# "Мнение Ставки"...

Анатолий Иванович Каменев

"Отстояв Сталинград и Северный Кавказ ... мы добьемся многого. Немцы не получат нефть, к которой рвутся, не считаясь ни с какими потерями. Им придется перенести новую жесточайшую зиму в тяжелых условиях безлесных приволжских и донских степей. Они будут лишены выгодного плацдарма для дальнейшего наступления, и, наоборот, в наших руках останется выгодный плацдарм, с которого мы сможем нанести немцам мощный ответный удар".

Каменев Анатолий Иванович"Мнение Ставки"...Создан: 16/08/2014, изменен: 16/08/2014, 60kФрагмент: Политика"Отстояв Сталинград и Северный Кавказ ... мы добьемся многого. Немцы не получат нефть, к которой рвутся, не считаясь ни с какими потерями. Им придется перенести новую жесточайшую зиму в тяжелых условиях безлесных приволжских и донских степей. Они будут лишены выгодного плацдарма для дальнейшего наступления, и, наоборот, в наших руках останется выгодный плацдарм, с которого мы сможем нанести немцам мощный ответный удар".============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Атаманцы.

Художник Николай Семенович Самокиш (1860-1944)

Д. И. Ортенберг

"Мнение Ставки"

("Генштаб говорил о "мощном ответном ударе"...)

(фрагменты из кн.: "Год 1942. Рассказ-хроника")

Когда мы вернулись в Москву, мне позвонил Михаил Иванович Калинин. Он похвалил очерк Симонова и все допытывался -- реальные ли люди изображены автором, нет ли здесь художественного домысла?

-- Это реальные люди и подлинные факты. Я был с Симоновым в Сталинграде и видел этих людей, говорил с ними, -- ответил я Калинину.

-- Это хорошо, -- сказал он, -- что в очерке ничего не выдумано.

Потом я узнал, почему Михаил Иванович с таким пристрастием меня допрашивал. Через несколько дней, выступая на комсомольском совещании, Калинин говорил: "Жизнь стала суровой. Люди стали сосредоточеннее, задумчивее". Следовательно, указывал он, и печатное и живое слово должно соответствовать изменившейся обстановке. Калинин сурово критиковал некоторые очерки в центральных газетах за выспренность, декларативность, хвастовство, шумиху, высокопарность, считая это неуважением к читателям. Михаил Иванович призывал рисовать правдивую картину войны, прямо говорить о переживаемых людьми трудностях.

И в качестве примера того, как надо писать о войне, указал на очерки Симонова:

"Не знаю, читали ли вы последнюю статью Симонова "Дни и ночи". Я должен сказать, что она хорошо построена. Вообще его статьи дают реальную картину боев. В последней соблюдены все пропорции и соотношения. Она написана сдержанно. С внешней стороны это как будто сухая хроникерская запись, а по существу -- это работа художника, картина, долго незабываемая..."

* * *

Недалеко от деревни Ямы, разбитой дальнобойной артиллерией и бомбежкой противника, мы разыскали 33-ю гвардейскую дивизию полковника А. Утвенко. Два с лишним месяца без передышки она вела бои за Доном и в междуречье Дона и Волги, отражая атаки немцев, рвавшихся к Сталинграду. Дивизия прославилась своим упорством в бою, стойкостью, смелыми атаками и контратаками. В этой дивизии родился подвиг донецкого шахтера Петра Болото и трех его товарищей у станицы Клетской, которому мы в свое время посвятили передовицу в нашей газете. Мы познакомились с Болото и его товарищами, побывали на красноармейском митинге, записали все выступления, напечатав в "Красной звезде" полосу "Законы советской гвардии".

Пора было возвращаться в Москву. Темин несколько своих снимков переправил с летчиками в Москву, и они сразу же были опубликованы, но отснятой пленки у него было еще много. Симонов успел съездить к летчикам легкой авиации и потом напечатал очерк "Рус-фанер". Да и мне пора было возвращаться.

На этих самых "рус-фанерах", предоставленных нам командующим фронтом генералом Еременко, вылетели с небольшой поляны у Ям. Мы с Симоновым -- в двухместном "Р-5", а Темин -- в одноместном "У-2". Только поднялись в воздух, как откуда ни возьмись "мессершмитт". Наш летчик сразу же посадил самолет на полянку, впритык к роще, и мы, быстро выскочив из машины и спасаясь от пуль, спрятались за деревьями. А по другому самолету во время посадки немец полоснул пулеметной очередью. Лететь на нем нельзя было. Переждав немного, мы снова взобрались в "Р-5": летчик, Симонов и я. Темина с грехом пополам запихнули тоже и взяли курс на большой аэродром, а оттуда на "Дугласе" вылетели в Москву.

А теперь надо рассказать о номерах "Красной звезды", вышедших за время нашей поездки в Сталинград.

**

Много важного узнали наши летчики, да и не только они, из статьи "Тактика немецких асов". В ней рассказывается о том особом значении, которое немецкое командование придает асам в борьбе за господство в воздухе. Об их тактике, сильных и слабых ее сторонах. И о том, как наши летчики сражаются с этими опытными пилотами. В частности, говорилось о том, как был сбит известный фашистский ас Мельдер, занимавший пост начальника немецкой истребительной авиации.

Были и у нас асы. Время от времени публиковались материалы об их боевой работе. На днях появилась подвальная статья "О советских асах". В ней рассказывалось об их боевом искусстве и одновременно подвергались серьезной критике те командиры, которые неправильно используют асов, недооценивают этих мастеров воздушного боя.

Надо сказать, что на этот счет у нас была дискуссия с работниками командования Военно-Воздушных Сил армии. Они считали, что негоже нам подражать немцам и пользоваться их же терминологией. Не раз Денисов, возвращаясь из штаба ВВС, жаловался, что опять, мол, за этих "асов" работники штаба прямо-таки берут его в штыки. Словом, я посчитал, что решить этот спор может лишь Верховный Главнокомандующий, и в одном из своих писем среди других задал вопрос:

"Красная звезда" напечатала ряд статей о воспитании советских асов. Некоторые работники ВВС возражают против слова "ас", мотивируя это тем, что такое название имеется у немцев. Мы же продолжаем называть специальных летчиков общепринятым во всем мире названием "ас".

Права ли редакция "Красной звезды", или правы некоторые работники ВВС?"

Ответ пришел сразу. Сталин поддержал нашу точку зрения.

* * *

Нельзя обойти вниманием и статью генерал-лейтенанта Н. Кириченко "Боевые традиции казачьих полков". Напомню, что этому прославленному корпусу и его командиру была в свое время посвящена передовая статья. Но в передовой все было завуалировано: корпус был обозначен как "казачья часть", район его боевых действий "юг" и т. п. А теперь все названо своими именами. Читатель узнал, что это 4-й гвардейский кавалерийский корпус, что бои, где он одержал победу, происходили под станицей Кущевской и что сам командир не просто генерал, а генерал-лейтенант.

Кириченко подробно рассказал о секрете успехов корпуса, о правильном выборе направления главного удара, об искусстве вводить противника в заблуждение, или, как он писал, "обманывать врага". Приведу одну выдержку из его статьи, характеризующую тактику казаков:

"Надо было обманывать врага, ни в коем случае не раскрывая истинной своей группировки. Задача разведки, боевого охранения и передовых отрядов нередко заключалась в том, чтобы искусным маневром мелких подразделений, составленных из лучших, наиболее смелых и опытных людей, создать у противника представление, будто здесь группируются и действуют наши главные силы. В результате противник избирал ложное направление и нацеливал удар по пустому месту. Тем временем наши главные силы незаметно накапливались и внезапно нападали на врага с фланга или с тыла, уничтожая его по частям".

Большое значение, замечает автор, имеет и выбор местности. Разумеется, завязывать бой на открытой равнине с противником, располагающим большим количеством танков, бронемашин и мотопехоты, не целесообразно. Используя преимущество в броне, немцы имели возможность на открытой местности обойти наши части и навязать им бой в сложных условиях. Поэтому условия кавалерийского боя требовали избирать местность, невыгодную для противника. Река, овраги, населенные пункты с речкой, болотистая низина, вблизи которой есть луг и овраг, покрытый лесом, -- вот что удовлетворяло наших командиров, организующих бой...

И такой университет прошел корпус в критические дни сражений на Юге.

**

Поскольку речь зашла о конниках, нельзя не обратить внимание на статью командующего кавалерией Красной Армии генерал-полковника О. И. Городовикова, прославленного героя гражданской войны, "О некоторых вопросах боевого применения конницы". За год с лишним боевых действий нашей кавалерии было что рассказать. Уже выявились крупные фигуры кавалерийских военачальников: Белов, Доватор, Кириченко, Крюченкин. Кавалерийскими корпусами были проведены значительные операции. Стало ясно, что в условиях современной войны, насыщенной моторами и автоматами, кавалерия должна действовать иначе, чем в годы гражданской войны. Городовиков рассмотрел и ошибки, которые допускают некоторые кавалерийские командиры, например, отрыв от своего тыла, от общевойсковых соединений и т. п.

Об этой статье я вспомнил и позже и вот в связи с чем. Во время одной из бесед с комиссаром Генштаба Боковым зашел у нас разговор о публикациях "Красной звезды", посвященных кавалеристам. Никаких претензий у Ставки к ним не было. Но тут же Боков предупредил меня:

-- Смотри не размахнись, не загибай...

И рассказал историю. Командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев, увлеченный, очевидно, успехами корпуса Кириченко, обратился в Ставку с предложением преобразовать его в конную армию, наподобие тех конармий, что были в гражданскую войну. Доложил Боков Сталину. Верховный заинтересовался и сказал комиссару:

-- А в самом деле, не создать ли нам конармии?..

И предложил обсудить этот вопрос с работниками Генерального штаба. А там предложение Тюленева не получило поддержки. Генштабисты посчитали, что в нынешнюю войну такие громоздкие формирования будут крайне уязвимы и с земли и с воздуха. Снова доложили Сталину. Решили все оставить по-старому. Корпус, дивизия -- вот предел кавалерийских формирований.

Вернувшись после разговора с Боковым в редакцию, я внимательно перечитал опубликованную недавно статью Городовикова. Ока Иванович довольно трезво оценил возможность кавалерии еще до разговора Сталина с Боковым: прожектерства в его статье не было...

* * *

Илья Григорьевич время от времени приносил мне вырезки из немецких газет, радиоперехваты, листовки гитлеровцев, посвященные... ему. Они не только вызывали хохот у нас, но были свидетельством, что удары писателя точно попадали в цель. В одной из немецких статей было, например, написано, что наш худющий Эренбург "толстый, косой". В другой -- что он очень кровожаден и что в Испании он похитил музейные ценности на 15 миллионов марок и продал их в Швейцарии. В третьей -- что он каждый день бывает у Сталина и составил для него план уничтожения Европы, назвав его "Трест Д. Е.", что он хочет превратить в пустыню все земли, лежащие между Одером и Рейном, призывает насиловать немок и убивать немецких детей...

**

А однажды Эренбург принес зловещую немецкую книжку, переведенную на русский язык и распространявшуюся на оккупированной территории. В ней были перечислены имена советских работников, которые должны быть уничтожены, если попадут в руки фашистов. Среди них и Илья Григорьевич. Между прочим, там я увидел и свое имя.

Я, кажется, увел читателя в сторону. Вернусь к сегодняшнему номеру, в котором Эренбург опубликовал статью "Фрицы о фрицах". Большая статья, на три колонки. Илья Григорьевич объясняет: "Я часто писал о немецкой армии. Мои статьи могли показаться чрезмерно страстными. Сегодня я дам слово самим немцам: пусть фрицы нам расскажут о фрицах".

Писатель извлек из своего мешка письма немцев домой и письма из дома, найденные у убитых, а также в разгромленных вражеских штабах. Пусть читателя не смутит этот "мешок". Он действительно был. Дело в том, что в нашу редакцию на имя Эренбурга каждый день приходили с фронта пачки писем и к ним часто прилагались трофейные документы. Их было так много, что нашим экспедиторам пришлось завести специальный мешок. И вот сегодня -- любопытная подборка из немецких писем с вкрапленными саркастическими комментариями Эренбурга.

Лейтенант Карл Шпанде, например, ругает нашу артиллерию: "Эта "чертова пушка" уже погубила сотни тысяч немцев. У меня от нее сделалось нервное заболевание, тик и спазмы". Фельдфебель Карл Мауер, самолет которого был сбит нашим летчиком, возмущенно говорит: "Таран -- недостойный прием". Ефрейтор Ганс Крамер пишет: "Когда у нас кричат, что летит "железный густав", я хочу помолиться и не могу -- зуб на зуб не попадает". Танкист Шаллер негодует: "У русских завелись какие-то свинские ружья, они пробивают любую броню. Можно сойти с ума от этакого угощения".

А вот и другие письма -- злобные, изуверские. Лейтенант Клейст: "Вчера мы повесили двух мерзавок, и стало как-то легче на душе. Если оставить хотя бы одну семью, они разведутся и будут нам мстить"...

"Такова немецкая армия, -- заключает Илья Григорьевич, -- тупая, наглая, хорошо дисциплинированная, но лишенная подлинного мужества, хорошо организованная, но не имеющая внутреннего единства, снабженная вооружением, но не идеалами, способная побеждать, но не способная победить".

И вновь Эренбург обращается к тому, что писал еще раньше:

"Конечно, есть и в этой армии отдельные люди, мыслящие и чувствующие, но это единицы среди миллионов, божьи коровки на спине взбесившегося слона". А отсюда вывод: "У нас нет времени и охоты заниматься божьими коровками. Мы должны пристрелить взбесившегося слона".

Теперь о "чрезмерной страстности" в статьях Эренбурга. Да, в них бушевал пламень ненависти к фашистам. Его статьи, обнажавшие всю мерзость, чудовищные преступления, гнусное лицо гитлеровцев, с одобрением встречали наши воины. Конечно, они вызывали озлобление фашистских заправил.

**

Россия.

Пурга надвигается.

Художник Юлий Юльевич Клевер (1850-1924)

Дал о себе знать Савва Дангулов, выехавший на Северный Кавказ по просьбе К. Е. Ворошилова. Путь туда был не простым: он сам по себе говорил о том, как далеко проник враг, сколько захватил нашей земли. Корреспондент обогнул с востока Сталинград, сделал короткую остановку в Гурьеве и, пройдя над Каспийским морем, сел в Баку, а потом уже из Тбилиси направился на Северный Кавказ. Когда потом Дангулов рассказал, каким маршрутом добирался, наши сердца наполнились горечью. Невольно вспомнились слова разведчика Школенко, с которым мы с Симоновым беседовали под Сталинградом: "Далеко он нас допятил..."

Дангулову, можно сказать, повезло, он оказался в городе, в котором жил до переезда в Москву. Кроме того, авиационную часть, в которую он направился, возглавлял генерал Шевченко, добрый знакомый Саввы Артемьевича. Он помог корреспонденту встретиться с летчиками полка, который незадолго до этого перебазировался на Северный Кавказ из Севастополя. Возглавлял полк осетин Ибрагим Дзусов, герой Севастополя. Судьбе было угодно, чтобы в час опасности полковник Дзусов оказался в родных горах. Так возник очерк Дангулова "Горные орлы".

"Горные орлы" -- это не просто очерк о подвиге сына Осетии, для которого защита родной земли завещана предками и освящена их мужеством. Это очерк о духовной стойкости нового человека, которому одинаково дороги Севастополь и родной Неслан, который сражается за всю советскую землю.

Героем второго очерка Дангулова был летчик-кабардинец Кубати Карданов, человек необыкновенной отваги. В момент, когда Дангулов разговаривал с ним на полевом аэродроме в предгорьях Кавказа, родное село Карданова было под немцами. Карданов остро переживал это и, отправляясь в очередной полет, шел к родному селению и облетал его. "Я хочу, чтобы меня видели там, -- сказал Карданов корреспонденту. -- Пусть знают: в это тяжелое время Карданов с ними".

**

Главное внимание мы уделяем наиболее значительным материалам, посвященным гигантской битве на Юге страны. Но в каждом номере газеты были и небольшие заметки, хроника фронтовой жизни. В них тоже шла речь о подвигах советских воинов. Я приводил такие эпизоды. Дополню их.

Северо-Западный фронт. Заголовок "Бессмертный подвиг разведчика Медведева". Анатолий Медведев огнем из автоматов сдерживал немцев. Но вот иссякли патроны. Осталась противотанковая граната, и, когда гитлеровцы приблизились к нему, он взорвал ее. Герой сам погиб, но унес с собой в могилу и фашистов.

Брянский фронт. "В горящем танке на врага". Тяжелый танк политрука Дедюхина ворвался на позиции немцев. Огнем и гусеницами поражал врага. Но и сам попал под огонь вражеской пушки. Один из снарядов угодил в танк, он загорелся. Командир танка остановил машину, из люка успел выскочить только стрелок-радист сержант Власов. Новый снаряд ударил в люк и заклинил его. Теперь невозможно было выбраться из машины. И пылающий танк снова пошел в бой. Заработали пушка и пулемет. До последнего дыхания дрался с врагами героический экипаж.

**

Сталинградский фронт. "Подвиг 16 гвардейцев под Сталинградом". Младший лейтенант Кочетов с 15 бойцами 40-й гвардейской дивизии получили приказ занять высоту у хутора Дубового и держать ее до подхода подкреплений. Горсточка гвардейцев пять раз была атакована ротой немцев. Но атаки врага были отбиты. Разъяренный сопротивлением наших воинов, противник на рассвете следующего дня бросил около батальона пехоты с 12 танками на окопы гвардейцев. Доблестно отбивались гвардейцы. Но ряды их таяли. Из шестнадцати осталось четыре бойца. Иссякли патроны, остались ручные гранаты. Когда танки подошли к окопам, гвардейцы, опоясав себя гранатами, бросились под них.

**

26 сентября

Три месяца идут ожесточенные сражения на Юге страны. Сюда -- к Сталинграду и Северному Кавказу -- привлечено сейчас внимание всей Советской страны, всего мира. Естественно, что страницы газеты заполнены материалами об [360] этих боях. Прежде всего хотелось бы выделить опубликованную сегодня передовую статью "Значение боев на Юге". В какой-то мере она напоминает известную передовицу октября сорок первого года "Значение боев за Москву", напечатанную в "Красной звезде" в критические дни битвы за столицу. Та была результатом моей беседы в Перхушкове с Г. К. Жуковым, а в этой многие строки возникли в результате встречи с начальником Генштаба А. М. Василевским.

А встретился я с Александром Михайловичем в Ставке, когда он ненадолго приехал из Сталинграда в Москву. Времени, понятно, у него было в обрез, но, зная его внимание и доброе отношение к нашей газете, я все же попросил совета по некоторым, как я считал, важным вопросам.

Беседовать с Василевским всегда было полезно и интересно. Говорил он неторопливо, тихо, даже суховато, будто каждое слово взвешивал, но очень четко. Скромный по натуре, он никогда не говорил "я считаю", "по-моему", а вместо этого -- "В Генштабе считают", "Мнение Ставки", хотя явственно следовало, что он высказывал именно свои мысли, соображения, выводы. Ни разу в беседе со мной он не ссылался на Сталина, как, впрочем, и Жуков.

О чем я спрашивал Александра Михайловича? Меня интересовало, как он оценивает обстановку на фронтах в эти дни, какие задачи наших войск считает первостепенными. Был у меня и такой вопрос: можно ли сказать, что угроза для нашей страны по сравнению с кризисными днями битвы за Москву не меньше, а больше?

Ответы на эти вопросы и нашли отражение в передовой. Приведу те места из нее, которые были записаны мною в беседе с Василевским:

"Летнее наступление немцев в 1942 году создало новую величайшую угрозу для Советского Союза...

Немецко-фашистские войска благодаря огромным потерям, которые они понесли, и благодаря усилившемуся сопротивлению советских войск наступают теперь гораздо медленнее, чем это было в первые дни прорыва на Юге летом 1942 года. На отдельных участках враг остановлен и вынужден был перейти к обороне. Но только неумные люди могут успокоиться этим и хотя бы на минуту забыть, что угроза Советскому Союзу сейчас не уменьшилась, а увеличилась. Враг еще продолжает наступать и в ряде районов продвигается... Отступать дальше некуда".

Были в передовой и такие строки, тоже навеянные беседой с начальником Генштаба:

"Отстояв Сталинград и Северный Кавказ, вконец истощив и отбросив врага, мы добьемся многого. Немцы не получат нефть, к которой рвутся, не считаясь ни с какими потерями. Им придется перенести новую жесточайшую зиму в тяжелых условиях безлесных приволжских и донских степей. Они будут лишены выгодного плацдарма для дальнейшего наступления, и, наоборот, в наших руках останется выгодный плацдарм, с которого мы сможем нанести немцам мощный ответный удар".

В те дни, когда публиковалась эта передовая, в Ставке созревал план нашего контрнаступления под Сталинградом. Конечно, я этого не знал и не мог знать. Операция готовилась в строжайшем секрете, и, как вспоминал Василевский, ему и Жукову Верховный приказал никому об этом не говорить, даже членам Государственного Комитета Обороны. Но позже, когда этот секрет для меня открылся, я понял, что имел в виду начальник Генштаба, когда говорил о "мощном ответном ударе"...

* * *

И. Д. Папанин на дрейфующей станции СП-1

Со всех концов страны поступают в редакцию обращения, призывы, наказы защитникам Сталинграда. Один из них, который напечатан под заголовком "Ни шагу назад!", подписан: "И. Папанин, дважды Герой Советского Союза". Надо ли объяснять, что значили для наших воинов слова любимца народа, героя покорения Северного полюса!

Опубликовано также обращение участников Царицынской обороны к защитникам Сталинграда. Оно зачитывалось в ротах, на красноармейских митингах. Воины, отвечая на этот призыв, заявляли, что будут сражаться до последнего дыхания, отстоят Сталинград.

Позже я узнал, как родился этот важный документ. Мысль об обращении участников Царицынской обороны, как мне рассказал Высокоостровский, возникла у Коротеева. Пошли они вместе в Военный совет фронта, к Хрущеву. Он сказал:

-- Хорошо. Но где найти участников Царицынской обороны?

И действительно, с конца августа все сталинградские рабочие, которые могли носить оружие, влились в состав 62-й армии и сражались на переднем крае. Многие вышли из строя, найти их нелегко. Тем не менее Хрущев поручил работникам обкома партии вместе с корреспондентами "Красной звезды" объехать дивизии и разыскать участников Царицынской обороны. Нашли их...

* * *

Россия.

Мать.1920.

Художник Петров-Водкин Кузьма Сергеевич (1878-1939)

Алексей Сурков привез стихотворение "В летний день" печальные, полные горечи строки:

Жарища жаждой глотку обожгла, Скоробила рубаху солью пота, По улицам притихшего села Проходит запыленная пехота.

Вплетенные в неровный стук подков, Шаги пехоты тяжелы и глухи. Зажав губами кончики платков, Стоят у тына скорбные старухи.

Стоят, скрестив на высохшей груди Морщинистые, старческие руки. Взгляни в глаза им. Ближе подойди. Прислушайся к немому крику муки.

Неотвратимый материнский взгляд Стыдом и болью сердце ранит снова. Он требует: -- Солдат! вернись назад, Прикрой отвагой сень родного крова!

-- Остановись, солдат! -- кричит земля И каждый колос, ждущий обмолота... Тяжелыми ботинками пыля, Уходит в поле из села пехота.

**

1 октября

Ни на один день не утихают кровопролитные, ожесточенные сражения в Сталинграде и на Кавказе. Об их напряжении говорит каждая строка репортажа нашего сталинградского корреспондента Высокоостровского. Он рассказывает: наращивает свои удары вновь прибывшая немецкая танковая дивизия. Над заводской частью города непрерывно нависают 50-70 самолетов противника. Вышибленные с Мамаева кургана, немцы вновь атакуют эту высоту. Городские здания и перекрестки улиц переходят из рук в руки, на некоторых врагу удалось закрепиться.

**

Сражениям в Сталинграде и на Юге посвящен весь номер газеты. Обращает на себя внимание статья секретаря Сталинградского обкома и горкома партии, председателя Городского комитета обороны города А. С. Чуянова. Эту статью я просил его написать, когда был в Сталинграде. Чуянов дал согласие, но сказал, что сделает это немного позже.

Когда мне принесли сверстанную подвальную статью Чуянова, я увидел, что авторский заголовок "Сталинград в эти дни" зачеркнут и поставлен другой: "Город-Герой". Эту замену произвел Карпов. Конечно, никто из нас не думал, что придет время и Сталинграду присвоят звание "Город-Герой", наградят медалью "Золотая Звезда". Но одно было для нас ясно. То, что мы с Симоновым увидели в Сталинграде и что каждодневно сообщали спецкоры, давало основание назвать город героем.

**

На первой полосе сегодняшнего номера газеты опубликовано письмо воинов 13-й гвардейской дивизии генерала А. И. Родимцева. Это ответ на обращение царицынцев. Есть в этом письме высокие слова: "Умрем, но отстоим Сталинград". О верности своему слову свидетельствуют подвиги гвардейцев. О них рассказывает передовая "Герои Сталинграда".

"Так защищают Сталинград, так бьются за Родину гвардейцы, которыми командует генерал-майор Родимцев. Вглядываясь в их лица сквозь кровавое марево пожарищ, окутавших Сталинград, сквозь дым разрывов и тучи земли, вздыбленной снарядами и бомбами, страна отчетливо видит на этих мужественных лицах черты, отличающие подлинных героев".

Трудно, очень трудно приходится защитникам Сталинграда:

"Подтянув свежие войска, враг усилил теперь свой натиск. Настал самый решающий этап боев за Сталинград. Но как бы ни бушевал ураган, защитники Сталинграда должны держаться непоколебимо. Мы знаем, что это нелегко, что наши войска бьются за Сталинград в чрезвычайно тяжелых условиях, но, несмотря ни на что, они должны выстоять до конца, ибо иного выхода нет. Отступать некуда. Сражаясь так отважно и умело, как сражаются герои-гвардейцы, доблестные защитники Сталинграда могут отбить любой натиск врага -- и обязаны это сделать во что бы то ни стало".

После того как мы напечатали статью Родимцева "Гвардия не отступает", в которой рассказывалось, в частности, о боях за Сталинградский вокзал, в редакцию поступило письмо с таким упреком: "Писали, что гвардия не отступает, а она сдала вокзал..."

Письмо мы переслали Высокоостровскому. В ответ он прислал письмо медицинской сестры той роты, которая "сдала" вокзал. "Нас обвиняют в том, что мы, гвардия, отступили, -- писала она. -- Но это не так: с позиции роты "отступила" лишь я одна, и то неся на плечах последнего живого гвардейца, раненого. А рота наша вся осталась там. Она погибла, но не отошла". (Погибла там не рота, а батальон дивизии Родимцева.)

Тогда мы не могли, разумеется, напечатать эти горькие и гордые строки. Но сейчас считаю своим долгом обнародовать это письмо.

**

После большого перерыва появилось на страницах газеты имя Викентия Ивановича Дермана. Полковник по званию, бывший преподаватель известных курсов "Выстрел", а до этого начальник штаба полка, он с первых же дней войны возглавлял нашу корреспондентскую группу на Северо-Западном фронте. Фундаментальные знания в области тактического и оперативного искусства, зоркий глаз и пытливый ум помогали ему увидеть многое из того, что другие не замечали. Нередко на фронте корреспонденты других газет обращались за консультацией не к штабным работникам, а к нашему Дерману. Особое значение имели его критические корреспонденции и статьи, в которых он смело и основательно рассматривал ошибки и недостатки в боевой деятельности наших войск.

Десять месяцев пробыл Викентий Иванович на Северо-Западном фронте, потом его свалила тяжелая болезнь. Медицинская комиссия предложила демобилизовать Дермана. Реагировал он на это бурно. Благодаря нажиму редакции его оставили в армии с условием, что он будет переведен в Среднюю Азию для климатического лечения. Сразу же последовал приказ по редакции: "Заместитель начальника отдела фронтовой жизни полковник Дерман В. И. с 12 августа 1942 года назначается по совместительству постоянным корреспондентом "Красной звезды" по Среднеазиатскому военному округу". И вот Дерман -- в Ташкенте. Делает все, что положено делать собкору в тыловом округе, и даже больше этого. Помогает готовить снайперов на окружном сборе, сопровождает в инспекционной поездке командующего войсками округа и по его просьбе проводит показательные занятия с командным составом, консультирует фильм "Жди меня" по сценарию Константина Симонова.

Там же, в Ташкенте, произошла встреча Дермана с Симоновым. Впоследствии она получила отражение в повести писателя "Двадцать дней без войны". Некоторые черты Викентия Ивановича Симонов воплотил в образе полковника Грубера. И когда этот персонаж повести появился на театральной сцене "Современника", даже но внешнему виду, походке, интонации исполняющего его актера можно было узнать нашего Дермана. Только на сцене шинель была почему-то с генеральской окантовкой...

Не помню точно, по ходатайству ли Симонова или другими путями, но Дерман все же добился возвращения в Москву. И сразу же отбыл на Северо-Кавказский фронт. И вот опубликована первая его статья с этого фронта "Стрельба в горах". Поучительная, полезная статья. Потом появились такие статьи, как "Стиль работы командира", "Умело управлять огнем" и др. Словом, не пришлось нам жалеть, что отозвали Дермана из Ташкента, по его собственному выражению, он буквально "воскрес из небытия"...

* * *

Денисов прислал со Сталинградского фронта корреспонденцию под названием "Некоторые выводы из одного воздушного боя". Есть там такие строки: "...видимость легкой победы явилась причиной того, что наши летчики пренебрегли тактическими принципами воздушного боя... Этот бой надо считать проигранным нашими истребителями. Действуя неорганизованно, вяло, без должной напористости, они не сумели использовать свои преимущества в скорости и маневренности..."

Статья "Словесные заклинания вместо перестройки" направлена против начальника политотдела одной из армий.

Надо отметить, что вопрос о критическом материале в боевых условиях был далеко не простым. И в мирное время для военной газеты критика сопряжена с известными сложностями. А в ходе войны? Тут прибавляется еще одна проблема: можно ли и нужно ли критиковать в печати командира, которому завтра самому идти и вести солдат в бой?

**

Критическое острие печати в боевых условиях мы опробовали еще на Халхин-Голе, в "Героической красноармейской". Но тогда наша критика задевала, главным образом, рядового бойца или сержанта. На финской войне в газете "Героический поход" пошли дальше -- критике подвергались уже ошибки командиров подразделений. Но правильно ли это? Дискуссий среди работников фронтовых и армейских газет, а также среди военачальников и политработников но этому поводу было более чем достаточно. Разные взгляды высказывались. Ясности не было.

И я обратился за разъяснением к Сталину. На моем письме появилась следующая надпись:

"Фронтовые и армейские газеты могут критиковать также действия средних и старших командиров. Необходимо только, чтобы критика была не грубая и не резкая, а тактичная и товарищеская.

И. Сталин".

В обзоре фронтовой печати мы рассказали о той линии, которой должны придерживаться газеты. Соответствующие выводы мы сделали и для "Красной звезды".

**

7 октября

Ох уж этот эзопов язык на войне! Много мучений мы переживали из-за него. Спору нет, в годы войны меньше боялись горькой правды, чем в предвоенные и послевоенные годы, но и тогда давало себя знать застарелое стремление уклоняться от реальной неприятности. И вызывалось оно вовсе не соображениями секретности.

В связи с ухудшением обстановки в Сталинграде Ставка вновь потребовала от командующих фронтами во что бы то ни стало удержать город. "Сталинград не должен быть сдан противнику, -- говорится в директиве Ставки, -- а та часть Сталинграда, которая занята противником, должна быть освобождена". Ознакомившись с этим указанием, я сразу же вызвал к прямому проводу Высокоостровского. Не мог я, понятно, сказать ему о требованиях Ставки. Пришлось прибегнуть к разным намекам, мол, ознакомьтесь с "бумагой", посланной вчера начальству, и действуйте... Корреспондент даже не стал спрашивать: "Что за бумага? Чья? О чем?" Он ответил по-солдатски: "Все сделаем". Опытный спецкор сразу нашел нужную "бумагу" в Военном совете, понял, что от него требуется, и стал действовать.

Из Сталинграда начали поступать материалы, в которых снова прозвучали призывы: "Назад для нас дороги нет"... Рассказывали спецкоры и о многочисленных контратаках наших частей. То там, то здесь отвоевывается перекресток, дом, этаж или даже лестничная клетка, но не всегда удается их удержать. Сегодня упорной обороной закладываются первые камни освобождения.

* * *

Обстановка на Северном Кавказе по-прежнему напряженная. Если в Сталинграде идут бои за каждую улицу, каждое здание, то на Кавказе сражения разыгрываются в горах. Об этом говорят и заголовки корреспонденции: "Оборона горного перевала", "На горных тропах", "Бои за горные вершины"...

В газете много снимков. С Северного Кавказа -- Кнорринга, из Сталинграда -- Левшина. На фотографиях запечатлены характерные особенности того или иного театра военных действий. У Левшина -- бои среди развалин зданий, у Кнорринга -- утесы, вершины, ущелья. Можно сказать, что это фотографический обзор сражений. Напомню, что в ту нору у наших репортеров не было мощной увеличительной аппаратуры, все баталии сняты вблизи; многие снимки делались под огнем, они впечатляют своей достоверностью, свидетельствуя о мужестве корреспондентов.

* * *

В газете появились путевые очерки Ильи Эренбурга из района Ржева.

...

Илья Григорьевич согласился и еще попросил у меня командировку для американского корреспондента Стоу. Пробыл он там два дня и вернулся переполненный впечатлениями от встреч с нашими бойцами и жителями освобожденных сел. Написал три очерка. Первый из них, опубликованный в сегодняшней газете, называется "Ожесточение", Эренбург писал:

"Донбасс, Дон, Кубань, -- каленым железом прижигал враг наше сердце. Может быть, немцы ждали стона, жалоб? Бойцы молчат. Они устали, намучились, многое претерпели, но враг не дождался вздоха. Родилось ожесточение, такое ожесточение, что на сухих губах трещины, что руки жадно сжимают оружие, что каждая граната, каждая пуля говорит за всех: "Убей! Убей! Убей!"

**

В этом очерке, как и во втором -- "Так зреет победа", который готовится для очередного номера газеты, повествуется о том, как ожесточение преобразует чувство советских воинов в боевой порыв и беспощадность к врагу. А третий очерк -- о немецких солдатах, какие они сегодня, во вторую осень войны. Очерк так и назван -- "Осенние фрицы". Илья Григорьевич видел их там, под Ржевом, говорил с пленными, слушал их и, как тонкий психолог, улавливал, где пленные хитрят, а где обнаруживают свое нутро. Вылилось это в таких строках:

"О Бурбонах говорили: "Они ничему не научились и ничего не забыли". Мне хочется сказать это и об осенних фрицах. Вот передо мной лейтенант Хорст Краусгрелль. Он сначала орал: "Гитлер капут", но сейчас он отдышался, успокоился и преспокойно говорит: "Нам, немцам, тесно, а у вас много земли"... Его схватили у Ржева, но он тупо повторяет: "Покончив с Россией, мы возьмемся за англичан..."

Писатель предупреждает, чтобы мы не строили никаких иллюзий: "Не следует думать, что осенние фрицы более человекоподобны, нежели зимние или летние".

Есть в первом очерке Эренбурга примечательные строки о втором фронте. Об этом позже будет много написано и сказано.

Солдатский юмор в те времена откликнулся на затяжку открытия второго фронта: им стали называть... банки с тушенкой, присланные из Америки.

-- Второй фронт откроем? -- говорили бойцы, вскрывая эти консервы.

До этой темы Эренбург давно добирался.

**

Побывал в эти дни под Ржевом и Алексей Сурков. Вернулся со стихами "Под Ржевом". Сколько в них боли и печали!

Завывают по-волчьи осколки снаряда В неуютном просторе несжатых полей. Но когда на минуту замрет канонада, В небе слышен печальный крик журавлей. Вот опять -- не успели мы с летом проститься, Как студеная осень нагрянула вдруг. Побурели луга, и пролетная птица Над окопами нашими тянет на юг. На поляне белеют конские кости, В клубах черного дыма руины видны. Не найдете вы нынче, залетные гости. На просторной земле островка тишины.

Вот как неожиданно увидел поэт войну...

* * *

Россия.

Жертва фанатизма. 1899.

Художник Пимоненко Николай Корнилович (1862-1912)

Братья Тур прислали новый очерк "Тризна".

Они рассказали о драматической истории, происшедшей на Брянском фронте в Башкирской кавалерийской дивизии. Шестеро боевых разведчиков, с роди которых были воины разных возрастов от седобородого Юлты, знатного чабана, до совсем еще юного Салавата Габидова, недавнего студента Уфимского педагогического института, отправились ночью в разведку. Никто не знает, как они погибли, но только на следующее утро их растерзанные трупы были выброшены немцами на простреливаемую минометами "ничейную" полянку. Под огнем противника смельчаки из дивизии вытащили своих товарищей, чтобы предать их воинскому погребению. Их похоронили на опушке леса, под русскими березками, завернув в бурки и положив под головы уздечки. Так хоронили в степи всадников. Тела их положили в могилах лицом на восток, к родным степям.

А когда стемнело, двадцать башкир в безмолвии выехали из полка. Они пробрались на огневые позиции немецкой батареи. Тридцать восемь гитлеровцев заплатили своей жизнью за наших товарищей. Споров с убитых погоны и захватив 50 лошадей, мстители вернулись в полк.

Приведу заключительные строки корреспонденции:

"Подобно тому, как прах шести башкирских разведчиков войдет животворным соком в корни русских берез, слава о подвиге двадцати мстителей войдет в память народа русского. Преклоним же колени и постоим в раздумье перед священной красотой этой воинской тризны, в которой отразилось благородное сердце старинного степного народа!"

**

10 октября

В жизни наших вооруженных сил произошло важное событие -- опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии.

Прошло пятнадцать месяцев с начала Отечественной войны. В огне сражений закалились наши командные кадры. Война выдвинула огромный слой новых талантливых командиров, испытанных в боях и до конца верных своему воинскому долгу и командирской чести. Они приобрели значительный опыт современной войны, окрепли в военном и политическом отношениях. Отныне они могут и будут нести полную ответственность за все стороны жизни и боевой деятельности в войсках. Так объяснялось это решение ЦК партии.

**

Вспомним, однако, в какие дни был принят Указ о единоначалии.

Он появился не под звуки победных фанфар. Наоборот, обстановка на фронтах была труднейшей, в памяти у всех приказ N 227. И если в ту пору было установлено полное единоначалие, это не могло не быть принято нашими командирами как знак высокого доверия к ним партии и народа и вместе с тем -- требование крепкой дисциплины, порядка, безоговорочного выполнения боевых приказов.

А как же комиссары? Было бы неправдой, если бы я сказал, что упразднение их должностей было для них безразличным. Но верные сыны партии, для которых главное -- не должность, а партийный долг, они приняли Указ с глубоким пониманием своих новых задач. За ними осталось широкое поле политической работы, неразрывно связанной с боевой деятельностью войск.

Кстати, в Указе установлены для политических работников общие для всех командиров Красной Армии воинские звания и знаки различия. Это был первый шаг к унификации воинских званий в армии. Немало военкомов были переведены на командную должность.

Указу посвящена передовая статья "Полное единоначалие в Красной Армии". Есть в ней примечательное ленинское высказывание. Еще в 1920 году Ленин говорил, что наш военный опыт "подошел к единоначалию, как к единственно правильной постановке работы"... Есть в передовице слова, обращенные к политическим работникам: "Введение единоначалия не может и не должно привести к какому бы то ни было принижению уровня политработы в частях... В новых условиях поле деятельности политработников не суживается..." Есть слова, обращенные к командирам: "Непререкаемый авторитет командира, облеченного полновластием, дает ему в руки все возможности для выполнения своего долга перед Родиной".

**

Не могу умолчать об одном обстоятельстве, связанном с введением в июле 1941 года института военных комиссаров, а затем его упразднением.

-- Как известно, система военных комиссаров, установленная в Красной Армии в годы гражданской войны, возникла на почве некоторого недоверия к командным кадрам, в состав которых были привлечены старые военные специалисты, не верившие в прочность Советской власти и даже чуждые ей.

-- В Великую Отечественную войну, казалось бы, нет никаких оснований для подобного.

-- Но среди других задач на военных комиссарах, как это было определено Положением, лежала в эту войну обязанность "своевременно сигнализировать Верховному Командованию и Правительству о командирах и политработниках, недостойных звания командира и политработника и порочащих своим поведением честь Рабоче-Крестьянской Красной Армии".

-- Скажем прямо, это было проявлением все той же подозрительности, которая дорого стоила в годы сталинских репрессий нашей армии: в конце тридцатых годов она была обезглавлена, лишилась многих прекрасных командиров и военачальников.

Вспоминаю такой эпизод. Подготовили мы передовую статью о введении института военных комиссаров. Принес я ее начальнику Главного политического управления Л. З. Мехлису. Он не только тщательно прочитал ее, но, по старой правдистской привычке, стал редактировать. Что-то поправил, что-то вписал, что-то вычеркнул. А вычеркнул он строки, в которых говорилось, что в отличие от функций комиссаров гражданской войны в обязанность комиссаров Отечественной войны не входит контроль над командирами. Конечно, этот абзац я написал по своей наивности. Но тогда я с недоумением посмотрел на Мехлиса. А он сказал: "Не будем утверждать, но и не будем отрицать это".

Спорить с ним я не стал. Знал, что Положение Мехлис собственноручно писал, поработал над ним и Сталин.

Жизнь показала, что с первых же дней войны это требование осталось на бумаге; наши командиры и политработники были достойны своего звания и берегли честь и достоинство Рабоче-Крестьянской Красной Армии! И не надо было "сигнализировать" о них "наверх".

* * *

Сегодня в спешном порядке пишутся несколько передовых статей на военно-тактические темы. Объясню, почему такая спешка.

Дня четыре назад, когда я в очередной раз зашел в Генштаб, к Бокову, он меня встретил возгласом:

-- Хорошо, что ты пришел. На, возьми, -- и протянул мне верстку, на которой был заголовок: "Боевой Устав пехоты". -- Это тебе. Только что звонил Сталин и сказал, чтобы вы, в "Красной звезде", ее посмотрели.

**

Устав был составлен группой работников наркомата, набран и сверстан и в подготовленном для печати виде представлен Сталину. Прочитал ли Сталин его, заметил ли какие-то огрехи -- не знаю, но он решил, что газетчики -- люди дотошные, могут быть в этом деле полезны. Не исключено, что Сталин, читая или просматривая "Красную звезду", обратил внимание на выступления наших редакционных специалистов именно на тактические темы. Бывало даже, как мне рассказывали, что Верховный положительно отзывался о той или иной статье, которую успевал прочитать.

Словом, вернулся я в редакцию, собрал наших военных специалистов, рассказал о задании Сталина. Дело, конечно, важное, ответственное, и мы уж постарались. Были созданы три группы наших тактиков: Хитров и Коломейцев, Рызин и Дерман, Толченов и Король. Кроме того, группа стилистов и группа корректоров. Три дня и, можно сказать, три ночи мы читали и вычитывали верстку, "вылизывали", как говорят газетчики, каждую строку. Поправок у нас было много.

На четвертый день я пришел к Бокову, вернул ему верстку Устава, показал наши поправки и замечания. Он даже не успел внимательно все посмотреть, как раздался звонок Сталина. Он спрашивал, как с Уставом, когда вернут из редакции? Боков ответил:

-- Редактор у меня. Принес Устав. Поправок много...

Не знаю всего, что сказал Сталин Бокову, но мне Боков объяснил: "Сталин рассердился, сказал, чтобы проверили, как это писали Устав, кто там его писал..." Чуть ли не потребовал, чтобы наказали виновных.

Не один день, считали мы, уйдет, пока обсудят наши замечания, поправят что надо, отпечатают... А нам, в редакции, чего медлить? Вот и сели наши работники за передовые статьи, посвященные разным разделам будущего Устава. Что-то оттуда взяли, что-то сами домыслили. Так появились такие передовицы, как, например, "Стиль работы командира", "Умело управлять огнем", "Боевые порядки в наступлении"... Одна за другой. А секрет их появления был, вероятно, известен только нам...

* * *

Русская деревня.

Художник Михаил Спиридонович Эрасси (1823-1898)

Я рассказывал, как Эренбург в своих ржевских очерках пусть косвенно, но подверг критике наших союзников за оттяжку открытия второго фронта.

А сегодня готовится еще одна статья на эту тему. Называется она "Доктрина Дуэ и ее новые сторонники". Написал ее командующий войсками Московского фронта противовоздушной обороны генерал Д. А. Журавлев.

Суть ее раскрывается в первых же строках статьи:

"Последнее время в английской и американской прессе усиленно дебатируется вопрос о перспективах ведения воздушной войны... Отдельные военные писатели и обозреватели пытаются изобразить дело так, будто воздушный флот является единственной силой, способной привести к победе в современной войне. Более того, некоторые из них договорились даже до того, что ударами с воздуха можно заменить наступательные действия сухопутных войск вторжения".

В статье приводятся убедительные факты, разоблачающие несостоятельность выступлений новоиспеченных сторонников доктрины Дуэ, в частности американского авиаконструктора Северского. Он подсчитал, что достаточно сбрасывать на германскую территорию ежедневно 12 тысяч бомб, и она будет сокрушена. Генерал Журавлев пишет, что именно такое количество бомб немцы имели возможность сбрасывать на Англию в 1940 году, однако не поставили ее на колени.

Еще более разительные примеры приведены но Сталинграду. Для того чтобы сломить сопротивление защитников Сталинграда, немцы обрушили на город огромные силы авиации. В отдельные дни число самолето-вылетов доходило до 2000. В целом город пережил бомбовые удары, равные не только налету 3000 бомбардировщиков, о которых говорил Дуэ, а помноженные трижды на три. И тем не менее это не решило судьбу сражения даже на таком ограниченном участке фронта. Сталинград продолжает мужественную борьбу.

Всей силой фактов и логики обрушился автор на последователей Дуэ, отрицавших необходимость создания сухопутного фронта в Европе. Правда, в статье нет этих слов. Но каждому ясно, что речь идет именно о втором фронте...

* * *

Неожиданно исчез наш корреспондент по Брянскому фронту полковой комиссар Павел Крайнов. Такие случаи у нас бывали. В августе прошлого года пропал спецкор но Юго-Западному фронту Теодор Лильин. Через неделю он обнаружился. Оказывается, корреспондент пробрался -- первым из наших спецкоров -- в Днепровские плавни к партизанам и прислал серию очерков о первых боях партизан в этом крае.

А вот теперь -- Павел Крайнов. Появилась возможность, и он отправился к партизанам в Брянский лес. Немало материалов он прислал нам. Один из них так начинался:

"На партизанской легковой машине с разбитым стеклом и ободранными боками мы пробирались по проселочным дорогам и лесным просекам. Впереди слышится пулеметная и ружейная стрельба. Там шел бой..." Это -- рассказ о бое партизан с карательной экспедицией немцев. До этого партизаны то пускали под откос поезда, то взрывали мосты или совершали набеги на вражеские гарнизоны. А сегодняшний бой -- подлинное сражение по всем правилам военного искусства. Партизаны выиграли его. Каратели, оставив свыше семидесяти трупов, ретировались в свой гарнизон.

За год с лишним партизаны научились воевать! Об этом и повествует наш боевой товарищ Павел Крайнов.

**

14 октября

Из всех публикаций этого номера хочу рассказать лишь о двух. Прежде всего, о подборке под заголовком "Письма гвардии младшему лейтенанту Лебедеву". К подборке сделана врезка. В ней говорилось, что 2 октября в "Красной звезде" был помещен отчет о красноармейском митинге в 33-й гвардейской дивизии. Он занимал целую полосу. Среди других были опубликованы речь Лебедева и его портрет. В своей речи он сказал: "Здесь кто-то говорил, что он получил письмо из дому. Мне неоткуда получать письма и некому их посылать: в моем доме немцы. И у меня дома никто не ждет моих писем, потому что моя семья, если она жива, знает, что мои письма не дойдут до нее. Моя семья ждет не писем -- она ждет меня. Она ждет, чтобы я пришел и освободил ее от немцев, чтобы я убил немцев, стоящих на моей дороге..."

Напомню, что митинг состоялся в Сталинграде. Мы с Симоновым были на нем, записали выступления гвардейцев и напечатали их. Откровенно скажу, не ждали мы, что такой поток откликов придет в редакцию именно на выступление Лебедева, бывшего шахтера. Читатель почувствовал душевную боль человека и не мог не разделить ее. Вот, например, строки из писем семи работниц московской бисквитной фабрики "Большевик":

"Нам безгранично больно за ваши слова о том, что вам неоткуда получать письма, что у вас нет близких... Мы считаем себя вашими кровными родственниками... Пишите нам..."

56-летняя работница Екатерина Яковлевна Морозова заканчивает свое письмо такими словами: "Пиши, как родной матери, я буду с радостью отвечать. Будь жив и здоров, ждем с победой".

Можно понять, какие ответные чувства вызвали эти письма у младшего лейтенанта. И не только у него.

* * *

Сегодня напечатан очерк Александра Полякова "Под Ржевом". Это первый очерк из шести, опубликованных им в "Красной звезде". А история их появления в газете необычна.

В разгар войны создавалась могучая тяжелая артиллерия -- дивизии и корпуса резерва Верховного Главнокомандования. На нее возлагались большие надежды. И вот во время одной из встреч с начальником артиллерии Красной Армии генералом Н. Н. Вороновым, он упрекнул меня, что газета все еще мало пишет об этих новых формированиях. Чуть улыбнувшись, он заметил:

-- Конечно, пехотной экзотики у нас нет... Но все-таки -- "бог войны"!..

**

Я пообещал, что в ближайшие дни на страницах газеты появится больше материалов о тяжелой артиллерии. И тут же рассказал ему эпизод, который имел прямое отношение к этому. Мы напечатали статью об артиллерии РВГК и, очевидно, сказали немного больше, чем следовало говорить в открытой печати. В тот же день позвонил секретарь ЦК партии А. С. Щербаков:

-- Кто разрешил вам печатать эту статью?

-- Никто не разрешил, -- ответил я. -- Мы ее сами напечатали. Что-нибудь случилось? -- спросил я Александра Сергеевича.

-- Да, случилось. Сталин сказал, чтобы сняли редактора с понижением в звании и должности...

Расстроился я или нет -- не в этом дело. Всякий редактор, если он хочет быть редактором в настоящем, партийном понимании этого слова, не должен бояться, как у нас тогда говорили, ходить на острие ножа. Но все же я счел необходимым объяснить Щербакову, что разрешения мы ни у кого не спрашивали, но эту статью я посылал не для визирования, а на консультацию А. М. Василевскому. Начальнику Генштаба она понравилась.

-- Подождите, -- сказал мне Щербаков и положил трубку. Через час он снова звонит:

-- Сталин сказал: "Не трогайте редактора. Он не виноват. Но такие статьи без нас пусть не печатает".

После я узнал, что Сталин сразу же позвонил Василевскому. Начальник Генштаба подтвердил, что читал статью и она показалась ему хорошей.

(Спустя много лет после войны мы с писателем Оскаром Кургановым были у маршала Василевского на даче. Сидели в его кабинете и говорили о минувшем. Вспомнил Александр Михайлович и историю со статьей и, улыбнувшись, заметил:

-- Да, разговор тогда был основательный...)

Выслушав всю эту историю, Воронов сказал:

-- Вот как раз поэтому и надо писать о нашей тяжелой артиллерии.

**

Он вспомнил своего бывшего командира батареи Полякова, спецкора "Красной звезды", посетовал, что артиллерист пишет, главным образом, о пехоте, танкистах, а пушкарей забросил, и попросил прислать его к нему. После беседы с Вороновым у Полякова и родилась идея написать серию очерков о тяжелой артиллерии. Со свойственной ему оперативностью корреспондент выехал под Ржев. Туда уже был звонок Воронова, приказавшего создать корреспонденту все условия для работы.

Обосновался Поляков в полку майора Жигарева. Там пробыл более месяца. Все он делал основательно. Мы его и не торопили. Он бывал на наблюдательных пунктах, ползал вместе с артиллерийскими разведчиками по переднему краю, летал на самолете-корректировщике над немецкими позициями.

Поляков показал себя в этих очерках как подлинный знаток артиллерийского дела. Прекрасно знал он и психологию, настроения, быт пушкарей. Вот один только пример:

"4 часа 55 минут -- пять минут до канонады. На батарее уже поданы все команды, за исключением последней -- "огонь"...

**

О чем думают в эти последние пять минут наивысшего напряжения и майор Жигарев и его батарейцы у пушек?

Наводчики, верно, думают о том, как бы в последний момент какая-нибудь из маскировочных елок не свалилась на ствол пушки и не сбила линию наводки. Трудно, конечно, допустить, чтобы жиденькая елочка, которая сама будет через пять минут биться в лихорадке от первого выстрела, смогла пошевельнуть огромный ствол пушки. Но уж такая вещь эта линия наводки -- за нос всегда дрожат.

Молодые номера -- артиллеристы, только что пришедшие на батарею, часто попадаются на шутку "стариков": "Пойди сгони ворону с линии наводки". И хотя никакой вороны, сидящей на линии наводки, -- а это все равно что на линии взгляда, -- нет и в помине, страх за "линию" сохранился и до сих пор. Шутка шуткой, а шевельни на миллиметр орудие, и линия наводки, идущая от перекрестия орудийной панорамы к шесту, сбита. Снаряд пойдет неточно".

**

Та история, за которую мне попало от Сталина, имела свое продолжение. Через месяц после опубликования очерков Полякова в "Красной звезде", когда в Ставке зашел разговор о тяжелой артиллерии, Сталин заметил, что наши газеты что-то мало пишут о ней. М. И. Калинин, присутствовавший при этом разговоре, возразил:

-- Как мало? В "Красной звезде" были хорошие очерки.

Принесли Сталину "Красную звезду", он полистал ее и предложил "Правде" перепечатать очерки Полякова. Все шесть его очерков "Под Ржевом" со ссылкой на "Красную звезду" появились в "Правде". К нашему горю, имя автора очерков -- Александра Полякова -- стояло в траурной рамке. Он погиб на боевом посту. А эти последние очерки, получившие столь большой резонанс, были как бы памятником этому мужественному, храброму и талантливому журналисту...

**

См. далее...

Д. И. Ортенберг

Год 1942. Рассказ-хроника. -- М.: Политиздат, 1988.