мы можем думать о самых важных и самых глупых вещах, какие только бывают в жизни, можем делиться ими и быть друг перед другом такими, какие мы есть. У нас особенно нет выбора. Мы открыты друг для друга и для окружающих. В такие моменты нас подрывают и расстреливают.

- Звучит чудовищно! Расскажешь, как это было?

- Я не люблю об этом болтать. Подобные разговоры тянут меня в прошлое.

- Тебе кажется, что это плохо? В этом нет ничего дурного, напротив... - Маша приняла удобную позу и этим видом лишила Егора последних мыслей. - Как ты понял, что у тебя получается воевать?

Егор пожал плечами.

- Все начиналось с того, что ставишь перед собой цель - вернуться с боевого задания в том составе, в котором уходишь. Случалось порой оказаться в ситуациях, из которых выходишь не проигравшим, что само по себе уже являлось серьезным достижением. Но, едва освоившись, сталкиваешься с чем-то более ужасным и чудовищным. Приходиться постоянно искать и исполнять нестандартные приемы и ежедневно совершенствоваться, изобретая что-то новое, учишься видеть и чувствовать опасность и избегать негативных последствий. И вот, оказавшись однажды под градом пуль, уже не испытываешь той паники и страха, которые испытывал впервые и видишь картину боя иначе, вроде как со стороны и четко понимаешь, что и как делать, куда двигаться, чтобы все получилось, как надо... Наверное, как-то так это произошло.

- А это правда, что в бою может быть нестрашно?

- Я так сказать не могу. Я сказал, что со временем не испытываешь страха, какой испытал впервые. Но он есть и это скорее случается в силу того, что человек способен подстроиться под обстоятельства... Страх мобилизует и страх притупляется. Это также сложно объяснить, как и то, что заставляло нас искать смертельные фугасы: поначалу не понимаешь ничего, ни того, что ищешь, ни того, как именно это найти, тебе лишь известно, что разрушаясь оно уносит жизни, временами не одну и не две, а десятки, но постепенно ты узнаешь, что все эти штуки разные и ущерб напрямую зависит от их мощности и положения относительно нулевой отметки земли, поверхности, вследствие чего понимаешь каким будет осколочное поле - поток осколков, характеризующихся направлением и скоростью их движения, и плотностью - количеством осколков, приходящихся на единицу площади, которую они пересекают. Плотность потока осколков - важнейшая характеристика, определяющая возможность попадания осколков в цель, так как сама цель может находиться под произвольным углом по отношению к оси боевой части фугаса и при решении задачи по определению вероятности попадания осколков в цель необходимо знать не только то, что я перечислил, но и то, сколько вообще осколков летит в данном направлении. Хотя, конечно, чтобы убило зачастую достаточно одного. Крошечного. Ответ на этот вопрос дают боевые тактико-технические характеристики устройства, используемого в качестве фугаса и закон разлета осколков, который представляет собой зависимость относительного числа осколков, летящих в заданном направлении относительно оси боевой части боеприпаса. Обычно это направление задается в сферической системе координат двумя углами - углом в экваториальной и углом в меридианной плоскостях... Не понятно? - улыбнулся Егор. - Конечно, это не может быть интересным.

Мария покачала головой и ее губы тронула мягкая извиняющаяся улыбка.

- Не совсем понятно, но очень занимательно!

- Точно? Тогда попробую объяснить проще: вектор разлета осколков фугаса напрямую зависит от нескольких факторов - какой формы заряд и где он находится в момент подрыва - на глубине или на поверхности... Я как обычно удалился от сути вопроса? Кажется, мы вообще говорили о страхе? В общем, после подрыва фугаса с потерями начинаешь бояться их, испытывая тяжелое психологическое состояние и не находя силы противостоять страху, который испытываешь к подрывам, а с их повторением просто миришься с неизбежным... Я приведу глупый пример, но это сравнимо с тем, когда тебе нравится щенок собаки бойцовской породы - сначала ты играешь с ним и находишь его забавным, потом он подрастает и уже не кажется тебе милым и безобидным, а после того, как укусит ты просто боишься всех без исключения собак и стараешься избегать с ними контакта. При этом обязательно найдутся те, кто будут утверждать, что не все собаки агрессивны и смертельно опасны. Если сказать откровенно, с некоторых пор я боюсь фугасов и едва мне стоит представить работу со взрывным устройством или миной, меня перестают слушаться руки и ноги. Вот, смотри, - Егор выставил вперед дрожащую руку.

Это длилось секунду, может быть, две, пока Маша разглядывала его пальцы, а затем в его сознание, будто на мягких кошачьих лапах проникло осознание того, что он не мог выставить ее вперед, ведь она была крепко связана, и открыл глаза. Повсюду был бетон. И адская боль, с которой было не справиться. Не силах сопротивляться, он сомкнул тяжелые веки и впал в беспамятство, где снова оказался наедине с Марией.

- Это стало причиной твоего увольнения? - снова зазвучал в его голове ее настойчивый голос.

- Отчасти, - снова ответил Егор. - Я тяжело тренировался, чтобы вернуться в строй и не понимал, что путь сражений для меня навсегда закрыт - не будет никакого отмщения за друзей и реванша за свое поражение, не будет этих славных дней. Вскоре я все-таки понял, что ничему из этого больше не быть. Это стало знаком для меня. Ярче и понятнее заиграли слова о братстве и спецназе, инвалидах, которым позволили служить дальше. Это нельзя было расценивать как продолжение военной службы, а тогда я расценил это как эдакую подачку государства, оступившемуся и скатившемуся с военной лестницы солдату. Я не стал таить обид или питать ложных чувств и, учитывая обстоятельства, написал рапорт на увольнение. К этому решению меня подтолкнула и другая причина - сейчас уже не помню, как меня угораздило - пьяный я подрался с начальником штаба отряда и надрал ему зад.

- Что за человек этот начальник штаба? Он старше тебя по должности или как у вас считается?

- Да, старше. Целый подполковник.

- А какое звание было у тебя?

- Капитан.

- Тебе что-то грозило за это?

- Непременно. Мне сходило с рук многое, но такое не длиться вечно.

- И тебе никто не помог? Никто не заступился?

- Почему не заступился? Заступился. Один знакомый генерал, который поддерживал меня долгие годы, но я отказался. Ущерб уже был нанесен. В моем споре я бы не стал победителем. Служить дальше с этим офицером мне бы не понравилось, да и ему тоже. Таких вещей в спецназе не прощают, а проиграть инвалиду, тем более. Ведь не случайно параолимпийские игры проходят отдельно от олимпийских? Никто не хочет, чтобы инвалид надрал зад здоровому спортсмену - рухнет вся система отбора и подготовки сборных: там ведь помимо характера участвует много факторов: кумовство, допинг... А в спецназе вместо допинга сплошная идея! Так и у подполковников - никто не захочет иметь меня рядом. В результате я бы оказался в каком-нибудь специальном моторизованном полку или батальоне, где-нибудь в Самаре или Балаково, охранял бы футбольный стадион или АЭС, или забытый всеми институт органической химии и технологий. Перспектива так себе. В конце концов я понял, что на самом деле никому я не был нужен с самого начала, и многие с удовольствием избавились бы от меня: зачем я нужен спецназу? Он прекрасно обойдется без меня. Я без него не мог, но и это теперь изменилось. Я не стал сопротивляться и уволился в запас. Правда, какой из меня запас? Скорее, балласт!

- Ты в хорошей форме. Видно, что не сбавляешь темп.

- С каждым днем этот темп все сложнее и сложнее выдерживать. Я давно готов сдаться. Каждую ночь я вижу один и тот же сон: я спускаюсь в ад, он взрывается, и я просыпаюсь с куском этого ада в сердце. Глубоко внутри я давно умер.

- Это не так! - возразила она.

- Я слабый и довольно мелкий человек, - кивнул Егор.

- У твоей жены большое и сильное сердце, его должно было хватить на вас троих. Я уверена. Именно так ты и рассказывал.

- Так оно и было. Но ее не стало, - он уклончиво взглянул на нее. - Ты очень добра ко мне, - смотреть в глаза было тяжело, будто смотрел в бездну печали, где боялся утонуть.

- Все потому, что девочек не всегда тянет к плохим парням.

- Хочешь сказать, что также сильно их тянет к слабым и мелким?

- Жизнь продолжается, - улыбнулась она.

- Ничего не продолжается после войны, - грубо сказал Егор. - Уходя, приходиться оставить все что любишь. А вернувшись, обрести это вновь уже не получается.


- Где слонялись? - спросил Ильич, отворив дверь и отступив назад.

- Злой человека подстрелил? - доложился Песков в своей привычной манере, когда спрашивали о другом, но язык как на зло развязался на том, о чем стоило помалкивать.

- Какого? - уточнил Ильич.

- Гражданского.

- А конкретнее? У нас тут все в основном гражданские.

- Бича какого-то... - бросил Витька растерянный взгляд на ротного.

- Ну и? Сказал 'а', говори 'б', чего из тебя слова клещами тянуть приходится? Где он? Жив? Нет?

- Жить будет. В больницу увезли.

- Куда Егора дели? - спросил Ильич следом, сухо кашлянув в кулак. - Второй день не видать?

- Пропал Егор, - сказал Медведчук. - Как в воду канул.

- Обидели, что ли?

- Никто не обижал? - ответил Игорь, злясь на свою беспомощность.

- А чего тогда?

Песков виновато зыркнул на Кагарлицкого и впервые смолчал.

- Эх, вы, - по-стариковски замялся он, недовольный и разочарованный одновременно. - При всех недостатках неплохим был человек.

- Чего сразу был? - возразил Песок.

- А у вас иначе не случается - чтобы не делали, чудачеством не назовешь. Делать-то чего теперь?

- После обеда снова будем искать.

- Ясно, - Ильич свернул набок понурую голову и захромал в комнату. - Обед на плите найдете.

- Отставить обед! - неожиданно заявил Витька. - Командир, перекусим по пути? Кажется, у меня появилась версия - надо проверить.

- Какая еще версия? - сказал Медведчук.

- Объясню по дороге. Едем!

- Объясни уже, что случилось? - настоял Игорь, когда машина понеслась по городу.

- В тот день, когда Егор исчез, он просил меня помочь ему выбрать мобильник. Я с радостью согласился, а потом комбат объявил совещание, и мы уехали в штаб батальона, помните?

- И что?

- И чего я раньше не вспомнил?!

- Говори уже. Не томи.

- За помощь с покупкой мобильного телефона Егор обещал угостить меня обедом в кафе на 'Монолите', что наши парни хвалят. Куда часто наведываются...

- Думаешь, он был в нем?

- Почему нет?

- Если в тот день он отправился за телефоном, по пути мог пообедать, затем купить мобилу и поехать к докторше. Или в обратной последовательности. Тогда, возможно, мы ищем не в том районе. Если он там был - наверняка его вспомнят.

Песков гнал по дороге общего пользования, будто утром с нее сняли все ограничения и отменили ПДД, а мальчишках управлял не машиной, а гоночным болидом на пределе сцепления шин и асфальта.

'Выходит, Егор пропал из-за меня? - в собственной голове решил Песков. - Что, если выяснится: он погиб? Могло ли случиться так, что окажись тогда я с ним рядом, то, что случилось могло не произойти? Всего лишь потому, что нас было бы двое, - нисколько не бравые мысли Пескова потекли как река. - Там, у брода, он меня сильно выручил. Да, что там меня? И что такое выручил? Он всех нас спас! - он бросил косой взгляд на ротного. - Ему было тяжелее, чем нам, но он бросился на выручку и в этом не сомневался. А мы вот-вот готовы прекратить поиски - я это чувствую. У всех ответ простой: уехал. А я знаю: он непременно бы сказал, реши он уехать. Никогда бы не сбежал. Дело следует довести до конца, пока не разыщем его и не спросим, что да как. А пока... Надо искать. Во что бы то ни стало!'

Медведчук неслучайно смотрел в сторону, он выбрал на стекле точку и старался не заглядываться на предметы за ней, чтобы не кружилась голова.

- Мы куда-то опаздывает? - наконец сказал он.

- Мы спешим.

- Мы можем оказаться мертвыми до того, как попадем в пункт назначения.

- Потерпи, командир. Недолго осталось, - серьезно сказал Песков, не теряя внимания.

Было около половины первого. До кафе по подсчету Пескова было около четырех километров. По подсчету Медведчука около четырех с четвертью. По прямой - и того меньше, раза в два. Спокойная поездка могла составить не больше пяти-шести минут ходу, но, казалось, Песков хотел преодолеть эту дистанцию, установив абсолютный и никому ненужный мировой рекорд.

Среди стремительно меняющихся предметов за окном в основном были вечнозеленые дворы с простенькими деревянными оградами, небольшими невзрачными домами и цветочными кустами, в которых пестрели поздние цветы - большая часть домов была откровенными лачугами, бедными, но ухоженными, часть которых была разрушена первыми украинскими бомбежками, но на скорости, с которой двигалась машина, это было почти невозможно узреть. Все казалось другим - привлекательным и авантажным. Родным. До томительной боли в сердце, до слезной дымки в глазах. Зеленые газоны в действительности были землей с сорняками, защитные лесонасаждения железнодорожных путей - загрязненным дикорастущим подлеском. В окружении всего этого встречались редкие люди. Все они куда-то спешили, почти у всех были планы и важные дела. Кто-то спешил в одну с ними сторону, кто-то - в противоположную. Вызывая крайнее отвращение, встречались и те, для кого 'спешить' было жизнеспособно в тех известных случаях, среди которых блошиная охота казалась весьма безобидным и обязательным условием бытия, торопиться этому люду было некуда, да и незачем. В поисках наживы они шастали повсюду словно бродячие псы с одной единственной целью украсть то, что можно продать за небольшие деньги, чтобы купить дешевой водки, и дальше, как говорят, отправится по пути с названием: 'куда кривая выведет'. Глаза просто не хотели их лицезреть. В семнадцатом веке для обозначения дальних странствий, а также некоторых губительных действий и авантюрных похождений придумали слово 'приключение', в двадцать первом придумали аж два - 'русская весна'. В семнадцатом подобных 'христарадников' ждали - кого плети по месту жительства, кого ссылка в Сибирь и другое разнообразие острых ощущений и ярких впечатлений, а в двадцать первом - эти асоциальные элементы стали устойчивой и неотъемлемой частью переходного сезона от зимы к лету, вроде 'подснежников', и других чудесных политических превращений на Руси. Не такой 'весны' ждал Медведчук и народ Донбасса, не нравилось ему происходящее, не нравилась и Егору: лицом подобной весны, - как-то сказал он, - должно стать лицо солдата и офицера Российской армии; и вот Биса не стало, он мог плюнуть на все и укатить домой, но что-то подсказывало Игорю, что сделать это молчком не было в его характере.

- Вот, блядина! - возмутился Шлыков, едва не заполучив инфаркта. - Куда летит, а? - заорал он вслед автомобилю, пронесшемуся как баллистическая ракета. Он подхватил с земли камень и запустил вдогонку. - В конец одурели, суки! - Шлыков не без злобы пихнул едва живого Суслова в бок, плетущегося рядом на вялых ногах. - Ты как?

- Хуево! - с трудом подняв голову, сказал Ас.

В этом слове было все.

- А зачем жрал, как мразь, что с утра совсем не алло? - сплюнул Шлыков под ноги. - Я говорил: ты всегда должен быть на связи, как минимум с Господом нашим, говорил?

Суслов безвольно кивнул.

- Вот! А ты небось порол до утра, а потом еще и не дозвониться до тебя! - прочитал он Суслову короткую строгую проповедь. - Все кильдымы и шалманы в доме пришлось обойти, пока тебя нашел. Спрашивается: нахуя тебе телефон, а?

- Ты сам запретил им пользоваться?

- Правильно! А старая мобила где?

- Корешу подарил.

- Зачем?

- Просил сильно.

- А наебенился зачем?

- Обмывали... Подарок же? - Суслов подался вперед, ухватившись за дерево. Закрыл лицо ладонью и шумно задышал сквозь пальцы. - Худо мне, Штык, похмелиться бы?

- Господи Иисусе... только не сейчас! Идем, если выгорит, опохмелю.

Они шли пешком, тем же путем, что и Бис незадолго до исчезновения. До появления первых разбитых домов брели молча. Солнце еще находилось в зените и жара стояла невыносимая. Суслову было плохо, он стонал и без конца хлестал воду. Шлыкова это не беспокоило, его интересовали только протезы.

- Далеко еще? - торопил он.

- Почти пришли.

- Ты говорил это уже дважды! Ты вообще помнишь где спрятал?

- Конечно, - ответил Ас, прекрасно понимая: у него нет варианта ответить иначе.

После налета украинской авиации на донецкий аэропорт в конце мая пострадали не только старый и новый терминалы, пострадали сооружения систем обеспечения повседневной жизни населения в районе, досталось и хатам. Те, чьи дома были разрушены и кто испугался, решив не испытывать судьбу, поспешили уехать: кто мог позволить - укатил из страны, кто-то такой возможности не имел - укатил из Донецка, кто-то перебрался в центр, но большинство, кому деваться было некуда, остались.

- Кажется здесь, - сказал наконец Суслов, остановившись у разбитого дома.

Низкий одноэтажный дом, обитый старыми досками и покрытый тускло-коричневым кровельным железом походил на пару столыпинских вагонов под двухскатной крышей. Правый угол дома был частично разрушен. Он отворил калитку. Во дворе царил ужасный беспорядок, будто владельцы спасались бегством во время майского авианалета. Посреди сада лежало плодовое дерево с жухлой листвой, здесь же, в высоких зарослях чернела яма, напоминавшая воронку от разрыва авиационной бомбы. Обычный ухоженный сад без внимания становился таким через пять холодных зим и засушливых лет. От калитки к двери дома вела узкая тропинка, тоже поросшая травой и густыми кустами. Оглядевшись по сторонам, Суслов неуклюже зашагал вперед, сражаясь с торчащими во все стороны ветвями кустов, которые норовили схватить его за ноги, будто он ступил в холодную воду и продираясь сквозь заросли водорослей, раздвигал, разгоняя впереди себя фитопланктон поверх цветущей воды, и так добрался до двери. Дверь в доме была не заперта. Когда-то у нее имелся замок, его части торчали в дверной коробке, очевидно вырванные тяжелым инструментом задолго до того, как он успел проржаветь. Наклонившись вперед, Суслов распахнул ее и, не спросив разрешения и не дожидаясь ответа, вошел. Потому как смело он это сделал было ясно, что людей в доме не было, с большой долею вероятности его обитателями были мыши, насекомые и пчелы.

- Я тебя здесь подожду, - бросил Штык Асу вслед.

Суслов не стал возражать, тратить силы и отправился вглубь дома.

В коридоре, отделанном мрачными деревянными панелями, было темно. Дверь налево вела на кухню, дверь направо - небольшую комнату размером с чулан, где имелось крошечное окно с мутным непрозрачным будто выцветший рыбий глаз стеклом, через который проникало совсем немного света как хотелось и больше ничего. На кухне стояла разбитая мебель, истлевшая от времени, и немного старинной эмалированной посуды, в одной из которых жил паук с мертвыми мухами в паутине, а в воздухе витал застаревший запах плесени. Суслов по привычке заглянул в кастрюльку словно ожидал на этот раз увидеть там приготовленный обед или ужин. Он огляделся по сторонам и снова вышел в коридор, продолжив обход дома. В глубине имелась спальня, о чем говорили две кровати с растянутым пружинным основанием без матрацев и подушек, несколько дряхлых и худых покрывал лежали здесь же, в углу комнаты, под которыми в клетчатой сумке челночника покоились протезы, завернутые в серую ветхую ткань, когда-то представлявшую собой белоснежную простынь. Суслов нащупал их и убедившись, что все на месте, сграбастал поклажу и без раздумий отправился к выходу.

- Все норм? - встретил его Вася Штык.

- На месте, - сказал Ас, предлагая напарнику убедиться лично. - Может быть скажешь, что задумал?

- Я тут выяснил, что калеку никто не ищет. Все думают, он свалил в Луганск.

- В Луганск? Зачем ему в Луганск? Слышал, там сейчас 'жара'.

- Какая разница. По слухам: 'кто не прижился тут, валит в Луганск. Все так делают'. А его, ходят слухи, похоже не только я, многие здесь не долюбливали. По-шустрому сбагрим трофеи - уверен, уйдут влет, товар редкий. И скоро его не вспомнит никто.

- Как деньги поделим? - заглянул Суслов в глаза Шлыкова. - Поровну?

- Конечно, - нараспев сказал тот.

Василий так не думал, но, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть единственного помощника, над которым имел власть, посчитал нужным соврать.

- Согласен? - удивился Ас.

- Почему - нет?

Ас в ответ пожал плечами.

- Тогда думать не о чем? - сказал Штык. - Одно дело делаем.

Суслову захотелось отпраздновать, будто он заключил сделку века. Он с удовольствием облизнулся, но боль в висках испортила все удовольствие.

- Может в кафешке на 'Монолите' по пиву? - предложил он.

- Не в этот раз, - подумав, сказал Шлыков. - Может, в другой.


Оказавшись внутри, Медведчук и Песков, как два истукана замерли на пороге зала, уставившись на поедающих ланчи людей. Найти Егора в толпе никто не надеялся, разве что Песков какую-то минуту. Он окинул присутствующих быстрым взглядом и отвернулся к барной стойке, не заметив ничего необычного. Медведчук разглядывал случайных людей секундой дольше, используя простой армейский способ наблюдения - слева направо, от себя в глубину. Удержание внимания на эту секунду позволило ему заметить в центре обеденного зала неожиданно поднятую над головами приветственную руку.

- Ты это видишь? - сказал Игорь Виктору.

- Это нам? - оглянулся Песков, растеряно.

Рука в воздухе изменила положение, как изба на курьих ногах по властному требованию Ивана-царевича, и пальцами поманила к себе. Вслед за рукой из широких плеч появилась голова на крепкой загорелой шее, чье лицо показалось знакомым, однако не было опознано сразу или сию минуту: Михалыч, как его однажды представил Егор, старый друг и 'братишка', признал наконец Игорь.

Они поравнялись.

- Обедать? - улыбнулся он, радуясь встречи. - Здесь сегодня аншлаг! Нас двое, так что присаживайтесь на свободные места, - его улыбка стала еще шире и достигла глаз.

- Спасибо, - сказал Игорь, усевшись, продолжая над чем-то раздумывать.

Главной проблемой было то, что Игорь еще не знал, знал ли Михалыч, что Егор исчез и определенно не хотел посвящать его в это дело, тем более в подробности. Хотя никаких подробностей за последние дни не появилось, ровно, как и деталей исчезновения Биса. При этом в голову Игоря закралась мгновенная мысль: вдруг Михалыч что-то об этом знает? Требовалось время, чтобы выяснить это. И время ланча для этого было подходящим.

- Добрый день, - подоспела официантка, не заставив себя ждать. - Что будете заказывать?

Официанты носились по залу как центрфорварды по площадке, жонглируя полными подносами вместо меча.

- Мне пюре с котлетой, - сказал Медведчук, заглянув в бумажное меню быстрых обедов для занятых людей. - Вот этот салат... и компот, - ткнул он пальцем в проспект.

У официантки оказались быстрые руки, она ловким движение раскрыла блокнот и сделала в нем запись, а еще она была миниатюрной и очень симпатичной. Игорь с любопытством разглядывал ей. У нее были длинные светлые волосы и красивые глаза.

- Что-то еще? - спросила она.

- Нет, спасибо, - сказал Игорь.

- Вам? - она перевела взгляд на Пескова и одарила его зимней улыбкой.

- Мне то же самое, - сказал Песков.

- Пюре с котлетой, салат и компот? - повторила она.

- Да.

- Что-то еще?

- Нет.

Она удалилась.

- Я сейчас, - поднялся Игорь, он повернулся и отправился следом за официанткой.

- Привет, - сказал он, в три шага настигнув ее на другом конце зала. - Постой, мне нужна твоя помощь: два дня назад в вашем заведении мог обедать человек с протезами руки и ноги, вспомни пожалуйста, может быть, ты обслуживала его?

- Когда это было? - спросила девушка.

- Два дня назад.

- Извините, я такого человека не помню, - ответила она, не раздумывая. - Два дня назад у меня был выходной.


- ...Извини, не помню, как тебя зовут, - сказал Михалыч Пескову.

- Виктор.

- А второго? Кажется, он...

- Командир роты, Игорь.

- Я Олег, - представился Михалыч в ответ, - а это Сергей. Мы однажды виделись...

- Да. Помню. Вы приходили к Егору.

- В точку! Как он?


- ...Может быть, ты знаешь, кто работал в тот день? - спросил Медведчук девушку, проявляя мягкую настойчивость.

- Другая смена была... Моя сестра работала, - ответила она. - Она сегодня кстати здесь.

- Ты можешь ее позвать? - сказал Игорь как можно сдержаннее, чтобы его невозможно было заподозрить в стремительно набирающем популярность в последнее время среди женщин харассменте.

- Да, конечно. Одну минуту, - сказала она расслабленно и исчезла за дверью.


- ...Егор исчез, - сказал Виктор.

Он произнес эти слова впервые и, произнеся, почувствовал, насколько трудно это ему далось. Михалыч принял эту новость спокойно. Впрочем, должно быть, она просто не дошла до него сразу.

- Что значит исчез? - уточнил он.

- Ушел и не вернулся.

- И как давно это случилось?

- Позавчера, - уточнил Виктор.

- Есть предположение что могло случиться?

- Нет. Но, я думаю, что-то пошло не так как нужно.

- Он не планировал уехать в Москву? - снова спросил Олег.

Паузы между вопросами Михалыча становились короткими. Разговор явно приобретал формат допроса, и Виктор начал нервничать. Он отыскал Игоря в конце зала и впился ему в спину, посылая в нее пули из глаз.

- Вроде, нет, - сказал он.

- Ему случайно жена не звонила? - пристал Михалыч с новым вопросом.

- Они не созваниваются.

- А он не мог завести здесь бабенку?

- Они не знают, что с ним...

- Они?! - удивился Олег. - Хочешь сказать, что у Егора, калеки без руки и ноги, появилась женщина? И не одна? Ну, красава!


...Через минуту красавица появилась снова, но уже с недоумением на лице, винным ртом и очками.

'Она что, прихорашивалась? - удивился Медведчук. - Думает, что я решил приударить за ней?'

- Добрый день, - сказала она. - Что вы хотели?

- Твоя сестра... - ничего не понимая, сказал Игорь.

- Моя сестра? - переспросила она. - Она сказала, что вы спрашивали ее о человеке с протезом руки два дня назад?

- Сестра? - удивился Игорь, все еще соображая: те же быстрые руки, миниатюрная и симпатичная, также одета, те же длинные светлые волосы и красивые глаза. Смущали очки и подкрашенные губы. И выглядела она уже уставшей и измученной.

- Мы близняшки, - наконец пояснила девушка.

- А! - сказал он, быстро сообразив. - А я тут человека разыскиваю... - аккуратничал Игорь, подбирая слова, чтобы не спугнуть, - коллегу. Два дня назад он мог здесь обедать. Это предположение, но такая вероятность есть. И она очень высокая. Постарайся вспомнить, был ли здесь человек с протезом правой руки? Вообще, у него два протеза: второй - это нога. Но понятное дело, увидеть его не так просто. К тому же он почти не хромает и заметить это дефект тяжело.

- А его фотографии у вас нет?

- Фотографии нет.

- Жаль, - сказала она. - Два дня назад посетителей было немного, не как сегодня. Из ваших, военных, приезжало от силы человек пять-шесть. Правда был среди них один парень, он пришел один, сидел вот на этом месте, протезов у него я не заметила. У него было такое лицо, как будто... - она замешкалась, подбирая подходящее сравнение, - у него на лице было что-то вроде шрама... придавало его лицу такое своеобразие... в нем чувствовался характер.

- Вот такой? - Медведчук показал на себе, проведя по лицу указательным пальцем, но снимать печать очерченного образа ладонью с лица и сдувать его в сторону постеснялся: в конце концов, шрамы украшали мужчин, для себя решил он.

- Да, - сказала она, скрестив руки внизу живота.

'Это он! - сработала в голове Игоря звуковая сирена ИЛ-76, поднимавшая рев, как пять электричек. - Точно Егор!' - заморгали электрические 'светофоры', расположенные у боковых дверей и на бортах у рампы военно-транспортного самолета.

- А одет он был в такую... болотную куртку? - спросил Игорь.

- Ага, 'хаки'. Такого пыльно-травяного цвета...

- Точно! Травяного, - согласился Медведчук, по лицу которого было видно, что в голове его роились тонны мыслей, перекручивая все возможные варианты, ища подходящее всему этому объяснение.

- Что-то еще? - спросила она.

- Нет. То есть, да... Не было чего-то странного в его поведении? Не было ощущения, что ему угрожала опасность?

- Вроде, нет. Он пришел один, сидел один, поел и ушел тоже один.

Взгляд Медведчука неожиданно сместился в сторону помимо его воли. Он посмотрел сквозь официантку, заметив, как из кухни за ее спиной, появилась вторая она без очков и с подносом. Проходя мимо, она мило улыбнулась.

- Спасибо, - сказал он. - Вы обе сильно помогли.

Медведчук вернулся к столу совершенно растерянным.

- Что планируете предпринять? - спросил Михалыч.

Первое, что пришло Игорю в голову: отрезать Пескову рот. Но он решил не озвучивать это в слух. Он знал, что это вызовет у всех массу вопросов, особенно у Пескова: почему рот? За что? Это же некрасиво?! Хотя, Игорь почти наверняка был уверен, Витька-болтун догадается сразу и сам: почему, за что и как?

- Нужно организовать поиски в этом районе, - Медведчуку непременно требовалось что-то сделать руками: высвободить ужасное напряжение. Он схватил колбу, вытряхнул из нее зубочистку и закусил ее зубами: у Пескова от этих действий сломались бы третий, четвертый и пятый шейные позвонки. - Егор был здесь позавчера, - сказал он, не показывая виду и нисколько не дивясь, что присутствующим уже обо все известно.

- Я сказал Олегу и Сергею, что Егор исчез и мы его ищем, - признался Витька. - Все-таки Олег и Егор не чужие друг другу люди... Олег сразу предложили помощь...

- Хорошо. Мне надо позвонить.

- Игорь, надо кое-что обсудить! - сказал Михалыч.

- Позже, - мгновенно ответил Игорь. - Мне надо сделать срочный звонок.

Выйдя из кафе в стеклянные двери, Игорь спустился по ступенькам и вышел на Киевский проспект. Прислонился плечом к стене и, оставив во рту деревянную зубочистку, осмотрелся в обе стороны. Вокруг было тихо. Слышен было только сухой зной, шелест листвы на ветру и шум пневматического компрессора с шиномонтажа поблизости. Налево дорога вела в аэропорт, направо - в город. Стратонавтов или Жмуры? Игорь решил, что логичнее было Егору пойти направо: определенно стоило увеличить квадрат поиска. Игорь достал телефон для важного звонка.

Пока в мобильном гудки менялись с мертвой тишиной местами Медведчук изучал следы. В широком смысле. Не остаточное явление в виде материально фиксированного отображения одного объекта на другом, а идеальные мысленные образы, зафиксированные в памяти человека. Следы в криминалистике. Все по классике: Игорь представил как Бис шел по тротуару, неуловимо прихрамывая в своих треккинговых ботинках, на которые многие засматривались и потертой куртке пыльно-травяного цвета, а за ним по асфальту неспешно катилась машина с диверсантами, а может, следом шли двое...

'Совсем как эти...' - подумал Игорь, засмотревшись на проходивших мимо ополченцев с клетчатой торбой у самого пьяного на плече.

Те в ответ тоже смотрели совершенно неласково, но скоро поравнявшись ослабили свои цепкие взгляды, так и не обменявшись ни единым словом.

Игорю на мгновение показалось, будто на ногах ополченца он заметил уже известные ему ботинки 'Ампато' и даже сбросил звонок не дождавшись ответа, но комбат перезвонил почти сразу.

- Что случилось? - безо всякой радости сказал Ходаренок.

- Нужна помощь.

- С калекой? - догадался Александр Васильевич.

- С ним, - подтвердил Игорь.

- Все так плохо?

- Шансы сохраняются, - признался Медведчук, - но следует поторопиться.

- Чего хочешь?

- Людей.

- Сколько?

- До взвода. От Жорина или Котова.

- Хорошо, возьмешь у Котова, - согласился комбат. - Скажешь, что со мной согласовано.

- Принял, - сказал Игорь в ответ.

Он быстро набрал Котову, объяснил тому положение, назвал место и время, после чего пытливыми глазами посмотрел в обе стороны и вернулся в кафе.

- Кому звонил? - игриво спросил Песков.

- Кому надо, - сказал Игорь.

Это вызвало едкую улыбку на лице Михалыча, который, казалось, раньше Вити расшифровал нехитрый укор в адрес болтливого водителя.

- О чем хотел поговорить? - спросил Медведчук Михалыча.

- Что ты думаешь по поводу исчезновения Егора?

- На самом деле... - недолго раздумывал Игорь, - не знаю. Много всяких мыслей было, но все они под разными углами кажутся мимо кассы. Я даже подумал, что могли выкрасть 'укроповские' диверсанты, прознав после одного пиздеца у брода, что Егор не так уж и прост. Но скоро понял, что по той же причине Егор мог вляпаться в любую другую дурную историю - вдруг выяснилось, что он еще тот задира и намедни нокаутировал одного урку из местного захудалого отрядишки... Но - там все порешали. Мог и случайно попасть в переплет - в городе повсеместно идет передел сфер влияния между группировками, так что...

- Я почти уверен, что вы не в том направлении ищите, - сказал Михалыч, оттопыривая испачканные в жирной курице пальцы. - Похоже, вы так ничего и не поняли? У Егора личная драма. Он сюда не воевать приехал, а умереть.

- Почему так решил?

- Мы, конечно, долго не виделись, но мы давно знаем друг друга. Я не буду настаивать на своей версии, но как одна из них вполне имеет право быть.

- Говори, не томи.

- Как говорят, судите сами... Пораскиньте мозгами, как любят шутить саперы: до недавнего времени Егор Бис - профессиональный военный, офицер элитного подразделения спецназа в стране, на счету которого сотни разминированных фугасов и Каргалинский гидроузел. За полтора года: медаль 'За Отвагу', медаль-ордена 'За заслуги перед Отечеством' второй степени с изображением мечей, медаль 'Золотая Звезда', без преувеличения герой войны, герой России со всеми привилегиями... Вы же об этом знали? Я же сейчас не тайну открыл? - Олег вскинул бровями.

Песков и Медведчук утвердительно кивнули в ответ.

- ...уважаемый в определенных кругах человек, - продолжил Михалыч, - обладатель протезов, стоимостью как квартира в центре Москвы, на каких большинству инвалидов у нас никогда не ходить, и квартиры в Москве тоже. Все у него есть и все относительно хорошо. Таких как он тянут за уши в партию власти, а затем в Госдуму... Внимание, вопрос: что он делает здесь?

Песков сразу, не думая, пожал плечами.

- Для меня ответ очевиден, - не дожидаясь ответа сказал Олег, - что-то не так может быть только в семье, с женой... Вспомни, с какой тоской о них говорил? Он здесь по причине личной драмы, других причин нет. Ну, такие мы люди!

Игорь не знал, что на это ответить. Он лишь вспомнил, как Егор был спокоен и уверен у брода в момент боя, словно не боялся ничего, не боялся умереть. Будто решил: будь, что будет. Он взглянул на Пескова, который вдруг утратил дар красноречия и сидел молча, выпучив глаза. Но затем Игорь припомнил, что ему несколько раз звонила жена Егора:

'Она же звонила? Значит, никакой драмы нет? - подумал он. - Тогда почему комбату звонил важный Бисовский генерал? Тоже волновался? Чего они вдруг все переполошились? Еще эта врачиха его. И эта малолетняя шалава. Гарем, блядь, какой-то во главе с генерал-сутенером', - разозлился Игорь, забегав глазами по залу. - Ты уверен? - наконец сказал он, обращаясь к Михалычу.

- У меня случай почти такой же, - сказал Михалыч. - Вот только жена меня не смогла столько терпеть. Видимо не любила так, как его. Столько лет они вместе? Никто не знает? Кажется, они поженились лет в двадцать.

Песков снова пожал плечами, как будто мог что-то об этом знать.

- Лет десять, наверное, - вставил он свои 'пять копеек'.

Взглянув на Пескова, Михалыч улыбнулся, ему вдруг представлялось, что произошедшее два года назад для Пескова уже было как история древней Греции.

- Не знаю, - признался Медведчук. - Про жену он мне не рассказывал.

- Судя посему лет тринадцать, не меньше, - подумав, сказал Михалыч. - Мне неизвестно, когда у них все разладилось, но калекой он уже лет тринадцать, а женился еще раньше. Она была с ним в самое тяжелое время. Что-то серьезное должно было произойти, чтобы они расстались.

- Ты есть-то будешь? - спросил Песков, сверкнув глазами.

- Да, - ковырнул Игорь котлету и, словно вилами, прошелся вилкой по остывшему пюре.

Игорь ел молча. Несмотря на то, что еда была едва теплой, гарнир оказалась превосходный, котлета - просто восхитительной. Кафе хвалили не напрасно. Повара в этом заведении действительно умели готовить. Игорь запил все стаканом компота и выпустил его из рук лишь когда он опустел.

- Какой план? - дождался момента Михалыч.

- Усилиться и прошерстить этот район силами еще одного взвода.

- Где видели его последний раз?

- У больницы на Артема.

- Известно почему там? - поинтересовался Михалыч.

- Врачиха его в той больнице работает. С ее слов вроде как договорились на ужин в тот вечер.

- Ясно. У врачихи этой нет мужа, любовника или отверженного ухажера?

Медведчук пожал плечами.

- Об этом я не подумал спросить.

- Пожалуй, наведаюсь к ней, - сказал Михалыч. - Как ее зовут?

- Белоцерковская Мария... Отчество не помню.

- Неважно. Мой телефон запиши, - предложил Михалыч. - Сделай дозвон для обратной связи, - поднялся Олег с места, - будут новости наберу. Жду ответных действий.

- Договорились, - согласился Игорь.

Затем Михалыч направился к двери, а его молодой напарник со странной улыбкой на лице торопливо пожал обоим руки так, словно вложил каждому в открытую ладонь по раскаленному адскому угольку и немедля бросился прочь, будто черт от ладана боясь не найти из райского места выхода.


Кафе как есть казалось раем на земле, в нем были уют, прохладные напитки и еда. Уже к полудню на улице стояла такая адская жара, что высаженные вдоль улицы деревья едва справлялись с тем, что люди чаще всего ждут от них - охлаждения и фильтрации, которые те способны создать разве что, сосредоточившись в определенных местах вроде парковых зон. В городах с высокими уровнями застройки и загрязнения невозможно увидеть их прямую отдачу в виде охлаждения и фильтрации. Задумка использовать деревья в качестве экрана против смогу и шума, поступающих с автомагистралей и промышленных районов современных городов осталась в прошлом. Но и сами по себе деревья не могли решить все существующие проблемы, связанные с жарой и загрязнением воздуха. И хотя над масштабами этой проблемы экологи всего мира бьются уже довольно давно даже локальная посадка деревьев на улицах городов способна была спасти десятки тысяч людских жизней.

- К черту все, - сказал Шлыков, замерев в тени раскидистого дерева. - Идем по пиву! - посмотрел он себе за спину.

Суслов застыл, как вкопанный, больше от удивления, чем от радости.

- Чего передумал? - оживился он.

- Узнал, кто стоял у кафе?

- Нет. Не узнал.

- Медведь, - важно, но в то же время пренебрежительно, произнес Штык. - Командир медвежьей роты из высотки, где мы обитаем. В ту ночь, когда мне зубы выбивали, он тоже был. Идем, за одно кое-что проверим.

- Что проверим? - облизнулся Ас.

- Ищут калеку или нет?

- Вот, это правильно! - согласился Суслов. - Отличный план!

Михалыч с помощником и Шлыков с подельником разминулись у выхода. Шлыков перехватил закрывающуюся дверь и придержал ее для Суслова, который неуклюже цеплялся бесформенной торбой за каждый неудобный угол и препятствие.

Усевшись за стол, они заказали по пиву. Торбу Суслов спустил под стул.

- Может, я пропущу рюмашку? - робко спросил он Шлыкова.

- Ас, не зли меня! - сказал Штык, незаметно пригрозив кулаком.

Суслов загоревал, уставившись в широкое окно. За стеклом проплывали редкие люди. Заметив женщину, которая старалась привлечь к себе чье-то внимание, надеясь, что ее узнают, уставился на нее, глядя как она вскрикнула и замахала рукой. А затем она появилась в кафе за руку с мужчиной. Дверь привела в действие колокольчик. Правда Асу было ни до чего, и он снова уставился в окно. Шлыков смотрел в другую сторону, на Медведчука и его приятеля.

Вскоре появилась симпатичная официантка с быстрыми руками, поочередно сняла с подноса кружки с пивом и тарелку со ржаными сухарями и чесноком, от аромата которых у Шлыкова еще сильнее разыгрался аппетит.

- Что есть на первое? - спросил он официантку, глядя на Суслова, который схватил кружку и отхлебнул за раз половину.

- Из меню: щи, рассольник, куриный суп с клецками, лапша и лагман, - перечислила официантка.

- С клецками, - согласился Штык.

- Зашибись! - шумно выдохнул Ас с трудом отдышавшись от полученного удовольствия.

- Гляди, - мотнул Штык головой в сторону медведевских, - сидят, жрут. Ноль эмоций. Никакой тревоги. Похоже на правду: калеку никто не ищет. Очень хорошо. Лупанем по пиву и рванем к больничке...

- Я не дойду, Штык, - признался Ас. - Хочешь убей меня прямо здесь.

- Поймаем такси, - ясно все понимая, сказал Шлыков.

Внутри кафе работал кондиционеры, делая нахождение в нем приятным и комфортным. Об этом сообщали две вещи. Первая, электронные часы-термометр на стене просторного зала, вторая, люди, которые оказавшись в помещении с чувством райского наслаждения, довольно шумно и эмоционально оповещали об этом друг друга.

- О чем думаешь? - осмелившись, спросил наконец Песков.

- Думаю, закончим поиск здесь, если он не даст результатов.

- Почему так решил?

- Идут вторые сутки, а результат остается нулевым. Ни каких зацепок, ни каких следов. К тому же... - Игорь задумчиво покачал головою и поглядел на Витьку.

- Что 'к тому же'? - спросил Песков, внимательно и серьезно рассматривая ротного, как добросовестный солдат.

- Чувствую недовольство людей тем, что мы ищем человека, который явно этого не хочет. Люди устали, не чувствуют успеха в деле, которым заняты. Большинство к появлению инвалида отнеслись неодобрительно, да и Ходаренок к нему всегда был настроен недоброжелательно. Если здесь не найдем, поиск придется прекратить, комбат окольно дал это понять.

- Нельзя этого делать... - сказал Песков.

- Почему? - спросил Игорь, уставившись в окно.

- Не знаю, мне так кажется.

- Послушай, если он случайно убит, значит, он был недостаточно умен, - возразил Игорь. - И недостаточно осторожен. Значит, он забыл простое и важное правило: не оставаться одному. Ему не стоило об этом забывать. А если уж так случилось - он должен был оставаться на чеку, не зевать, держаться людей и не болтать языком, - Игорь произнес последние слова скорее для Пескова: обоим было известно, что Егор Бис не был болтлив; Игорь отвлекся на часы. - Где Котов, блин? И Гулливер давно молчит? Мне начинает казаться, что Егор просто уехал. Его разыскивала жена, может, она нашла его первой? Поначалу трезвонила без конца, теперь молчит. Может, она опередила нас?

- Позвони ей.

- Не могу. Если это не так, придется отвечать на тот же вопрос: где ее Егор?

Медведчук набрал Гулливера, тот ответил сразу.

- Какие новости? - спросил Игорь.

- Короче, в Шиндане его не было. В Магнолии тоже.

- Что еще за Магнолия?

- Забегаловка недалеко от Шиндана. На вид так себе, на меню самый раз. Пельмени и кофе - зачет.

- Тебя зачем отправили?

- За Бисом? - вопросительно сказал Гулливер, удивляясь вопросу.

- А ты? - прозвучал укор.

- Теперь что, не жрать?

- Да, нет. Жри, конечно, - стыдливо сказал Игорь. - Дальше какой план?

- Ну, прокачусь по округе, может, узнаю, чего...

- Хорошо, - сказал Игорь, - в случае чего телеграфируй, - и поднялся.

- Командир, ты куда? - задрал голову Песков.

- Кое-что проверю.

- Мне с тобой?

- Не надо. Справлюсь, - Игорь неторопливым шагом направился к столику Шлыкова и Суслова.

Он преодолел расстояние пятью огромными шагами, прихватив по пути стул, и подсел за их стол.

- Привет, служивые! Откуда будете? - поинтересовался Игорь.

- От верблюда! - оголив прореху в зубах, сказал Штык не раздумывая.

- Чего так сразу? А если серьезно?

- Серьезно хочешь? Из 'Орков', - гордо сказал Штык, злясь: 'Вот сука, зубы выбил и не помнит?!'

- Ого! - воскликнул Медведчук. - Так, мы соседи?

- Ага, - оскалился Шлыков, в интонации которого сказанному легко было присвоить ряд синонимов, один из который прозвучал бы как 'соседи мерзкие'.

- Заметил у тебя неплохие ботинки, - Медведчук постарался очаровать Шлыкова. - Где взял?

У Суслова перехватило дыхание. Он громко испустил отрыжку воздухом, схватился за кружку и медленно стал цедить оставшееся пиво, пряча за нее пастозное лицо с опухшими глазами.

- Центральный рынок, знаешь? - спросил Шлыков.

- Знаю.

- Вот, там, - сказал он.

- А где именно? - не уступил Медведчук.

- Суслова знаешь? У него обувная точка на рынке. - Ас едва не захлебнулся в пенных остатках напитка. - У него...

- Ясно, - поднялся Игорь.

Ему чертовски хотелось взглянуть на ботинки Шлыкова снова, но, как на зло, его ноги находились под столом. К тому же от собутыльника дерзкого 'орка', что сидел напротив несло перегаром так, что прошибло бы самый тяжелый ринит. А еще в кармане задребезжал телефон.

- Ладно. Будь здоров, - сказал Игорь напоследок.

- И тебе не хворать! - бросил в ответ Штык.

Игорь извлек из кармана вибрирующий мобильник и поднес его к уху.

- Игорь, куда нам? - спросил Фома.

- Возвращаемся и продолжаем, - отступил он от 'орков'.

- Ты будешь?

- Подъеду в течении час, - снова поглядел Игорь на часы.

- Принято, - сказал Фомиченков. - Выдвигаемся.


Заправившись пивом и супом, Шлыков подозвал официантку и расплатился. Поднявшись, бросил на 'медведей' злой беглый взгляд, будто обворовал, и они вышли.

- И где сумка? - спросил Шлыков раскисшему сильнее прежнего Суслову.

- Епть, забыл...

Кулак Шлыкова коротким тычком зашел под ребра. Суслов скрючился, закашлялся и его стошнило себе же под ноги. В голове Шлыкова с нарастающим беспокойством закружились мысли о том, что командир 'медведей' признал ботинки калеки. Штык с радостью сейчас переобулся бы в свои вонючие разбитые буцефалы, но он никак не предчувствовал, что стоило брать их с собой.

- Урод забывчивый! Бегом за сумкой! - взбесился он.

- Эй, сволота, свалили отсюда, - угрожающе окрикнул появившийся из ниоткуда Котов, - пока я эту блевотину вашими харями не вытер.

- Да, погоди, командир, плохо человеку, - игриво запротестовал Штык.

- Знаю я это плохо. Свалили нахуй!

- Хорошо-хорошо. Сумку только заберем и уйдем, - согласился Штык.

- Какую сумку?

- В кафе осталась.

- Минуту тебе даю.

- Испаряюсь, начальник! - грубо сказал Штык.

Котов шагнул внутрь. Заметил Медведчука, поднял руку. Игорь махнул в ответ.

- Обедать будешь? - спросил Игорь.

- Обедали у себя. Не стоит терять время, говори, какая задача? Только давай сразу с нюансов, в общих чертах, итак, понятно: ищем твоего калеку.

- Один искать будешь?

- Нет, конечно. Парни едут на машинах. Шестнадцать человек. Хватит?

- Мало, - честно сказал Игорь, - но, что есть, то есть. В общем, задача, следующая: мы уже выяснили, что в день исчезновения Бис обедал в этом кафе. Дальше он отправился в больницу на Артема, где встретился с врачом. Врач-женщина, у них вроде как отношения и все такое, так что версии, связанные с этим обстоятельством, отрабатываются, отвлекаться не будем. В тот вечер они условились о свидании, точнее об ужине, но на свидание он не явился, пропал. Перед тем как исчезнуть, он купил телефон, с которого сделал звонок, о котором нам точно известно, той самой врачихе. И все. С раннего утра мы ведем поиск в районе больницы. В связи с выяснением новых обстоятельств тебе предстоит искать здесь, есть вероятность, что он мог планировать ужин здесь, в этом кафе, мог вернуться сюда и исчезнуть в этом районе, ясно?

- Ясно, - ответил Котов.

- Квадрат и глубину поиска предлагаю принять исходя из условий: первое, Егор пробыл здесь около двух от силы трех часов - это время между звоном и временем встречи, и второе, он инвалид на протезе - далеко утопать не мог. В виду того, что мы не знаем наверняка - был он здесь на момент исчезновения или нет, поиск предлагаю вести по объектам, осматривая отдельные кварталы, дома и строения. Если есть какие соображения предлагай.

- С тем, чтобы вести поиск по объектам согласен, - сказал Котов. - Я тут еще кое-что прихватил, - он полез в утилитарный подсумок, висевший высоко на груди.

- Что это? - удивился Медведчук.

- Обнаруживает скрытые камеры видеонаблюдения, - Котов извлек прибор похожий на обычный бинокль. - У знакомых 'оперов' взял на время.

- Что он делает?

- Светиться при наведении на камеру, с которой ведется запись. Попробуем вычислить их в районе и просмотреть записи, сделанные в тот день. Вдруг что полезное обнаружим.

Пока Медведчук обсуждал с Котовым детали и особенности операции, Песков страдал бездельем, пялясь в окно без особого внимания, неизвестно зачем фиксируя происходящее снаружи. Очень скоро у кафе остановилась машина, из которой вышли люди, расположились в стороне, закурили. Пару минут спустя появилась вторая, она приблизилась и встал позади первой. Людей в форме стало вдвое больше. Все разных возрастов: были молодые, как он сам, 'зеленые' новобранцы, были и сильно старше, кому военная форма была совсем не к лицу, превращая их в солдат давно прошедшей страшной войны на действительной службе. Стояли и те, кто по возрасту были между ними - настоящий рабочий класс - водители, слесари, сварщики, горнорабочие и машинисты подземных установок. Камуфляжу и берцам было не под силу вытравить из этих людей пролетарское происхождение и специальное образование землеустроителя, водителя или слесаря. Они не были похожи на Биса или Медведчука, или на большинство 'медведевцев'. Куда больше общего с ними было у него, у Виктора. В следующие две минуты появилась третья машина. Котов взглянул в окно и бойко доложил: все на месте, можно начинать.

- Идем, - сказал Игорь и обернулся к Пескову, протягивая деньги. - Расплатись и жди в машине.

Спустя минут десять Медведчук открыл дверь и погрузился в машину к Витьке таким же озабоченным, каким был уже вторые сутки к ряду. Причина его состояния была вполне понятна: он не знал, что еще ему придумать и усиление людьми Котова этому не шибко способствовало.

- Куда? - спросил Виктор.

- К больничке, - тяжело ответил он.

Песков повернул ключ в замке зажигания, машина вздрогнула, будто ее ударили шокером мощностью шестьдесят тысяч вольт, и завелась. Он выжал педали, перевел рычаг переключения передач и тронулся с места. Они проехали мимо опрятных магазинов, пустых и не очень довольных жизнью, не процветающих и совсем не зарабатывающих миллионы. Мимо кафе. Мимо вечнозеленого сквера с памятником товарищу Артему, основателю Донецко-Криворожской республики. Город был красив и ухожен, даже сейчас, после бомбежек. Для индустриального гиганта чистота улиц, домов и большого числа подобных памятников была на зависть удивительной. Донецк был невероятно красивым, за что горожане с любовью прозвали его 'городом роз и стали'. Вскоре они проскочили поворот во двор городской больницы, в которой работала Белоцерковская. Машины Михалыча стояла перед будкой охранника, у самых ворот, но его самого по близости видно не было. Они свернули во двор, по-соседству с тем, в котором брали четверых россиян в прошлом году, прокатились мимо скамеек под унылыми подъездами и остановились на том самом месте, где располагались с утра. Игорь не стал выносить карту, да и сам остался в машине.


Михалыч постучал и приоткрыл дверь, осторожно потянув за ручку.

- Добрый день, - сунул он голову в створ. - Мария Андреевна? Разрешите?

- Проходите, - сказала Белоцерковская, - присаживайтесь.

Оглядевшись, он переступил порог, приблизился к столу и опустился на стул.

- Что вас беспокоит? - не глядя, спросила Белоцерковская, продолжая заполнять какие-то документы.

- Один вопрос.

- Какой именно? - Мария подняла удивленные глаза.

- Егор Бис вам знаком?

'Как же легко ее было прочесть', - подумал Михалыч: в ее красивых и печальных глазах появился мгновенный испуг.

- Что с ним? Он нашелся? - спросила она.

- Нет, - сообщил незнакомец. - Видимо, для вас не секрет, что он пропал?

- Нет. Это я позвонила, когда пыталась его разыскать... - она отыскала глазами запись в раскрытом блокноте, лежавшем выше документов что она заполняла, - сначала его сослуживцу Виктору Пескову, затем Игорю Медведчуку. Вероятно, и для вас не секрет: по какой причине?

- Нет, - сказал Михалыч, - не секрет. Но без деталей, - он опустил глаза и выставил перед собой раскрытую ладонь, вроде блока, как бы заранее извиняясь. - А мне нужны именно они, детали. Их мне хотелось бы услышать лично от вас.

- Спрашивайте. Что именно вас интересует?

- Как вы с ним познакомились? - не церемонясь, спросил Михалыч.

- Я с ним не знакомилась.

- Тогда как вышло, что он назначил вам свидание?

- Свидание? - улыбнулась она умными глазами. - Это должно было быть не свидание.

- А как это сегодня называется?

- Егор пригласил меня на ужин.

- Это разве не одно и тоже?

- Нет, - коротко отрезала она.

- Выходит, я могу пригласить вас на свидание, выдав его за ужин, и вы согласитесь?

- Ни за что, - протестуя, смущенно сказала Мария, приподняв подчеркнуто хрупкие плечи, всем свои видом продемонстрировав абсурдность предположения и в то же время свою беззащитность.

Михалыч это заметил. Это нельзя было не заметить. Невозможно. Связь расправленных плеч и прямой спины с чувством опасности и безопасности была хорошо известна не только психиатрам и психологам, но и Михалычу. Неслучайно человека, оказавшегося в некомфортных, стрессовых условиях находили поникшим, сломленным и даже подавленным. При диаметрально противоположных обстоятельствах человек ходил ровно и с гордо поднятой головой. Быть сутулым победителем казалось такой же нелепостью, как и печалиться с хорошей осанкой. Михалыч знал, как это проверяется: требовалось распрямить спину, высоко поднять подбородок и подумать о чем-то плохом или наоборот, чему-то сильно обрадоваться с опущенными плечами и понурой головой. Фокус заключался в том, что это можно контролировать сознательно, а подсознательно нельзя. Чтобы заметить в каком настроении человек требовалось быть чуточку внимательнее - оценить состояние плеч и действовать в соответствии с полученной невербальной информацией.

Оба замолчали.

- Кажется, мы зашли в тупик? - сказал Михалыч.

- Совсем нет. Вы зашли в мой кабинет, - вдруг решительно заявила Мария.

Он догадался: наступило время представиться и ему, но не буквально, не называя своего имени или фамилии, не называясь кто он такой и что здесь делает.

- Мария, мы с Егором близкие друзья, - начал он. - Мы вместе служили в спецназе, вместе воевали... Общего у нас даже больше - мы земляки. Егор мне не безразличен, и я хочу его найти. Но мне не справиться без вашей помощи. Возможно, мои вопросы кажутся вам неприятными, неудобными, непристойными и даже чуточку провокационными, но без них мне не составить четкой картины произошедшего, которая возможно поможет продвинуться вперед, понять, где искать и что вообще произошло. Постарайтесь меня понять?

Несмотря на толковое представление Михалычем своих намерений, Мария Белоцерковская только сильнее насторожилась.

- Где вы познакомились с Егором? - спросила она.

Михалычу не пришлось тягостно или мучительно напрягать память, чтобы вспомнить.

- У кабинета командира одной войсковой части на представлении по случаю прибытия в часть для прохождения офицерской службы после окончания военных ВУЗов. - сказал Михалыч, понимая, что это не сильно что объяснит. - Поверьте, мой интерес небанальное любопытство, - Михалыч заглянул в выразительные глаза Марии. - В текущий момент мы не продвинулись в своем расследовании ни на миллиметр, время играет против нас и против Егора, конечно, если не относиться к этому с той точки зрения, что его уже нет в живых... - В глазах Марии отразились боль и страдание. - Вы последняя видели его, разговаривали с ним. Вы может прояснить то, что не знает и не понимает никто. Вам, как никому другому, известно: диагноз кроется в деталях.

- Дьявол... - тихо сказала Мария. - Дьявол кроется в деталях, - поправила она незнакомца.

- Это я и имел в виду, - улыбнулся он, - но мне захотелось объясниться с вами на понятном для вас языке, что ли, на языке диагнозов.

- Вы доктор?

- К сожалению, нет. Я разведчик.

- Тогда вам не стоит этого делать.

- Простите. Я хотел сказать, что через сутки, где бы Егор ни находился - если только он не на Мальдивских островах в экваториальных водах Индийского океана отдыхает - шансов на спасение не останется. По статистике, в первые сутки исчезновения человека шанс найти его живым составляет девяносто пять процентов, на вторые сутки шанс резко падает до шестидесяти, на третьи - все еще хуже. Это общеизвестное правило поисково-спасательных операций - правило трех дней. Иногда люди оказываются в рабстве? Знаете, как это случается? Выпил рюмку водки, отключился, пришел в себя - незнакомые люди, автобус, дорога, Северный Кавказ, далекий горный аул. У выражения 'ушел и пропал' причин много, и они разные: иногда людей удерживают силой; кто-то не может вернуться, потому что потерял память и не знает, куда идти; кто-то отправился в лес, заблудился и замерз насмерть...

- Хорошо, - выслушав, согласилась Мария. - Спрашивайте.

- Тогда начну с самого личного, извините: вы состоите с Егором в интимных отношениях?

- Нет.

- Планировали?

- Нет.

- Нет - потому что он калека?

- Он инвалид.

- Да, вы правы. Но он вам нравился? Вы ему, совершенно точно, да.

Мария смутился.

- Он умный. Хороший собеседник и, по всей видимости, друг тоже, но он несчастен и одинок.

- Вы знаете, что-нибудь о его семье?

- Да. Мне известно о его проблемах с близкими.

- Он рассказал?

- Да.

- Значит, вы знаете больше, чем мы все. У него большие проблемы?

- От него ушла жена и способов ее вернуть, насколько я могу судить, у него не осталось.

- И это все?

- Да, все.

- Но о чем вы говорили?

- О разном: о службе в армии, о войне, о его ранениях, об отношениях в семье до и после ранений...

- Вы, как и я, думаете, что он здесь оказался за тем, чтобы погибнуть?

Мария впервые за все время не дала мгновенного ответа и внимательно посмотрела на гостя. Было заметно, что она была подавлена случившимся и внезапно поражена подтверждением своих же подозрений.

- Как вы сказали вас зовут?

- А я не говорил? - сказал Михалыч.

Удивление таинственного гостя прозвучало неискренне и неубедительно, так показалось Марии.

- Меня зовут Олег.

'Он не тот, за кого себя выдает!' - неожиданно для себя решила Мария. Она заколебалась и руки ее задрожали.

- Вы правда его друг? - недоверчиво произнесла она.

- Почти уверен, что самый близкий из всех, если исходить из расчетов, которые можно получить путем нехитрых измерений физического расстояния или географической близости.

- Как зовут его жену? - заговорила она от волнения произнося каждое слово отдельно от другого.

- Катя, - не задумываясь назвал ее имя Олег.

- А сына? - оживилась Маша.

- Матвей, - также быстро сказал он.

Олег догадался, это была проверка.

'А что? Имеет на это право', - решил он, продолжив рассказ о том насколько близки они с Егором, но уже без лишних вопросов. - Егор из городка на Волге под названием Камышин, это в Волгоградской области, учился в Камышинском военном инженерно-строительном училище, на факультете механизации. Я жил по соседству, в Петров Вале, в четырнадцати километрах от Камышина, в Камышинское училище не пошел, поступил в Новосибирский военный институт, на факультет разведки и спецназа. С Егором впервые встретились и познакомились в бригаде особого назначения, куда попали по распределению весной девяносто девятого года. Уже летом воевали в Дагестане. К зиме пошли на Чечню. Штурмовали Грозный новогодней ночью двухтысячного. Восьмого марта две тысячи первого в Грозном Егор подорвался на фугасе во время инженерной разведки, когда возвращался в пункт временной дислокации с цветами для находившихся в тот момент девяти женщин-военнослужащих, - закончил Олег.

- Хорошо, - недолго поразмыслив, сказала Мария. - Вы меня убедили.

- Рад, что мы нашли общий язык, - сказал он. - Тогда продолжим?

- Спрашивайте дальше, - мотнула она головой.

- У вас есть муж?

- Был.

- Где он теперь?

- Погиб, - очень тихо сказала Мария.

- Примите мои соболезнования, - выдержав паузу, сказал Олег. - При каких обстоятельствах?

- При первом авианалете.

- Он был военным?

- Нет.

- Ополченцем?

- Как и многие здесь, - подняла она печальные глаза.

Дверь открылась, на пороге возник мужчина в белом халате. Коллега. Врач.

- Маш... - сказал он и осекся.

- Я немного занята, - остановила его Мария.

- Хорошо. Загляну позже, - сказал он и исчез за дверью.

- Есть другой мужчина? - спросил Олег.

- Нет.

- Извините, любовник?

- Нет. Почему вас интересует именно это? - возмутилась она.

- Пытаюсь выяснить, не причастен ли к исчезновению Егора какой-нибудь ваш поклонник. Насколько я понимаю, Егор проявлял к вам интерес. Другому мужчине могло не понравиться это, и тогда он мог, что называется, по-мужски разобраться с ним.

- Это исключено.

- Под этим я подразумевал любого человека, кому вы нравитесь, кому не ответили взаимностью, кто оказывал вам знаки внимания...

- Таких нет.

- А этот? - мотнул Олег головой.

- Этот? - посмотрела она на дверь, будто коллега-врач еще стоял в дверях. - Ну, если совсем немного. Роман Сергеевич слегка навязчив, но ненастойчив, и вряд ли бы составил Егору, даже в его нынешней форме, хоть какую-то конкуренцию.

- Вот, блин... Красавчик! - тихо сказал Олег.

- Что? - удивилась Мария услышанному, но не поняв значения.

- Нет, ничего. Удивляет, что он даже в таком своем виде вызывает у женщин чувства, каких не получают вполне здоровые мужчины! Чем он только берет, а?

Мария опустила глаза.

- Не знаю. Может быть, тем, - задумалась она, - что им одновременно и восхищаешься, и жалеешь?

- Да, жалость - крепкое чувство. Но кажется Егор его всегда недооценивал.

- Вы правы. Он это чувство презирает, и в себе его не сдерживает. Но не сочувствие. Как и любой человек, а особенно мужчина, Егор в нем нуждается.

- Как-то странно получается: вы говорите о нем в настоящем времени, а я как бы в прошедшем?

- Просто вы знаете его давно. А я недавно. У нас разный опыт знания.

- А разве жалость и сочувствие не одно и тоже? Разве это не синонимы?

- Нет. Между этими понятиями есть глубокая разница.

- И какая? - спросил Олег.

- Есть люди и по всей видимости Егор из их числа кто считает, что слово 'жалость' происходит от слова 'жалкий'.

- А это не так? - спросил Олег.

- Не совсем. Егор считает, если жалеют, значит обязательно слабый и неполноценный.

- А в чем тогда разница? Что такое сочувствие?

- Сочувствие понимают так: я представляю себя на вашем месте и понимаю, что мне тоже было бы очень страшно, а то и хуже. Синоним слова 'сочувствие' - 'сопереживание'. Может показаться, что слова похожие, но разница есть. Основное различие между ними заключается в том, что жалость сожалеет о страданиях другого человека, в то время как сочувствие понимает обстоятельства этого человека, например, его трудности, а также сожалеет о нем. Сочувствовать сложнее, чем жалеть. В любом случае, в отличие от жалости, сочувствие не унижает и не оскорбляет. По крайней мере, если оно искреннее. Однако, в отличие от сочувствия, жалость может носить отрицательный атрибут, поскольку она связана с чувствами снисхождения. Сострадание и жалость - это два качества, которые описывают то, что кто-то чувствует по отношению к другому. Они являются важными аспектами проявления доброты и понимания других людей. И хотя эти чувства имеют сходящиеся аспекты, они расходятся в их возникновении.

- Ух ты! Как вы все подробно мне изложили! Вы случайно не психолог?

- Психолог.

- А! Ну тогда понятно.

- Что понятно.

- Понятно, откуда вы все это знаете. Только я все равно не уловил разницы. Похоже между этими словами настолько тонкая грань, чтобы такой неотесанный болван как я смог ее уловить?

- Просто сегодня сочувствия между людьми очень мало, вот и возникает непонимание, принимают его за жалость, будто к ним проявляют снисхождение. Вроде звучит как поддержка, а воспринимается как обесцененное переживание. Сегодня, когда делишься радостью, происходит то же самое.

- Почему так? Люди стали бездушнее?

- Начнешь сочувствовать, начнется душевное сближение с человеком.

- Что может быть плохого в сближении?

- Чужой человек увидит вашу душу.

- Да, тут я согласен: чужому может не понравиться то, что он увидит.

- Вот видите? И вы такой же. Боитесь, что другие увидят в вас то, что вам в самом себе не нравится. То, что вы тщательно скрываете даже от себя.

- Это верно. Можно еще один вопрос, Мария: когда вы его впервые увидели, он приковылял к вам сам или его доставили на носилках?

- Он привез раненного, а что?

- И почему я не удивлен? - улыбнулся Олег.

- Что-то не так?

- Егор и раньше не обращался в медпункт сам. Его сроду приносили туда на руках - простреленного или взорванного. Он с пулей в ноге мог мимо медпункта пройти! А в тот раз, когда ему оторвало ногу и руку он спасал другого офицера своей роты. Кажется его звали Попугаев Саня, - вспомнил Олег.

- Почему звали?

- Он впоследствии умер от ранен.

- Жаль это слышать.

- Да. А Егор выжил!

- Удивительный у вас друг.

- Это да!

- И история наверняка удивительная. Расскажете?

- Как-нибудь в другой раз, - улыбнулся Олег. - Очень спешу.

- Понимаю, - согласилась Мария. - Найдите его!

- Обязательно, - притормозил Михалыч в дверях. - А доктор, что заглядывал к вам, как его фамилия?

- А что с ним не так? - насторожилась Белоцерковская.

- Нет, все в порядке, не беспокойтесь, - сказал Олег, заметив, что снова напугал своей прямолинейностью. - Кто он? Не уролог случайно?

- У вас проблемы? - поинтересовалась Мария.

- Да, небольшие, - соврал Олег, поморщившись и изобразив беспокойство.

- Он терапевт. Его зовут Кукотин Роман Сергеевич. К сожалению, уролог у нас приходящий, принимает один раз в неделю по четвергам. Вы можете записаться в регистратуре.

- Спасибо. Так и сделаю.

- Могу я позвонить вам, узнать, как идут поиски? - поинтересовалась Мария. - Обещаю, докучать не буду.

- Да, конечно, - сказал Михалыч, - запишите телефон, - продиктовал он номер, выдумав все десять цифр. - Спасибо за помощь, и до свидания.

- До свидания, - сказала в ответ Белоцерковская.

Как на зло терапевта Кукотина Романа Сергеевича в кабинете не оказалось. Он принимал во вторую смену, которая начиналась в четырнадцать часов и на месте его не было. Он отлучился по неотложному делу, доложила медицинская сестра.

'Как же иначе, - подумал Олег, - у врачей все дела неотложные'.

До четырнадцати оставалось пятнадцать минут и выйдя на улицу, Михалыч набрал Медведчука. Игорь ответил сразу после второго гудка.

- Это Михалыч. Версия с ухажером пока не подтвердилась, - сказал он. - Белоцерковская тоже не причем.

- Ты и ее подозревал? - серьезно спросил Медведчук.

- Конечно.

- И как понял?

- Похоже на то, что Егор ей нравился.

- Однако, долго ты это выяснял? Я это сразу понял, - признался Игорь.

- Что же ты хочешь? Красивая женщина... Она увлекла меня, - признался Михалыч. - Теперь я понимаю, чем она пришлась Егору.

- И чем?

- Сочувствием.

- Ясно. Что думаешь делать? - спросил Игорь.

- Пообщаюсь еще с одним доктором, ее коллегой, похоже он ее отверженный поклонник.

- Тайный воздыхатель?

- Вроде того, - согласился Михалыч. - Что у тебя?

- Глухо, как в танке! - надрывно сказал Игорь.

- Не раскисай! Рой носом землю, пока не остыла! Уверен, должны найти.

- Рою, - отбил Игорь звонок.

Михалыч вернулся к двери поликлинического отделения, осмотрелся по сторонам и исчез в темноте.


Кукотин Роман Сергеевич вернулся в отделение привычным для себя маршрутом через запасной выход, которым персонал поликлинического отделения ходил курить. Он важно прошелся по коридору и осторожно заглянул в любимую дверь.

- Маш, ну ты как, есть минутка?

- Да, Роман Сергеевич, что случилось?

- Что делаешь вечером?

- Ужинаю в одиночестве и ложусь спать. Одна, - сказала Мария, помня обо всех шутках Кукотина на эту тему.

- Меня друзья пригласили посидеть в уютном антикафе за настольной игрой с чаем и печеньем, развлечение стоит недорого, всего пятьдесят рублей за час, настольные игры и чай в стоимости посещения, а значит совершенно бесплатно. Составишь мне компанию?

- Нет, - не раздумывая сказала Мария.

- Ну, ты чего? Проведем вечер в приятной компании, в дружеской атмосфере? У меня отличные друзья! Посмотри, повсюду такая гнетущая обстановка, что хочется, чтобы хоть что-то было как прежде.

- Я подумаю, - зная, что Кукотин не отступит, сказала Мария.

- Подумай, - Кукотин подошел к окну, заслонив собой половину дневного света. - Представляешь, - сменил он тему разговора, вспомнив забавный случай, свидетелем которого стал, - возвращался сейчас из чебуречной, а на центральных воротах, где бабушки торгуют всяким 'антиквариатом', цветами с огорода и жареными семечками, два каких-то странных типа продавали протез. Абсурд полнейший! Я даже представить такого не мог! - Кукотин уселся перед Марией на железный стул для пациентов и закинул ногу на ногу. - За десять лет в медицине я такого не видел. Полный сюр!

При упоминании о протезе Мария оторопела.

- Что за протез? - спросила она.

- Хороший. Похоже, что импортный. Я толком не разглядел. Пробегал мимо, а один из этих... непотребных... - Кукотин подыскивая нужное слово, закатил глаза, - бомжей в общем... распахнул грязную тряпицу, а под ней протез - я, во-первых, ошалел от всей этой ситуации, а во-вторых, просто офигел от его жутчайшего вида, что даже не остановился.

- От вида протеза?

- Зачем протеза? Бомжа, конечно! Он мог быть каким-нибудь спидозным наркоманом. Все вокруг совершенно сошли с ума с этой войной. Продают последние вещи. Трындец какой-то!

- Протез какой части тела ты видел? - сохраняя спокойствие, спросила Мария.

- Ты когда-нибудь видела, чтобы на улице торговали протезами? Это же не вот тебе: купил, одел и пошел. Они индивидуально погоняются, так ведь? Я сначала вообще подумал, что кто-то из них отчаянно продает свой, но нет, продавцы были с руками и ногами. Не могу поверить в то, что они пытались продать протез какого-то умершего родственника?

Мария посмотрела Кукотину в глаза под высоким лбом с редкими волосами. Большинство мужчин впадало в депрессию при виде редеющей шевелюры, но похоже это был тот самый случай, когда ее владелец еще не заметил проблемы.

- Какой протез? - повторила она.

- Ну, ноги, конечно... Но, мне показалось, что он там был не один. - Он посмотрел на нее жадными глазами и театрально вздохнул. - Ну, что решила по поводу вечера?

- Роман Сергеевич, - поглядела она на часы, - кажется у тебя через три минуты прием. Уходи, у меня много работы.

- Неужели это значит нет? - помрачнел Кукотин.

- Значит нет, - подтвердила Мария.

- Это окончательное твое решение?

- Да.

- Ты разбила мне сердце, - поднялся Кукотин, тяжело вздохнул, расправил халат и направился к двери.

- Маш, обещай, что подумаешь?

- Идите к пациентам, Роман Сергеевич!

Когда Мария осталась одна, ее глаза заходили из стороны в сторону, участвуя таким образом в серьезном мыслительном процессе. Она не понимала, как реагировать, было ли это нездоровым любопытством или отчаянным жестом последней надежды - она поднялась, выскочила из кабинета и лихорадочно стуча каблуками по гулкому коридору, бросилась на выход. Пробежав по асфальтированной дорожке вдоль больничного корпуса, она выбежала на центральную алею, ведущую к главным воротам и, размахивая полами белоснежного халата словно птица, вырвалась через кованную калитку.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


- По фаст-футу съедим? Кто будет?

- Я не буду. Эта не еда, это дерьмо, которым кормят свиней. Как ты можешь это есть?

- Легко могу. Ты нет?

- Нет.

- Будешь смотреть.

- Смотреть на что: как ты жрешь дерьмо или как превращаешься в свинью?

- У тебя проблемы? - вопросительно взмахнул рукой Зухайраев.

- О чем ты, Ктулху? - спросил в ответ Аллагов.

- Вчера ты называл свиньями русских, вспоминая штурм Грозного, а сегодня фаст-фут называешь кормом для свиней? Вот я и спрашиваю: проблемы со свиньями?

- Нет у меня проблем. У меня табу на все, что ведет к ожирению.

- Ты что, этот... как его... жирофоб?

- Нет такого слова.

- Почему нет? Есть, я же его сказал. Фобия такая. Боязнь жира.

- Это у них фобия. А я не люблю толстых.

- В Википедии написано, что боязнь толстых называется како-мор-фобия, - отыскал Аслан нужную запись, глядя в телефон. - Происходит от греческого - како, означающего безобразную форму. Значит, ты какоморф!

- Сам ты... Не беси меня! Я же сказал: я просто не люблю толстых.

- И за что же? - спросил Аслан.

- Просравший тело - просрет дело.

- Серьезно, так думаешь? - спросил Иса, глядя на дорогу. - Дядя по отцу Ибрагим весил за сто пятьдесят килограммов, восстанавливал Дом печати в Грозном. Видел, какую красоту сделал?

- А помнишь, у нас был безногий русский? - вдруг вспомнил Муса. - Даже без руки и ноги он был в хорошей физической форме, следил за собой.

- И что он, живой? Где он теперь?

- В 'Медведях', доун? Я давно о нем не слышал, - сказал Муса, припомнив, что обещал тому присматривать за ним.

- Выходит, ты жирных телок тоже не любишь? - заглянул через спинку сидения Шудди.

- Нет, - признался Аллагов, - не люблю. Ты что ли любишь?

- Я только жирных телок не люблю, а ты, получается, всех ненавидишь?

- Я сказал, что я не люблю толстых. Я не сказал, что я их ненавижу. Толстые мне не нравятся. Они медленно соображают, медленно двигаются. У них ноль контроля над телом. Я бы никогда не привык к такому.

- А если человек такой из-за болезни? Или суперученый? И ему не надо столько контроля над телом как тебе?

- Это и вправду серьезный довод. Ты, доун, знаешь хоть одного жирного ученого?

- Знаю, конечно, - сказал Аслан.

- И кто?

- Ну, этот... - растерялся он. - Кунг-фу панда.

Салон авто зарвался грубым мужским смехом.

- Эй, Иса, притормози у больницы, - попросил Аллагов.

- Зачем?

- Найду врача для Умара.

- Что с ним? - сбросил скорость Иса.

- Лекарство нужно от панариций, пока у него пальцы не отвалились.

- Чего Умар сам не идет? - поинтересовался Шудди.

- Умара не знаешь? Он не уважает больницы. Скорее руку себе отрубит, чем явится сюда.

- Ненавижу больницы, - поддержал Аслан, - я бы тоже не пошел. Ин ша Аллах, само пройдет.

- Не пройдет, - отрезал Аллагов, - останови, доун. Я - пулей: туда-сюда.

Машина остановилась. Аллагов не торопясь вышел и размеренным шагом, никакой не пулей, отправился к кованным воротам.

Шлыков не сводил изумленных глаз с большой и грязной иномарки. Заметив бородача, быстрым движением прикрыл товар заранее приготовленной мешковиной. Суслов встрепенулся. Действия Шлыкова привели ничего непонимающего напарника в замешательство.

- Что не так? - спросил Ас.

- Молчи! - прошипел в ответ Штык.

Полуденное солнце палило нещадно. Выйдя из машины, Аллагов злобно посмотрел на небо, ненавидя этот яркий огненный свет, а затем пряча глаза под растопыренной пятерней, чтобы хоть как-то от него защититься, огульным взглядом заметил людей в униформе. В его поле зрения попали суетливые действия одного из них, что-то старательно укрывающего на земле, как показалось зоркому Мусе, от посторонних глаз. При этом оба смотрелись нелепо в одном ряду со старухами, торгующими сезонными фруктами из сада, геранью в горшках и вязаными носками собственного производства, что примечательно, в самый разгар июля. Аллагов инстинктивно повернул в сторону торгашей, еще до того, как окончательно убедился, что это было за чувство: желание что-то купить или банальное любопытство. Впрочем, как оказалось, едва Муса заметил жареные семечки подсолнуха, актуальными оказались оба желания. Это было любимой чеченской забавой у мужчин, плевое дело, стоять кучей и что-то грызть, когда ничего другого нельзя. Многое же нельзя. Почти все - харам. В принципе не только для мужчин, но и для женщин. Но мужчинам в некотором смысле было проще: они, когда хотели, могли себе разрешить, так утверждала Асет Вацуева, знакомая Мусы.

Аллагов предпочитал прятать глаза от ослепительно-яркого света за солнцезащитными очками или непроницаемым козырьком кепки. Но не в этот раз. Этим утром он про них забыл. Подобное случалось нечасто, от чего было вдвойне обидно и потому Муса был раздражен. Он не любил солнца. Когда оно слепило, он хмурился и от этого напряжения у него болело лицо. Тот факт, что солнце однажды погибнет, Мусу никак не заботил. Он знал, что Солнце когда-то выработает весь свой водород, станет ярче, значительно увеличится в размерах - раз так в двести и, достигнув фазы красного огненного гиганта, расширится как минимум на три четверти расстояния до Земли, заняв полнебосвода. Газы, содержащиеся в атмосфере планеты и защищающие ее от излишнего тепла, такие как углекислый газ, метан и оксид азота, больше не смогут сдерживать возросшее радиоактивное излучение Солнца. На Земле выкипят океаны и жизнь на планете прекратится, и, если к этой минуте человечество не погибнет, оно все равно умрет от недостатка воды и чрезмерного тепла. Что говорить, тепло уже убивало Мусу, так что он с удовольствием устроил бы солнечные похороны прямо сейчас. Так и представлял, как раздавил бы этот рыжий шар ботинком. Даже знал каким именно. Уж к чему Муса был всегда неравнодушен, так это к обуви. Естественно, правильной обуви. Две трети времени в сутках человек проводил на ногах. Он мог быть одет, как угодно, во что угодно, но вот чего нормальный человек никак не мог игнорировать так это обуви. Обувь могла рассказать многое о своем хозяине. Люди часто оставляли без внимания этот предмет гардероба, стараясь выбрать универсальную обувь для всей одежды сразу: под турецкие джинсы, под джоггеры и летние шорты, многофункциональные тактические брюки или обычный камуфляж. Укрепить свой имидж, особенно когда находишься среди людей в униформе, можно было только за счет обуви, считал Муса. Там, где ношение шорт - действие запретное, совокупность умений, таких как: ходить вне дорог, бежать по неровному естественному рельефу, преодолевать препятствия, взбираться на высоту, в конце концов хорошенько ударить противника ногой, считались навыками полезными и выбор правильной обуви был очевидным, в то же время являясь важнейшей составляющей выживания и имиджа. Большинство бойцов местечковых отрядов носили обувь гражданскую, в силу того, что военной обуви просто не было, но при удобном случае приобретали военную или специальную. Она неплохо служила им, была износостойкой, защищала ноги от травм, а самое главное выдавалась бесплатно в качестве гумпомощи. Но что-либо бесплатное Аллагову было не по сердцу; во-первых, это считалось подачкой, эдаким сыром в мышеловке; а во-вторых, ему нравилась обувь практичная, к примеру, треккинговые ботинки - специальный тип обуви в основном предназначенный для туристических походов по горной местности, но нередко использовался и в других областях - для охоты и рыбалки, при тушении лесных пожаров и для войны. Такая обувь была наделена достоинствами военной, но имела и некоторые качества, отдельные эстетические свойства, относящиеся к ее информационной выразительности, рациональности формы и целостности, совершенству исполнения и стабильности товарного вида. Такую обувь носил один русский, которого Муса сегодня совершенно неумышленно привел братьям в пример, а когда поравнявшись с торговцами, заметил на ногах одного из них отличный вариант подобной обуви, едва сдержал изумление дважды вспомнив человека и его ботинки 'Ампато', еще не зная, что Егор Бис вторые сутки считался пропавшим без вести.

Муса остановился вблизи старух, уважительно поприветствовал их, зачерпнул ловким движением щепоть семян, не задев ни картонки с ценой, ни стоявший как трон в центре холщового мешка стакан семечек, и отправил ее в свой рот.

При близком знакомстве старухи показались Аллагову на одно лицо, но почти сразу обнаружились и некоторые отличия. Все-таки, одна была старше, а другая - тоньше. Но и общего у них оказалось немало. Сморщенные шеи, тонкие губы, взбитые седые волосы. Они тоже уважительно приветствовали Мусу, поскольку были из того поколения, которое не разделяло людей по национальному признаку, любило армию и кое-что знало о ней, ведь Аллагов был облачен в камуфлированные брюки, а на боку имелся пистолет. Вероятно, их мужьям или братьям, а может, сыновьям довелось носить военную форму. Армия победившая фашизм в священной войне все еще являлась историческим наследием огромной многонациональной страны. Наконец обернувшись, Аллагов бросил цепкий взгляд на торгашей в грязной униформе и на товар, который нельзя было разглядеть под грубой материей.

- Чем торгуем? - спросил Аллагов, приблизившись к людям в камуфляже, зачерпнув из мешка еще одну пригоршню семян.

- Ничем полезным, - сказал Шлыков, - чепухой всякой...


Полный текст произведения можно прочесть по следующим ссылкам:

https://www.litres.ru/book/zahariy-kalashnikov/peshiy-kamikadze-ili-ucelevshiy-70135378/

https://author.today/work/102158