# "Долго ли нам будет терпеть, что нам головы секут?"

Анатолий Иванович Каменев

Каменев Анатолий Иванович"Долго ли нам будет терпеть, что нам головы секут?"Создан: 02/11/2010, изменен: 03/11/2010, 45kФрагмент: Политика============================================================

"Долго ли нам будет терпеть, что нам головы секут?"

Анна Иоанновна

(императрица 1730 - 1740)

Движение "Верховников" - "Прибавьте нам как можно воли!" - Все с нетерпением ждали приезда новой императрицы - "Присяга есть дело великое"... - Кто Анну стерег, как дракон - "Чаша унижения была выпита до дна!" - "Записки о Московии" - "Стон и вопль пошел по стране"...

Движение "Верховников"

Справка:

Верховный тайный совет, высшее государственное учреждение России в 1726--30. В. т. с. создан указом Екатерины I от 8 февраля 1726 в итоге борьбы за власть между отдельными группами дворянства. Вначале состоял из 7 членов, из которых А. Д. Меншиков, Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, А. И. Остерман, П. А. Толстой выдвинулись при Петре I. Результатом компромисса с родовой знатью было включение в В. т. с. князя Д. М. Голицына, представлявшего интересы родовой знати. Для нейтрализации влияния Меншикова в В. т. с. был введён зять Екатерины I герцог Карл Голштинский. Формально В. т. с. имел совещательный характер, но фактически решал все важнейшие государственные дела. Коллегии находились под его контролем. Роль Сената ограничивалась, он лишился названия "правительствующий" и стал называться "высоким". Сначала В. т. с. в целом продолжал политику Петра I, но затем стал всё более и более отходить от неё. Уступкой знати была ломка петровского административного аппарата, перенесение столицы в Москву. В В. т. с. с самого начала разгорелась борьба за влияние, в которой первоначально добился перевеса Меншиков. Екатерина I согласилась на брак наследника царевича Петра с дочерью Меншикова. Борьба П. А. Толстого и др. против Меншикова кончилась для них ссылкой. При Петре II верх взяла родовая знать -- князья Долгорукие и Голицыны (6 членов из 8). Кроме них, в В. т. с. вошли канцлер Г. И. Головкин и А. И. Остерман. Деятельность В. т. с. была направлена на ликвидацию результатов преобразований 1-й четверти 18 в. Меншиков был сослан. После смерти Петра II (18 января 1730) члены В. т. с. -- верховники, сделали попытку ограничить самодержавие в интересах аристократии. На престол была приглашена Анна Ивановна, подписавшая условия ("кондиции"), ограничившие её власть. Однако политика В. т. с. не нашла поддержки широких слоев дворянства. 25 февраля 1730 Анна Ивановна разорвала "кондиции". Манифестом 4 марта 1730 В. т. с. был упразднён.

Н.И. Костомаров

Движение идет сильное: Сенат, генералитет, знатнейшее шляхетство недовольны.

Насчитывают человек 500, которые волнуются, собираются, кричат против верховников.

Но эта масса без вождя; она уже делится на два стана: одни хотят употребить смелую, решительную меру -- напасть внезапно на верховников с оружием в руках, и если они не захотят отстать от своих замыслов, то перебить их; другие против такой насильственной меры: они хотят войти спокойно в собрание Совета и представить верховникам, что затеи их не тайны, что немногим переделывать состав государства преступно: если бы даже они придумали и что-нибудь очень полезное, то нельзя этого скрывать.

Первая мера оказывается слишком сильною, вторая -- слишком слабою; третьей не придумывают, спорят; одни хотят удержать прежнюю форму правления непременно, другие готовы и переменить, сердятся на верховников только за то, зачем они взяли все себе, с другими не поделились.

Верховники знают обо всем: между пятьюстами человек не без предателей, да и вообще трудно удержать тайну в таком множестве; верховники знают и действуют угрозами и увещаниями, распускают слухи, что мятежные сборища им известны, что беспокойные головы, их составляющие, уже отмечены, судятся как враги отечества и скоро будут перехватаны; что напрасно надеются они на свое множество: войско в руках Верховного совета, между членами которого находятся оба фельдмаршала; напрасно надеются, что можно будет укрыться от беды: стоит только схватить несколько человек, и те на пытках укажут всех своих товарищей.

Угрозы произвели свое действие: многие, особенно те, которые не могли надеяться на сильную поддержку, испугались до того, что боялись жить в своих домах, переходили по ночам с места на место переодетые, под чужими именами. Напугать людей незначительных было легко, но этим цель не достигалась: сильные не трусили, и неудовольствие их получит особенное значение, когда придет императрица и захочет опереться на них, чтоб высвободиться из-под опеки Верховного тайного совета.

В отношении к этим сильным надобно действовать иначе, не угрозами, а ласкою, надобно соединить их интересы со своими. И вот верховники призывают к себе значительнейших противников, принимают с распростертыми объятиями, клянутся, что начали дело не в собственных интересах, жалуются, что напрасно обвиняют их в утайке этого дела от общего сведения: прежде всего они хотели узнать, как взглянет на это новая государыня, а как скоро она согласится, то Верховный тайный совет намерен созвать все чины и просить у них совета, как с наибольшею пользою устроить на будущее время государственное управление. Некоторые заподозрили искренность верховников, но другие, и большая часть, решились спокойно дожидаться ответа из Митавы и призыва к совещанию о новых правительственных формах.

Второго февраля повестка от Верховного тайного совета: просят на другой день членов Сената, Синода и генералитета пожаловать в собрание, зачем -- неизвестно; посланные говорят, что будет рассуждаться о государственном установлении. Большая часть приглашенных поверили этому показанию; другие, не отличавшиеся храбростию, начали говорить, что не надобно ехать: тут новая хитрость верховников -- или силою заставят принять свой план, или вдруг захватят противников. Верховники и слуги их очень веселы -- дурной знак! Говорят, что из Митавы пришло какое-то известие: должно быть, желание верховников исполнилось.

3 февраля чины собрались; вошли верховники, пригласили к молчанию и велели читать письмо императрицы.

"Хотя я рассуждала, -- писала Анна, -- как тяжко есть правление толь великой и славной монархии, однако же, повинуясь божеской воле и прося его, создателя, помощи, к тому ж не хотя оставить отечества моего и верных наших подданных, намерилась принять державу и правительствовать, елико бог мне поможет, так, чтобы все наши подданные, как мирские, так и духовные, могли быть довольны. А понеже к тому моему намерению потребны благие советы, как и во всех государствах чинится, того для пред вступлением моим на российский престол, по здравом рассуждении, изобрели мы за потребно, для пользы Российского государства и к удовольствованию верных наших подданных, дабы всяк мог ясно видеть горячность и правое наше намерение, которое мы имеем к отечествию нашему и верным нашим подданным, и для того, елико время нас допустило, написав, какими способы мы то правление вести хощем, и подписав нашею рукою, послали в тайный Верховный совет, а сами сего месяца в 29 день, конечно, из Митавы к Москве для вступления на престол пойдем. Дано в Митаве 28 января 1730 года".

Вслед за этим письмом прочтены были известные пункты, подписанные Анною:

"По сему обещаю все без всякого изъятия содержать".

Пусть Феофан Прокопович на своем оригинальном языке расскажет нам о впечатлении, произвели ином чтением этих бумаг:

"Никого, почитай, кроме верховных, не было, кто бы, таковая слушав, не содрогнулся, и сами тин, которые всегда великой от сего собрания пользы надеялись, опустили уши, как бедные ослики; шептания некая во множеству оном прошумливали, а с негодованием откликнуться никто не посмел. И нельзя было не бояться, понеже в палате оной, по переходам, в сенях и избах многочисленно стояло вооруженное воинство. И дивное было всех молчание! Сами господа верховные тихо нечто один другим пошептывали и, остро глазами посматривая, притворяясь, будто бы и они, яко неведомой себе и нечаянной вещи, удивляются. Один из них только, князь Дмитрий Михайлович Голицын, часто похаркивал: "Видите-де, как милостива государыня! И какого мы от нее надеялись, таковое она показала отечеству нашему благодеяние! Бог ее подвигнул к писанию сему: отселе счастливая и цветущая Россия будет!"

Сия и сим подобная до сытости повторял.

Но понеже упорно все молчали и только один он кричал, нарекать стал: "Для чего никто ни единого слова не проговорит? Изволил бы сказать, кто что думает, хотя и нет-де ничего другого говорить, только благодарить толь милосердой государыне!"

И когда некто из кучи тихим голосом с великою трудностию промолвил: "Не ведаю, да и весьма чуждуся, отчего на мысль пришло государыне так писать?", то на его слова ни от кого ответа не было".

Слова, выражавшие неудовольствие, исчезли в толпе, и присутствующие стали подписывать протокол, в котором говорилось, что

"Верховный тайный совет, св. Синод, Сенат, генералитет и прочие тех рангов, выслушав за такую ее императорского величества показанную ко всему государству неизреченную милость, благодарили всемогущего бога и все согласно объявили, что тою милостию весьма довольны и подписуемся своими руками".

Первая подпись -- Феофана Прокоповича, потом Георгия ростовского, Игнатия коломенского, Сильвестра казанского, Гавриила рязанского, Леонида крутицкого, Иоакима переяславского, графа Ивана Мусина-Пушкина, князя Ивана Трубецкого, князя Михаила Долгорукого, енарала Матюшкина и т. д.; всего подписей с пятьсот.

Но при этом князь Алексей Михайлович Черкасский потребовал на словах, чтоб ему и другим позволено было подать мнения о новом государственном устройстве.

Верховники согласились, исполняя этим свое прежнее обещание.

Им нельзя было раздражать людей, которые согласились с ними в основании дела и не соглашались только относительно подробностей; но они хотели показать пример строгости над человеком, который решился пойти прямо наперекор основанию их дела: в самом собрании 3 февраля был арестован Ягужинский.

"Прибавьте нам как можно воли!"

Между показаниями князей Долгоруких находятся любопытные известия о поведении Ягужинского во время избрания Анны 19 января.

После того как Верховный тайный совет объявил Синоду, Сенату и генералитету об этом избрании и все согласились на него, Ягужинский подошел к князю Василию Лукичу и стал говорить ему:

"Батюшки мои! Прибавьте нам как можно воли!"

Князь Василий отвечал ему:

"Говорено уж о том было".

Князь Сергей Григорьевич Долгорукий показывал, что Ягужинский и ему в то же время говорил:

"Мне с миром беда не убыток: долго ли нам будет терпеть, что нам головы секут? Теперь время думать, чтоб самовластию не быть".

Князь Сергей отвечал ему:

"Не мое это дело".

Мы видели также, что Ягужинский был из числа тех немногих вельмож, которые по распоряжению князя Димитрия Голицына были возвращены в залу собрания для написания пунктов.

Мы не знаем, как вел себя при этом случае Ягужинский, только видим, что он немедленно же переменил свои мысли: решимость верховников сосредоточить всю власть в одних своих руках; невыбор Ягужинского, бывшего генерал-прокурора, в члены Верховного совета, несмотря на ревность, высказанную им к делу, задуманному верховниками; пополнение Совета только из двух фамилий -- Голицыных и Долгоруких, показывавшее аристократическое стремление и лишавшее людей новых надежды получить когда-либо в нем место; опасность, которая начала вследствие этого грозить и Головкину, тестю Ягужинского, -- все это могло повлиять на перемену мнений последнего и заставить его решительнее всех действовать в противоположном смысле.

Несмотря на заставы, расположенные около Москвы, на удержание почт, чтоб никто не мог проехать в Митаву прежде посланной туда от Верховного совета депутации, отправленный Ягужинским Петр Спиридонович Сумароков успел пробраться туда и передать Анне от Ягужинского, что "ежели изволит его послушать, чтоб не всему верить, что станут представлять князь Василий Лукич Долгорукий и которые с ним посланы, до того времени, пока сама изволит прибыть в Москву. Ежели князь Василий Лукич по тем пунктам принуждать будет подписываться, чтоб ее величество просила от всех посланных трех персон такого письма за подписанием рук их, что они от всего народу оное привезли, ежели скажут, что с согласия народа; а ежели письма дать не похотят, то б объявила, что ее величество оное учинит по воле их, только когда она прибудет к Москве, чтоб оное так было, как представляют".

Ягужинский велел также сказать Анне, чтоб была благонадежна, что они все желают прибытия ее в Москву.

Князь Василий Лукич с товарищами, узнав, что Сумароков в Митаве, велели схватить его, допросили и допросные его речи и его самого в оковах отправили с генералом Леонтьевым, который повез письмо Анны и подписанные ею пункты в Москву.

Вследствие этого верховники схватили Ягужинского и других, которые знали о поездке Сумарокова: но одного из знавших о поездке Сумарокова, именно Воина Корсакова, не нашли в Москве: он отправился в свои новгородские деревни: это обстоятельство очень обеспокоило верховников, которые тотчас же отправили нарочного к новгородскому губернатору, чтоб велел схватить Корсакова и держать под крепким караулом.

Обрадованные согласием Анны на пункты и в то же время озабоченные делом Ягужинского, верховники забыли о деле чрезвычайной важности: 3 февраля, после того как объявлено было о согласии Анны принять престол и об известной милости ее к верным подданным, синодальные члены стали говорить, что теперь уже не для чего более откладывать благодарственное молебствие: никто не возражал, и в Успенском соборе был отслужен молебен, причем протодиакон провозгласил Анну по прежней форме, самодержицею.

Верховники спохватились, но уже было поздно: с этим же титулом Синод в тот же день разослал извещения по епархиям.

Чтоб не было разногласия, положили оставить пока по-старому до присяги, которую отложили.

4 февраля Верховный тайный совет издал манифест об избрании Анны и что она согласилась принять престол и находится на дороге к Москве; манифест оканчивался словами:

"А как ее императорское величество к Москве прибудет, тогда о приводе к присяге от ее императорского величества указы выданы будут впредь немедленно".

5 февраля издан был указ, что новая императрица будет иметь такой же титул, как и покойная императрица Екатерина.

Дело это, однако, сильно беспокоило верховников.

7 февраля в заседании Совета смотрен был манифест печатный, и рассуждал князь Василий Владимирович Долгорукий, чтоб "в оный внести кондиции и письмо ее величества, чтоб народ ведал ради соблазну".

Головкин и оба Голицыны говорили:

"Чтоб о кондициях объявление тогда учинить, когда ее императорское величество прибудет, от ее лица, для того чтоб народ не сумневался, что выданы от Верховного тайного совета, а не от ее величества; а когда приедет ее величество, тогда от своего липа ту свою милость объявить изволит".

Остерман согласился с ними; по князь Алексей Григорьевич Долгорукий объявил, что "в Москве всемерно надлежит публиковать кондиции, чтоб инако их не толковали".

***

Все с нетерпением ждали приезда новой императрицы

Верховники, желая по крайней мере уничтожить неудовольствие в собственной среде, успокоить старика Головкина, решились выпустить зятя его, Ягужинского, из-под ареста и восстановить его в прежнем значении; но Ягужинский не согласился принять от них прощения в вине, которой за собою не признавал.

"Вы меня запятнали, -- говорил он, -- но очистить меня вы не можете".

10 февраля получено было известие, что императрица уже недалеко от Москвы, и три архиерея с тремя сенаторами отправились к ней навстречу; на заставе офицер потребовал от них паспортов от Верховного тайного совета, и когда паспорты были объявлены, то офицер пересчитал всех, и господ, и слуг. Архиереи и сенаторы нашли Анну в Чашниках, и, в то время как они ее приветствовали, сопровождавший ее князь Василий Лукич Долгорукий зорко оглядывал их с ног до головы.

В тот же день Анна приехала в село Всесвятское под Москвою и здесь остановилась, давши приказание похоронить на другой день Петра II.

***

Мысли многих присутствовавших 11 февраля в Архангельском соборе обращались в Всесвятское.

Верховники уже были недовольны: тотчас по приезде Анны в Всесвятское явился туда батальон Преображенского полка и отряд кавалергардов; Анна вышла к ним, объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов и каждому из последних поднесла сама по рюмке водки.

Это распоряжение насчет полковничества и капитанства гвардии было явным нарушением условий; однако 14 числа Верховный тайный совет, Сенат и генералитет отправились в Всесвятское благодарить императрицу за дарованную народу милость, причем граф Головкин, как старший кавалер, поднес ей орден Св. Андрея; есть очень вероятное известие, что Анне не понравилось это поднесение от Верховного совета, ибо она считала себя вправе на этот орден как императрица.

"Ах, правда, я и позабыла его надеть", -- сказала она, взяла орден и велела надеть его на себя одному из окружающих, не допуская сделать это кого-нибудь из членов Верховного совета.

На другой день, 15 февраля, императрица имела торжественный въезд в Москву.

Все чины были созваны к присяге в Успенский собор, который был обставлен войском.

"Присяга есть дело великое"...

В Синодской палате Феофан Прокопович внушал духовенству, что присяга есть дело великое; беда, если кто присягает на том, что противно совести или чего он не хочет или не знает, и настоял, чтоб Синод прежде всего потребовал от Верховного совета форму присяги, которая, как ходили слухи, изменена.

Несколько раз ходили секретари из Синода в Верховный совет с требованием формы присяги; верховники несколько раз обещались ее прислать, но не присылали, и вдруг прислано сказать архиереям, что члены Верховного совета уже в церкви и дожидаются духовенства.

Феофан советовал не ходить, но другие архиереи двинулись, и он не решился остаться один. Только что архиереи вошли в собор, как верховники приступили к ним с убеждением, чтоб первые присягнули, как всего народа пастыри и в духовных делах предводители.

Тут Феофан начал опять говорить о важности присяги; в толпе шляхетства послышались вздохи и восклицания, что присяга дело страшное.

Феофан настаивал, чтоб форма присяги прежде всего была прочтена всем вслух с амвона.

Князь Дмитрий Голицын возражал ему, но другие верховники, боясь смуты, согласились.

Новую форму присяги прочли: в ней хотя некоторые прежние выражения, означавшие самодержавие, и были исключены, однако не было и выражений, которые бы означали новую форму правления, и, главное, не было упомянуто о правах Верховного тайного совета и о подтвержденных императрицею условиях; существенная перемена состояла в том, что присягали государыне и отечеству: поэтому присутствовавшие, рассудив, что новая форма не приносит верховникам никакой пользы, решились принять ее и присягнули. Говорят, была попытка заставить присягнуть государыне и Верховному совету; такую форму присяги попытался было предложить фельдмаршал князь Василий Владим.

Долгорукий Преображенскому полку, но получил ответ, что если он будет настаивать на этом, то ему ноги переломают.

От новой формы присяги не было пользы верховникам, но не было и вреда; они были сильны бессилием своих противников, недостатком единства между ними, отсутствием энергических вождей.

Феофан Прокопович не решился или ему не позволили сказать громко приветственную речь новой императрице в день ее торжественного въезда в Москву; он подал речь на письме; в ней говорилось:

"Твое персональное доселе бывшее состояние всему миру известно: кто же, смотря на оное, не воздохнул, видя порфирородную особу, в самом цвету лет своих впадшую в сиротство отшествием державных родителей, тоску вдовства приемшую лишением любезнейшего подружия, не по достоинству рода пропитание имущую, но и, что воспомянуть ужасно, сверх многих неприятных приключений от неблагодарного раба и весьма безбожного злодея страх, тесноту и неслыханное гонение претерпевшую. На сии смотря, котории о промыслах божиих искусно рассуждают, узнавали величество ваше быти в числе любимых чад божиих; а суемудрии человецы, может быть, в сердцах своих говорили: "Бог оставил ю. А се ныне отец наш небесный, сира и вдову приемлющий, всему миру ясно показал, как не оставил тебе"".

Феофан здесь указывал на гонение, претерпенное Анною от Меншикова, "неблагодарного раба и весьма безбожного злодея", но он старался внушить, что Анна и теперь терпит страх, тесноту и неслыханное гонение от неблагодарных рабов и весьма безбожных злодеев; люди, действовавшие по мысли Феофана, духовенство били на чувство преданности к царской особе и возбуждали сострадание к печальному положению государыни, которая находится в неволе: князь Василий Лукич Долгорукий поместился во дворце, и никому нельзя было приблизиться к императрице без его позволения; даже сестры ее могли говорить с нею только в его присутствии.

"Смотрите, -- говорили, -- она никуда не показывается, народ не видит ее, не встречает радостными криками; князь Василий Лукич стережет ее, как дракон; неизвестно, жива ли она, и если жива, то насилу дышит".

"Сими сим подобная, когда везде говорено, другой компании (противной верховникам) ревность жесточае воспламенялась; видать было на многих, что нечто весьма страшное умышляют", -- рассказывает сам Феофан.

Кто Анну стерег, как дракон

Борьба между двумя "компаниями" состояла в том, что верховники старались убедить Анну поскорее явиться в их заседание и торжественно подтвердить новое государственное устройство, а противная компания уговаривала императрицу, чтоб она этого не делала.

Но князь Василий Лукич стерег Анну, как дракон, и потому последней компании сноситься с нею было трудно; надобно было действовать тайком, через женщин; главною посредницею была свояченица князя Черкасского штатс-дама Прасковья Юрьевна Салтыкова, урожденная Трубецкая, по мужу свойственница императрице.

***

Когда чтение было кончено, князь Василий Лукич обратился к императрице с просьбою обдумать вместе с членами Верховного тайного совета, какой ответ дать на подобное прошение.

Тут вдруг подле Анны очутилась сестра ее Екатерина Ивановна, герцогиня мекленбургская, с пером и чернилицею в руках.

"Нечего тут думать, государыня, -- сказала она сестре, -- извольте подписать".

Анна подписала; но тут встала буря, и не со стороны членов Верховного тайного совета, которые стояли совершенно пораженные; гвардейские офицеры и другие из шляхетства, хотевшие полного восстановления прежней правительственной формы, начали кричать:

"Не хотим, чтоб государыне предписывались законы; она должна быть такою же самодержицею, как были все прежние государи".

Когда Анна, раздраженная шумом, стала их унимать, то они бросились перед нею на колена с криком:

"Государыня, мы верные подданные вашего величества; мы верно служили прежним великим государям и сложим свои головы на службе вашего величества; но мы не можем терпеть, чтоб вас притесняли. Прикажите, государыня, и мы принесем к вашим ногам головы ваших злодеев".

Тут Анна сказала капитану гвардии:

"Вижу, что я здесь небезопасна; повинуйтесь генералу Салтыкову, и только ему одному".

Шляхетство имело теперь в руках подписанную императрицею просьбу о пересмотре всех проектов и установлений с общего согласия новой правительственной формы. Но к чему повело бы это, когда уже так громко было заявлено желание, чтоб восстановлен был старый порядок вещей, когда представители вооруженной силы высказались, что не позволят предписывать законов государыне? Благоразумно ли было давать опереживать себя в преданности и подвергаться явной опасности?

Понятно, что при таких обстоятельствах голос людей, требовавших полного восстановления самодержавия, взял верх, и дворянство, вышедши в другую залу, положило просить императрицу о принятии самодержавия. Но для написания новой просьбы требовалось время, и потому стали просить о допущении на аудиенцию после обеда.

Анна согласилась и пошла за стол, к которому пригласила и членов Верховного тайного совета: таким образом, последние не имели возможности подумать вместе о своем положении.

***

Присягнули самодержице Анне Иоанновне, ей одной только, и, за очень немногими исключениями, все были очень довольны; перепугались только, как говорят, когда вечером 25 числа красный цвет северного сияния покрыл горизонт.

В кругу людей близких князь Дмитрий Михайлович Голицын произносил зловещие слова:

"Трапеза была уготована, но приглашенные оказались недостойными; знаю, что я буду жертвою неудачи этого дела. Так и быть: пострадаю за Отечество; мне уже немного остается, и те, которые заставляют меня плакать, будут плакать долее моего".

"Чаша унижения была выпита до дна!"

Н.И. Костомаров

Мы уже несколько раз встречались с герцогинею курляндскою (Анна Иоаннона - А.К.), и все в затруднительных обстоятельствах ее жизни.

Жизнь до сих пор действительно была незавидная.

Раннее и бездетное вдовство в стране слабой, за влияние над которою спорили три сильных соседа, сделало из Анны игрушку политических отношений и соображений; она стала невестою всех бедных принцев, желавших получить Курляндию в приданое; планы о браке ее составлялись и разделывались, смотря по отношениям между Россиею, Польшею и Пруссиею; неприятно было положение Анны при великом дяде; еще неприятнее при Екатерине I и Петре II.

Чаша унижения была выпита до дна, а натура была жесткая, гордая, властолюбивая, чувствительная к унижению.

Во всем препятствия, борьбы; за отношение к Бестужеву гонение от матери, царицы Прасковьи, на которую Анна была очень похожа жестокостию и энергиею; понравился Мориц саксонский - "неблагодарный раб" расстроивает дело; из-за Бирона неприятная история с Бестужевым.

Выбрали в императрицы, когда уже Анне было 37 лет; но князь Василий Лукич Долгорукий привез ограничительные пункты и требует, чтоб Бирон не ездил в Москву; князь Василий Лукич стережет, как дракон.

Наконец тюрьма отпирается, Анна на полной свободе, она -- самодержавная императрица; наконец-то можно пожить, но уже молодость прошла, оставив много горечи на сердце; да и дадут ли спокойно пользоваться властью?

Выбрали с ограничением; ограничительные пункты разорваны, но остались недовольные, и недовольны сильные и знатные люди; при первом неудовольствии к ним пристанут и другие и начнут смотреть в другую сторону: в Голштинии соперник опасный -- родной внук Петра Великого!

Надобно смотреть зорко и жить в постоянном страхе, а подозрительность и страх -- это такие чувства, которые не умягчают душу.

Русское знатное шляхетство подозрительно; правда, оно было против верховников, но оно сочиняло разные проекты государственного устройства и 25 февраля просило свободы просмотреть эти проекты и составить один наиболее удовлетворительный; только энергическое движение гвардии заставило поспешить восстановлением самодержавия.

Надобно привязать к себе эту гвардию, увеличить ее число и, главное, сосредоточить всю власть в руках людей вполне преданных, которых интересы неразрывно связаны с интересами Анны, которым грозила и постоянно грозит беда, если власть перейдет в руки русской знати.

Эти люди -- иностранцы.

Но возвышением иностранцев, и особенно одного из них, который в глазах народа не имел никакого права на возвышение, оскорблялись русские; Анна при своем уме, которого у нее никто никогда не отнимал, не могла не сознавать этого и потому не могла быть покойна.

***

Анна Иоанновна вошла в историю под именем Кровавой, а период ее правления назван бироновщиной.

Г. Штаден

(Из "Записок о Московии")

Это царствование -- одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней -- сама императрица.

Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали, как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений.

Выбравшись случайно из бедной митавской трущобы на широкий простор безотчетной русской власти, она отдалась празднествам и увеселениям, поражавшим иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием.

В ежедневном обиходе она не могла обойтись без шутих-трещоток, которых разыскивала чуть не по всем углам империи: они своей неумолкаемой болтовней угомоняли в ней едкое чувство одиночества, отчуждения от своего отечества, где она должна всего опасаться; большим удовольствием для нее было унизить человека, полюбоваться его унижением, потешиться над его промахом, хотя она и сама однажды повелела составить Св[ященный] Синод в числе 11 членов из двух равных половин -- великороссийской и малороссийской.

Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов.

Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении.

Этот сбродный налет состоял из "клеотур" двух сильных патронов: "канальи курляндца", умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника.

При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа.

Недаром двор при Анне обходился впятеро-вшестеро дороже, чем при Петре I, хотя государственные доходы не возрастали, а скорее убавлялись.

"При неслыханной роскоши двора, в казне, -- писали послы, -- нет ни гроша, а потому никому ничего не платят".

Между тем управление велось без всякого достоинства.

Верховный тайный совет был упразднен, но и Сенат с расширенным составом не удержал прежнего первенствующего значения.

Над ним стал в 1731 г. трехчленный Кабинет министров, творение Остермана, который и сел в нем полновластным и негласным вдохновителем своих ничтожных товарищей: князя Черкасского и канцлера Головкина.

Кабинет -- не то личная контора императрицы, не то пародия Верховного тайного совета: он обсуждал важнейшие дела законодательства, а также выписывал зайцев для двора и просматривал счета за кружева для государыни.

Как непосредственный и безответственный орган верховной воли, лишенный всякого юридического облика.

Кабинет путал компетенцию и делопроизводство правительственных учреждений, отражая в себе закулисный ум своего творца и характер темного царствования.

Высочайшие манифесты превратились в афиши непристойного самовосхваления и в травлю русской знати перед народом.

Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож -- Голицыных и целое гнездо Долгоруких.

Тайная розыскная канцелярия, возродившаяся из закрытого при Петре II Преображенского приказа, работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением.

Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев; одного священника даже посадили на кол.

Ссылали массами, и ссылка получила утонченно-жестокую разработку.

Всех сосланных при Анне в Сибирь считалось свыше 20 тысяч человек; из них более 5 тысяч было таких, о которых нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы.

Зачастую ссылали без всякой записи в надлежащем месте и с переменою имен ссыльных, не сообщая о том даже Тайной канцелярии: человек пропадал без вести.

Между тем народное, а с ним и государственное хозяйство расстраивалось.

Торговля упала: обширные поля оставались необработанными по пяти и по шести лет; жители пограничных областей от невыносимого порядка военной службы бежали за границу, так что многие провинции точно войною или мором опустошены, как писали иноземные наблюдатели. Источники казенного дохода были крайне истощены, платежные силы народа изнемогли: в 1732 г. по смете ожидалось дохода от таможенных и других косвенных налогов до 2/2 миллиона рублей, а собрано было всего лишь 187 тысяч. На многомиллионные недоимки и разбежались глаза у Бирона.

Под стать невзгодам, какими тогда посетила Россию природа, неурожаям, голоду, повальным болезням, пожарам, устроена была доимочная облава на народ: снаряжались вымогательные экспедиции; неисправных областных правителей ковали в цепи, помещиков и старост в тюрьмах морили голодом до смерти, крестьян били на правеже и продавали у них все, что попадалось под руку. Повторялись татарские нашествия, только из отечественной столицы.

Стон и вопль пошел по стране

В разных классах народа толковали: Бирон и Миних великую силу забрали, и все от них пропали, овладели всем у нас иноземцы; тирански собирая с бедных подданных слезные и кровавые подати, употребляют их на объедение и пьянство; русских крестьян считали хуже собак; пропащее наше государство!

Хлеб не родится, потому что женский пол царством владеет; какое ныне житье за бабой?

Народная ненависть к немецкому правительству росла, но оно имело надежную опору в русской гвардии.

В первый же год царствования ее подкрепили третьим пехотным полком, сформированным из украинской мелкошляхетской милиции; в подражание старым полкам Петра I, новый был назван Измайловским -- по подмосковному селу, где любила жить Анна. Полковником назначен был помянутый молодец обер-шталмейстер Левенвольд, и ему же поручили набрать офицеров в полк из лифляндцев, эстляндцев, курляндцев и иных наций иноземцев, между прочим, и из русских.

Это была уже прямая угроза всем русским, наглый вызов национальному чувству.

Подпирая собой иноземное иго, гвардия услужила бироновщине и во взыскании недоимок: гвардейские офицеры ставились во главе вымогательных отрядов.

Любимое детище Петра, цвет созданного им войска -- гвардеец явился жандармом и податным палачом пришлого проходимца.

(Продолжение)

***

Ассирийские воины переносят богов неприятеля

Великие мысли

-- Только богам открыты предначертания судьбы.

-- Не рассчитывай на завтрашний день, пока он не наступил, ибо никто не знает, какие беды этот день принесет.

-- Кто видит слишком далеко, не спокоен сердцем. Не печалься же ни о чем заранее и не радуйся тому, чего еще нет.

-- Помни: только эта жизнь имеет цену!

-- Спокойствие страны -- в справедливости.

-- Истина рано или поздно все равно выйдет на свет, и ложь будет повержена в прах.

-- Добро хорошо тогда, когда это истинное добро.

-- Справедливость же всегда бессмертна. Кривыми путями не добраться барке до гавани.

-- Лишь тот, кто честен и добр, благополучно достигает берега.

-- Ложь кормится истиной, на ней она расцветает, но жизнь ее недолга.

-- Кто расставляет сети, сам в них попадется; кто роет яму, сам в нее свалится; кто точит меч, сам от меча погибнет.

***

Богиня Рома, покровительница города Рима.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАМЯТКИ

-- Триерарх - командир триеры (военного корабля), снаряжавший и содержавший ее за свой счет; лишь жалованье экипажу платило государство.

-- Триумвират - (от лат. - tres - три и vir - муж), в Древнем Риме в период гражданской войны I в. до Р.Х. союз влиятельных политических деятелей с целью захвата государственной власти. Три могущественных в Риме человека -- Помпеи, Цезарь и Красе -- составили неофициальный союз и обязались помогать друг другу. Объединение это принято называть первым триумвиратом. Второй триумвират состоялся в 43-36 гг. между Отавианом (Августом), М. Антнием и М. Лепидом.

-- Триумвиры - особая коллегия из трех человек, ведавшая тюрьмами, казнями, а также охраною порядка в ночное время.

-- Триумфальные знаки отличил - статуя, лавровый венок, пурпурная, расшитая золотом тога и туника, украшенная золотыми пальмовыми ветвями. В описываемую эпоху триумф как таковой присуждался лишь императорам.

-- Триэра - военный корабль с тремя ярусами гребцов. Начальник триэры назывался триэрархом. Он избирался из богатых граждан и обязан был на свой счет снарядить триэру.

-- ТРОФЕИ ВОЕННЫЕ, (от греч. tropaion - памятник в знак победы) - буквально "памятник бегства", знак, ставившийся на том месте, где враг был обращен в бегство. Он состоял из части захваченных доспехов врага, нанизанных на сучья деревьев и шесты. В случае морской победы доспехи заменялись носами вражеских кораблей, захваченные у противника, брошенные им на поле боя или сданные при капитуляции знамена, военная техника и другие материальные ценности. Первоначально представлял собой столб с развешанным на нем оружием врага. Каждый трофей снабжался текстом, в котором подробно излагались подробности битвы, перечислялись имена победителей и побежденных.

--

-- ТРОЯНСКИЙ КОНЬ, по греч. преданию, огромный дерев. конь, в к-ром спрятались ахейские воины, осаждавшие Трою (см. Троянская война). Троянцы, не подозревая хитрости, ввезли его в Трою. Ночью ахейцы вышли из коня и впустили в город остальное войско. Выражение "Т. к." стало нарицательным (дар врагу с целью его погубить).

-- Труд. ...Неутомимый научный труд... не замедлит принести обильные плоды. (И.И.Мечников). Без труда нет истинно великого. (Гете).

-- Трусость очевидно психический исход боязни. Трус -- это такой человек, что плывя в море, он в каждом утесе видит пиратское судно. Идя в рядах сухопутной армии, трус кличет своих товарищей, ушедших вперед, советует им держаться ближе к нему и смотреть вокруг, потому, что трудно различить врагов. (А. Бэн). При крайней ослабленности воли является трусость; трусливый человек и только не может подавить в себе инстинкт самосохранения и чувство страха, но влияет и на других. У объятого страхом замечается упадок энергии; забывая собственные достоинства, свои обязанности, человек стремится вырваться из обстановки, вызывающей страх, стремится убежать, скрыться и вот тут-то энергия его увеличивается во всем, что касается уклонения от опасности. (Нр. элемент).