# "Лучше быть вдовой героя, чем женой труса" ...

Анатолий Иванович Каменев

Острый глаз журналиста подметил многие детали, характеризующие моральный облик гитлеровцев: "У офицерского блиндажа валяются груды консервных банок, конфетные коробки, пустые бутылки - вся эта жратва была свезена из оккупированных стран. Жадные коричневые пауки опутали Европу, они сосут ее соки... У солдатских блиндажей иная картина - здесь попадаются банки прессованного гороха, да ломти тяжелого, словно чугун, хлеба"...

Каменев Анатолий Иванович"Лучше быть вдовой героя, чем женой труса" ...Создан: 02/08/2014, изменен: 02/08/2014, 79kФрагмент: ПолитикаОстрый глаз журналиста подметил многие детали, характеризующие моральный облик гитлеровцев: "У офицерского блиндажа валяются груды консервных банок, конфетные коробки, пустые бутылки - вся эта жратва была свезена из оккупированных стран. Жадные коричневые пауки опутали Европу, они сосут ее соки... У солдатских блиндажей иная картина - здесь попадаются банки прессованного гороха, да ломти тяжелого, словно чугун, хлеба"...============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Россия. У иконы. 1835.

Художник Щедровский Игнатий Степанович (1815-1870)

Д. И. Ортенберг

"Лучше быть вдовой героя, чем женой труса"...

(фрагменты из кн.: "Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника")

22 августа

Вот уже несколько дней в сводках Совинформбюро сообщается об упорных боях на кингисеппском и новгородском направлениях. Не надо быть стратегом, чтобы понять, какая угроза нависла над городом Ленина. В "Красной звезде" публикуется передовая "Отстоим наши города и села от нашествия гитлеровских войск". Она посвящена Ленинграду.

Теперь-то мне ясно, да и тогда было очевидно, что правильнее бы дать ей более точный заголовок -- "Отстоять Ленинград!" Не дали. Не потому, что не догадались. Такой вариант предлагался. Но, откровенно говоря, сердце не мирилось с тем, что враг уже на подступах к городу Ленина.

В тексте же передовицы говорилось об этом прямо: "Ныне непосредственная опасность нависла над Ленинградом -- колыбелью пролетарской революции".

А затем следовало:

"Не впервые к стенам этого прекрасного города рвутся враги. Когда в октябре 1919 года белые банды Юденича находились у ворот красного Питера, великий Ленин писал его доблестным защитникам: "Товарищи! Решается судьба Петрограда! Враг старается взять нас врасплох... Он силен быстротой, наглостью офицеров, техникой снабжения и вооружения. Помощь Питеру близка, мы двинули ее. Мы гораздо сильнее врага. Бейтесь до последней капли крови, товарищи, держитесь за каждую пядь земли, будьте стойки до конца..."

С передовой соседствует репортаж о том, как ленинградцы поднимаются на защиту родного города. На первую полосу вынесена также заметка о митинге в танковой части, где прозвучали такие слова: "Все мы, если нужно, умрем под Ленинградом, но город не сдадим".

**

А на второй полосе -- статья генерал-майора М. Процветкина "Воздушная оборона города". В ней сообщается, что в ленинградском небе за одну только декаду фашистская авиация потеряла свыше ста машин. Именно здесь -- в воздушных боях над Ленинградом -- отличились летчики Здоровцев, Харитонов и Жуков, первыми удостоенные звания Героя Советского Союза за боевые подвиги в Отечественной войне.

Среди сбитых над Ленинградом и взятых в плен немецких летчиков немало таких, которые бомбили города Франции, Англии, Польши. Один из них признался, что он бомбил там 17 месяцев подряд, а воздушный бой ему впервые навязали здесь, над Ленинградом, и сразу же "приземлили". Та же участь постигла и другого фашистского аса -- командира полка. Не доверяя своим подчиненным, он решил лично попытать счастья и полетел на Ленинград. В первом же воздушном бою был сбит и захвачен в плен.

* * *

В Ленинграде у нас работал тогда опытный собкор Валентин Хействер. Всеволод Вишневский писал мне о нем: "Работает он здорово, часто выезжает в дивизии, полки, лазит под огонь..."

Все же мы решили послать на подмогу ему писателя. Выбор пал на Льва Славина.

С Львом Исаевичем Славиным я познакомился и подружился на Халхин-Голе, в "Героической красноармейской". Там он пользовался высоким авторитетом не только как писатель, а и как бывалый воин. Славин ведь был солдатом, а затем прапорщиком в первую мировую войну. Правда, на Халхин-Голе он выглядел не таким бравым, как в те времена. Годы сказывались. Да и служба была иной -- не так уж требовалась в редакции безукоризненная строевая выправка. Выцветшая под беспощадным монгольским солнцем военная форма сидела на Славине далеко не щегольски. Но он был подвижен и вынослив в походной жизни, удивительно спокоен под огнем противника, темпераментен в работе. У этого мудрого человека таился неиссякаемый запас юмора.

**

В первые дни Отечественной войны, когда я начал собирать в "Красную звезду" моих добрых боевых товарищей-халхингольцев, кинулся, конечно, искать и Славина. А он, оказывается, уже работал в "Известиях". С этим я примириться не мог. 7 июля пригласил его к себе, спрашиваю:

-- Как вы попали в "Известия"?

Лев Исаевич, видимо, уловил в моем вопросе оттенок упрека, стал оправдываться:

-- Боялся опоздать на войну. А тут подвернулось предложение "Известий" стать их корреспондентом, я сразу же и согласился...

-- Ладно, -- прервал я Льва Исаевича, -- вот прочитайте и распишитесь, -- и протянул ему, как говорили в старину, "казенную" бумагу. Это был приказ, датированный тем же днем -- 7 июля. Он гласил: "Интендант 2-го ранга Славин Лев Исаевич призывается в кадры РККА и назначается корреспондентом газеты "Красная звезда". Заместитель наркома обороны армейский комиссар 1-го ранга Л. Мехлис".

Не знаю, обиделся ли Лев Исаевич за то, что я не переговорил с ним предварительно об его перемещении? Я почему-то был убежден, что все, кто работал в "Героической красноармейской", не откажутся работать со мной в "Красной звезде".

**

В молодости многим свойственна чрезмерная самонадеянность. Как видно, и у меня был некоторый избыток ее. Однако Славина это не шокировало. Позже он сам писал: "Я согласился работать в "Известиях" не без сожаления. Я предпочел бы "Красную звезду": там вся наша халхингольская компания. Но "Известия" опередили. Как же я был обрадован, когда наш фронтовой халхингольский, а ныне редактор "Красной звезды" добился в ПУРе моего перевода в "Звездочку", как мы интимно-ласково называли "Красную звезду".

Уже 10 июля у нас был напечатан очерк Славина "Лейтенант Сотников" -- о подвиге командира артиллерийской батареи. Материал был добыт в военном госпитале, что для опытного в прошлом газетчика не являлось делом трудным. Затем последовал новый его очерк о связисте. Это далось Славину еще легче -- тема знакомая. На Халхин-Голе он часто писал о связистах.

**

Однако надо было поспешать в Ленинград. Уехал туда Славин не один. За день до отъезда он сказал мне:

-- Узнал о моей командировке Светлов и стал умолять: "Похлопочи перед редактором, чтобы и меня с тобой послали". Вот я и прошу за него.

Я внял этой просьбе, о чем жалеть потом не пришлось. И в Ленинграде, и на других фронтах Отечественной войны Михаил Светлов проявил себя с самой лучшей стороны.

Машина, на которой наши спецкоры выехали из Москвы, свободно прошла в Ленинград, пожалуй, одной из последних. Лев Исаевич рассказывал мне потом, с привычным юмором:

-- Мы гнали вовсю. Сняли даже глушитель, чтобы увеличить скорость. Затем полетела одна из банок аккумулятора. Если машина не заводилась, приподнимали ее задок и принимались вертеть задние колеса... Невдалеке от Ленинграда проскочили через минное поле. Когда нам сказали об этом, мы только пожали плечами: переживать не было времени.

Поселились Славин и Светлов в полупустой гостинице "Астория". Выбрали себе не "люкс", хотя можно было занять любые апартаменты, а полутемную, тесную комнатушку. Она имела одно очень важное преимущество: ее прикрывала (если не от вражеских бомб и снарядов, то от их осколков) глухая кирпичная стена соседнего дома.

Впрочем, наши спецкоры не засиживались в "Астории". Они ежедневно бывали в войсках, на передовых позициях. Путь туда был уже совсем недалеким.

-- К боевым участкам подвозил трамвай, -- рассказывал Лев Исаевич. -- За пятнадцать копеек... У ворот Кировского завода кондуктор объявлял: "Конечный пункт, дальше фронт". Немецкие позиции были всего в шести километрах от завода. "Оскорбительно близко", -- как отметил однажды Александр Штейн...

Бесконечные тревоги, бомбежки и артобстрелы в самом городе бывалый солдат Славин переносил, конечно, легче, чем Светлов, но и поэт проявлял должную выдержку и бодрость духа. Как всегда, острословил. Узнав, что на квартире у одного знакомого журналиста, жившего на Московском шоссе, расположился ротный патронный пункт, Михаил Светлов спросил его:

-- Старик, когда приглашаешь нас к себе на патроны?

В штабе фронта нашим спецкорам показали перехват гитлеровского радио: "Немецкие войска проникли в Ленинград". Светлов добавил от себя:

-- Передачу ведет барон Мюнхгаузен.

Однажды, как свидетельствует Славин, его друг вернулся с передовых позиций преисполненный какой-то необыкновенной бодрости.

-- Знаешь, что я видел на Пулковской высоте? -- воскликнул он. -- Орудие с "Авроры". Да, да, то самое, которое грохнуло по Зимнему дворцу в семнадцатом году. Так вот, оно сейчас стоит на огневой позиции и грохает по немцам. Здорово, а? Нет, ты только вдумайся! Сама Октябрьская революция бьет по фашистам!

* * *

Напечатали очерк Янки Купалы "Народная война" с таким примечательным авторским вступлением:

"Белоруссию во все века звали многострадальной землей. Стоя на рубеже между славянскими народами и германскими, тевтонскими ордами, она не раз грудью своей отражала нападение псов-рыцарей, напудренных фридриховских солдат и полков кайзеровской Германии. Всегда мы шли с русским народом, всегда побеждали вместе".

В очерке воспроизведена старая белорусская легенда, утверждающая силу коллективной солидарности и дружбы:

"Наступило однажды время, когда высохли реки и родники и не стало в мире воды. Все люди, звери и птицы собрались тогда вместе и стали копать озера. Только птица чибис не приняла участия в общей работе и была наказана великой карой: всегда летать над водой и вечно просить "пить"... Народная сказка, сложенная белорусами, как бы учит людей: быть вместе, работать и сражаться вместе. Слава дружбе, горе -- измене!

...Наше горе, наши слезы, Жалобы глухие Встанут силой, встанут грозной За права людские.

Верьте песне -- выйдут зори! -- Время наступает: На волнах людского горя Правда выплывает".

Много в номере и других писательских материалов. Очерк Василия Ильенкова о воентехнике Бузоверове, собравшем под бомбежкой из двух аварийных самолетов одну вполне боеспособную машину, притом выполнил эту работу втрое быстрее, чем положено по самым сжатым нормам. Борис Галин написал о санитарном поезде, обслуживающем западное направление. Писатель провел там день и ночь и нарисовал впечатляющую картину борьбы за спасение человеческих жизней в этом госпитале на колесах.

**

28 августа

Этот день мне запомнился... Но предварительно необходимо рассказать о событиях, предшествовавших ему.

Недели за две до того мне стало известно, что войска Западного и Резервного фронтов пытаются перехватить у противника инициативу на главном стратегическом направлении -- московском. С этой целью шесть наших армий перешли в наступление против духовщинской и ельнинской группировок немецко-фашистских войск. Наибольший успех обозначился в полосе 19-й армии генерал-лейтенанта И. С. Конева.

Я решил выехать в эту армию вместе с Зигмундом Хиреном.

Тронулись мы в путь рано утром, еще до рассвета. На карте-километровке [116] мне прочертили в Генштабе маршрут до командного пункта Конева. И наша самая быстроходная тогда машина "ЗИС-101" уверенно мчала нас по не очень оживленным в этот предрассветный час дорогам Подмосковья, а затем и Смоленщины в сторону Духовщины.

Командарма мы застали на его КП. Но он уже был одет в свое любимое кожаное пальто (с которым не расставался, кажется, всю войну) -- приготовился к отъезду на наблюдательный пункт. Пригласил и нас туда.

У деревушки Лескове мы поднялись на высотку с топографической отметкой "208,0" -- и перед нами открылась грозная панорама сражения. Наши войска упорно шаг за шагом продвигались вперед, буквально "прогрызая" оборону врага. Командарм сокрушался:

-- Сил не хватает. Люди геройские, но мало танков и совсем скупо с авиацией. Нам бы сейчас пять-шесть ударов с воздуха по скоплению немецких танков, по их артпозициям...

**

Если бы кто-нибудь сказал тогда Ивану Степановичу, что настанет время, когда его 1-й Украинский и соседний с ним 1-й Белорусский фронты получат для совместных наступательных действий в Висло-Одерской операции свыше тридцати тысяч ствольной артиллерии, две тысячи "катюш", более шести тысяч танков и около пяти тысяч самолетов, он, пожалуй, и не поверил бы. Конев не сомневался, конечно, что будем мы в тех краях и до Берлина дойдем. Но по сравнению с теми скудными средствами боевого обеспечения тоже двух фронтов -- Западного и Резервного, осуществлявших совместную наступательную операцию летом сорок первого года, это показалось бы сказкой...

С армейского НП мы перебрались в 229-ю стрелковую дивизию.

Впервые я увидал здесь вещественные признаки поражения гитлеровцев: не убранные еще трупы вражеских солдат и офицеров, пленных, разбросанные где попало и как попало немецкие винтовки, автоматы, пулеметы, накренившийся набок броневик, два подбитых танка. С бруствера окопа командир дивизии М. И. Козлов -- пожилой с седыми висками генерал -- показал на местности, что его полками сделано и что еще предстоит сделать. Конев тут же дал ему точные дополнительные указания. Обещал "подбросить силенок", но предупредил, что на многое рассчитывать не следует.

Впервые я видел освобожденные деревни и села, услышал рассказы местных жителей о зверствах немецких оккупантов. Впервые на поле боя наблюдал наших бойцов, доблестно сражавшихся с немецко-фашистскими захватчиками. Радостно было сознавать, что мы не отступаем, а наступаем...

Я оставил в 19-й армии Хирена, вызвал туда еще и Милецкого, а сам вернулся в Москву. Газета не позволяла отлучаться надолго.

К следующему утру я уже был в редакции и перво-наперво пригласил Шолохова. Я рассказал ему о своей поездке в армию Конева, обо всем, что увидел и услышал, и предложил поехать туда. Шолохов оживился, потом сдвинул брови, тяжело вздохнул:

-- Горько читать сводки...

**

Разумеется, ему тоже хотелось увидеть не отступающие, а наступающие наши войска. Выехать он готов был немедленно. Договорились обо всем. Посоветовал побывать в 229-й дивизии у генерала Козлова, там он увидит много интересного.

Сборы были недолги. Михаил Шолохов вместе с секретарем редакции Александром Карповым уехал в 19-ю армию, по-моему, сутки спустя после моего возвращения оттуда. К нему присоединились Александр Фадеев и Евгений Петров.

**

Пробыл Шолохов там несколько дней. Конев был рад ему, даже гордился, что известный всему миру писатель приехал именно в его войска.

На ночлег Шолохова и его спутников устроили в палатке, устланной еловыми ветками. Вокруг стояли такие же палатки и тихо шептался замшелый лес. А совсем недалеко -- за речкой -- гремела артиллерийская канонада.

Михаил Александрович побывал во многих частях, в том числе и в 229-й дивизии. Беседовал с.генералом Козловым, с молодым сероглазым лейтенантом Наумовым из противотанковой батареи, с разведчиком сержантом Беловым. Этот сутуловатый, длиннорукий сержант шестнадцать раз ходил в тыл врага за "языками". Шолохов был искренне взволнован встречей с таким боевым трудягой. Но и Белов был взволнован не менее. Разглядывая Шолохова своими карими внимательными глазами, сказал:

-- Первый раз вижу живого писателя. Читал ваши книги, видел портреты -- и ваши, и разных других писателей, а вот живого писателя вижу впервые...

**

Шолохов присутствовал на допросе обер-ефрейтора Гольдкампа. Тот предстал перед писателем в жалком виде: мундир замусолен, сапоги сбиты, лицо грязное -- трое суток не умывался. После допроса писатель долго разговаривал с ним в неофициальном порядке и узнал много интересного. Потом Шолохов расскажет на страницах "Красной звезды", как под ударами советских войск, особенно нашей артиллерии, слетает спесь с завоевателей.

Уезжая из 19-й армии, Михаил Александрович записал: "Мы покидаем этот лес с одной твердой верой: какие бы тяжелые испытания ни пришлось перенести нашей Родине, она непобедима. Непобедима потому, что на защиту ее встали миллионы простых, скромных и мужественных сынов, не щадящих в борьбе с коричневым врагом ни крови, ни самой жизни".

* * *

В числе прочих сообщений промелькнуло и такое: "Весть об успехах частей командира Конева разнеслась по всему фронту. Главнокомандующий войсками западного направления маршал Советского Союза С. Тимошенко и член Военного совета Н. Булганин издали специальный приказ, в котором поздравляют бойцов и командиров, нанесших крупное поражение врагу". В приказе была такая концовка: "Товарищи! Следуйте примеру 19-й армии! Смело и решительно развивайте наступление!" Кстати, номер армии мы вновь заменили "частями командира Конева".

Все как будто правильно. Но 28 августа на моем редакторском столе зазвонил кремлевский телефон. Меня предупредили:

-- Сейчас с вами будет говорить Сталин.

И тут же я услышал его голос, со знакомым акцентом. Поздоровавшись, Сталин произнес всего одну фразу:

-- Довольно печатать о Коневе.

И повесил трубку.

**

Можно представить себе мое изумление. Почему довольно? Что случилось? Я помчался в Генштаб. Там сказали, что у Конева "все в порядке". Кинулся в ГлавПУР. Там сразу не смогли сказать ничего. Только ночью начглавпура позвонил и все объяснил: оказывается, иностранные корреспонденты, ссылаясь на "Красную звезду", чрезмерно раздули эту операцию, стали выдавать ее за генеральное контрнаступление Красной Армии, а, как показали события, условий для перехвата нами стратегической инициативы тогда еще не было. В то время когда мы восторгались успехами Конева, на других фронтах наши войска оставили Днепропетровск, Новгород, Таллин, Гомель...

* * *

В тот же день мы получили первый очерк Михаила Шолохова. Напечатали его уже под нейтральным заголовком -- "На смоленском направлении". Имя Конева, естественно, пришлось опустить. Вернувшись в Москву и прочитав в газете свой очерк, Михаил Александрович был очень раздосадован. Мои объяснения мало успокоили его, хотя он, конечно, понял, что поступить иначе мы не могли. Не скрывая своего огорчения, сказал:

-- А я ведь пообещал Коневу, что напишу об его армии...

**

После этой истории мы старались более трезво оценивать общую обстановку на фронте и каждую операцию...

**

30 августа

Опубликована первая фронтовая корреспонденция Константина Симонова из осажденной Одессы.

Одесское направление появилось в сводках Информбюро еще 19 августа. После оставления Николаева и Херсона отрезанная от Южного фронта Одесса оказалась в глубоком тылу врага. Ставка отдала приказ: Одессу не сдавать, оборонять до последней возможности. Шла героическая битва за город, а наши корреспонденты по Южному фронту в Одессу не попали. Они писали о боях за Николаев, Херсон, а об Одессе -- ни слова.

**

Решили послать в Одессу специального корреспондента. Выбор пал на Симонова, недавно вернувшегося с Западного фронта. В спутники ему дали фоторепортера Якова Халипа. Понимая, в какой сложной обстановке им придется работать, я выхлопотал для Симонова командировочное предписание ГлавПУРа.

Выделенную для них же из редакционного автопарка самую надежную "эмку" Симонов сразу переоборудовал по-своему: вырезал крышу и заменил ее брезентовым тентом на "барашках". Для того якобы, чтобы в жаркую пору "продувало ветром". Истинная причина была, понятно, в другом -- так легче наблюдать за воздухом. Немецкие самолеты гонялись за каждой машиной. Симонов хорошо знал это по Западному фронту.

**

Однако с отъездом в Одессу произошла заминка: Симонов неожиданно заболел. Посылать другого корреспондента не хотелось. Решили ждать. Через четверо суток поздно вечером Симонов зашел ко мне и, хоть выглядел все еще нездоровым, объявил, что готов к отъезду.

Утром наши корреспонденты отправились в путь-дорогу. Добирались они в Одессу уже морским путем. Из Севастополя их доставил к месту назначения минный тральщик.

Высадились в Одесском порту, отыскали штаб Приморской группы войск, сориентировались там в обстановке и отправились на самый горячий участок фронта -- в 25-ю дивизию. Симонову очень понравился ее командир Иван Ефимович Петров, незаурядный, умный человек. Позже они подружатся, не раз на протяжении войны встретятся, и многими чертами характера Петрова наделит Симонов главного героя своей трилогии Серпилина.

**

За три дня пребывания в осажденной Одессе Симонов исписал несколько блокнотов, запасся материалами не на одну корреспонденцию. И Халип сделал немало снимков. Но как передать это в Москву? Одесса держала связь с Москвой только по радио и только шифром. А это означало, что через здешний узел связи можно в лучшем случае отправить лишь куцую заметку на десяток строк, но отнюдь не корреспонденции, каких ждала от Симонова "Красная звезда". О фотографиях же и говорить нечего.

Оставались две возможности: либо предпринять обратный, не лишенный опасностей вояж в Севастополь на каком-нибудь попутном корабле, либо передать на этот корабль готовые материалы и просить там кого-то переправить их в Москву, с первой подвернувшейся "оказией". Второй вариант был долог и очень ненадежен. Корреспонденты приняли правильное решение: самим отправиться в Севастополь, оттуда -- в Симферополь, а уж из Симферополя лично связаться с редакцией.

Кажется, 27 августа поздно вечером в редакции раздался звонок из Симферополя. Слышимость скверная. Оказывается, там тоже не было прямой связи с Москвой. Симонова соединили со мной кружным путем, через Керчь -- Краснодар -- Воронеж. Я едва узнал его голос. Естественно, первое, о чем спросил его:

-- Есть ли материалы из Одессы?

-- Есть, -- обрадовал он меня. -- На четыре или даже на пять очерков. Сейчас начну диктовать и послезавтра вышлю самолетом. Имеются и снимки...

Получили мы все это раньше, чем было обещано. За ночь Симонов продиктовал свои корреспонденции машинистке областной газеты, а утром посадил Халипа на самолет. И вот напечатана первая -- я бы сказал, самая важная -- корреспонденция Симонова "На защиту Одессы".

**

Не буду пересказывать ее, хотя она очень интересна с двух точек зрения: это первое живое слово о положении в осажденной Одессе, это и начало журналистской деятельности Симонова в "Красной звезде". Ограничусь относительно небольшой выдержкой:

"Враг близок, бои жестоки. Но всех находящихся в неприятельском кольце окрыляет сознание, что страна помнит о них и всеми силами оказывает им помощь.

Одесса -- в кольце, -- но в ней еще ни разу не ощущали недостатка орудий и пулеметов.

Одесса -- в кольце, -- но страна находит возможность доставлять ее героическим защитникам столько патронов и снарядов, сколько им нужно, чтобы громить фашистские банды.

Одесса -- в кольце, -- но не испытывает недостатка ни в питании, ни в чем другом, что нужно ее защитникам для упорной обороны города.

На днях в город пришли моряки. Они шли через Одессу в своих бескозырках, с автоматами на плечах и касками у пояса. На улицах была слышна гармонь, плясали "Яблочко", и дети обнимали краснофлотцев. Среди них было много одесситов. Из домов выходили седые женщины -- их матери. Стараясь не плакать, торопливо целовали они своих спешивших на фронт сыновей.

**

"Лучше быть вдовой героя, чем женой труса" -- эти слова Пасионарии повторены в воззвании к одесскому населению. И эти слова доходят до сердца. Так думает весь город, так думают женщины, которые вместе с мужьями отважно обороняют героический город.

На защиту родной Одессы! -- вот слова, которыми живет теперь население города. В этих словах -- воля к победе, решимость победить или умереть".

* * *

В корреспонденции нет имен, нет цифр, нет батальных сцен. Об этом Симонов еще напишет. Но главное уже сказано: Одесса живет, борется, не сдается, защитники ее готовы биться до последнего дыхания.

Корреспонденцию прекрасно дополняет фотография, сделанная Халипом: пленные, захваченные в Одессе. Не двое-трое, а, можно сказать, целый батальон.

Любопытно происхождение этого снимка. Халип узнал, что на окраине Одессы в бараках скопилось много пленных. Он сразу же помчался туда. Действительно, там их было человек двести. По его просьбе, всех пленных вывели во двор, построили в две шеренги. Строй растянулся настолько, что не уместился в кадр. Пришлось перестраивать в четыре шеренги. Но и при таком их построении снимок занял в газете все шесть колонок по нижнему обрезу первой полосы.

**

В следующий номер "Красной звезды" запланирована вторая корреспонденция Симонова -- "Полк, героически защищающий Одессу". Это рассказ о встречах писателя с бойцами, командирами и комиссаром 287-го полка Никитой Сергеевичем Балашовым, прототипом Левашова в одноименной повести Константина Михайловича. В этой корреспонденции уже немало конкретных имен и боевых эпизодов. Полк подняли по тревоге 22 июня, и с тех пор он воюет непрерывно -- днем и ночью. В течение целого месяца держал оборону на Дунае, в том самом месте, где стоит чугунный памятник с надписью: "Здесь в 1828 году переправлялась через Дунай русская армия, указав русскому народу путь славы и побед". Полк отразил там все многочисленные попытки вражеских войск форсировать реку и только по приказу отошел на новый рубеж -- к Днестру. Здесь он сражался не менее доблестно: сорвал десять попыток врага навести переправы.

"Сейчас полк обороняет Одессу. Обороняет твердо, бесстрашно!" -- так закончил свой очерк Симонов. Кстати, из тех пленных, которых сфотографировал Халип, ровно половина -- 100 человек -- захвачена 287-м полком.

Снимки Халипа для второй корреспонденции Симонова сделаны на полковом командном пункте; здесь -- командир полка А. Ковтун и военком Н. Балашов. На другом снимке -- минометный расчет младшего сержанта Холдарева в огневом поединке с врагом. Эта фотография по-своему примечательна.

**

В дневниках Симонова есть такая запись:

"...Когда мы подошли к минометчикам, румыны пустили несколько залпов явно не по нас, куда-то влево и вправо, но все-таки довольно близко. Халип, посмотрев в абсолютно серое дождливое небо, довольно спокойно сказал, что из снимка все равно ничего хорошего не выйдет, но раз это непременно надо к моей корреспонденции, ну что ж, он будет снимать, недаром же, в конце концов, мы шли сюда. Он вынул под дождем свой аппарат и стал примериваться к минометчикам. Они в это время вели ответный огонь... Румыны снова начали бить из минометов. Наше положение было довольно глупое. Минометчики сидели в окопах, а снимать их приходилось сверху, стоя в чистом поле. Однако делать было нечего, и Яша, ворча, стал снимать их, переходя с места на место.

Мне хотелось или лечь на землю, или забраться в окоп к минометчикам. Думаю, что в эти минуты такое желание было и у Балашова, несмотря на весь его боевой опыт. Но сделать это, оставив на поверхности одного занятого своей работой Халипа, ни Балашов, ни я не могли. В ответ на ворчание Яши, что при такой погоде вообще неизвестно, какая нужна выдержка, я довольно нервно, потому что мне было не по себе, сказал ему, чтобы он снимал на тик-так.

-- Я на тик-так не могу, у меня руки дрожат, -- сказал Халип.

Но и после этого откровенного признания продолжал отвратительно долго и тщательно, с разных позиций, снимать минометчиков, несмотря на свои дрожащие руки.

-- Молодец, -- сказал мне Балашов, слышавший этот разговор.

Я сначала подумал, что он иронизирует, но оказалось, что это не так.

-- Молодец, -- повторил он. -- Вот ведь как боится, а все-таки снимает. Так и все мы. В этом все дело на войне. А больше ничего особенного на войне нет".

**

Да, достойного партнера подобрали мы для Симонова. Несмотря на все сложности боевой обстановки в осажденной Одессе, он поработал там усердно, самоотверженно и привез оттуда прямо-таки уникальные снимки.

Вот встреча пехотинцев с моряками, прибывшими на защиту Одессы, теми самыми, о которых Симонов писал в первой своей корреспонденции. Угощают пехоту табачком. Добрые, жизнерадостные лица.

Вот снимок заводской бригады, ремонтирующей танк. На лицах спокойная сосредоточенность. Будто весь век только тем и занимались что ремонтировали поврежденные в боях танки.

**

А вот еще один -- совсем уж из ряда вон: военфельдшер Таисия Котова... у фаэтона с откидным верхом. В былые времена одесские извозчики возили в таких колясках курортников. А Таисия возит в фаэтоне раненых -- из батальона на ПМП. Наши спецкоры встретили ее на обратном пути -- она везла "своим ребятам" отремонтированные пулеметы. Халипу почему-то захотелось снять эту славную девушку непременно с Симоновым. Но Симонов решил, что такой снимок не будет напечатан в газете и в последний момент отвернулся от фотокамеры. На снимке видна лишь его спина. В таком виде и появилось фото в "Красной звезде".

**

Вместе со своими корреспонденциями Симонов прислал дневник румынского юнкера. Документ -- тоже красноречивый. К нему Симоновым написано краткое вступление: "Эти записки найдены у юнкера румынской офицерской школы Михаила Оптяну, командира взвода 3-го пехотного полка, убитого 23 августа 1941 года на подступах к Одессе. Записки дают яркую картину состояния румынской армии, используемой фашистской Германией в качестве пушечного мяса".

**

В одном месте на полях дневника Симонов сделал пометку: "Тов. див. комиссар! Важно!" -- и подчеркнул цветным карандашом такие строки: "С русскими пленными немцы обращаются по-варварски, раздевают их и, когда раненые умоляют о помощи, их расстреливают. Никто не спасается от подобного обращения". Это действительно было очень важное свидетельство злодейского обращения фашистских извергов с нашими бойцами, предупреждавшее, что ожидает советского человека в плену у гитлеровцев. Подчеркнутые Симоновым строки мы и в газете выделили жирным шрифтом.

**

Не могу не упомянуть еще об одной детали, характеризующей Симонова как газетчика. Проводив в Москву Халипа, он прямо с аэродрома заскочил на ближайший узел связи и отправил мне такую телеграмму: "Выслал самолетом пять материалов. И Халипа со снимками. Не замедлите печатанием. "Известия" выехали Одессу делать полосу". Телеграмма меня рассмешила. Совсем недавно у нас с Симоновым был разговор о том, что между редакциями газет всегда идет негласное соревнование: каждая газета стремится опередить другую, раньше всех напечатать интересный материал. "Самолюбивое мальчишеское желание", -- сказал мне Симонов тогда. А теперь вот сам втянулся в состязание с "Известиями". Позже он пошутит на эту тему в известной своей песенке "Застольная корреспондентская":

И чтоб, между прочим, Был фитиль всем прочим...

**

Начиная с 30 августа Одесса долго не сходила со страниц "Красной звезды". Корреспонденции Симонова и снимки Халипа печатались из номера в номер. Один очерк они подписали вдвоем. Назывался он "Батарея под Одессой". Речь шла о людях и боевых делах 42-й артиллерийской береговой батареи капитана А. Деннинбурга. Сам капитан, беседуя с корреспондентами, сказал: "Наряду со мной воюют три моих брата и сестра. Все на фронте. Не знаю только, где жена и сын. Связь трудная. Сами видите. -- И шутки ради обронил такую фразу: -- Вы, газетчики, все можете. Вот написали бы в газете: так и так, мол, воюющий под Одессой командир Деннинбург передает свой боевой привет родным и друзьям, особенно жене Таисии Федоровне и сыну Алексею..."

К этой реплике наши спецкоры отнеслись очень серьезно и втиснули ее в свою корреспонденцию, добавив от себя: "И на его обветренном лице появляется застенчивая грустная улыбка человека, давно не видевшего свою семью". У какого редактора поднялась бы рука вычеркнуть этот абзац? Не вычеркнул его и я, хотя он как будто прямого отношения к обороне Одессы и не имел.

Много лет спустя, после войны, Халип разыскал Деннинбурга уже в звании полковника. Вспомнили тот номер "Красной звезды". Оказывается, привет, посланный через газету из осажденной Одессы, дошел до жены артиллериста и доставил ей, а также сыну несказанную радость...

Симонов быстро осваивал газетное дело.

Уже в ту его первую командировку в качестве корреспондента "Красной звезды" к нему пришло понимание, что военный журналист должен не только писать сам, но и организовывать выступления на газетных страницах тех, кто непосредственно ведет бой. Мы получили интересную статью командующего войсками Одесского оборонительного района контр-адмирала Г. В. Жукова, заказанную Симоновым и написанную не без его участия.

* * *

Кроме одесских материалов в номере от 30 августа заметно выделяется очерк Лапина и Хацревина об ополченце Зинченко -- старом рабочем с Киевского вагоноремонтного завода. Обильна и разнообразна так называемая фронтовая хроника. Любопытна, в частности, заметка о действенности наших листовок, адресуемых солдатам противника. Войсковые разведчики разбрасывали одну из таких листовок в ближайшем тылу врага, а при повторном проникновении туда нашли ответную записку: "Рус карош, Тавай пробуск". Случай редкий...

**

Иностранный отдел напечатал интересную статью об англо-германской воздушной войне. С удовлетворением восприняли наши читатели сообщение об усилении ударов английской авиации по германскому тылу. Однако в той же статье было и такое справедливое замечание: "Не подлежит сомнению, что за последний год воздушной войны английская авиация нанесла военным объектам Германии чувствительные удары. Между тем потенциальные возможности английских военно-воздушных сил используются еще далеко не полностью".

Вспоминаю, какой шум подняли по поводу этой статьи корреспонденты английских газет: -центральная военная газета, мол, критикует правительство Англии, "Красная звезда" недовольна действиями военного руководства Великобритании, считает, что мы должны больше сделать, чем делаем...

Нас эти депеши не смутили. Откровенно говоря, мы-то на них и рассчитывали...

* * *

Из номера в номер "Красная звезда" публикует материалы о героизме и самоотверженности коммунистов в боях с фашистскими полчищами. Партия послала на фронт миллионы своих лучших сынов. В статьях, корреспонденциях, очерках названы многие из них -- героев нашей партии. Рассказано об их подвигах, которых не счесть.

А вот сегодня подготовлена передовая, посвященная задачам коммунистов на фронте. В ней есть такое важное место:

"В 1919 году Ленин писал, что наши войска творят чудеса, когда видят, что партия отправляет на поля сражений своих представителей, "где они берут на себя самые трудные, самые ответственные и самые тяжелые обязанности и где им придется в первых рядах понести больше всего жертв и гибнуть в отчаянных боях".

Славные традиции гражданской войны воскресают сейчас в частях Красной Армии, ведущей ожесточенные бои с гитлеровскими бандитами..."

**

Напечатана также подборка: "В час грозной опасности для нашей Родины лучшие фронтовики идут в партию". Среди документов, опубликованных в подборке, читаем волнующие заявления:

"Я хочу стать коммунистом. За Родину, если потребуется, не пожалею отдать жизнь. Красноармеец Бабик".

"Прошу принять меня в кандидаты ВКП(б). Я буду драться с фашистами до тех пор, пока в моей груди бьется сердце. Сержант Сафронов"...

**

3 сентября

Каждый день приносит новые сообщения о доблести наших танкистов. Единоборство с немецкими танками. Танковые засады. Рейды в тыл противника. Танковый таран...

Неисчислимы их подвиги.

Разговорились мы однажды на эту тему с поэтом Лебедевым-Кумачом. Я предложил ему:

-- Вы бы, Василий Иванович, сочинили хорошую песню для наших танкистов. Право, они заслужили.

Перед войной очень популярной была песня "Три танкиста" из фильма "Трактористы", слова которой написал Борис Ласкин сразу же после боев на Халхин-Голе. Я напомнил ее Лебедеву-Кумачу:

-- Может быть, что-нибудь в этом духе?..

На следующий день он принес стихотворение, которое также озаглавил "Три танкиста". А текст был такой:

Расскажи-ка, песенка-подруга, Как дерутся с черною ордой Три танкиста, три веселых друга, Экипаж машины боевой.

...

И не раз врагу придется туго Там, где водят танк геройский свой Три танкиста, три веселых друга, Экипаж машины боевой.

Прочитал я и уставился на поэта:

-- Василий Иванович, а припев-то из "Трактористов"...

-- Оттуда, -- согласно кивнул он. -- Припев старый, Бориса Ласкина. Думаю, в обиде не будет. Я сделал это для того, чтобы не ждать новую музыку. Пусть поют на старый, всем знакомый мотив. Хороший же мотив!..

И вот она, эта новая песня на старый мотив, напечатана. Ласкин в шутку сказал мне, что припев, по правилу, полагалось заключить в кавычки.

-- Кавычки были, но мы их сняли, -- отшутился я. -- Долго объяснять читателю, зачем они и почему. Лишняя канитель!

А расчет Лебедева-Кумача оказался верным -- песню его фронтовики запели сразу же.

**

Между прочим, позже, в 1942 году, Ласкин в новой своей песне о танкистах тоже повторил прежний припев:

От озер Карелии до Юга Обогреты славой огневой Три танкиста, три веселых друга, Экипаж машины боевой.

На этот раз у меня появилась возможность "упрекнуть" его:

-- Дорогой Борис Савельевич, а ведь следовало бы дать пояснительную сноску к припеву, сослаться на удачный прием Лебедева-Кумача...

На том "дело о кавычках" и было "закрыто"...

* * *

Чем еще примечательна газета, вышедшая 3 сентября?

Как всегда, в ней немало материалов из боевой практики: об опыте действий батальона в подвижной обороне, об организации дальней разведки, о работе штаба механизированного соединения, о тактике врага в условиях севера... А вдобавок ко всему этому напечатан еще и очередной памфлет Ильи Эренбурга.

Третий месяц работает в "Красной звезде" Илья Григорьевич, поражая всех нас своей неутомимостью. Ведь только на днях напечатали мы большую его статью "Ложь". Хорошо аргументированная, щедро насыщенная примерами и фактами, она показывает, что вся гитлеровская система покоится на лжи:

"Они выросли на лжи, это -- их материнское молоко. Они лгут подчиненным. Они лгут начальникам. Они лгут за границей. Они лгут у себя дома. Они не могут не лгать. Когда они подписывают договор о мире, они думают о войне. Когда они жмут руку, они прикидывают, куда бы кинуть бомбу. Когда они говорят о культуре, это значит, что через час они будут грабить, а через два вешать.

Спорить с ними? Да, штыками. Опровергать их ложь? Пулями".

**

Через день появилась другая боевая статья Эренбурга -- "Два года". Она рассказывала о том, к чему стремилась и чего достигла гитлеровская Германия, начавшая в 1939 году войну за мировое господство.

Кроме таких, я бы сказал, капитальных выступлений все время публикуются его небольшие искрометные заметки, реплики, фельетоны. В их числе и то, что появилось 3 сентября, "Волк в чепчике".

"Обычно гитлеровцы, -- пишет Эренбург, -- скидывают на наши деревни зажигалки и фугаски. Но на одну деревню немцы скинули несколько колбас, фунт конфет и пачку листовок. Эсэсовцы пишут: "У нас много всего -- колбасы и сладостей. Мы желаем вам добра. Не сопротивляйтесь..."

Эренбург напоминает читателям о волке из "Красной шапочки" и заканчивает это свое выступление так:

"Мы не красные шапочки. Мы не примем Гитлера ни за бабушку, ни за внучку. Мы видим его волчьи зубы.

Он стучится: "Тук-тук". Внимание! Надо стрелять в волчью морду!"

Меня и сейчас, сорок лет спустя, после первого прочтения этих строк не оставляет чувство преклонения перед огневым талантом "нашего Ильюши", как любовно называли Эренбурга фронтовики. Да, прав был Михаил Иванович Калинин, сказав при вручении Илье Григорьевичу ордена Красного Знамени, что он, Эренбург, сражался с фашистами, как гвардейская армия.

**

5 сентября

С незапамятных времен работал в "Красной звезде" на скромной должности литправщика Михаил Головин. Был он и по возрасту едва ли не старше всех в нашем коллективе. Но не только и даже не столько эти два обстоятельства заставляли всех нас относиться к Головину с подчеркнутым уважением, безропотно выслушивать его очень резкие подчас суждения на редакционных летучках, проявлять повышенное внимание к его советам.

Авторитет этого внешне хилого, прихрамывавшего и все время покашливавшего, довольно угрюмого человека определялся прежде всего его виртуозным профессиональным мастерством и чудовищной работоспособностью. До войны он правил материалы главным образом общевойскового отдела. Это было немало. Общевойсковому отделу отводилась обычно вся вторая полоса, то есть четвертая часть газетной площади. В военное же время на Головина легло дополнительное бремя -- он правил теперь добрую половину статей и корреспонденции, поступавших с фронтов. Писал он и передовые.

**

В номере за 5 сентября опубликована его передовица "Песня -- друг и товарищ бойца". В ней -- богатая документальная основа. В числе прочих воспроизведен, в частности, такой документ, датированный 1919 годом:

"При сем препровождаю оперативные сводки Главного штаба советских войск Северо-Восточного фронта от 14 и 17 сего ноября, а также песню о боях под Усть-Кутом и песню героям, погибшим под Усть-Кутом, сложенные на месте бойцом Ребровым..."

А вспомнил я это вот почему. Как раз в день выхода газеты с головинской передовицей наш ленинградский корреспондент Валентин Хействер принес на фронтовой телеграф стихи Михаила Светлова. Начальник узла связи взглянул на листки с необычным текстом и вернул их корреспонденту:

-- Сейчас не до стихов!.. Мы тут с оперативными сводками запоролись...

Хействер молча достал из полевой сумки свежий номер "Красной звезды", не спеша очертил красным карандашом один из абзацев в передовой статье, где был приведен цитированный мною документ, и положил на стол "запарившегося" майора.

-- Это еще что? -- удивился тот.

Хействер только передернул плечами: прочтите, мол, сами. Майор прочитал, улыбнулся и сменил гнев на милость: стихи Светлова тут же были переданы в Москву.

**

6 сентября

В газете имена новых авторов -- военачальников, писателей, новые острые темы, разнообразная хроника. Но главное, что выделяло ее, была передовая "Бессмертный подвиг трех русских воинов".

Начиналась она строго информационно: "Вчера "Красная звезда" опубликовала сообщение о героическом подвиге летчиков Сковородина, Ветлужских и Черкашина..."

Не хочу задним числом придираться к мелкой неточности. Летчиком-то был только один -- сержант Сковородин. Двое других -- члены его экипажа -- штурман и стрелок-радист. А суть их подвига такова.

"К пункту N двигалась колонна вражеской пехоты. Экипаж советского бомбардировщика в составе Сковородина, Ветлужских и Черкашина получили задание разгромить фашистскую колонну.

Искусно маневрируя, сержант Сковородин привел свой самолет к цели. На головы фашистов полетели одна за другой тяжелые бомбы. Первая атака оказалась удачной. Дорога была устлана трупами немецких солдат, исковерканными обозными повозками.

По самолету открыли огонь вражеские зенитки, но командир экипажа сделал боевой разворот для второй атаки. Частыми пулеметными очередями летчики метко разили врага.

Вдруг самолет загорелся и, объятый пламенем, стал снижаться. Экипаж имел возможность выброситься с парашютами, "о это означало оказаться в фашистском плену. Советские летчики знают, как нужно поступать в таких случаях. Они дерутся с врагом до последнего дыхания и дорого продают свою жизнь. В эти трагические минуты их вдохновил пример Героя Советского Союза бесстрашного капитана Гастелло.

Увидев в стороне большую группу фашистской пехоты, сержант Сковородин сделал последний разворот и на горящей машине врезался в обезумевшую толпу немецких солдат.

Отважные советские патриоты, гордые соколы страны, коммунист Николай Сковородин, комсомольцы Леонид Ветлужских и Василий Черкашин геройски погибли за Родину и смертью своей нанесли врагу большой урон".

**

Такое сообщение передали наши корреспонденты из Гомеля. Пришло оно поздно ночью, но все же мы успели заверстать его в номер, на вторую полосу, набрав крупным, жирным шрифтом. А над полосой на все шесть колонок дали "шапку": "Родина никогда не забудет бессмертного подвига летчиков Сковородина, Ветлужских и Черкашина".

Сообщение это исключительное, но все же краткое. И снова, как и в те дни, когда мы узнали о подвиге Гастелло, применили испытанный способ привлечь внимание читателей к этому событию: напечатали передовую статью и под передовицей -- стихи Михаила Голодного "Богатыри":

На новый подвиг родина Шлет трех богатырей. Сержанта Сковородина И двух его друзей.

У пункта N и около -- Немецкие войска. Приказ -- закон. Три сокола Взмывают в облака.

Вот ими цель отмечена, И бомбы мечет высь. То огненную речь они Заводят сверху вниз.

От этой речи огненной, Глядят богатыри, Колонны две разогнаны И вверх взлетают три.

Противник ошарашенный Заметил самолет. В Ветлужских и в Черкашина Его зенитка бьет.

И вдруг машина в пламени, На землю тянет крен. Но есть слова на знамени: Страшнее смерти -- плен!

И, курс меняя, соколы Вдруг камнем вниз летят. Ни рядышком, ни около -- На головы солдат.

Припомнили Гастелло ли Иль сами по себе Бессмертный подвиг сделали, Как песню о борьбе?

Но не забудет родина Своих богатырей -- Сержанта Сковородина И двух его друзей!

**

Передовица была посвящена подвигу трех богатырей. Опираясь на их подвиг, на самопожертвование Гастелло, в передовой со всей остротой был поднят вопрос, о котором до сих пор упоминали глухо, -- о плене, отношении к нему советских воинов.

История не знает войны без пленных.

Война -- дело жестокое. Однако никто не скажет, что война не имеет своих законов этики и милосердия. Издевательство над безоружным всегда считалось позором. Раненый противник достоин такой же медицинской помощи, что и свой. Таким издавна был закон войны, и сражавшиеся войска всегда придерживались его, считая бесчестием глумление над пленным, а тем более раненым противником. Существовали международные конвенции, регламентирующие обращение с пленными и ранеными, и, как правило, они грубо не нарушались. Иногда даже в ходе войны происходил обмен пленными.

Но не зря мы называем фашистов убийцами, варварами, людоедами.

**

Война с фашистской Германией была не обычной. Заклятые враги социализма -- нацисты поставили своей целью уничтожение нашего государства, порабощение и истребление советских людей. Не было у них пощады ни к кому -- ни к старикам, ни к женщинам, ни к детям, ни к пленным.

Как в таких условиях должны вести себя советские воины перед угрозой плена? Ответ на этот вопрос мы и пытались дать в той же передовице. И ответили так:

"...Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам -- позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами и детьми, преступление перед родиной".

"...Сдаться в плен фашистам -- означает предать дело наших отцов, самоотверженно боровшихся за новую счастливую жизнь, предать наш народ, предать родину..."

Перечитывая эту передовицу теперь и размышляя над тогдашними нашими попытками дать исчерпывающий ответ на один из острейших вопросов тех тяжких дней, я понимаю, что мы были слишком уж категоричны в своих суждениях.

**

Плен плену рознь. Одно дело, скажем, когда человек еще может сражаться, но бросает оружие и, чтобы уберечься от смерти -- иначе говоря, спасти свою шкуру, подымает перед врагом руки, переходит на его сторону, другое -- когда, отбиваясь до последнего патрона, он оказался безоружным, раненый, контуженый, потерявший сознание.

Придет время -- и мы узнаем, что и герои, истинные герои попадали иногда в плен и вели там себя тоже геройски.

**

Узнаем о восстаниях в фашистских лагерях смерти. Узнаем имена тех, кто вырвался из плена и доблестно сражался в подполье и партизанских отрядах. Узнаем о беспримерном мужестве генерала Дмитрия Карбышева и поэта Мусы Джалиля. Узнаем о летчике Михаиле Девятаеве, бежавшем со своими друзьями из плена на захваченном ими немецком бомбардировщике. И среди корреспондентов "Красной звезды" оказался такой же герой из героев -- капитан Сергей Сапиго, о котором я уже рассказывал...

Рассуждать на эту тему теперь, разумеется, куда легче, чем тогда. Когда шла война не на жизнь, а на смерть и над нашей родиной нависла грозная опасность, труднее было все разложить по полочкам. Должен, однако, сказать, что позже "Красная звезда" внесла некоторые поправки в свои суждения относительно плена, сформулированные в передовице от 6 сентября.

**

На Северо-Западный фронт выезжал Петр Павленко. Я и попросил его написать для газеты статью о плене. С многими побеседовал писатель. Многое услышал и запомнил. Но особое впечатление произвели на него суждения командира стрелковой роты старшего лейтенанта Н. Багрова, мужественного, высокообразованного офицера, историка. Петр Андреевич и решил, что лучше будет, если прозвучит на страницах газеты голос фронтовика.

Так появилась в "Красной звезде" большая статья Багрова "Мысли о плене". Острая и ясная статья, обращенная, главным образом, к командирам.

Автор вполне резонно предательством, изменой, заслуживающими бескомпромиссного осуждения, считает "отказ от борьбы с врагом", "переход на сторону противника", то есть сдачу в плен, когда борьба с врагом еще возможна. Здесь его суждения непоколебимы.

**

Были в передовой статье того номера газеты строки, над которыми я было занес карандаш, чтобы их вычеркнуть:

"Кто не знал в нашей армии, в нашей стране славного командира Героя Советского Союза Ф., снискавшего себе на войне с белофиннами славу отважного и хладнокровного командира? Его сейчас нет в живых. В одном из боев он был окружен. Он стрелял до последнего патрона. Последний оставил для себя. Раненый, истекающий кровью, чувствуя, что он уже не в силах будет душить врага руками, Ф. застрелился на глазах подступавших к нему фашистов. Это была не победа врага, а победа советского командира над врагом".

А задумался я потому, что не это, считали мы, должно было быть правилом поведения советского воина в тот трагический момент, когда перед ним встала угроза плена. Если оставить последний патрон, так не для себя, а для врага! Что бы с тобой потом ни случилось -- последнюю пулю в фашиста. Одним будет меньше.

Конечно, кто взял бы на себя смелость сказать, как должен был поступить тот командир? Для этого надо было знать и обстановку, и мысли, и чувства человека, его характер, его переживания и многое-многое другое... В конце концов, это дело совести человека. Нельзя было не склонить голову перед его сверхчеловеческим мужеством. Но все же это был исключительный эпизод. И если я его тогда не вычеркнул, так только потому, помнится, что он какой-то своей гранью соприкасался с тем, что мы все время писали: плен -- хуже смерти!

Единожды мы о таком эпизоде рассказали и больше к нему не возвращались. Писали мы больше о том, какая страшная участь ждет советского воина в фашистских лапах. А к этому времени уже было немало неопровержимых свидетельств, фактов, документов об издевательствах, истязаниях и массовых убийствах пленных...

* * *

Впервые выступил в "Красной звезде" Вадим Кожевников. Мы напечатали под рубрикой "Герои Отечественной войны" его очерк "Павел Филиппович Трошкин". Обычно под этой рубрикой рассказывается о тех, кто с оружием в руках уничтожает живую силу и технику врага. А Кожевников написал о фронтовом санитаре, который, конечно, сам в атаку не ходил, может быть, и даже наверное, с самого начала войны не выстрелил ни разу. И все-таки это бесстрашный боец переднего края: под вражеским огнем, рискуя жизнью, он спасал раненых.

Я с волнением читал этот очерк. Встретившись потом с автором, поинтересовался: почему для первого своего очерка в "Красной звезде" он выбрал в герои именно санитара?

Вадим Михайлович ответил не вдруг.

-- Простая случайность? -- допытывался я.

-- Нет, не простая... И вовсе даже не случайность...

Собеседник мой начал издалека. Мол, каждый человек, идя в бой, знает, что не всем суждено вернуться. Он готов стоять насмерть ради святого дела защиты Родины. И все же у каждого теплится надежда, что судьба прикроет его своим крылом. На худой конец, ранят... И с первой же мыслью о ранении возникает тревога: а вынесут ли с поля боя, успеют ли, не истечь бы кровью?

-- Откровенно говоря, -- признался писатель, -- я сам, бывало, примерял на себя эти настроения. Жизнь ведь у каждого одна... А между тем мало кто по доброй воле идет в санитары: считается, что на войне это далеко не главное дело. Даже девушки хотят "воевать по-настоящему": рвутся в снайперские команды, в разведчицы. Вот почему я задался целью возвысить эту неприметную, но очень важную, совершенно необходимую военную специальность. Начал искать героя-санитара. И вот нашел Павла Филипповича Трошкина, надежнейшего человека в опасном боевом деле...

* * *

Еще один новый автор "Красной звезды" -- генерал-майор И. И. Федюнинский, будущий генерал армии.

В моем понимании трудновато укладывается рядышком слово "новый" и имя этого даровитого военачальника. Мы с Иваном Ивановичем соратники по Халхин-Голу. Там он командовал 24-м мотострелковым полком. Хорошо командовал!

Я узнал его именно в этой должности. Да не только я -- весь фронт знал Федюнинского как командира полка. А ведь прибыл он в Монголию в ином качестве -- занимал куда более скромный пост в 149-м мотострелковом полку. Был там помощником командира по хозяйственной части. И, конечно, находился в безвестности.

"Открыл" его Жуков. Почему Федюнинский приглянулся Георгию Константиновичу -- не знаю. То ли потому, что в хозяйстве 149-го полка был образцовый порядок. То ли довелось командующему услышать здравые суждения Федюнинского по чисто тактическим вопросам. То ли бросились в глаза два боевых ордена на груди Ивана Ивановича, которому довелось пройти хорошую армейскую школу -- начал он ее красноармейцем в гражданскую войну, потом командовал взводом, ротой, батальоном.

Очевидно, одно дополнялось другим, другое -- третьим, и когда потребовался командир для 24-го мехполка, Георгий Константинович остановил свой выбор на подполковнике Федюнинском.

**

Полк Федюнинского на Халхин-Голе считался одним из лучших. Мы часто писали о нем в "Героической красноармейской". Воевал он успешно. Все там делалось основательно и надежно. Маскировка -- безупречная. Организация огня -- четкая. Окопы, отрытые в сыпучих песках, достаточно глубоки, потому что стенки их обязательно заплетены прутьями из прибрежного лозняка. Блиндаж самого командира полка с бревенчатыми накатами вызывал удивление и всеобщую зависть в этой безлесной местности. Даже у Жукова на первых порах такого блиндажа не было. Поговаривали, что, рейдируя по тылам японцев, монгольские разведчики-конники спилили там несколько телеграфных столбов и волоком притащили на нашу сторону. А как эти столбы попали к Федюнинскому -- осталось тайной.

За успешные боевые действия на Халхин-Голе 24-й мехполк был награжден орденом Ленина, а его командиру присвоено звание Героя Советского Союза.

**

8 сентября

В этот день газета не выходила. Накануне, в воскресенье, день был нерабочий. Но это только так говорилось -- "нерабочий". В редакции -- все в сборе. Правда, нас немного.

Незадолго до того мы командировали в Ленинград еще одного корреспондента -- Леона Вилкомира. Перебросили его туда с Северо-Западного фронта.

Это был молодой поэт, питомец Литературного института. В редакции мало кто знал его стихи. Мне, например, довелось познакомиться с ними уже после войны, когда издательство "Советский писатель" посмертно выпустило единственную его книжку "Дороги". В нее вошли произведения мирных лет, главным образом те, что были написаны Вилкомиром в годы его журналистской работы в Нижнем Тагиле. В военное время он, по-видимому, не писал стихов -- всецело был поглощен корреспондентскими заботами, -- а если и писал, то по своей скромности никогда не предлагал их нам.

Высокий, громоздкий, исключительно добросердечный, он пользовался в коллективе редакции всеобщей любовью. В шутку его называли "армейским комиссаром", хотя в действительности Вилкомир имел первичное звание политработника -- заместитель политрука и на его петлицах красовались лишь четыре треугольника; издалека их можно было принять за ромбы.

**

Шутку эту породил курьезный случай. Своей могучей фигурой Вилкомир чем-то напоминал начальника ГлавПУРа. Как-то мы послали Вилкомира на войсковые учения. Самолет, на котором летел корреспондент, прибыл на полчаса раньше самолета армейского комиссара. Когда Вилкомир спускался по трапу, с нему кинулись местные начальники, ожидавшие начПУРа, и стали рапортовать: "Товарищ армейский комиссар..." Потом разглядели на петлицах смутившегося и покрасневшего до корней волос Вилкомира треугольники и замолчали. С тех пор к нему и прилепилось это звание.

Во время войны у меня было мало личных встреч с Вилкомиром. Он безвыездно сидел на фронте и в Москве почти не появлялся. О его мужестве я узнавал из рассказов начальников групп спецкоров, а больше всего об этом говорили материалы самого Вилкомира.

Прибыв в Ленинград, Вилкомир сразу же прислал корреспонденцию "Ленинградцы беззаветно сражаются с врагом". Она была высоко оценена редакцией, и я отправил в Ленинград телеграмму:

"Корреспонденцию Вилкомира напечатали сегодня. Хорошая статья. Вилкомира оставить на Ленинградском фронте". А что касается того, как он добывал материал для своего очерка, можно судить хотя бы по таким строкам: "По нашей группе ударил автоматчик. Мы припадаем к земле и ползем..."

Итак, в Ленинграде, можно сказать, собралось целое подразделение наших спецкоров.

**

Наконец дали о себе знать Славин и Светлов. К нашему удивлению, Светлов "обскакал" старого газетного волка Льва Исаевича. Уже 6 сентября мы получили по военному проводу его стихи, из-за которых у Хействера произошла пикировка с начальником узла связи. Светлов назвал свое стихотворение "Ленинград" и сказал в нем то, что было самым главным и самым важным в те грозные дни:

Здесь земля победами дышала... Виден всей стране издалека Ленин у Финляндского вокзала, Говорящий речь с броневика.

Память о бойцах и о героях Этот город навсегда хранит. Этот город на своих устоях Колыбелью мужества стоит.

Песням и легендам повторяться У застав, мостов и у ворот -- Боевая клятва ленинградцев Над великим городом встает.

Дышит время заревом пожаров, И полки в сражение идут. Ярость полновесного удара Сомкнутые руки берегут.

Неприступным был он и остался В боевые славные года. Никому наш город не сдавался, Никому не сдастся никогда!

Затем пришли новые стихи -- "Ночь над Ленинградом".

**

А еще через несколько дней с узла связи Генштаба нам доставили толстую пачку бланков с расклеенной на них телеграфной лентой. В конце стояла подпись "М. Светлов". Это уже не стихи, а корреспонденция о медицинской сестре Вале Чибор.

Прибыл Светлов в один из полков, стал выспрашивать об отличившихся в последних боях пулеметчиках и бронебойщиках, а командир полка говорит:

-- Вы бы лучше написали стихи о нашей Вале Чибор. Вон смотрите, она возвращается с передовой, опять везет раненых. Вам обязательно надо потолковать с ней...

Через час, после того как Валя "сдала" раненых, поэт и медсестра сидели на уличной скамейке, между ними стояли котелки с борщом, и мирно текла беседа о совсем не мирной жизни.

**

Наконец откликнулся Лев Славин. Первый его очерк назывался "Два тарана". Это -- о летчиках Здоровцеве и Харитонове. Потом последовал очерк о городе, превратившемся во фронт. Славин писал:

"Пройдите на заводские окраины. Здесь нет человека, не занятого в обороне. Цехи сделались ротами, участки -- взводами, бригады -- отделениями. Директора заводов стали во главе отрядов. Инженеры проектируют и строят оборонительные сооружения.

Всем известно имя Жозефа Котина, сталинского лауреата, на днях удостоенного звания Героя Социалистического Труда. Молодой талантливый инженер сейчас начальник штаба обороны своего участка...

Отстоять свой город -- стало заповедью каждого ленинградца!"

А о самом Славине и его друге Светлове сохранилось такое письменное свидетельство Веры Инбер:

"Были в редакции военной газеты как раз тогда, когда возвратились с передовых позиций заведующий редакцией, два наших московских писателя -- Лев Славин и Михаил Светлов... Выложив на стол гранаты, приехавшие разворачивают карту и погружаются в нее. Все мрачны. Поездка была неудачна, наших потеснили. Немцы бомбили штаб нашей армии. Кроме того, все голодны".

Но случались и маленькие радости. Славину посчастливилось в один из блокадных дней вступить с передовыми подразделениями Героя Советского Союза Краснокуцкого в первый отбитый у врага городок Белоостров. Обычно неторопливый, немного даже флегматичный, Лев Исаевич на этот раз проявил поразительную изворотливость: сумел преодолеть все препоны и раньше других корреспондентов передал в "Красную звезду" боевой репортаж "Наши части отбили у фашистов город на подступах к Ленинграду". В те невеселые дни такое сообщение дорого стоило.

Не все, однако, что видел и описал Славин, будучи в блокадном Ленинграде, появилось на страницах газеты. Был, к примеру, такой случай. Отправился он в дивизию народного ополчения, которая не отступала, но и не наступала. Стояла. Вернее -- лежала. Люди там были необстрелянные -- в общем, глубоко штатские. Впоследствии в течение войны многие из них стали опытными и доблестными воинами. Но ведь сейчас для них только начало войны.

**

По пути в эту дивизию Славина обогнала кавалькада легковых машин. В одной из них ехал командующий фронтом К. Е. Ворошилов. Писатель присоединился к ним и прибыл в дивизию вместе с Климентом Ефремовичем.

Дивизией, по описанию Славина, командовал высокий, ладно скроенный полковник. На его груди сияла "Золотая Звезда" Героя. Длинные пшеничные усы украшали лицо. Он обожал Чапаева и старался подражать ему даже внешностью. Браво отрапортовал:

-- Сейчас роты будут подыматься в атаку...

Ворошилов выслушал рапорт довольно сумрачно и сказал:

-- Видно, вас маршал должен водить в атаку...

А по цепям пронеслась весть: "С нами Ворошилов..." Лежавших неподвижно бойцов будто подменили. Они разом повыскакивали из окопов и неудержимо ринулись вперед.

Славин красочно описал этот эпизод. В очерке была даже писательская ремарка: "Не песня ли с той, гражданской войны "С нами Ворошилов, первый красный офицер..." вспомнилась людям?" И все же очерк мы не напечатали: операция, увы, закончилась взятием какой-то небольшой высотки...

**

В первых числах октября Славин и Хирен снова заглянули в Смольный. Но Жукова они уже не застали там. В связи с усложнившейся обстановкой на московском направлении Георгия Константиновича отозвали в столицу и назначили командующим войсками Западного фронта. В Ленинграде его заменил Федюнинский. Иван Иванович тотчас принял наших спецкоров, подробнейшим образом ознакомил их с обстановкой и неотложными задачами фронта, а потом обратился к ним совсем по-дружески:

-- Ребята, может быть, вам что-нибудь нужно? Корреспонденты промолчали. Еще поговорили о положении на фронте, и снова Федюнинский спрашивает:

-- Может быть, вам все-таки что-нибудь нужно?

-- Бензин, -- выпалил Славин.

Наутро у гостиницы "Астория", где проживали спецкоры, был не только бензин, но и машина, выделенная для них по собственной инициативе Ивана Ивановича.

После ожесточенных сентябрьских боев немцы вынуждены были прекратить свои бесплодные атаки на несокрушимую ленинградскую оборону и перешли к планомерному разрушению города бомбовыми ударами с воздуха и артиллерийским огнем.

Ленинград по-прежнему не сходил со страниц нашей газеты...

**

9 сентября

После двадцатишестидневных боев освобождена Ельня. Сегодня опубликовано официальное сообщение Информбюро о взятии этого города.

Ельнинской операции предшествовала резкая полемика между Сталиным и Жуковым. Она произошла 29 июля и повлекла за собой освобождение Жукова от обязанностей начальника Генерального штаба. В то время я узнал об этом лишь в самых общих чертах. Мне рассказали, что произошло в кабинете Сталина:

-- Показал Жуков свои зубы...

**

Позже Георгий Константинович рассказал об этом обстоятельнее в своей книге "Воспоминания и размышления".

Он (Жуков - А.К.) был смел во всем. И в разработке фронтовых операций, и в осуществлении их, и под огнем противника, и в своих отношениях с начальством, в том числе со Сталиным.

В тех же записях беседы с Симоновым имеется еще один эпизод, любопытный с этой точки зрения:

"...по своему характеру я в некоторых случаях не лез за словом в карман. Случалось даже, что резко отвечал на грубости Сталина... Шел на это сознательно, потому, что иногда надо было спорить, иначе я бы не мог выполнить своего долга.

Однажды полушутя-полусерьезно, обратившись к двум присутствовавшим при нашем разговоре людям, Сталин сказал:

-- Что с вами говорить? Вам что ни скажешь, вы все: "Да, товарищ Сталин", "Конечно, товарищ Сталин", "Совершенно правильно, товарищ Сталин", "Вы приняли мудрое решение, товарищ Сталин"... Только вот один Жуков спорит со мной..."

**

К началу операции "Красная звезда" сосредоточила на Резервном фронте большую группу корреспондентов: Иван Хитров, Петр Корзинкин, Василий Гроссман, Василий Ильенков, Михаил Бернштейн. Кроме того, непосредственно в район Ельни были переброшены с Западного фронта Михаил Зотов и Давид Минскер. Поработали они все хорошо. Каждый день поступал материал из района боев. Но от публикации его мы некоторое время воздерживались. Уже набранные и даже сверстанные корреспонденции лежали на талере, а ставить их в полосу нельзя. Дело было в том, что замышлялось окружение и полное уничтожение ельнинской группировки противника. До завершения операции решено было ничего о ней не печатать. Однако сомкнуть кольцо не удалось -- сказалась нехватка танков и авиации. Враг, неся большие потери в людях и технике, пробился все же через узкую горловину на запад. Когда это стало очевидным, то есть 9 сентября, появилось сообщение о взятии Ельни. Одновременно пошли в печать материалы и наших корреспондентов. А до этого публиковались только фотографии Миши Бернштейна с подписями, по которым трудно было определить, где же производились съемки: "N-я часть", "деревня А.", "город Е." -- поди угадай!

Зато после сообщения Совинформбюро Ельня склонялась нами во всех падежах. Наряду с корреспондентскими материалами широко были представлены авторы из войск. Появилась, в частности, статья командующего 24-й армией генерала К. И. Ракутина.

**

Вспоминается одна драматическая история. На столе у меня лежит сверстанная на две колонки статья комиссара артиллерийского полка М. Орлова. Вычитал я ее и отправил в секретариат. Занялся следующей, только что полученной корреспонденцией. И вдруг не в глаза, а в самое сердце ударили слова: "В боях за Ельню пал смертью храбрых комиссар артполка Орлов". Вот она, судьба людей на войне! Статью Орлова мы напечатали с врезкой: "В бою под Ельней пал смертью храбрых комиссар артиллерийского полка Михаил Васильевич Орлов. Доблестные артиллеристы вписали немало славных страниц в историю победоносного ельнинского сражения. Накануне боя герой-комиссар написал для "Красной звезды" статью. В ней он рассказывает о мужестве партийных и непартийных большевиков полка. Ниже печатаем посмертную статью комиссара М. Орлова".

**

Немало таких трагедий ожидало нас впереди. Эти статьи подавались нами и воспринимались читателями как завещание павших, обращенное к живым и борющимся. Не помню точно, как озаглавил свою статью сам Орлов, в последний момент мы сменили заголовок, дали другой -- призывной: "Коммунисты и комсомольцы, ваше место впереди".

У каждого из наших корреспондентов, писавших о Ельнинской операции, была своя тема, свое видение боя, и людей в бою.

**

Острый глаз Василия Гроссмана подметил многие детали, характеризующие моральный облик гитлеровцев:

"У офицерского блиндажа валяются груды консервных банок, конфетные коробки, пустые бутылки -- вся эта жратва была свезена из оккупированных стран. Французские вина и коньяки, греческие маслины, желтые небрежно выжатые лимоны из "союзной", рабски покорной Италии. Банка варенья с польской наклейкой, большая коробка рыбных консервов -- дань Норвегии, ведерко с медом -- доставлено из Чехословакии... Жадные коричневые пауки опутали Европу, они сосут ее соки...

У солдатских блиндажей иная картина -- тут уже не увидишь конфетных коробок и недоеденных сардин. Зато попадаются банки прессованного гороха да ломти тяжелого, словно чугун, хлеба. Красноармейцы, взвешивая на руке эти хлебные брикеты, не уступающие асфальту ни цветом, ни удельным весом, ухмыляются и говорят: "Да, брат ты мой, вот это хлеб!"

**

Иван Хитров напечатал большую, очень интересную и полезную статью со схемой "Система немецкой обороны под Ельней".

Нашел свою тему и наш художник Борис Ефимов.

ТАСС передало сообщение такого содержания: "Мировая печать отметила разгром германских фашистов под Ельней и их беспорядочное бегство из этого старинного русского города. Однако фашистская болгарская газета "Дневник" решила угодить гитлеровцам... Читатели этой газеты, привыкшие уже ко всяким ее антисоветским басням, были изумлены, когда прочли вчера, что "немцы после 26-дневных боев заняли Ельню".

Борис Ефимов дал такую карикатуру: комната, на стене висит портрет, но видны только сапоги -- ясно, что это сапоги фюрера; на стол взобрался Геббельс и с умилением смотрит на редактора "Дневника", который, перевернувшись с ног на голову, пишет то самое сообщение о Ельне.

**

Под эту карикатуру мы заверстали стихотворную подпись Михаила Голодного:

Доволен Геббельс: это -- труд! Вот это -- вдохновенье! Вниз головою подают И факт, и сообщенья.

Подобное, как сон, впервой Встает перед глазами: Сидит холуй вниз головой И брешет вверх ногами.

**

Ельнинские бои дали обильный материал для постоянной нашей рубрики "Герои Отечественной войны". Василий Ильенков написал очерк о командире полка полковнике Иване Некрасове. В прошлом лесоруб и строитель кораблей, потом унтер-офицер старой русской армии, он вернулся с первой мировой войны "полным георгиевским кавалером" -- с тремя крестами -- и с медалью за храбрость. В Красной Армии -- со дня ее создания.

Воевал в гражданскую. И вот вновь воюет, не зная страха и сомнений, подавая личный пример подчиненным. В полку его сложена и поется частушка:

Страшны некрасовцы врагу -- Крепки в плечах, В бою суровы -- Не знают слова "не могу"...

Ильенков пишет:

"Полковника контузило взрывной волной. Три дня он ничего не слышал, звенело в ушах. Но едва был получен приказ о наступлении, полковник поднялся. Глубоко запавшие глаза строго смотрели из-под густых черных бровей туда, где на высоте прочно окопался враг. Подступы к высоте были открыты для немецких пулеметов и пушек. Полковник знал, что огонь будет губительным. Значит, нужно действовать хитростью.

Общее наступление началось в 21 час. Немцы открыли сильный огонь. Не доходя полкилометра до вражеских окопов, полковник приказал лечь и окопаться, соблюдая полную тишину. Немцы, считая, что своим огнем они отбили атаку, успокоились. Четыре фашистских офицера, решив, что на сегодня все кончено, ушли из окопов в блиндаж.

А в это время первый батальон некрасовцев готовился к тихой атаке. Бесшумно ползли они по клеверу и нескошенной ржи, за которой начинались окопы.

По ржаным нивам шли чуть согнувшись. Все ближе окопы, но некрасовцы идут молча, не издавая ни малейшего звука.

И страшна же была эта немая атака!.."

В тот же день, когда мы получили очерк о Некрасове, пришел Указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

* * *

Да, радостно было сознавать, что наконец-то наши войска наступают. А все же при освещении Ельнинской операции мы не теряли чувство меры: тон всех материалов был строгий, трезвый. Понимали, что, хотя эта операция и важна для судьбы Москвы, не она является решающей. Общее положение на фронтах оставалось крайне тревожным: были сданы Кременчуг и Чернигов, приближалась киевская катастрофа. Я помнил звонок Сталина по поводу наших неумеренных восторгов успехами "частей командира Конева"...

См. далее...

Д. И. Ортенберг

Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. -- М.: "Советский писатель", 1984.

Россия. "Вдовушка" 1851 - 1852

Художник Федотов Павел Андреевич (1815-1852)