# "Церковь сгорела, а кабак отстояли"...

Анатолий Иванович Каменев

Каменев Анатолий Иванович"Церковь сгорела, а кабак отстояли"...Создан: 27/10/2011, изменен: 27/10/2011, 41kФрагмент: Политика============================================================

"Церковь сгорела, а кабак отстояли"...

Ф.М. Достоевский

Достоевский в 1863 году

ПРАВДА ЕСТЬ В РУССКОЙ ЗЕМЛЕ

(Моя новая книга "НАУКА ПОБЕЖДАТЬ")

Важные мысли из книги М.О. МЕНЬШИКОВА:

-- Достоевский: великий старец, подвижник, и страстотерпец, и пророк...

-- Он умирал в смутные, трагические дни, обремененный тяжкими предчувствиями...

-- А ведь, Достоевский знал образованную Россию и темную...

-- Сегодня великое общество действительно замечательных людей -- полузабытое и безмолвное...

-- Достоевский кричал: "Дети людей должны родиться на земле, а не на мостовой"...

-- "Земля -- все, а уж из земли у него все остальное, то есть и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь"...

-- Достоевский: много укоров по адресу народа, сколько и восторгов, и укоров самых жестоких...

-- "Загноился народ в пьянстве", "предан мраку и разврату"...

-- Водка вносит в народ ужасы зверства...

-- Она (водка) "скотинит и зверит человека"...

-- Надо знать, что "русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам"...

-- Надо знать, что "народ совсем не сведущ в знаниях, но он просвещен в главном, что "единое на потребу"...

-- Он (народ) обладает познанием добра и зла более верным...

-- И мужик дышит лучшим воздухом...

-- Интеллигенция во всем виноваты тем, что они оторвавшиеся от народа и предавшие его...

-- Наш культурный класс (интеллигенция) выродился в "маленький чужой народик"...

-- Надо "обратить полное глубокое внимание -- на "оздоровление корней"...

-- Правда в том, что "народ духовно болен"...

-- Основную болезнь народную: "Жажда правды, но неутоленная"...

-- Именно сегодня надо понимать, что "жажда правды, но уже полной правды"...

-- Правильно говорит старец: "основной идеал народа -- православие"...

-- Только "правда есть в русской земле"...

ВНИМАТЕЛЬНО посмотрите

интересные исторические иллюстрации...

**

В те годы, когда нарождалось теперешнее молодое поколение, донашивал свою жизнь один великий старец, писатель по призванию, но отчасти и подвижник, и страстотерпец, и, если хотите, пророк.

По крайней мере, до сих пор его считают непревзойденным прозорливцем в самых глубоких и темных безднах души человеческой, и писания его, как мощи, все еще нетленны, и прикосновение к их духу до сих пор творит многочисленные чудеса.

"Дух Господень на мне", -- мог бы в иные времена сказать этот писатель, ибо и в самом деле его проповедь была многим "пленным освобождение", "слепым прозрение", сокрушенным сердцем -- мир и надежда на "благоприятное лето" Господне, на хорошие, счастливые времена.

Вы, конечно, догадываетесь, о каком писателе я говорю.

Нынешняя молодая Россия была в зачатии, когда умирал Достоевский.

Он умирал в смутные, трагические дни, обремененный тяжкими предчувствиями; больной, он хватался за перо и коснеющей рукою спешил оставить родине свои мысли.

Последний "Дневник" великого человека мы читали, уже идя за его гробом в одно февральское грустное утро. Последний "Дневник" можно рассматривать как предсмертный завет Достоевского, как крик умирающего духа, если дух столь могучий вообще умирает.

**

Крестьянская изба в конце ХVIII столетия.

С гравюры Лепренса.

...Толстой, влюбленный в кроткую душу народную, не нес ее в себе самом, как Достоевский: с такою болезненною страстностью и отчаянием за нее, а временами с блаженной верой в нее и с гордостью, почти отталкивающей.

Достоевский знал образованную Россию -- она прошлась по нему эшафотом и каторгой, и солдатскими истязаньями и чуть не замучила насмерть.

Достоевский знал темную Россию, он вместе с мужиком валялся в пропасти человеческого горя.

И тут-то, "на дне" жизни, в каторжном остроге, он еще раз пленился народом и уже навсегда преклонился перед ним.

Преклонился как великому грешнику, но почти невольному, всегда падающему в грязь и всегда своею совестью омытому, -- существу, в великих страстях и муках как бы хранящему Христа в божнице сердца, существу, имеющему кроме внешнего, весьма корявого, еще какой-то внутренний, почти святой облик.

Народу Достоевский посвятил свои самые горячие мечты, и можно сказать, что в тревоге о судьбе народной он испустил последний вздох.

Припомните его последний "Дневник"!

В самом деле, теперь, когда крестьянский вопрос снова поставлен "превыше всего", позволительно было бы спросить не только живых сведущих людей, но и мертвых -- вот, например, таких тонких наблюдателей народа, как Достоевский, Тургенев, Щедрин, Глеб Успенский, Писемский, Островский.

У нас издатели выпускают иногда невозможный вздор, интервьюеры бегают с анкетой по актерам и адвокатам.

Но вот великое общество действительно замечательных людей -- полузабытое и безмолвное.

Вот чьи мнения стоило бы восстановить в памяти.

Если бы наша журнальная молодежь, иногда решительно не знающая о чем писать, была бы предприимчива, в разгаре каждого общественного вопроса ею подавалась бы обществу талантливая "справка" из старой литературы.

Публике лень или некогда рыться в библиотеке, некогда разыскивать, что думали наши великие люди о земле, о народе, о просвещении, о свободе веры и т. п., но хорошая справка могла бы вам напомнить все это и направить вас в глубь источников.

Подобный "доклад" по каждому вопросу был бы услугой и обществу, и тем великим, кого мы так скоро и так прочно хороним в своем забвении.

Для примера позвольте мне напомнить некоторые мысли Достоевского, которые написаны им как завещание в последние его дни.

Торговка старыми вещами и рекрут в Екатерининское время.

С офорта Гейслера.

Но прежде вспомним вообще, что такое был Достоевский, какой верой жил он относительно народа.

Уже тогда, тридцать лет назад, всем бросалось в глаза явное обнищание крестьян и полное расстройство деревни. И тогда для всех сколько-нибудь вдумчивых людей было ясно, что основной корень всех народных бед нужно искать в земле, в потерянном равновесии человека к земле, в оторванности от земли.

У нас думают иногда, что так называемые босяки сочинены г. Горьким, как бы вызваны из тьмы мановением его пера; но нашествие босяков тревожило Достоевского еще двадцать семь лет назад.

"Это будущие дикие, -- писал Достоевский ("Дн. Пис.", 1876 г.), -- которые проглотят Европу. Из них изготовляется исподволь, но твердо и неуклонно, будущая бесчувственная мразь".

Вопреки общему обычаю -- говорить о важных вещах экивоками и как можно непонятнее -- Достоевский убежденно и честно указывал причину босячества.

"Вся причина -- земля, то есть почва и современное распределение почвы в собственность", -- говорил он.

Глубокий консерватор, Достоевский настаивал, что спасение народное в возвращении к земле. За четверть века до марксизма он уже боролся с кощунственной идеей перевести весь народ, как он есть, в городской пролетариат.

"Дети людей, -- кричал Достоевский, -- должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своем, должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут"...

"В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей наделать людей, то наделите их землей -- и достигнете цели".

Землю Достоевский не отделял от народа.

"Русский человек, -- писал он, -- с самого начала и никогда не мог представить себя без земли. Уж когда свободы без земли не хотел принять (выше он объясняет, что это значит: "Мы ваши, а земля -- наша", -- говорили мужики дворянам) -- значит, земля у него, прежде всего, в основании всего. Земля -- все, а уж из земли у него все остальное, то есть и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь -- одним словом, все, что есть драгоценного".

Достоевский высказал эти прекрасные мысли десятилетием раньше другого великого писателя, и можно себе представить, будь он жив до сих пор, какое бы получилось из этих двух голосов громовое созвучие!

Городские сторожа в Екатерининское время.

С акварели Шефнера.

Столь бесповоротно присоединяясь к народному догмату о земле, Достоевский далек был от маниловских идиллий, далек от того, чтобы идеализировать мужика.

Напротив.

По всем его сочинениям разбросано столько же укоров по адресу народа, сколько и восторгов, и укоров самых жестоких, дышащих той особенной непримиримостью, которой отличается вопль сына, оскорбленного бесчинством родной матери.

Достоевский в спокойные минуты утверждал, что "народ всегда и везде умен и добр", но часто кричал со стоном, что народ -- варвар, что "загноился народ в пьянстве", что весь он "предан мраку и разврату", что "в народе началось какое-то неслыханное извращение идей с повсеместным поклонением материализму" ("Дн. Пис.", 1876 г.).

Наблюдая ужасы зверства, которые вносит в народ водка, писатель не только кричал -- во весь свой голос, -- что водка "скотинит и зверит человека, ожесточает его и отвлекает от светлых мыслей", но в безнадежном отчаянии пускался даже на смешные проекты.

Он обращался с воззванием -- как вы думаете, к кому? -- к обществу покровительства животным, чтобы хоть оно вступилось за права человека, хоть оно что-нибудь сделало "для уменьшения в народе пьянства и отравления целого поколения вином".

"Ведь иссякает, -- вопил Достоевский, -- народная сила, глохнет источник будущих богатств, беднеет ум и развитие -- и что вынесут в уме и сердце своем современные дети народа, взросшие в скверне отцов своих? Загорелось село и в селе церковь; вышел целовальник и крикнул народу, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак, то выкатит народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстояли".

Надо знать дух Достоевского, чтобы представить себе его бешенство при таком примере низости народной.

В такие минуты он думал, что "все вещи сложились как бы с целью искоренить в человеке всякую человечность", что "обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то чтобы сохранив красоту его".

Но тут же, истинно как сын родной своего народа, готовый отдать за него кровь свою, Достоевский спешил оправдать этого "варвара", из-под мрака и разврата показать подлинную его душу.

Только что, прокляв все язвы его и скверны, Достоевский становится перед народом, чтобы защитить его.

"Но народ сохранил, -- кричит он, -- и красоту своего образа.

Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет найти в этой грязи брильянты.

Повторяют, судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает.

А ведь не все же и в народе -- мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают" и пр., и пр.

(Скажу в скобках -- цитировать Достоевского истинное мученье, так трудно оторваться от этого потока мысли и найти мелкое место, где бы можно было прервать его.)

Петербург при Екатерине Второй. Народные увеселения.

С гравюры Ходовецкого.

У Достоевского было общее со славянофилами полное поэзии представление о душе народной, о том, что она приняла в себя Христа и несет кроткий Его образ в рабьем зраке.

Как впоследствии Лев Толстой, так в 1876 году Достоевский восхищался и принимал целиком известную формулу Константина Аксакова -- ту, что народ наш давно уже просвещен и образован.

Эта формула, как "дикий парадокс", возмущала либеральное общество, но надо понять мысль славянофилов, встать на их точку зрения.

Если Христос есть действительно "истинный свет", если есть в Нем и в самом деле спасающее начало, то просвещены, конечно, те классы населения, которые действительно верят в Христа и которые не имеют иной мудрости, кроме этой.

Пусть народ совсем не сведущ в тех знаниях, которые составляют и для нас роскошь, пусть он не письмен и не книжен и совсем не силен в умствованиях человеческих.

Но зато он просвещен в главном, что "единое на потребу".

Он обладает познанием добра и зла более верным, чем мы, ибо оно от Бога, тогда как наше -- от людей.

В то время как наш свет льется нам как бы сквозь узорные и цветные стекла, мужику сияет солнце прямо из вечности небесной.

Подобно тому, как, не зная состава воздуха, мужик дышит лучшим воздухом, чем мы, знающие его состав, так, не умея формулировать нужных для жизни условий, мужик безотчетно вливает свою жизнь в эти формулы и крепко их держится.

Оттого крестьяне одновременно поражают и крайним своим невежеством, и глубокою мудростью, и эту именно мудрость -- чистоту сердца и здравый смысл -- славянофилы считали образованностью нашего народа.

Его нищета, его глубокая беспомощность -- не от незнания, как жить, а от причин внешних. Народ знает, как жить, и это знание доподлинное, философское, Христово и потому священное, но давление ложной цивилизации мнет и увечит жизнь.

По мнению Достоевского, во всем виноваты "мы", интеллигенция, оторвавшиеся от народа классы и предавшие его.

Всей меры презрения к интеллигенции у Достоевского нельзя измерить -- к интеллигенции либеральной, к "белым жилетам", к "либеральным Копейкиным", и тут он доходил до явной несправедливости.

Достоевский утверждал, что наш культурный класс выродился в "маленький чужой народик", сидящий на шее у огромного и командующий им без всякого права.

Он требовал, чтобы образованные классы "преклонились перед народом" и приняли у народа его правду, хотя при условии, что и народ должен принять нечто наше.

Во всяком случае, для Достоевского не было и тени сомнения, что истинное знание государственное, истинный разум жизни принадлежит не нам, а простому мужику.

На эту тему написан и предсмертный "Дневник Писателя".

Издание Екатерининского "Наказа".

С гравры Шофера

Читаешь эти знаменитые страницы и просто диву даешься: совершенно будто вчера они написаны, будто еще сыра бумага, вышедшая из печатного станка. (А.К. - пишу об этом и я...)

Буквально все те же злобы дня, те же коренные, нерешенные, колоссальной важности исторические вопросы.

Те же речи о Восточном вопросе, о расстроенных финансах, об ожидавшихся реформах -- "капитальных и чрезвычайных". Образованное общество мечтало точь-в-точь о том же, что и теперь, крестьяне точно так же грезили о земле.

Достоевский замечает, что уже лет десять до того шло точь-в-точь такое же реформационное брожение:

"Назначались ревизии, устраивались комиссии для исследования благосостояния русского мужика, его промышленности, его судов, его самоуправления, его болезней, его нравов и обычаев и др. Комиссии выделяли из себя подкомиссии на собирание статистических сведений, и дело шло как по маслу, то есть самым лучшим административным путем, какой только может быть".

Это тридцать -- сорок лет назад! (А.К.- сейчас уже 108 лет).

Но Достоевский ставил как будто ни во что этот "самый лучший административный путь".

Он горячо советовал все это отложить и по возможности забыть, насколько хватит забвенья.

Все на время забыть -- и бедность, и заграничные долги, и дефицит, на одно лишь обратить полное глубокое внимание -- на "оздоровление корней".

Достоевский думал, что наша интеллигенция, "замкнувшаяся в своем чухонском болоте", теряющая с каждым поколением кровное родство с народом, совершенно не в курсе общенародного дела, что она затормошена вихрем ежедневных бюрократических задач и прямо не знает, в чем главный корень.

Главный корень, говорит он, это мужик, "мозольные рабочие руки".

Это звучало, конечно, не ново и тогда, но раз банальную истину говорит великий человек -- ясно, что он сейчас прибавит что-то важное, даст ей новый неожиданный смысл.

"Я разумею, -- говорит Достоевский, -- лишь духовное оздоровление этого великого корня, который есть начало всему. Да, он духовно болен -- о, несмертельно, -- главная мощная сердцевина его души здорова, но все-таки болезнь жестока. Какая же она, как называется?"

Памятник в Рыбацкой слободе, близ Петербурга, поставленный Екатериной Второй в память того, что в войну со Швецией, в1789 г., жители этой слободы добровольно поставили по одному рекруту с четырех человек.

Мысль, что народ духовно болен, сразу дает новое содержание избитой фразе об оздоровлении корней.

Сказать правду, обыденное представление у нас весьма беспечное на этот счет: обеднел, дескать, мужик -- значит нужно назначить комиссию. Как мольеровский врач, мы все болезни лечим одним лекарст

Когда через семнадцать лет Лев Толстой снова заговорил о духовной болезни народа как причине его текущих бедствий -- все удивились.

Упадок духа -- возможно ли?

Но забыли, что Достоевский по тому же, в сущности, поводу, сходя во гроб, говорил то же самое.

Он прямо назвал эту основную болезнь народную:

"Жажда правды, но неутоленная".

"Ищет народ, -- говорит Достоевский, -- правды и выхода к ней беспрерывно и все не находит... С самого освобождения от крепостной зависимости явилась в народе потребность и жажда чего-то нового, уже не прежнего, жажда правды, но уже полной правды, полного гражданского воскресения своего в новую жизнь после великого освобождения его.

Затребовалось новое слово, стали закипать новые чувства, стало глубоко вериться в новый порядок. После первого периода посредников первого призыва наступило вдруг нечто иное, чем ожидал народ.

Наступил порядок, в который народ и рад был уверовать, но мало что в нем понимал.

Не понимал он его, терялся, а потому и не мог уверовать.

Являлось что-то внешнее, что-то как бы ему чужое и не его собственное..."

Показание важное и от свидетеля достоверного.

Достоевскому было шестьдесят лет, когда он писал эти строки.

Он родился, можно сказать, вместе с идеей освобождения -- когда она была опасной мечтой, он помнил дни гонения на нее и за нее нес каторгу, он пережил -- с его-то чутким сердцем -- всю драму и всю поэму тогдашних надежд.

И если он, ясновидящий, утверждает, что народ остался разочарованным реформой, то это истина, которой надо верить.

Что народ ринулся было к правде Божьей, к полному гражданскому воскресению своему и не нашел его -- этому нужно верить.

Что же дальше?

"Явилось, -- пишет Достоевский, -- бесшабашное пьянство, пьяное море как бы разлилось по России, и хоть свирепствует оно и теперь, но все-таки жажды нового, правды новой, правды уже полной народ не утратил, упиваясь даже и вином.

И никогда, может быть, не был он более склонен к иным влияниям и веяниям и более беззащитен от них, как теперь. Возьмите даже какую-то штунду и посмотрите на ее успех в народе: что свидетельствует она?

Искание правды и беспокойство по ней.

Именно беспокойство, народ теперь именно "обеспокоен" нравственно.

Я убежден даже, что если нигилистическая пропаганда не нашла до сих пор путей "в народ", то единственно по неумелости, глупости и неподготовленности пропагаторов, не умевших даже и подойти к народу. А то при самой малой умелости и они бы проникли, как проникла штунда" ("Дн. Пис.", 1881).

Фельдъегерь Екатерининского времени

Далее идут блестящие страницы проникновенного анализа души народной, смущенной и мятущейся. Их следует перечитать всем, кто интересуется народной судьбой.

"Ведь уж, кажется, дано управление, начальство, тут бы и успокоиться, -- говорит Достоевский, -- ан вышло почему-то наоборот. Вон высчитали, что у народа теперь, в этот миг, чуть ли не два десятка начальственных чинов, специально к нему определенных, над ним стоящих, его оберегающих и опекающих. И без того уже бедному человеку все и всякий начальство, а тут еще двадцать штук специальных! Свобода-то движения ровно как у мухи, попавшей в тарелку с патокой".

Нет сомнения, что Достоевский, как и Лев Толстой, живя долго вблизи к народу, оба омужичились -- в благородном понятии этого слова.

Они вобрали в себя всем нам родной, но многими отрекаемый дух народный, его нравственное миросознание, его идеалы.

И я думаю, когда об этих идеалах говорит человек такого размера, как Достоевский, ему поверить можно.

Достоевский говорит, что основной идеал народа -- православие, хотя совсем не то, что мы понимаем под этим словом.

Православие -- как "всенародная и вселенская церковь", как осуществление царства Божия и правды его.

В народе нашем горит "неустанная жажда, всегда в нем присущая, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово".

В этом имени Христовом столько свободы и столько мудрости, сколько кто вместить может; интеллигенция могла бы найти в нем все свои святые чаяния, все мечты.

Во имя Христово и призывал Достоевский образованное общество соединиться с народом. Он говорил, что если бы мы были истинно просвещены, то никакого и разъединения бы не было, потому что "народ наш широк и умен" и просвещения-то именно "жаждет".

Но у народа есть критерий мудрости, образ Христа, и все, несогласное с ним, он не почитает светом.

Нам надо быть искренними и уступить, ибо в этом и наше спасение.

Надо внедрить в душу народа, что правда есть в русской земле и что высоко стоит ее знамя.

Но внедрить, конечно, нужно было истину, а не ложь.

"Руина", воздвигнутая в память взятия Очакова и "Орловские ворота" в Царском Селе.

С акварели Щедрина 1791 г.

Достоевский умирал в тяжелых предчувствиях.

Народ -- это "море-океан", по его выражению, казался неспокойным, и Достоевский открыто, по-мужицки ставил вопрос:

"Как успокоить море-океан, чтобы не случилось в нем большого волнения?"

Старому писателю казалось, что он нашел магическое слово, которое все примиряет:

"Оказать доверие".

Вот формула, вот итог многострадальной жизни.

Оказать доверие народу -- вот и все.

"Да, -- говорит Достоевский, -- нашему народу можно оказать доверие, ибо он достоин его. Позовите серые зипуны и спросите их самих об их нуждах, о том, что им надо, и они скажут вам правду, и мы все в первый раз, может быть, услышим настоящую правду. И не нужно никаких великих подъемов и сборов, народ можно спросить по местам, по уездам, по хижинам. Ибо народ наш, и по местам сидя, скажет точь-в-точь все то же, что сказал бы и весь вкупе, ибо дух его един... Надо только соблюсти, чтобы высказался пока именно только мужик, один только заправский мужик".

Интеллигенцию Достоевский приглашает встать пока к сторонке и "поучиться уму-разуму".

Вот мысль.

Она, конечно, никогда не была осуществлена.

Только нынче летом, через 22 года после смерти Достоевского, в некоторых уездных комитетах были приглашены кое-кто из крестьян.

Но главное условие Достоевского -- чтобы "мы стали к сторонке" -- соблюдено не было.

Впрочем, и крестьян-то спросили не заправских, а начальственных -- старшин и т. п. Достоевский предлагал спросить нацию, чего она хочет, предлагал внимательно выслушать -- не "белые жилеты", а "серые зипуны".

Достоевский не сомневался, что народ единодушно сказал бы нечто глубоко консервативное, национальное" православное, в духе Христа, и от этого всенародного слова можно бы начать строить жизнь.

Много удивительных мыслей в предсмертном "Дневнике" Достоевского, и его, как и весь небольшой журнал великого писателя, следовало бы читать почаще.

**

Читая Достоевского, видишь, что и он уже неясно видел, в чем дело, и угадывал скорее пророчески.

"Оказать доверие, опросить народ"...

Но перед крестьянской реформой не приходило в голову расспрашивать его и собирать голоса.

Все чувствовали две вещи: что народ страстно хочет свободы и что необходимо дать ее.

Коротко и просто.

**

... Достоевский твердо знал, что основная болезнь народная -- "жажда правды, но неутоленная".

**

1903

Справка:

-- Михаил Осипович Меньшиков (25 сентября 1859 год, Новоржев, Российская империя) -- русский мыслитель, публицист и общественный деятель. Убит 20 сентября 1918 год, близ озера Валдай.

-- С "кафедры" крупнейшей газеты начала века, знаменитого "Нового Времени", Меньшиков вещал на всю Россию, оставляя большой и глубокий след.

-- Шестнадцать лет вел он рубрику "Письма к ближним"; около двух с половиной тысяч "посланий" отразили все главные грани российского бытия...

Проект медали на рождение В.К. Константина Павловича.

С рисунка, приложенного к "Русской Старине" 1877 г.

РУССКИЕ ПОСЛОВИЦЫ,

ПОГОВОРКИ И КРЫЛАТЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ

ВСЕ ЭТО БЫЛО БЫ СМЕШНО, КОГДА БЫ НЕ БЫЛО ТАК ГРУСТНО.

Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова "А. О. Смирновой"

Говорится обычно с сожалением, когда что-то одновременно и смешно, и печально.

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

Название романа М. Ю. Лермонтова, 1840 г.

Употребляется в качестве образной характеристика наиболее типичного представителя своего времени.

ГЕРОЙ НЕ МОЕГО РОМАНА.

Выражение из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума", 1824 г.

Говорится (всегда женщиной) шутливо, в ответ на вопрос о её отношении к какому-либо мужчине, который ей не нравится.

ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО.

Название романа И. С. Тургенева, 1859 г.

Употребляется в качестве образного определения дворянской усадьбы--большого дома с садом в сельской местности. Обычно говорится о старых усадьбах дореволюционной России, в которых жило несколько поколений одной семьи.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ, ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ.

Выражение из поэмы А. С. Пушкина "Руслан и Людмила", 1820 г.

Преданье (предание) -- переходящий от поколения к поколению рассказ о прошлом, легенда.

Говорится обычно о событиях, которые произошли очень давно.

ДЕЛУ ВРЕМЯ, А ПОТЕХЕ ЧАС.

Выражение русского царя Алексея Михайловича (1629--1676), написанное им на книге, посвящённой соколиной охоте.

Потеха -- забава, развлечение.

Делу должна быть посвящена большая часть времени, а развлечениям -- меньшая.

Говорится обычно в качестве напоминания человеку, который, развлекаясь, забывает о деле.

ДЕМЬЯНОВА УХА.

Название басни И. А. Крылова, 1813 г.

В басне рассказывается о том, как Демьян сварил уху и пригласил в гости своего соседа Фоку. Фока наелся, но Демьян всё угощал и угощал его, пока, наконец, Фока не выдержал и убежал от такого угощения.

Говорится обычно о чрезмерном угощении, когда гость уже не состоянии съесть всё то, что ему предлагают.

ЕСТЬ ЕЩЕ ПОРОХ В ПОРОХОВНИЦАХ.

Слова Тараса из повести Н. В. Гоголя "Тарас Бульба", 1842 г.

Пороховница -- сумка, сосуд для хранения и ношения пороха.

Есть ещё силы.

Говорится шутливо в качестве вопроса о возможности сделать что-либо сверх того, что уже сделано, или как ответ на такой вопрос.

Говорят шутливо, когда речь идёт о здоровье человека.

Фелицына В.П., Прохоров Ю.Е.

Русские пословицы, поговорки и крылатые выражения: Лингвострановедческий словарь / Под ред. Е.М. Верещагина, В.Г. Костомарова. -

М., 1979.

Цицерон произносит речь против Катилины

ВЕЛИКИЕ МЫСЛИ

(Афоризмы древнего Рима)

-- Только одно отечество заключает в себе то, что дорого всем.

-- На первом месте должны быть родина и родители, потом дети и вся семья, а затем (остальные) родственники.

-- Нет места милее родного дома.

-- Человек часто сам себе злейший враг.

-- Каждый человек -- отражение своего внутреннего мира. Как человек мыслит, такой он и есть (в жизни).

-- Главная склонность человека направлена на то, что соответствует природе.

-- Некоторые бывают людьми не по существу, а только по названию.

-- Привычка -- вторая натура.

-- Лицо -- зеркало души.

-- Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддается воздействию очевидности.

-- Предусмотрительная природа, подняв людей с земли, сделала их высокими и прямыми.

Марк Туллий Цицерон (106--43 гг. до н. э.)

Справка:

-- Луций Сергий Катилина (лат. Lucius Sergius Catilina; ок. 108 до н. э. -- 62 до н. э.) -- глава заговора в Древнем Риме, получившего от него своё имя.

-- Составленная современниками Катилины историография содержит образ Катилины как вместилища всех известных на тот момент пороков.

-- Наиболее часто в качестве обвинения в аморальности использовались следующие факты из его биографии: участие в проскрипциях Суллы около 82 до н. э., проматывание нажитых денег, сожительство с весталкой, совращение малолетних, грабительская политика во время наместничества, многочисленные подкупы и лжесвидетельства.

-- Заговор, в котором одним главных заговорщиков был Катилина был подавлен. Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни...

-- Цицерон считал себя спасителем Рима и получил имя "отца отечества"...