# "Дорога на Запад"

Анатолий Иванович Каменев

Алексей Толстой дал точное объяснение злодейству гитлеровцев в Ясной Поляне: "Это не варвары, ибо варвары не виноваты в том, что еще не поднялись на ступень цивилизации. Не оскорбляйте варваров, называя этим именем солдат Гитлера. Не обижайте природу, называя дикими зверями солдат Гитлера. Они просто - падшая сволочь".

Каменев Анатолий Иванович"Дорога на Запад"Создан: 07/08/2014, изменен: 07/08/2014, 68kФрагмент: ПолитикаАлексей Толстой дал точное объяснение злодейству гитлеровцев в Ясной Поляне: "Это не варвары, ибо варвары не виноваты в том, что еще не поднялись на ступень цивилизации. Не оскорбляйте варваров, называя этим именем солдат Гитлера. Не обижайте природу, называя дикими зверями солдат Гитлера. Они просто - падшая сволочь".============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

"Беспощадно разгромим и уничтожим врага!",

первый военный плакат Кукрыниксов, 1941

(Гитлер разорвал Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом)

Д. И. Ортенберг

"Дорога на Запад"

(фрагменты из кн.: "Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника")

Не надо быть большим знатоком военного дела, чтобы понять: если две танковые дивизии "отброшены", если освобождено много населенных пунктов "на всем протяжении фронта", если на фотографии не счесть боевых трофеев, доставшихся нашим войскам, значит, это уже не контратаки с ограниченными целями, а крупная наступательная операция.

На эту же мысль наталкивает и передовая -- "Смелее брать инициативу в свои руки". Словом, кто умел читать между строк, тот все понял...

**

Мне позвонили из Генштаба и сказали об этом, когда мы с. Константином Симоновым корпели над его очерком, написанным в те два дня, которые он получил для отдыха. Это был очерк о замечательном летчике -- старшем лейтенанте Александре Коваленко, воевавшем на Севере. Не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести здесь выдержку из разговора Коваленко с писателем:

" -- Я как-то больше люблю насчет истребителей, мне их больше нравится сбивать, чем бомбардировщики. Я "сто десятый" люблю, хорошая машина, в том смысле, что большая, есть куда попадать. А потом у нее огонь сильный, она не так боится в лоб идти. А нашему брату это только и нужно. Я первый удар всегда в лоб встречаю. Иду навстречу. Он не выдержит, под самый конец отвернет в сторону... А я, пока он заворачивает, наваливаюсь на стрелка сзади, переворот сделаю и бью по нему. В этот момент я его обычно и сбиваю".

Тут у Симонова есть ремарка:

"Он рассказывает все это без улыбки, со спокойствием и деловыми подробностями профессионала, мастера своего дела. И ему веришь, что он действительно "любит" сто десятый Мистер, как он фамильярно называет "Мессершмитт-110", любит за то, что это сильная машина и что он чаще идет в лоб, чем "Мистер сто девятый".

В полку Коваленко прозвали "истребителем истребителей". Так назвал свой очерк и Симонов.

**

Выступили на страницах газеты и другие военачальники. Генерал И. Е. Петров напечатал очень интересную и важную статью "30 дней обороны Севастополя".

"Уже месяц, -- пишет он, -- немецкие захватчики, ворвавшиеся в Крым, стоят у ворот Севастополя. За это время, если верить гитлеровским брехунам, они дважды брали город штурмом, трижды до основания разрушили его бомбежкой с воздуха. Нет, не удалось немцам ни овладеть городом, ни разрушить его "до основания"...

Двести дней мужественно сражались защитники Севастополя с врагом. Статья Петрова рассказывала о тех днях, когда только-только занималась слава Севастополя, о его первых героях.

**

С не меньшим интересом читалась и статья командующего новгородской группой советских войск генерала И. Т. Коровникова "Правда о "Голубой дивизии". Радиоперехват принес сообщение германского командования о том, что какой-то батальон испанцев якобы разбил три советских батальона и взял много пленных. Это сообщение мы переслали Коровникову и попросили его откликнуться статьей. Своеобразная это была статья. Она состояла главным образом из фактов, цифр, трофейных документов, дневников, показаний пленных. Они неопровержимо свидетельствовали, что от самой "Голубой дивизии" остались лишь рожки да ножки.

**

13 декабря

Событиям на противоположном крыле Западного фронта посвящена статья Хитрова "Бои за Крюково". Этот небольшой дачный поселок, на месте которого ныне вырос прекрасный город Зеленоград, рассматривался тогда как важный опорный пункт врага на подступах к Москве с северо-запада. Бои здесь носили исключительно кровопролитный характер и в дни нашей обороны, и в дни контрнаступления. Двое суток штурмовали Крюково наши танкисты и кавалеристы. Лишь на третий день им удалось выбить противника из поселка. Гитлеровцам был нанесен большой урон, но и нам Крюково стоило немалой крови. Хитров провел на этом участке фронта длительное время, все видел своими глазами и описал без прикрас эти тяжелые бои.

**

Разящими строфами откликнулся на успехи наших войск в Московской битве Алексей Сурков:

На Запад трусливо бежит убийца, Оставив кровавый след. От гнева народа нигде не скрыться, От мести спасения нет.

Немецким насильникам нет пощады! Разящая сталь строга. Сквозь ветер и холод идут отряды По волчьим следам врага...

**

Этим стихотворением -- "Расплата" -- Алексей Александрович Сурков и вошел в нашу краснозвездовскую семью. С большой радостью встретили мы его. Особенно рад был я. Мы подружились еще в газете "Героический поход". Сурков был мужествен во всем и везде -- и в стихах, и в повседневной жизни, и в бою. За это и любили его все в нашем редакционном коллективе.

Когда началась Отечественная война, Сурков каким-то непонятным образом "выскользнул" из моих рук -- очутился в газете Западного фронта. Сразу забрать его оттуда в "Красную звезду" не удалось: возражал член Военного совета фронта Н. Булганин, с мнением которого очень считались. Не хотелось мне "обижать" и моего доброго товарища -- начальника политуправления фронта дивизионного комиссара Дмитрия Лестева. Лишь весной 1942 года я обратился в ГлавПУР с проектом приказа о назначении Суркова специальным корреспондентом "Красной звезды". Приказ был подписан.

А до тех пор мы считали Суркова нашим, так сказать, нештатным корреспондентом.

* * *

16 декабря

Новые сообщения об отбитых городах и поселках -- Клин, Ливны, Ефремов, Ясная Поляна... Обширная информация со всех направлений Западного фронта. Но каждому, кто развернет этот номер газеты, прежде всего бросится в глаза корреспонденция Трояновского "Что увидели наши войска в Ясной Поляне". Уже несколько дней назад стало очевидным, что немцы вот-вот будут изгнаны из Ясной Поляны. Главная задача состояла в том, чтобы спасти ее от разорения, сохранить там по возможности все связанное с жизнью великого писателя. Командующему 50-й армией генералу Болдину звонили по этому поводу и начальник Генштаба Б. М. Шапошников, и командующий фронтом Г. К. Жуков -- советовали, как "по-умному" взять Ясную Поляну. В штабе армии тщательно разрабатывалась организация боя, с таким расчетом, чтобы ни один снаряд не попал в усадьбу Толстого.

**

Откликнулся на эту корреспонденцию и Алексей Толстой, знавший каждый уголок усадьбы Льва Николаевича, где "расправлял крылья его гений", где "рождались страницы, над которыми мы смеялись и плакали и учились быть лучше, чем мы были".

Алексей Толстой дал точное объяснение злодейству гитлеровцев в Ясной Поляне, определил меру вины и меру ответственности за это и солдатни Гитлера и самого Гитлера, очень убедительно сказал о глубине их нравственного падения:

"Это не варвары, ибо варвары не виноваты в том, что еще не поднялись на ступень цивилизации. Не оскорбляйте варваров, называя этим именем солдат Гитлера. Не обижайте природу, называя дикими зверями солдат Гитлера. Они просто -- падшая сволочь".

* * *

Контрнаступление советских войск под Москвой поставило в крайне трудное положение не только гитлеровских генералов, но и гитлеровских пропагандистов, чем не замедлили воспользоваться наши сатирики. В "Красной звезде" от 16 декабря очень удачно выступил старейший из фельетонистов "Правды" Д. И. Заславский.

Он выписал в хронологическом порядке декабрьские сообщения департамента Геббельса, противоречившие одно другому, истинному положению вещей и здравому смыслу. Вот как выглядят эти выписки:

"Германские круги заявляют, что германское наступление на столицу большевиков продвинулось так далеко, что уже можно рассмотреть внутреннюю часть Москвы через хороший бинокль" (Германское информбюро, начало декабря).

"Восточный фронт представляет в настоящее время только лишь тактический, а не стратегический интерес" (11 декабря).

"Германское командование издало строгий приказ воздерживаться от наступательных действий" (12 декабря).

"По сообщению советского информбюро, наши части якобы начали отступление... Эти сообщения ни в коем случае не соответствуют действительности..." (14 декабря).

"...Наши войска немного отходят назад..." (В тот же день).

"То, что русские называют бегством, это не что иное, как планомерное оставление позиций" (В тот же день).

**

Весь этот вздор напомнил сатирику известную басню Ивана Андреевича Крылова о Лисе и винограде. Фельетон так и называется: "Старая басня". Стоит его повторить здесь:

"Одна жадная и хитрая лиса увидела однажды на Востоке в большом чужом саду прекрасный виноград. У лисы на этот чужой виноград разгорелись глаза и зубы.

-- Это мое жизненное пространство! -- сказала лиса и бросилась в чужой сад.

Она наступала большими прыжками и приблизилась к стенам сада.

-- Ура! -- крикнула лиса. -- Мое око уже видит виноград без всякого бинокля. Еще один прыжок, гам! -- и я съем эти чудесные гроздья, которые горят, как яхонты.

Но сад был окружен очень высокими стенами и охранялся зоркими сторожами. Напрасно лиса бросалась на стены. Она лишь понесла большие потери зубами, ушами, хвостом. Кроме того, ей набили такую оскомину, что она не могла уже прыгать, и ползла на брюхе.

Лиса посмотрела на виноград и сказала:

-- Что-то пропал у меня к нему стратегический аппетит, а есть только тактический интерес. Я интересуюсь тем, как я выберусь отсюда.

И лиса тактически поползла, как рак: задом наперед. Она говорила:

-- Я немного отступаю.

Потом она поползла скорее и сказала:

-- Люди называют это бегством. А я называю это планомерной победой в обратном направлении.

У нее уже не было сил ползти. Она еще раз посмотрела на виноград издали и сказала:

-- Этот виноград имеет только местное значение. Я в таком месте винограда не ем. [312]

Тут ей еще раз набили оскомину, и хитрая, но глупая лиса с воем покатилась на карачках".

"Старую басню" автор снабдил подзаголовком: "Новый перевод германского информационного бюро".

**

17 декабря

Освобожден Калинин! На первой полосе "Красной звезды" рядом с сообщением Совинформбюро "В последний час" -- портреты командующего Калининским фронтом И. С. Конева и двух командующих армиями -- И. И. Масленникова и В. А. Юшкевича.

Бои за этот город были трудными. С самого начала они проходили в замедленном темпе. Войска Калининского фронта не имели численного превосходства над противником ни в живой силе, ни в технике. Им не удалось с ходу форсировать Волгу. Враг упорно сопротивлялся. Только за 7-9 декабря было отражено до 20 неприятельских контратак. Наши войска несли значительные потери, но наступательный порыв не остывал.

**

Свой очерк Симонов не писал, а прямо диктовал на машинку. До двух часов ночи. Назвал его "Дорога на Запад".

Очерк удался.

Насмотрелся на разор в отбитых у противника исконно русских городах Михайлове, Епифани, Богородицке, на сожженные дотла села и деревушки и заглянул в их будущее: "Город Епифань. Вернее, то, что было городом Епифанью, и то, что будет городом Епифанью. Да, будет! Потому что исчезнет с земли вся эта фашистская сволочь, все эти убийцы, мародеры, насильники, а русские города, разрушенные ими, восстанут из праха, как они восставали уже не раз, и будут стоять еще века на тех самых местах, где они уже веками стояли".

О чудовищных зверствах гитлеровцев.

И о величии духа советских людей: "В том же Гремячем односельчане еще не успели похоронить только что снятых с виселиц пятнадцать человек своих родных и соседей. Эти люди не хотели быть холуями у немцев. Они вели себя с достоинством русского человека, а этого было достаточно, чтобы немцы их повесили и не давали снять с виселиц трупы до своего ухода".

**

Симонов уже достаточно повидал пленных гитлеровцев -- и на Западном фронте, и в Крыму, и на Севере, но никогда не писал о них с такой взрывной ненавистью и даже проклятием, как в этот раз: "Два красноармейца ведут по улице выжженного города семерых немцев. Они ведут их далеко в тыл, через сожженные города и деревни, через разрушенные села. Они поведут их и доведут, потому что такой приказ, но они с удовольствием, не сделав и трех шагов, воткнули бы штык в глотку каждому из этих мерзавцев. Они поведут их через сожженные деревни, мимо женщин, которые будут проклинать врагов и плевать им в глаза, они должны будут защищать врагов от народного гнева, от стариков, которые готовы повесить их на первом дереве или задушить своими руками. Красноармейцам захочется зайти в избу погреться, но они должны будут взять с собой в избу этих семерых негодяев, которые день или два назад вытащили из этой избы все, что смогли, и повесили на стропилах ее хозяина. Красноармейцы доведут их, потому что таков приказ, но я не знаю, у кого из нас поднялась бы на конвоиров рука, если бы они не выполнили этого приказа".

**

Опушка леса.

Художник Ермолаев (Денисов) Петр (1779-)

Невольно вспоминается опубликованное в "Красной звезде" стихотворение Алексея Суркова из его цикла "Декабрь под Москвой":

Человек склонился над водой И увидел вдруг, что он седой. Человеку было двадцать лет. Над лесным ручьем он дал обет:

Беспощадно, яростно казнить Тех убийц, что рвутся на восток. Кто его посмеет обвинить, Если будет он в бою жесток?

**

Жалко было расстаться и с такими строками, ярко рисовавшими обстановку тех часов и минут:

"Генерал Голиков отправляет вперед одного из своих штабных командиров. Командир на секунду задерживается:

-- Товарищ генерал, сообщите сегодняшний пропуск.

-- Пропуск? Сегодняшний пропуск -- Богородицк. Понимаете -- Богородицк! И отзыв тоже -- Богородицк, и не возвращайтесь ко мне без донесения о том, что Богородицк взят! Ясно?

-- Ясно".

Наконец верстка подписана, полосы ушли в печать, я отправил Симонова в его "картотеку". Так он назвал комнату в редакции, где жил, -- она была заставлена ящиками с какими-то карточками.

Но уже в 7 часов утра вместе с фоторепортером Капустянским он вылетел на "Р-5" в только что освобожденный Калинин со сверхсрочным заданием: вернуться сегодня же вечером с очерком и снимками.

-- Пойдет в номер! -- таким был и на этот раз редакционный пароль. -- В номер!

**

18 декабря

Вернулись с Западного фронта наши "стратеги" -- Хитров и Коломейцев. Их так называли у нас все. В составе редакции была значительная группа опытных военных специалистов, к которой принадлежали и эти двое. А кроме них наш собственный, внутриредакционный "генштаб" составляли: Павел Ризин, Николай Денисов, Викентий Дерман, Михаил Галактионов, Михаил Толченое, Виктор Смирнов, Петр Олендер, Леонид Высокоостровский. Наверняка каждый из этих подготовленных офицеров мог бы успешно работать в крупных штабах или командовать полком, а иные, может быть, и дивизией...

**

После того как я вернулся из Перхушкова четыре дня назад, у меня не выходит из головы категорическое требование Жукова, высказанное по телефону кому-то из командармов: "Не давайте противнику выскользнуть!" Как указывалось, я тотчас же послал в войска Хитрова и Коломейцева посмотреть, как там выполняется это требование? И вот они вернулись, переполненные свежими впечатлениями. А суть дела сводится к одному: освобождение подмосковной земли осуществляется преимущественно "способом выдавливания противника".

**

Этой передовой с решительным заголовком "Окружить и истребить врага", и открывается номер "Красной звезды" от 18 декабря. Проблемы поставлены остро и принципиально.

"Характер действий Красной Армии в войне с гитлеризмом определяется тем, что война эта -- истребительная. Только истреблением всех немецких оккупантов до единого можем мы достигнуть решающей победы. Вот почему все усилия наших войск, все оперативное и тактическое искусство наших командиров должно быть направлено теперь к тому, чтобы окружать и истреблять гитлеровские полки и дивизии".

И дальше:

"Мало заставить врага отступить -- надо еще разгромить его силы... О доблести войск надо судить не только по тому, сколько сел и городов отбили они у врага, а и по тому, как выполняют они решающую задачу -- истребление вражеских батальонов, полков, дивизий. Если неприятель сумел вывести из-под удара большую часть своих сил, значит, наступающий сделал не все, не выполнил своего боевого долга до конца. В то же время уничтожение вражеских войск само по себе решает и задачу освобождения временно захваченных немцами территорий".

**

Коснувшись соотношения сил, авторы сослались на исторический пример: "Древнее сражение при Каннах, когда Ганнибал, сжав в кольцо превосходящего по численности неприятеля, полностью уничтожил его, вошло в военную историю синонимом окружения. Все бои и операции войск Красной Армии пронизывать идеей больших и малых Канн!"

Была в передовой критика тех командиров, которые чрезмерно тяготеют к фронтальному давлению на противника. Были подняты вопросы о смелости, инициативе, действиях подвижных групп. "Окружить и истреблять немецких захватчиков -- таков теперь высший долг и закон воинов Красной Армии" -- так заканчивалась статья.

**

Вернулись из Калинина Симонов и Капустянский. Эта командировка тоже не обошлась без приключений. Они начались с первого же часа: в глубоком снегу застряла "эмка" и корреспондентам пришлось тащиться пешком до ближайшего полевого аэродрома. Там для них охотно выделили самолет, но осложнилось дело с заправкой -- бензовоз тоже застрял где-то в сугробах. Потом летчик стал обучать Симонова стрельбе из авиационного пулемета, а время-то бежало...

И все-таки задание было выполнено в срок. Очерк Симонова и фотоснимки Капустянского поспели в очередной номер газеты.

**

19 декабря

Совинформбюро сообщает: "На ряде участков Западного, Калининского и Юго-Западного фронтов наши войска, ведя ожесточенные бои с противником, продолжали продвигаться вперед и заняли ряд населенных пунктов". Названия пунктов не приводятся. Очевидно, в их числе нет ни одного города. А мы уже так привыкли к тому, что каждый день наши войска отбивают у противника то один, а то и несколько городов! Судя по репортажу Хитрова, вот-вот должна быть взята Руза: в городе уже идут уличные бои. Известно также, что в районе Рузы действует 2-й гвардейский кавкорпус генерала Л. М. Доватора. А там, где Доватор, всегда можно рассчитывать на успех.

**

Боевая слава Доватора загремела еще в дни Смоленского сражения. На рассвете 28 августа под его командованием сводная кавалерийская группа кубанских, донских и терских казаков, общей численностью 3500 сабель, прорвала оборону противника и вышла в район Демидов -- Духовщина. Перед Доватором была поставлена задача дезорганизовать тылы 9-й немецкой армии. Казаки совершали дерзкие налеты на тыловые гарнизоны противника, громили его штабы, нарушали линии связи, взрывали склады и мосты на важнейших коммуникациях. Их боевая деятельность не на шутку переполошила неприятельское командование. Последовали грозные приказы о непременном окружении и уничтожении группы Доватора. Для этого противнику пришлось в разгар боев под Ельней снять с фронта до двух пехотных дивизий, 40 танков, значительное количество бомбардировщиков и штурмовой авиации. А цель так и не была достигнута. Кавгруппа выскользнула из готового уже сомкнуться кольца и относительно благополучно вновь перешла линию фронта, вернулась к своим.

**

Не довелось, однако, Доватору пережить войну. В тот самый день, когда мы напечатали репортаж Хитрова о наступлении 2-го гвардейского кавкорпуса на Рузу, 19 декабря 1941 года, Доватор погиб в бою. А еще через два дня будет опубликован Указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

* * *

Я позвонил Константину Константиновичу Рокоссовскому и попросил его написать для нас статью, которая подвела бы первые итоги нашего контрнаступления. Обычно, когда мы обращались к Рокоссовскому с такими просьбами, он не сразу давал согласие, обещал подумать. Но на этот раз, будто ждал моего звонка, только спросил:

-- Когда нужна статья?

-- Сейчас, однако если получим завтра, тоже будем рады.

-- Хорошо. Постараюсь...

Получили ее даже раньше, чем ожидали. Сразу же поставили в номер.

В ней дан краткий обзор оборонительных боев 16-й армии на волоколамском направлении. Затем идет рассказ о контрнаступлении -- боях за Крюково, Красную Поляну, Истру.

**

Достоверно отражена в статье суровая правда войны. Нелегко достается победа. Особо отметил автор подвиг 9-й гвардейской стрелковой дивизии Афанасия Павлантьевича Белобородова на подступах к Истре. Стремясь задержать дальнейшее продвижение этой дивизии, противник взорвал дамбу Истринского водохранилища. Однако не задержал.

"На моих глазах, -- пишет Рокоссовский, -- в сильный мороз, под огнем врага дивизия Белобородова форсировала бушующий водяной поток. В ход были пущены все подручные средства: бревна, заборы, ворота, резиновые лодки -- все, что только могло держаться на воде. Герои-сибиряки сделали, казалось бы, невозможное и обратили в бегство врага...

Константин Константинович будто предугадал, что скоро в лексиконе гитлеровских военачальников и господина Геббельса появится призрачный "генерал Зима", на которого они попытаются свалить всю вину за свое поражение под Москвой. "Дело не в зиме, -- утверждает Рокоссовский, -- а, с одной стороны, в просчетах немецкого командования, а с другой -- в могучих ударах, которые нанесли немецким захватчикам наши славные воины..."

**

Позже эту же мысль разовьет и конкретизирует Илья Эренбург: "Не генерал Зима гонит гитлеровских вояк, а другие генералы -- Рокоссовский, Говоров, Белов, Болдин, Мерецков, Федюнинский. Зима -- зимой, а война -- войной".

Любопытнейший трофейный документ приведен в статье командующего 16-й армии: приказ по дивизии СС "Империя". Там так охарактеризовано поведение наших бойцов в оборонительный период битвы за Москву: "...умирают, не оставляя своих позиций". Теперь о наших бойцах с полным правом можно сказать, что они обладают железным упорством не только в обороне, а и в наступлении.

**

Не могу не отметить, что опубликование этой статьи Рокоссовского было сопряжено с некоторыми затруднениями. Есть там такие строки:

"Не раз и не два Верховный главнокомандующий находил время для того, чтобы непосредственно снестись с частями, действующими на нашем участке.

Это было в критические дни, когда мы отходили под напором превосходящих сил неприятеля. Неожиданно меня вызвали к телефону. Я услышал: "Говорит Сталин. Доложите обстановку". Подробно, стараясь не упустить ни одной мелочи, я обрисовал положение на нашем участке фронта. В ответ раздался спокойный голос: "Держитесь крепче. Мы вам поможем".

Буквально на следующий день мы ощутили все реальное значение этих слов. Меры, принятые Сталиным, позволили нам прекратить отход и, в конечном счете, перейти в контрнаступление".

**

Нынче эти строки никого не смутят. Все здесь правильно, все естественно. Немало таких и подобных строк содержится в книгах Г. К. Жукова, А. М. Василевского и, наконец, самого К. К. Рокоссовского. Но в военное время любое упоминание в открытой печати о переговорах со Ставкой требовало согласования в самых высоких инстанциях.

Уже набранную статью я послал на такое согласование в 10 часов вечера. Не очень-то мы рассчитывали на быстрый ответ, а все-таки решили не отправлять вторую полосу в стереотипный цех до двух часов ночи. Ровно в час мне позвонил помощник Сталина Поскребышев и сказал:

-- Можете печатать...

Позже при встрече с Рокоссовским я поделился с ним этой нашей "редакционной тайной".

**

По указанию ЦК партии Алексей Толстой переселен в Ташкент. Из-за дальности расстояния наша связь с ним, может быть, чуточку усложнилась, но не прервалась. Нам хорошо известно, как он живет, как трудится. В одной из телеграмм Алексей Николаевич сообщал нам: "Был занят организацией концерта в пользу эвакуированных детей, которому придаю большое значение... В настоящее время продолжаю работать над "Русской правдой". Вышлю в ближайшие дни".

А вот сегодня напечатана его статья "Первый урок". Это отклик писателя на провал гитлеровского плана захвата Москвы.

"Один немецкий пленный будто бы сказал: "Не знаю, победим мы или нет, но мы научим русских воевать".

На это можно ответить только: "Мы победим -- мы знаем, и мы вас, -- немцев, -- навсегда отучим воевать".

Школу войны Красная Армия проходит не у немецких профессоров. В исключительно трудной обстановке отступлений под натиском отмобилизованной для завоевания мира фашистской армии и контрударов по ней Красная Армия не только не растеряла боевых качеств, не превратилась в бегущее стадо, как на это надеялся Гитлер и как об этом вопил Геббельс во все микрофонные завертки, но крепла с каждым месяцем..."

Как перекликается это с тем, что мы читали потом в романе Константина Симонова "Живые и мертвые"! Помните диалог Серпилина с пленным немецким генералом? "К сожалению, -- говорит тот генерал, -- мы, кажется, научили вас воевать". На что Серпилин отвечает: "А мы вас отучим!.."

* * *

20 декабря

С начала нашего контрнаступления прошло две недели. Времени не так уж много, но у войны свои измерения. За пятнадцать дней многое увидено, многое осмыслено и переосмыслено. Вот напечатана еще одна статья Коломейцева -- "Бой на окружение". Вроде бы продолжение старой темы. Тема-то старая, а опыт новый. Автор высказал немало ценнейших в данный момент соображений.

**

Обрадовал Высокоостровский: прислал из 10-й армии статью командующего генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова "Фланговый удар по войскам Гудериана". Она созвучна недавней нашей передовице. Автор свидетельствует:

"Опыт первых дней наступления научил нас многому.

-- Он прежде всего показал, что наступающие войска должны по возможности избегать лобовых атак.

-- Надо умело находить фланги противника, стыки между его частями и смело устремляться туда. Это позволяет не просто теснить противника, но обходить его, окружать и уничтожать полностью.

-- Немцы очень чувствительны к охватам.

-- Они воюют преимущественно вдоль дорог, имеют большое количество автотранспорта и других подвижных средств, зависящих от дороги, и поэтому крайне болезненно воспринимают выход даже небольшого нашего отряда на их коммуникации".

**

Среди других острых проблем в статье был освещен извечный вопрос -- о месте штаба в бою:

"Практика первых дней наступления еще раз подтвердила необходимость максимального приближения штабов к своим войскам. Это облегчает связь с частями, ставит штабы в центр всей боевой деятельности, дает возможность правильно и своевременно учитывать обстановку. У нас был случай, когда командование одной части не поняло этого важнейшего требования наступательного боя. Что же получилось в итоге? Подразделения этой части вплотную подошли к важному населенному пункту, но приказа о взятии его из штаба не поступало. Как потом выяснилось, штаб оторвался от своих наступающих подразделений. Растерявшийся вначале противник уже начал было приводить себя в порядок и подтягивать резервы для контратаки. Пришлось действовать через голову штаба части..."

Генерал Голиков из-за скромности умолчал, что "действовать через голову штаба части" пришлось ему. Об этом нам рассказал Высокоостровский, который был рядом с командармом во время той баталии. Рассказал нам спецкор, что то был штаб не части, а дивизии, а подразделения -- полки. Но решили ничего не менять, оставить так, как написал Голиков...

Должен сказать, что каждая статья командующего фронтом или командарма расценивалась у нас как "гвоздь" номера. Мы знали, что эти статьи принимались в войсках с вниманием и интересом. Это знали и они, и нет сомнений, что поэтому считали выступления в газете своим долгом, а быть может, и делом чести.

**

Статьи столь авторитетных авторов не залеживались. Вот сегодня мы получили статью Голикова, и завтра, 21 декабря, ее уже будут читать в войсках. Сегодня же мы получили еще одну статью командарма, и она тоже ушла в набор для завтрашнего номера газеты.

Сразу после освобождения Ростова-на-Дону корреспонденту по Южному фронту Лильину было дано задание: просить у командующего 56-й армии генерал-лейтенанта Ф. Т. Ремизова статью об опыте Ростовской наступательной операции. Ремизов согласился, но предупредил, что напишет не вдруг: надо, мол, поразмыслить. Получили его статью через неделю. Называлась она не больно оригинально: "Поучительная операция". Однако действительно содержала много поучительного.

Жуков, просматривая "Красную звезду", где напечатаны статьи двух командующих армиями, сказал:

-- Ишь расписались наши командармы!..

Сказано это было с явным одобрением. Я, воспользовавшись случаем, снова завел разговор о его выступлении в "Красной звезде". Но опять безрезультатно.

* * *

В газете по-прежнему туговато со стихами.

И нетрудно представить, как мы обрадовались, когда Симонов выложил сразу три стихотворения. Напечатали мы их под общим заголовком "Возвращение". Первое стихотворение -- "Товарищ" -- хорошо известно. Симонов его сам любил и включал во все свои поэтические сборники и собрание сочинений. Сюжет был навеян трагическим событием, с которым столкнулся Симонов в августе, когда вместе с членом Военного совета 51-й армии корпусным комиссаром А. С. Николаевым оказался на Арабатской стрелке. Напомню, что ночью туда внезапно высадились немцы и уничтожили нашу стрелковую роту, оборонявшую эту узенькую полоску советской земли. Не у кого было даже спросить, как здесь все происходило. Всматриваясь в поле недавнего боя, показывая на павших, Николаев сказал:

-- Эти лежат лицом вперед, на Запад. Приняли смерть в бою, сражались до конца...

Его слова глубоко запали в душу поэта и вот вылились в стихи:

На пятый день под яростным огнем Упал товарищ к Западу лицом.

Прочитав эти стихи, я спросил Симонова:

-- Это оттуда, с Арабатской стрелки?

-- И оттуда, и отсюда, -- ответил он. -- Везде, в каждом бою так...

Кавказ. Военно-грузинская дорога близ Мцхета.

Художник Михаил Юрьевич Лермонтов

Второе стихотворение -- "Дорога" -- является как бы второй частью его знаменитого "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...", но только --

Дорога стала не такой, Какой видал ее в июле, Как будто сильною рукой Мы вспять ее перевернули.

Эти стихи навеяны наступлением на Михайлов -- Богородицк армии генерала Голикова. В них есть и тот самый эпизод с двумя факельщиками, поджигавшими деревню и расстрелянными по приказу командарма. Его, как, наверное, помнит читатель, я вычеркнул из очерка Симонова. А вот в стихах ему нашлось место. Стихи -- не "документ"!

Третье стихотворение, тоже хорошо известное, -- "Майор привез мальчишку на лафете...". В "Красной звезде" оно имело заголовок "Воспоминание" и начиналось строфой, которой в книгах нет:

Сейчас, когда по выжженным селеньям Опять на Запад армия пошла, Я вижу вновь июньские сраженья, Еще не отомщенные дела.

Снял Симонов и последние два четверостишия:

За тридевять земель, в горах Урала, Твой мальчик спит. Испытанный судьбой, Я верил -- мы во что бы то ни стало В конце концов увидимся с тобой.

Но если нет -- когда придется свято Ему, как мне, идти в такие дни, Вслед за отцом, по праву, как солдату, Прощаясь с ним, меня ты помяни.

* * *

Очередная статья Ильи Эренбурга выдержана, я бы сказал, в едко-саркастическом тоне:

"Мы не зря пережили тяжкую осень. Мы не зря узнали горечь отступления. Мы закалились. Мы научились бить немцев... Не все им кататься в танках, не все пировать... Завоеватели Парижа удирают из Ливен. "Герои" Фермопил теряют штаны в Алексине. Затаив дыхание, весь мир смотрит, как "непобедимая" германская армия откатывается от Москвы... У немцев не только танки, у них есть пятки, и эти пятки красиво сверкают...

Они пишут: "Русские просто заняли пункты, очищенные нами по соображениям высшей стратегии". Нет, мы не "просто" заняли Ростов и Тихвин. Пришлось предварительно перебить десятки тысяч немцев. Да и немцы не "просто" очищали наши города. Они пробовали удержаться. Их выгнали из Клина. Их выбили из Калинина. "Высшая стратегия"? Объяснение для... остолопов. Когда выполняют стратегические операции, не бросают орудий, орудия не окурки, не теряют танков, танки не булавки... Гитлер может выдать фельдмаршалу Рунштедту орден за очищение Ростова. Он может подарить золотую шпагу фельдмаршалу Леебу за бегство из Тихвина. Он может осыпать бриллиантами мундир фельдмаршала фон Бока за Клин, за Калинин, за Сталиногорск. Он может сказать, что климат Ростова вредоносен для немцев, что гитлеровцы, поглядев в бинокль на Москву, нашли ее малопривлекательной, он может сказать, [327] что зимний ветер дует в спину, это приятней, чем когда дует в лицо. Битый еще может хорохориться..."

У нас в редакции говорили: надо быть Эренбургом, чтобы так разделать главарей третьего рейха, пытающихся скрыть от своих же соотечественников и всего мира масштаб декабрьского поражения!

Имелись в этой статье и такие строки, над которыми редактору следовало бы, пожалуй, призадуматься: "Скоро черед Харькову", "Ленинград, кольцо вокруг тебя разжимается", "Близится час облавы"... Да и сама статья озаглавлена "Близится час". Но... все мы люди-человеки. Все порой увлекаемся сверх меры -- и писатели, и редакторы, и даже стратеги...

Однако восторги восторгами, увлечения увлечениями, а и в трезвости Илье Григорьевичу отказать нельзя. В той же статье он предупреждает:

"Мы знаем, что впереди еще много испытаний... Путь наступления -- долгий путь: деревня за деревней, дом за домом. Немцы понимают, что их ждет. Они будут отчаянно защищаться. Они, возможно, еще не раз попытаются прорвать наш фронт и перейти в контрнаступление... У немцев еще сотни дивизий. У немцев еще тысячи и тысячи танков..."

* * *

С Западного фронта вернулся Василий Гроссман. Он был в прославленной 1-й гвардейской стрелковой дивизии, у генерала Руссиянова. Об этой дивизии и в дни наступления, как и в дни обороны, можно было писать без конца. В номер газеты Гроссман не успел написать, да его и не подгоняли. Мы знали, как он работал. Хотя он приучил себя писать в любой обстановке, в самых, казалось бы, неблагоприятных условиях -- в блиндаже у коптилки, в поле, лежа на разостланной постели или в набитой людьми избе, -- писал он не торопясь, упорно вкладывая в этот процесс все силы без остатка. По-другому он просто не мог.

Для сегодняшнего номера Василий Семенович принес очерк "Гвардия наступает". Конечно, это еще не было тем широким художественным полотном, которым писатель одарил нас на втором году войны. Вернее говоря, это еще репортаж, но и в нем просматривалось искусство большого мастера портретных характеристик, пейзажа, деталей. Вот начальные строки очерка:

"Поздно ночью пришли мы в штаб дивизии -- генерал сидел с начальником штаба за картой. Лицо генерала горит от ветра. Он недавно приехал из полка, глаза улыбаются -- и лицо его, и голубые, улыбающиеся глаза удивительно напоминают те лица и глаза, что мы видели в снежной метели, -- твердые, уверенные, довольные".

А вот и концовка очерка:

"Гвардейцы идут вперед. Суровый зимний ветер воет над степью, белые облака снега заполняют воздух, земля дымится от поземки -- днем и ночью движутся, преследуя врага, гвардейцы Руссиянова, одетые в меховые шапки со спущенными ушами, в большие яловые сапоги, в теплые, пухлые рукавицы. Их молодые лица раскраснелись от ветра, они улыбаются -- светлоглазые, белозубые, вдруг выходящие из светлого облака". [328]

* * *

21 декабря

В ту же ночь -- с субботы на воскресенье, когда верстался этот номер газеты, -- армия Рокоссовского овладела Волоколамском. Я созвонился с редактором "Правды" Поспеловым и редактором "Известий" Ровинским, предложил им съездить туда. Для меня и Ровинского отлучиться из редакции в воскресенье относительно легко -- в "Известиях" и "Красной звезде" этот день считается выходным. Поспелову труднее: "Правда" выходила без перерыва. Поехал, однако, и он, пригласив с собою Ставского. А я прихватил Темина. В многоместной машине "ЗИС-101" пятерым пассажирам было отнюдь не тесно. Только тяжеловесна она, как трактор, пришлось нам понатужиться, выталкивая ее плечами из ухабов разбитой фронтовой дороги.

Чем ближе к Волоколамску, тем ощутимее дыхание фронта. Много разбитых немецких танков и орудий, смятых, искореженных автомашин. Немало автотранспорта брошено противником из-за отсутствия горючего. По обочинам -- присыпанные снегом трупы гитлеровцев. Дорога выглядит словно вдруг остановившийся на ходу конвейер гигантской битвы: все застыло здесь в каком-то противоестественном положении.

Ставский старательно подсчитывал вражеские танки и пушки. Не доезжая до Волоколамска, он, однако, сбился со счета: цифра была уже трехзначной. Временами Владимир Петрович просил остановиться и тащил нас всех осматривать трофеи. У одной огромной немецкой пушки мы задержались несколько дольше, чем у других: там при нас красноармейцы [329] выволакивали из погребов прислугу, не успевшую унести ноги.

Дорога то круто взмывает на пригорки, то скользит вниз по лесному коридору. На перекрестках указатели на немецком языке. Всюду могильные кресты -- в касках и без касок. Попадаются целые рощи березовых крестов с табличками. На табличках готическим шрифтом выжжены имена и даты. Судя по датам, все это наколочено в октябрьских боях. Выходит, хорошо потрудились наши бойцы в те грозные дни, сдерживая натиск врага.

**

На центральной площади Волоколамска -- виселица, а внизу, на снегу, восемь снятых с нее трупов. Местные жители рассказали, что казненные провисели с месяц -- гитлеровцы не разрешали захоронить их. Сегодня этих мучеников будет хоронить весь город. В числе казненных -- две девушки. Одна из них лежит с открытыми глазами, будто до сих пор удивленно глядит окрест. Свидетели казни говорили нам, что, когда гитлеровский палач надевал ей на шею петлю, она крикнула на всю площадь:

-- Я умираю за Родину!..

Сняв шапки, мы почтили память этих тогда еще безвестных защитников Родины. И тут же решили рассказать всему миру об увиденном нами здесь собственными глазами. В газетах появились статьи, полные испепеляющей ненависти к нацистским людоедам. "Красная звезда", кроме того, напечатала передовую "Восемь повешенных в Волоколамске".

**

23 декабря

Очередная поездка в Перхушково.

Зашел к Г. К. Жукову. У него -- генерал В. Д. Соколовский, начальник штаба фронта. Настроение у обоих хорошее. В такие минуты нам, газетчикам, легче с ними разговаривать.

Генералы сидят над оперативной картой. Жуков водит по ней своим длиннющим карандашом, называет населенные пункты и номера дивизий, действия которых надо поддержать артиллерией, авиацией. Оба заняты своим делом, вроде меня здесь и нет. А я сижу в сторонке, чутко прислушиваюсь к их деловым репликам и жду, когда можно будет задать свой традиционный вопрос: на что газете обратить внимание, какая задача в эти дни главная?

Наконец ушел Соколовский, настал мой черед.

-- Главная задача?.. -- Георгий Константинович прочно сидит в кресле и словно сам с собой рассуждает. А я все записываю. Чего не успеваю записать -- стараюсь запомнить. Очень любил я слушать Жукова: говорил он всегда ясно, четко, немногословно. И снова -- в который уже раз! -- то ли с подковыркой, то ли с одобрением спросил:

-- Передовую строчишь?

-- Да, Георгий Константинович. Так ее и назовем -- "Главная задача".

* * *

Из Перхушкова я позвонил в редакцию. Сказал, чтобы Вистинецкий никуда не отлучался и задержались бы с отъездом на фронт Хитров и Коломейцев. Пожалуй, ни одна наша передовая не писалась такой многочисленной "бригадой", как эта. Оно и понятно, уж очень категорическое и ответственное у нее название -- "Главная задача!".

В чем же она?

Вот что было записано мною во время беседы с Жуковым и вошло в передовицу:

"Мы продолжаем развивать наступление. Враг откатывается назад. Борьба вступила в новую, выгодную для нас фазу, но упорная битва продолжается. Наша задача состоит теперь в том, чтобы предельно использовать все преимущества, полученные в результате последних побед. Немецкое командование напрягает все усилия, чтобы спасти живую силу. Оно считает, что потери в технике в известной мере могут быть восполнены, новых же солдат и офицеров, вышколенных и подготовленных, не так-то просто найти. Замысел противника ясен. Отступая под нашими ударами и чувствуя опасность разгрома, гитлеровские генералы хотят перебросить свои потрепанные дивизии на новые, выгодные рубежи и там организовать мощную оборону. Но для этого нужно время. Это время они стараются выгадать любой ценой. Поэтому надо быстрее двигаться вперед, не давая врагу передышки, не позволяя ему вывести свои войска из боя -- такова главная задача.

**

А как Севастополь? 21 декабря Лев Иш сообщил: "после недолгой передышки гитлеровцы предприняли наступление крупными силами, на отдельных участках немецким войскам ценой колоссальных потерь удалось несколько продвинуться".

Хорошо известно, что означало "несколько продвинуться". Но в сегодняшней газете -- новая корреспонденция Иша, ободряющая: "Атаки на Севастополь отбиты".

**

Эренбург прислал статью "Солнцеворот". Он все еще в Куйбышеве. Не по своей и не по нашей воле.

Но в "Красной звезде" с прежней регулярностью -- каждый день, либо через день -- печатаются его материалы на самые животрепещущие темы дня. Все, что он пишет для нас в Куйбышеве, передается по военному проводу в редакцию вне всякой очереди. Приказа об этом нет. Это делается по личной инициативе офицеров, несущих дежурства на военных узлах связи. Имя Эренбурга для них как бы пароль.

**

За свою долгую редакторскую жизнь я встречал разных авторов. Были такие, кто безропотно сносил любую редакционную правку. Были и такие, кто не давал и запятую заменить.

Эренбург принадлежал ко вторым. Очень ревниво относился к тому, что писал. Каждая фраза была продумана, прочувствована, и он яростно отстаивал каждое слово.

Илья Григорьевич правильно, по-моему, считал, что ни один редактор не безгрешен и не может быть абсолютным авторитетом в оценке той или иной статьи или фразы. Но он не отрицал права редактора на иную точку зрения, не совпадающую с авторской, и видел ключ к решению спорных вопросов только в доводах, в логике. Быстротечные дискуссии между мною и писателем порой вспыхивали в самое неподходящее время. Я, однако, понимал их необходимость и ни разу не пожалел о потраченных на это минутах. Позиция Эренбурга в таких спорах всегда была достойной. Он мог ошибаться, мог чрезмерно горячо реагировать даже на незначительные поправки, но никогда, на моей памяти, в нем не говорило ущемленное самолюбие, никогда он не исходил из соображений престижа.

Эренбург не любил существующую в редакциях наших газет много ступенчатую систему прохождения рукописи. Мы понимали его, хотя вообще-то такая система вполне естественна -- главный редактор просто физически не может лично подготовить к опубликованию все материалы номера. Для Эренбурга, как и для Алексея Толстого, было сделано исключение: свои рукописи он приносил прямо ко мне.

**

Итак, статья Эренбурга "Солнцеворот" -- одна из тех, которую справедливо ставят в один ряд с его публицистическим шедевром -- "Выстоять!".

Известно, что разгром немцев под Москвой стал началом поворота в ходе Отечественной войны. В статье Эренбурга нет слова "поворот". Оно вообще появилось гораздо позже. Писатель нашел другое, поэтичное слово, содержащее тот же смысл: "Солнцеворот"! Он напоминал, что было полгода назад. "Всего полгода..."

Надо знать свой народ, любить его, верить в его силы, чтобы сказать о нем так, как сказал Эренбург:

"У нас тогда были седые люди с детской душой. Теперь у нас и дети все понимают. Мы выросли на сто лет. Ничто так не возвышает народ, как большое испытание. Нашу верность проверили каленым железом. Нашу гордость испытали танками и бомбами. Мы выкорчевали из сердца беспечность. Мы выжгли малодушье. Легко мы расстались с уютом и покоем. Шли месяцы. Враг продвигался вперед. Жестче становились глаза. Люди молчали. Но молча они думали об одном: мы выстоим.

Все короче становились дни. Вот и новый солнцеворот. Самая длинная ночь в году покрыла снежные просторы. По белому снегу среди черной ночи идут наши бойцы. Они идут вперед. Они преследуют отступающего врага. Мы выстояли".

Надо всей душой ненавидеть фашистов, знать их волчью сущность, чтобы так изобличить врага:

"Немногие из немецких солдат, перешедших 22 июня нашу границу, выжили. Шесть месяцев тому назад они весело фыркали: война им казалась забавой. Они восторженно грабили первые белорусские села. Они обсуждали, какое сало лучше -- сербское или украинское. Они думали, что они -- непобедимы. Разве они не побывали в Париже? Разве они не доплыли до Нарвика? Разве они не перешагнули через горы Эпира? Они пришли к нам посвистывая. Где они? В земле... Где их былая спесь? Они не поют, они дрожат от холода. Они мечтают не о московских ресторанах, но о хате, о крыше, о хлеве..."

Надо обладать широким кругозором, понимать масштабность происходящего, чтобы так оценить значение нашей победы под Москвой, под Ростовом-на-Дону:

"В эфире звучат имена наших побед: Ростова и Ельца, Клина и Калинина. Это звенит рог победы. Он доходит до всех материков. От Америки до Ливии, от Норвегии до Греции об одном говорят люди: немцы отступают. Выше подняли головы французы. Чаще грохочут выстрелы сербских партизан. С восхищением смотрят на Красную Армию наши друзья и союзники. Не зря древние лепили победу с крыльями: она облетает моря. Наши победы -- это победы всего человечества. В тяжелые октябрьские дни, когда враг наступал, когда Гитлер готовился к въезду в Москву, мы повторяли одно: "Выстоять!". Победа не упала с неба. Мы ее выстояли. Мы ее выковали. Мы ее оплатили горем и кровью. Мы ее заслужили стойкостью и отвагой. Нас спасла высшая добродетель: верность.

Героев Ростова благодарит Париж. За героев Калинина молятся верующие сербы. Героев Ельца приветствует Нью-Йорк. Героям Клина жмут руки через тысячи верст стойкие люди Лондона. Русский народ принял на себя самый тяжкий удар. Он стал народом-освободителем".

"Народом-освободителем"! Как точно и верно сказал писатель! Далеко смотрел он вперед!

Наконец, надо было иметь трезвый ум, чтобы в то же время напомнить:

"Враг еще силен... Впереди еще много испытаний. Нелегко Германия расстанется со своей безумной мечтой. Нелегко выпустит паук из своей стальной паутины города и страны. Они не уйдут из нашей земли. Их нужно загнать в землю...

22 декабря. Солнце -- на лето, зима -- на мороз. Добавим: война -- на победу".

Такой была статья "Солнцеворот"!

**

26 декабря

Милецкий доставил в редакцию любопытный приказ по 23-й немецкой пехотной дивизии. Совсем свежий приказ, от 19 декабря, подписанный генералом Гельмесгербертом. Он гласит:

"Общее состояние ведения войны повелительно диктует, чтобы происходящее сейчас отступление было остановлено.

Дивизия прочесывает в настоящее время все свои тылы и возвращает в полки отставших солдат. В дальнейшем требуются энергичные действия всего личного состава, чтобы каждый берег свое и собирал брошенное оружие.

В каждом солдате должны вновь проснуться и укрепиться воля к обороне и вера в нашу собственную силу и превосходство. Дело идет о жизни и смерти..."

Документ этот мы напечатали на первой полосе с соответствующими комментариями. Опубликована также подборка писем немецких солдат. В них досказано то, о чем умолчал в своем приказе генерал Гельмесгерберт. Вот строки из письма санитара Бернгарда Эббена от 7 декабря:

"Наша часть утратила боеспособность. Нервы больше не выдерживают".

А вот из послания от 8 декабря то ли сына, то ли мужа некоей Христине Лопиан: "Русские нас почти окружили и ежедневно атакуют. У нас большие потери... Если бы только выбраться из этого дьявольского кольца живым!.."

* * *

Василий Гроссман прислал из Ельца очерк "Проклятые и осмеянные". Это о том, что писатель увидел и услышал в селе, где немецко-фашистские оккупанты пробыли всего лишь четыре дня.

Почему они прокляты, догадаться нетрудно: здесь они, как и во всех иных селах и городах, грабили и убивали мирных жителей. А почему подверглись осмеянию, придется пояснить несколькими краткими выдержками из очерка Василия Семеновича.

Вот картинка их вступления в это русское село:

"Головы солдат были повязаны платками. Некоторые надели под черные шлемы детские капоры и вязаные женские рейтузы. Многие солдаты волочили за собой детские салазки, груженные одеялами, подушками, мешочками с едой. Некоторые впрягли в детские санки жеребят и подгоняли их...

Колхозники смотрели на эту необычайную колонну войск. Древние старики прятали в бородах умную, злую усмешку... Немцы разбрелись по избам, злые, голодные, одновременно страшные и смешные, людишки-хорьки. Наш мудрый народ сразу подметил, что эти кровавые солдаты стали смешными. И в рассказах об ужасах оккупантов, о бесчинствах, о зверствах фашистов вместе с гневом проскальзывают нотки народной издевки и презрения".

**

29 декабря

Почти каждый день публикуются сообщения Совинформбюро о новых и новых населенных пунктах, отбитых у противника. Одни из них, скажем, Одоев, Наро-Фоминск, Белев, Тим, обозначены на картах кружочками, другие -- помельче -- еле заметными точками. Но каждый из них нам дорог. Это -- освобожденная родная земля, вызволенные из фашистской неволи советские люди, еще один шаг к Победе.

Высокий класс оперативности показали в эти дни наши корреспонденты. Но некоторые из них настолько "замотались", что стали допускать досадные промахи.

**

В Одоеве судьба свела Симонова с двумя, по всем признакам, честными советскими людьми: инженером-коммунальником и бывшей машинисткой райисполкома. Первый, по требованию оккупационных властей, восстановил что-то в городском коммунальном хозяйстве, отчего выиграли не столько оккупанты, сколько все население города. А вторая, чтобы спасти от голодной смерти троих своих детей, вынуждена была поступить на должность машинистки в городской магистрат. Их поставили потом в один ряд [340] с изменниками Родины. Симонов усмотрел в этом несправедливость и восстал против нее в своем очерке, который так и назывался "В освобожденном городе".

Должен признать теперь, что Симонов в общем-то был прав, он смотрел вперед.

**

Много, очень много городов и сел нам предстояло освобождать, и нельзя было ни тогда, ни позже уйти от проблемы, которую поднял писатель. Не могу сказать, что я безучастно отнесся к ней. Но такое выступление военной газеты едва ли было бы понято и поддержано тогда. Гораздо вероятнее то, что оно было бы осуждено. И дело не в том, что я опасался неприятностей. Всякий редактор, если он хочет быть редактором в высоком партийном понимании этого слова, не должен бояться, как у нас говорили, "ходить на острие ножа", ставить жгучие вопросы. Я остерегался другого -- болезненного восприятия такой постановки вопроса в войсках, борющихся с врагом не на живот, а на смерть, охваченных священной ненавистью к нему и непримиримостью к тем, кто вольно или невольно служит фашистам...

* * *

В этом же номере опубликован большой очерк Бориса Галина "Казаки". Когда мы получили очерк и я его прочитал, невольно вспомнил, как Галин начинал свою работу в "Красной звезде".

В нашем коллективе за Борисом Галиным закрепилось имевшее в войну хождение добродушно-веселое звание "рядовой, необученный". В армии он никогда не служил и к военному делу приобщен не был. В молодости Галин работал в одной из московских типографий печатником, получил серьезную травму руки, и с воинского учета его списали начисто. Когда началась Отечественная война, Галин встревожился: не окажется ли он, всегда находившийся на переднем крае пятилеток, вдруг где-то в тылу, позади главных событий войны.

**

Помочь Галину вызвался его товарищ еще по Донбассу Борис Горбатов. Батальонный комиссар Горбатов уезжал во фронтовую газету, и Галин упросил его взять с собой. Однако Галин понимал, что ему уже не "шестнадцать мальчишеских лет", когда можно было попросту "сбежать" на фронт, и на всякий случай послал телеграмму начальнику Главного политического управления, который хорошо знал и ценил писателя еще по "Правде". Галин просил послать его в действующую армию. На второй день ему позвонили из ГлавПУРа и предложили явиться на Малую Дмитровку, к нам в редакцию.

Так неожиданно для себя Галин стал корреспондентом "Красной звезды". Числился он поначалу в звании рядового. Немного позже появились на его петлицах шпалы старшего политрука. В то время как у всех коллег Галина периодически, в соответствии со стажем и заслугами, менялись знаки различия на петлицах, а потом -- количество звездочек на погонах, наш "рядовой, необученный" проходил в одном и том же звании всю войну.

Галин не был военнообязанным, и звание старшего политрука редакция "присвоила" ему самовольно, даже не приказом, а обозначив это только в удостоверении личности. Шпала, хотя и одна, имела все же большую пробивную силу, столь необходимую корреспонденту, чем петлицы рядового.

Прослужил Галин верой и правдой все четыре года войны в "Красной звезде", но, надо сказать, строевого внешнего блеска так и не приобрел.

Но если со строевой выправкой у Галина ничего не выходило, то фронтовая закалка пришла к нему довольно быстро. Всю войну он почти безвыездно провел в действующих армиях и чести краснозвездовцев не посрамил.

Надо заметить, что при всей внешней субтильности Галин был неимоверно вынослив. Многие завидовали его работоспособности на фронте. После трудного дня и бессонной ночи мог с ходу засесть за очерк или корреспонденцию и передать материал в номер. Для "вдохновения" ему требовался лишь стакан теплого чая и кусочек сахара.

**

"Стихией" Галина были полк, рота, окопы, солдатские землянки и блиндажи. А всегдашнее кредо: пишу то, что вижу, или, как говорили старые артиллеристы, не вижу -- не стреляю. Эту фразу не раз слыхал он от Горбатова и любил ее повторять.

Человек на войне -- такую стезю избрал Галин. Он не искал сенсаций, не стремился удивить читателя. Его "сенсацией" были люди. Он "открывал" человека, и это ему, к счастью, удавалось.

В этом отношении из всего, что Галин написал за прошедшие полгода, очерк "Казаки" наиболее характерен, типичен и для устремлений, и для стиля писателя. В очерке, переданном с Южного фронта, рассказывается об одной примечательной истории. И вновь Галин оставался верен себе -- написал не столько о делах оперативных, сколько о душевных, о внутреннем мире людей, их характере, чувствах, переживаниях, о том, что было ближе и понятнее всего "штатскому" корреспонденту.

**

31 декабря

Последний номер "Красной звезды" в 1941 году. В мирное время в таких номерах обычно идет разговор об успехах, достигнутых за пройденный год. На этот раз газета выглядит иначе: в ней отражены успехи лишь самых последних дней. Опубликовано сообщение Совинформбюро о высадке десанта на Крымский полуостров, освобождении от противника города и крепости Керчь, а также Феодосии.

**

Напечатано стихотворение Николая Тихонова "Пощады нет!".

Пощады нет, и, мстя, мы твердо знаем -- Она пройдет -- смертельная пурга. Последний залп над Рейном и Дунаем Сразит насмерть последнего врага.

Это первое с начала войны стихотворное выступление Тихонова в "Красной звезде". За ним последовали его поэмы, рассказы, корреспонденции, очерки, в том числе знаменитые "Письма" из Ленинграда. Мы очень радовались его сотрудничеству с нами. И Тихонов был рад. В своих послевоенных воспоминаниях он отметил:

"Я видел своими глазами, как читают "Красную звезду" с первой до последней страницы на переднем крае, какой популярностью она пользуется в массах и как велика сила ее вдохновенного слова. Большой гордостью для меня было печататься в такое время в такой газете, за которой следил миллионный, необыкновенный читатель, с оружием в руках громивший фашистских захватчиков".

Стихи Тихонова "Пощады нет!" были о том, что особенно жгло душу народа. По мере продвижения наших войск вперед раскрывались все новые и новые злодеяния гитлеровцев, обнаруживались чудовищные документы, свидетельствовавшие, что убийства и истязания мирных жителей, расстрелы пленных, грабежи, поджоги -- не случайность, а тщательно продуманная и организованная система. В трофейных документах, захваченных при разгроме 512-го пехотного полка, был обнаружен такой приказ:

"Всякий раз оставляемая нами местность должна представлять собой зону пустыни. Чтобы произвести основательные разрушения, надо жечь все дома... Каменные постройки взорвать. Подвалы уничтожать. Мероприятия по созданию зоны пустыни должны быть беспощадно и полностью подготовлены и выполнены".

**

Те, кто пережил войну, отлично помнят, какие ответные чувства будили у наших людей все эти варварства. Чувства народа ярко выражала и наша поэзия. За день до выступления Николая Тихонова "Красная звезда" опубликовала три стихотворения Алексея Суркова под общим заголовком "Наша ненависть". Одно из них, начинавшееся строкой "Человек склонился над водой", я уже приводил. О том же и другое стихотворение "Старуха". А вот третье:

Грузовики, рыча, неслись куда-то, Валялись трупы беженцев в пыли. Два пехотинца пленного солдата С передовой в армейский штаб вели.

У самого шоссе, воронку вырыв, Убила бомба четверых ребят. И, побледнев, один из конвоиров Занес над немцем кованый приклад.

Другой взглянул в глаза и понял сразу, И на плечо легла его рука. - Уйми себя... Не надо... По приказу Мы в штаб живым доставим "языка".

Был день. Был зной. Горела ярко хата. Вой "мессершмиттов" замирал вдали. Два пехотинца пленного солдата, Скрипя зубами, по шоссе вели.

При чтении этого стихотворения сразу же вспоминается очерк Симонова "Дорога на Запад". Почти такая же ситуация.

И Сурков и Симонов, неутомимо шагавшие и колесившие по дорогам войны, одинаково верно отразили суровую правду жизни, увиденную собственными глазами. Один -- стихами, другой -- и стихами и прозой.

**

Оригинален репортаж Евгения Габриловича.

На обширное поле, неподалеку от поселка Крюково, наши трофейные команды свозили всевозможную боевую технику противника. Делалось это без далеко идущих целей, просто для порядка и учета. Совершенно неожиданно там образовалась своеобразная выставка трофеев.

Писатель ходил по этому полю, словно по некоему музею -- из отдела в отдел. А потом талантливо описал это кладбище машин смерти и жалкие следы жизни тех, кто управлял ими.

Вот "отдел" танков. "Они стоят тесными рядами. У некоторых перебиты гусеницы, у других разворочены башни. Рядом с танком, захваченным в полной сохранности, стоит танк, расколотый снарядом пополам -- две разодранные, отделенные друг от друга половины. Тут же танк с начисто вырванными внутренностями..."

Габрилович заглянул внутрь танков, потом тщательно осмотрел автомашины, автоприцепы. Чего там только не было! Свертки всяческого домашнего скарба, награбленного по нашим городам и весям, замысловатая курительная трубка с надписью: "Память о Белграде. Смерть сербам!" Внутри одного из танков прямо на броне записаны названия городов, которые он разрушал огнем и гусеницами: "Прага. Варшава. Роттердам. Салоники. Минск..." Последней записана Вязьма.

По понятным причинам, писатель проявил повышенное внимание к содержимому штабных автомобилей. Увы, оно мало отличалось от содержимого грузовиков и танков.

"Конечно, -- пишет Габрилович, -- господа штабисты не интересуются крестьянскими юбками. Будем справедливы: в штабных машинах не видно ни старых штанов, ни будильников, ни кастрюль... Интересы господ штабистов сложнее и монументальней. В одной из штабных машин мы видим швейную машину, аккуратно запакованную в ящик; в другой -- две хрустальные вазы, завернутые в солому. В третьей -- рулон материи для обивки мебели. Тонкие интересы!"

Еще один "отдел" -- пушки и гаубицы. Среди них два гигантских орудия. Те самые, которые были предназначены для обстрела Москвы. Они не успели произвести ни одного выстрела -- нами захвачены не только эти пушки, но и целехонькие снаряды к ним. На упаковке одного из них черной краской выведено: "Подарок Москве".

"Придет час, -- прозорливо прокомментировал писатель, -- мы возвратим такой же подарок Берлину". Евгений Иосифович как в воду смотрел. Через три с половиной года в "Красной звезде" был напечатан репортаж о встрече на кольцевой автостраде "Берлин-ринг" с артбатареей капитана Чирьева. Эти наши артиллеристы везли ящик с двумя снарядами, на которых белой краской было написано: "Для Берлина". А к снарядам приложена записка двух работниц завода боеприпасов -- Минченко и Бураковой -- с настоятельной просьбой к солдатам "доставить подарок по адресу". Снаряды не остались в ящике, как те немецкие в сорок первом году. Они были доставлены по адресу...

* * *

Есть в статье и слово "перелом", вокруг которого впоследствии разгорелись жаркие дискуссии. Ведь даже в начале сорок третьего года, когда Илья Эренбург написал статью о нашей победе на Волге и озаглавил ее "Перелом", мы долго думали-гадали и все же решили назвать по-другому: "Сталинград -- важнейший этап войны". Лишь позже было установлено, когда надо писать "начало перелома", когда -- "перелом", а когда -- "коренной перелом"...

Что ж, историкам, как говорится, и карты в руки. Историки правы, и Симонов по-своему прав. В той его статье сказано: "Произошел великолепный гигантский перелом в психологии наших войск, в психологии наших бойцов". Это действительно было так.

* * *

Ротационная машина еще заканчивала печатание последнего номера "Красной звезды" за 1941 года, а редакция уже начала работу над первым номером 1942 года...

См. далее...

Д. И. Ортенберг

Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. -- М.: "Советский писатель", 1984.