# "Русские Канны"

Анатолий Иванович Каменев

"В дни суровых испытаний люди особенно нуждаются в слове истины". "Стефан Баторий, осаждавший в 1581 году Псков, с отчаянием говорил, что "русские в защите своих городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место убитых или взорванных действием подкопа, заграждая проломы грудью, день и ночь сражаясь, умирают от голода, но не сдаются".

Каменев Анатолий Иванович"Русские Канны"Создан: 31/07/2014, изменен: 31/07/2014, 89kФрагмент: Политика"В дни суровых испытаний люди особенно нуждаются в слове истины". "Стефан Баторий, осаждавший в 1581 году Псков, с отчаянием говорил, что "русские в защите своих городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место убитых или взорванных действием подкопа, заграждая проломы грудью, день и ночь сражаясь, умирают от голода, но не сдаются".============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Д. И. Ортенберг

"Русские Канны"

(фрагменты из кн.: "Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника")

Окружение!..

Давно известный способ ведения войн. Кто изучал военную историю, помнит, конечно, знаменитые Канны. Мне же и моим товарищам, работавшим в "Героической красноармейской", довелось увидеть блестяще проведенную Г. К. Жуковым операцию по окружению и уничтожению группировки японских войск численностью в 50 тысяч человек. Достаточно мы наслышаны и об окружении немецко-фашистскими войсками вооруженных сил Бельгии, Голландии, Франции.

Но кто из нас мог подумать и реально себе представить, что во вражеское кольцо попадут три наших армии?!

**

Советская военная наука не отрицала, что оборона является необходимым видом вооруженной борьбы, однако теория ведения оборонительных операций была разработана еще недостаточно. Оборона считалась возможной и необходимой лишь на отдельных направлениях, а не на всем стратегическом фронте. Что же касается вывода крупных сил из-под угрозы окружения, боя в окружении и выхода из него, то эти вопросы вообще не разрабатывались. Я немало побывал в предвоенные годы на войсковых и штабных учениях, на маневрах, а вот не помню, чтобы в ходе их были хотя бы условно окружены и выводились из окружения крупные силы "красных" или "синих" войск, как обозначались тогда противоборствующие стороны.

Теперь же, в военное время, это грозное слово "окружение" все чаще тревожит наш слух. Окружение советских полков, дивизий и даже армий стало горькой реальностью.

**

Перед "Красной звездой" возникла трудная дилемма.

-- Нельзя в условиях войны открывать противнику наши карты.

-- Но и молчать о том, к чему прикованы мысли и думы миллионов советских людей, в первую очередь наших воинов, тоже не годится.

-- В дни суровых испытаний люди особенно нуждаются в слове истины.

-- Мы обязаны нести им такое слово, если хотим, чтобы газету нашу читали, верили ей, прислушивались к ее голосу.

Кстати, из войск уже стали поступать сообщения о том, что и в обстановке окружения советские бойцы не складывают оружия, продолжают самоотверженную борьбу с врагом, наносят ему большие потери и выходят на соединение с главными силами Красной Армии. Надо сказать об этом в газете полным голосом.

Сказать убедительно и авторитетно.

**

Кому предоставить слово? Двух мнений на этот счет не было: конечно, Эренбургу, который приобрел уже большую популярность среди фронтовиков.

Собрали мы все материалы об окружении, какими располагала редакция, передали их Илье Григорьевичу. Заработала эренбурговская "Корона".

И вот появилась в газете статья "Гитлер просчитался". Уже по заголовку можно судить, как автор повернул тему. Но стоит все-таки привести здесь некоторые выдержки.

"После польской и французской кампаний, -- писал Эренбург, -- Гитлеру показалось, что он открыл секрет победы. Тактика германских войск была построена на психологическом запугивании противника. Танковые колонны, прорывающиеся вперед, не только захватывали тот или иной город, они уничтожали волю к сопротивлению.

Особенно удалась эта тактика Гитлеру во Франции.

Бросая вперед танковые колонны, он создавал видимость окружения и вызывал панику в штабах. Никто не упрекнет французского солдата в малодушии. Там, где были бои, французские части упорно сопротивлялись. Но в штабах сидели зачастую трусы и предатели: капитуляцию они предпочитали бою. Генералы сдавались в плен оптом. Оправдываясь, они говорили: "Ничего не поделаешь -- мы окружены..."

Наполеон как-то сказал: "Мало знать рельеф местности, надо знать сердце противника".

**

Гитлер тщательно обдумал план коварного нападения на нашу страну. Он учел все шансы. Он надеялся повторить французскую кампанию. Его танковые соединения внезапно вклинились на нашу территорию. Гитлер ждал победы. Он не учел одного: сердца Красной Армии.

Отдельные наши воинские части попали в окружение врага... Неприятель думал, что он заполучит N-ю стрелковую дивизию. Окруженная со всех сторон, дивизия казалась обреченной. Однако бойцы пробились из кольца...

В Берлине сидит корреспондент шведской газеты "Стокгольм тиднинген" некто Крусенштерн. Политические симпатии человека, которому гитлеровцы разрешили сидеть в Берлине и посылать телеграммы в Стокгольм, совершенно ясны. Но вот что пишет Крусенштерн: "Во Франции если часть была окружена, она делала из этого логический вывод -- она сдавалась. Русские сражаются, пока они еще могут шевельнуть хотя бы одним пальцем. Они не сдаются..." Легко себе представить раздражение немцев -- все их планы перепутаны упрямыми русскими -- они не хотят сделать "логического вывода" -- они не сдаются. Они "шевелят пальцами", и от этого недопустимого движения немцы падают, сраженные пулеметным и ружейным огнем..."

* * *

Первое слово было сказано.

А в дальнейшем пойдут более конкретные материалы:

-- очерки Александра Полякова о героических боях в тылу врага и выходе из окружения дивизии генерала К. Н. Галицкого;

-- очерк Петра Павленко "Дивизия, не боящаяся окружений";

-- статья генерала И. В. Болдина, который от самой границы вел и в конце концов вывел из вражеского кольца значительную группу советских войск, преодолев с боями сотни километров;

-- еще одна статья боевого командира -- полковника Т. Новикова -- о том, как его дивизия, оказавшись в окружении, успешно громила врага в течение тридцати двух дней.

* * *

Вчера Соловейчик привел в редакцию поэта Иосифа Уткина. Высокий, красивый, с пышной шевелюрой. Сказал, что едет на фронт и, если будем печатать, готов присылать нам стихи.

-- Когда их можно ожидать? -- поинтересовался я.

-- Ну, знаете ли... ни один поэт вам этого не скажет, -- ответил Уткин с гордой улыбкой. -- Впрочем, -- продолжал он после небольшой паузы, -- могу уже сейчас предложить вам кое-что готовое.

Вынув из кармана несколько листиков с рукописным текстом, Уткин положил их на мой стол. Это было его стихотворение "Прощание с бойцом", которое напечатано в сегодняшнем номере газеты.

Вот оно:

Давай я тебя расцелую. Но помни: с войной не балуют. А впрочем, тебе не впервые Шагать на дела боевые.

Ты к Бугу подходишь, и клены Бойца принимают с поклоном. Деревья еще не забыли Легенды буденновской были.

Глубокие волны Дуная... И снова картина родная: Не этим ли волнам тобою Свобода дарована с бою?

А воды и Рейна и Вислы? Они, как народные мысли, Они, как товарищи с речью, К тебе устремятся навстречу.

И всюду, где быть ни придется, Товарищ повсюду найдется. И даже в Берлине, -- пошаришь, И там у тебя есть товарищ.

Мы в этой войне небывалой Идем как бойцы-запевалы. И песня народная скоро Всемирным подхватится хором!

Давай я тебя расцелую. Но помни: с войной не балуют. А впрочем, тебе не впервые Шагать на дела боевые.

Поэт заглянул далеко вперед! Тем эти стихи и примечательны.

* * *

Среди прочих материалов, напечатанных в том же номере, выделяется репортаж нашего спецкора Павла Трояновского "Удары с воздуха по вражеским базам". Еще бы! Геринг давно объявил об уничтожении советской авиации, а она, оказывается, совершает успешные боевые рейды далеко за линию фронта: летчики Черноморского флота бомбят немецко-фашистские базы в Констанце и Сулине, наносят удары по военным объектам в Плоешти.

Трояновского я знал еще с Халхин-Гола, по "Героической красноармейской". Он и тогда отличался обостренным чутьем газетчика: всегда угадывал, что требуется для газеты в данный момент, и умел добыть нужный материал. Его настойчивость в достижении цели и отвага уже там были испытаны многократно.

Лишь однажды оплошал Трояновский.

Суть дела такова.

"Героическая красноармейская" ежедневно печатала обзоры военных действий. Составляли мы их в редакции, затем я или секретарь редакции Михаил Певзнер несли текст к Г. К. Жукову, и лишь с его одобрения очередной обзор на следующий день появлялся на первой полосе газеты. Случилось как-то, что и я и Певзнер, занятые какими-то неотложными делами, не смогли пойти к Жукову.

Послали к нему с нашим обзором Трояновского. Прибыл он в блиндаж командующего. Адъютант усадил Трояновского возле входной двери, сказал, что нужно подождать. К Жукову и от Жукова непрерывно сновали командиры с ромбами и шпалами в петлицах. У Трояновского же было в ту пору всего два кубаря, и он никак не мог дождаться разрешения адъютанта на вход к командующему. Просидел в приемной до тех пор, пока туда не вошел зачем-то сам Жуков. Увидев Трояновского, он строго спросил адъютанта:

-- А что здесь делает младший политрук?

Адъютант не успел ответить. Павел Иванович, вытянувшись в струнку, доложил, как положено по уставу:

-- Младший политрук Трояновский, корреспондент "Героической красноармейской". Принес вам на визу обзор боевых действий.

Георгий Константинович кивком головы пригласил его к себе. Присев к столу, поинтересовался:

-- Давно ждете?

-- Два часа, -- бодро отчеканил Трояновский, считая своей заслугой такую длительную выдержку.

-- Два часа?! -- возмутился Жуков. -- Вот так-так... А вас ведь ждет газета. Какой же вы газетчик? Я слыхал, что газетчики -- народ сметливый и настойчивый. Настоящий газетчик прорвался бы ко мне через все преграды, сам бы открыл дверь к командующему и уже вот у этого стола попросил разрешения войти... Давайте сюда ваш обзор.

Он прочитал подготовленный нами текст, кое-что поправил и, возвращая его Трояновскому, с напускной строгостью сказал:

-- Передайте редактору, чтобы он больше не присылал вас ко мне.

Вернулся Паша в редакцию в большом расстройстве. Рассказал все как было. Я постарался успокоить его, объяснив, что Жуков конечно же пошутил...

Жуков в октябре 1941.

Фото из газеты "Красная звезда", опубликовано по личному указанию Сталина.

Давно отгремели бои на Халхин-Голе. Заканчивался первый год Великой Отечественной войны. Военный совет Западного фронта наградил орденами нескольких корреспондентов "Красной звезды", принимавших участие в битве за Москву. Орденом Красного Знамени были отмечены заслуги Константина Симонова. Орден Красной Звезды должны были получить Яков Милецкий, Михаил Бернштейн и Павел Трояновский. Привез я награжденных в Перхушково, на КП Западного фронта. Жуков встретил нас приветливо, сердечно. Я представил всех по очереди. Назвал Трояновского.

-- Трояновский? -- переспросил Георгий Константинович. -- Это не тот ли Трояновский, которого я пробрал на Халхин-Голе?

-- Он самый, -- ответил я.

-- Помните? -- улыбнулся ему командующий. Еще бы не помнить...

**

После завершения боевых действий на Халхин-Голе мы забрали Трояновского в "Красную звезду", назначили собкором по Забайкальскому военному округу. В середине июня сорок первого года он получил очередной отпуск и выехал в один из крымских санаториев. В пути его перехватила редакционная депеша. Трояновскому предписывалось следовать в Севастополь и приступить к исполнению обязанностей корреспондента по Черноморскому флоту. Такое назначение было для него совершенно неожиданным -- флот он знал лишь по книгам да кинокартинам. На первых порах, как сам он потом признавался, "не знал, с чего начать".

**

Тем не менее начало было удачным. "Военно-морской флот -- это ведь не только боевые корабли", -- рассудил Трояновский и направился к флотским летчикам. С авиацией он породнился еще в 1936 году -- комсомол послал его тогда на учебу в Челябинское военно-авиационное училище. Правда, закончить училище не удалось. Проучился всего год, после чего забрала его оттуда окружная военная газета. Но душой он остался верен авиации. В "Героическую красноармейскую" прибыл с голубыми петлицами, да и в "Красной звезде" долго не расставался с ними.

С черноморскими авиаторами Трояновский сразу же сошелся на короткую ногу. И вот мы получили отличный репортаж об их боевых делах.

Надо ли объяснять, какое впечатление произвело в те тяжкие дни на читателей "Красной звезды" сообщение о бомбардировках Констанцы, Сулина и Плоешти!

Вскоре, однако, редакция отозвала Трояновского с Черноморского флота. В Москве он задержался всего на два часа, после чего отправился спецкором на Северо-Западный фронт, потом на Западный...

За время Великой Отечественной войны Павел Иванович вырос до подполковника и, что, пожалуй, еще важнее, стал видным советским журналистом.

**

18 июля

Центральный Комитет партии принял решение о реорганизации политорганов Красной Армии и введении института военных комиссаров. Этому большому событию посвящена передовая "За боевую самоотверженную работу, товарищи комиссары и политработники!".

Автор передовой -- поэт Рувим Моран, наш литературный секретарь. Стихи Моран начал писать в 1932 году. К четырнадцатилетнему стихотворцу относился благосклонно Эдуард Багрицкий, можно даже сказать -- опекал его. Земляки Морана -- одесские литераторы -- любовно называли его: "Наш вундеркинд". С этим связан один почти анекдотический случай. На каком-то поэтическом вечере председательствующий, представляя Морана публике, объявил:

-- А сейчас перед вами выступит молодой поэт Ундервуд.

С тех пор к Морану прозвище Ундервуд прилепилось на все годы юности.

Стихи Морана охотно печатались в "Комсомольской правде", в "Октябре", в "Красной нови", а потом он как-то охладел к ним, стал журналистом: работал в многотиражке на Николаевском судостроительном заводе, в газете "Гудок", а с 1935 года -- в "Красной звезде".

Словом, краснозвездовский ветеран.

**

Не помню, чтобы Моран когда-либо предлагал нам свои стихи. Зато его поэтическое вдохновение нашло выход в очерках и особенно в передовых статьях. Примером журналистского мастерства Морана была, по-моему, передовая, посвященная героям боев у озера Хасан в самый разгар этих событий -- в 1938 году. Моран начал ее... с народной сказки. В те строгие времена это было слишком дерзновенно. Да, пожалуй, и ныне такие вольности в передовых не поощряются. Я было занес над сказкой красный карандаш, но автор с такой страстью убеждал меня оставить эти строки, что я в конце концов уступил ему. А на следующее утро раздался телефонный звонок из "Правды".

**

Звонил Михаил Кольцов.

-- Кто у вас писал сегодняшнюю передовую? -- спросил он.

Обычно мы этого не раскрывали. Но Кольцову отказать нельзя: я назвал автора.

-- Какой молодец! -- похвалил Кольцов.

Ему понравилось именно начало передовой.

Война застала Морана в Ленинграде. 22 июня он поспешил на Карельский перешеек. Боев там еще не было. Тем не менее на границе чувствовалась напряженность, и Моран передал об этом кое-какую информацию. Одновременно он позвонил мне и спросил, что делать дальше. Я ответил:

-- Возвращайтесь в Москву -- некому писать передовые!..

**

Утром Моран уже был в редакции, и сразу же мы усадили его за передовицу о первых героях воздушных боев. И вот он комментирует Указ Президиума Верховного Совета СССР о военных комиссарах. В статье изложена программа их боевой деятельности. Особо подчеркнуто, что теперь перед комиссарами стоят несколько иные задачи, чем в годы гражданской войны. Полностью исключается функция контроля за деятельностью командиров, что было главным тогда. Ныне на первый план выдвигается задача: повышать боевой дух войск, воспитывать у всех военнослужащих готовность сражаться с врагом до последней капли крови, отстаивая каждую пядь советской земли. В передовой воспроизведены суровые, но очень созвучные моменту слова Ленина: "Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу". Статья призывала всех бойцов, командиров, политработников:

-- Стоять насмерть, без приказа не отходить!

-- Сопротивляться до последнего дыхания, лучше смерть, чем плен! "...Какие бы силы ни бросал враг, как бы яростны ни были его атаки, -- никогда не сгибаться, не сдаваться! Даже если один против десяти, даже если горстка людей против танков, -- бороться до конца, не отходить без приказа командования. Вот за это вместе с командиром отвечает военный комиссар и политический руководитель. Это -- их самая главная, самая важная задача".

Когда передовая была подписана и отправлена в набор, Моран как-то застенчиво обратился ко мне с просьбой:

-- Пошлите меня на фронт.

Такие просьбы следовали одна за другой от всех сотрудников редакции, оставленных в Москве. Я чаще всего отмалчивался. Промолчал и на сей раз. Моран понял, что вопреки известной пословице "молчание -- знак согласия", в данном случае дело обстоит как раз наоборот. Через несколько дней он повторно "атаковал" меня, уже более решительно. Употребил даже такую неуместную фразу: "Не хочу быть тыловой крысой".

**

Москву в это время уже бомбили. Я знал, что в часы воздушных тревог Моран исправно дежурил на крыше редакционного здания. Сердито сказал ему:

-- Считайте это вашим фронтом...

Тогда он предпринял обходный маневр. Прознав в начале августа, что формируется редакция газеты для нового -- Брянского -- фронта и редактором туда уже назначен бывший краснозвездовец Воловец, вызвался ехать с ним. Тот с радостью принял это предложение. Все необходимые документы были оформлены в тот же день. Моран, числившийся у нас вольнонаемным, получил из военкомата мобилизационный листок. Оставалось только сходить за предписанием в Главное Политическое управление.

Но перед тем Моран зашел все же ко мне. Легко представить, как я вскипел. Тут же позвонил райвоенкому, на высоких тонах объяснился с ним, а Морану объявил, что идти в Главное Политическое управление не требуется.

Надо было видеть, как это огорчило его. Я сжалился:

-- Ладно, поедете на фронт. И даже на Брянский фронт, только не в редакцию Воловца, а в качестве собкора "Красной звезды". Кому-то же нужно представлять нашу газету на новом фронте. Так уж куда ни шло, представляйте вы...

**

Моран собрался в дорогу немедленно. Перед отъездом зашел, конечно, попрощаться. Помнится, у меня сидели тогда Михаил Шолохов, Евгений Габрилович и еще кто-то из писателей. Я представил им Морана так:

-- Перед вами -- дезертир. Удирает на... фронт.

И рассказал, как он обвел меня вокруг пальца. Добрые улыбки всех присутствовавших были ему напутствием.

На новом фронте ощущался острый недостаток легковых автомашин, и потому в распоряжение корреспондента "Красной звезды" выделили полуторку с бравым водителем Сашей (фамилии его не знаю), преодолевшим до того нелегкий путь от госграницы до Брянска.

Поехали они в 13-ю армию. В дороге выяснилось, что не только у Морана, а и у водителя нет касок. На берегу какой-то речки Моран подобрал две каски и одну из них протянул Саше.

-- На хрена она мне сдалась! -- залихватски молвил тот. Размахнулся и пустил каску по реке, как все мы в детстве запускали плоские камешки -- чей больше проскачет и дальше пролетит.

**

Прибыли на КП танковой бригады, завязавшей бой с немецкими танками. Притулились у сруба недостроенной крестьянской избы. Немцы засекли бригадный КП, открыли по нему минометный огонь. Не всем удалось укрыться в наспех отрытом окопчике. Корреспондент вместе с водителем и еще каким-то лейтенантом задержались наверху. Одна из мин ударила прямо в сруб над их головами, за ней -- вторая. Морана спасла каска, но рука была перебита, в бедре тоже жгучая боль. У лейтенанта перебиты ноги. А водитель Саша погиб -- осколок мины пришелся ему как раз в голову...

Вернулся Моран в строй лишь через полгода. И снова пошли его передовые. И опять они отличались эмоциональным накалом. Я легко отличаю их теперь даже по заголовкам: "Трагедия в деревне Дубовцы", "Русская девушка в Кельне", "Слава раненного в бою" и т. п. Кстати замечу, когда на редакционной летучке обсуждался вопрос, кому писать передовую, комментирующую постановление Государственного Комитета Обороны об отличительных знаках за ранения, почти всечутьли не хором закричали:

-- Кому же еще, как не Морану?!

"Приоритет" действительно был за ним: он ведь первым из работников "Красной звезды" получил ранение на фронте.

А к стихам Моран вернулся уже после войны. Поэт и переводчик Моран одним из первых перевел знаменитые стихи Мусы Джалиля.

**

22 июля

Под утро поступило сообщение ТАСС:

"В 22 часа 10 минут 21 июля немецкие самолеты в количестве более 200 сделали попытку массового налета на Москву. Налет надо считать провалившимся. Заградительные отряды нашей авиации не допустили основные силы немецких самолетов к Москве. Через заградительные отряды к Москве прорвались лишь отдельные самолеты противника. В городе возникло лишь несколько пожаров жилых зданий. Имеется небольшое количество убитых и раненых, ни один из военных объектов не пострадал.

Нашей ночной авиацией и огнем зенитных батарей по неполным данным сбито 17 немецких самолетов. Воздушная тревога продолжалась 5 с половиной часов".

Эта ночь запомнилась. Воздушных тревог и до того было немало. Преимущественно -- учебных, но случались и боевые -- отдельные немецкие самолеты неоднократно пытались прорваться к Москве.

**

Противовоздушная оборона столицы усиленно готовилась к массированным налетам фашистской авиации.

Готовилась к ним и редакция:

-- заранее были разработаны маршруты следования наших корреспондентов на аэродромы истребительной авиации и огневые позиции зенитных батарей;

-- расписаны дежурства на постах ПВО в пределах самой редакции и типографии.

-- В качестве главной задачи дежурным ставилось обезвреживание зажигательных бомб.

-- Сотрудникам, свободным от дежурства, предписывалось: по сигналу воздушной тревоги непременно спускаться в полуподвальный этаж, бывшее складское помещение, которое считалось теперь бомбоубежищем, и продолжать там работу над очередным номером газеты.

**

Хлипкое редакционное здание -- в прошлом чаеразвесочная фабрика -- с годами хаотически обросло многочисленными пристройками "на живую нитку" и, казалось, только и ждало ветра похлеще, чтобы превратиться в развалины. Пребывание в нашем "бомбоубежище" Илья Эренбург назвал "презрением к смерти". С тех пор наш полуподвал так и называли.

Как вел себя наш в общем-то дисциплинированный коллектив в ночь на 22 июля, можно судить хотя бы отчасти по моему приказу от 22 июля.

Там говорится:

"Во время налета немецких самолетов на Москву в редакции и типографии "Красной звезды" наблюдалась исключительная неорганизованность. Работники редакции и типографии, в том числе начсостав, который должен был показать пример выполнения правил ПВО, нарушали эти правила, выходили на улицу, лазили на крышу. Очевидно, эти товарищи не понимают, что идет не игра в бирюльки, а кровавая война с жестоким и коварным врагом..."

И если быть уж совсем откровенным, то должен признаться, что к тому начсоставу, который не показывал примера в выполнении правил ПВО относился и сам я.

**

Мало что изменилось и после моего приказа при последующих массовых налетах немецкой авиации на столицу. Илья Эренбург, с недовольством уступая настоянию редакционного коменданта, спускался в бомбоубежище не чаще как "через два раза на третий". Кое-как примостившись там с пишущей машинкой на коленях, он сосредоточенно достукивал очередную статью. Пушечная пальба над головой и грохот воздушных боев не отвлекали его от дела.

Туго приходилось коменданту и с Толстым, если тот тоже оказывался в редакции во время воздушной тревоги.

-- Опять тащите меня в свое "презрение", -- с улыбкой говорил он. И не шел в наше убежище.

Как-то в один из ночных налетов на Москву немецкой авиации Толстой вышел во двор редакции и, не обращая внимания на падающие сверху осколки зенитных снарядов, пристально наблюдал, как шарят по небу мощные прожекторы, как время от времени ловят они в перекрестье своих лучей вражеский бомбардировщик.

**

В тот же день приказом наркома обороны была объявлена благодарность участникам боев с вражеской авиацией, рвавшейся к Москве. А затем появился Указ о награждении орденами и медалями наиболее отличившихся защитников столицы. В их числе оказались и те, кем так восторгался Ильенков, о ком писали наши корреспонденты Хирен и Милецкий.

Среди награжденных орденом Красного Знамени был один летчик без воинского звания, вроде бы гражданский человек -- Галлай Марк Лазаревич. Тогда я лишь мельком отметил это, а сорок лет спустя, перечитывая Указ, невольно задержался на знакомом имени. Марка Лазаревича я знаю по Союзу писателей. Интересная личность! Он автор многих очень хороших книг о летчиках. Сам заслуженный летчик-испытатель, доктор технических наук, Герой Советского Союза. Позвонил ему, спросил на всякий случай:

-- Кто такой Галлай, награжденный орденом Красного Знамени за отражение первого воздушного налета на Москву? Не однофамилец?

-- Нет. Это я сам.

-- Почему в Указе не названо ваше воинское звание?

Галлай объяснил. Он работал тогда летчиком-испытателем в ЦАГИ. Там был создан специальный отряд для борьбы с фашистской авиацией. В ночь на 22 июля Галлай в составе этого отряда принял участие в отражении налета немцев на Москву и лично сбил фашистский бомбардировщик. Лишь после того ему присвоили звание старшего лейтенанта. Теперь он полковник.

* * *

Фашистская авиация, прорывавшаяся 22 июля к Москве, получила мощный отпор. Мы не сомневались, что геббельсовская пропагандистская машина переврет все по-своему. Но как? Проследить за этим было поручено Ерусалимскому -- начальнику иностранного отдела "Красной звезды".

Ерусалимского призвали в армию в первые же дни войны. Присвоили звание полкового комиссара. Но, как он ни старался, вполне армейским человеком стать не смог, штатское выпирало изо всех его пор: согбенная фигура, походка вразвалку, гимнастерка почему-то пузырится на спине, и кажется -- вот-вот подол ее выбьется из-за поясного ремня. С подчиненными -- запанибрата, со старшими по званию -- подчеркнуто независим. Однако какое это имело значение, если человек знает, любит и хорошо исполняет порученное дело? Ерусалимский был видным международником, профессором.

Вообще я полагаю, что в газете -- даже военной! -- придерживаться строго табели о рангах трудно. Конечно, дисциплина есть дисциплина, без нее не обойтись нигде, а в военном учреждении -- тем более. Но главное, самое главное в редакционном коллективе -- творческое начало, творческая обстановка. Если редактор думает по-другому, он заранее обрекает свою газету на прозябание. Напомнить об этом я счел нужным потому, что наткнулся недавно в архиве одной военной газеты на удивительный документ: приказ, подписанный уже в конце войны, о наложении взыскания на одного из корреспондентов... за пререкание. Заинтересовался я этим случаем. Поспрошал бывших сотрудников той газеты. И выяснилось следующее. Корреспондент написал статью. Редактору она не понравилась и была забракована. Автор попытался доказывать свою правоту. Это и было расценено как пререкание, за что тут же последовал выговор.

**

Вспоминаю наши ежедневные редакционные планерки, или, как их называли еще, летучки.

-- На них перед планированием очередного номера всегда обсуждали только что вышедший. При этом критика была бескомпромиссной. Слабые материалы и даже частные погрешности в хороших материалах подвергались нелицеприятному обсуждению.

-- Каково было при этом редактору? Скажем, директор завода в иных случаях вину за брак в том или ином цехе вправе отнести за счет начальника цеха, председатель колхоза за огрехи на вспаханном поле может винить бригадира.

-- А у нас же в тогдашней "Красной звезде" сложилась совершенно иная ситуация. Дежурных редакторов не было. Не было и редколлегии. Ответственный редактор являлся единоначальником в самом полном смысле этого слова. Не мог я переложить вину за изъяны в газете ни на начальника отдела, ни на литературного сотрудника, ни на автора.

-- Ведь каждый материал от заголовка до подписи я сам вычитывал.

-- А поскольку проглядел какие-то ошибки, изволь и краснеть за них. На то ты и ответственный редактор.

Не скажу, что та критика доставляла мне большое удовольствие. Однако мне и в голову не приходило рассматривать это как пререкания. Во всяком случае, выговоров в таких случаях у нас не объявлялось никому.

Независимость мнений и суждений в нашем дружном коллективе, в творческой редакционной обстановке считалась естественным делом.

* * *

Каждый вечер, вернее -- ночью, Ерусалимский приносил мне переводы из иностранных газет и радиопередач наших союзников и нейтральных стран, а также обзоры гитлеровской прессы и радио. После первого массированного налета вражеской авиации на Москву он явился с внушительной пачкой радиоперехватов из Берлина. В первом же из них сообщалось: "Пожары в Москве бушевали всю ночь, а наутро москвичи увидели руины Кремля, по которым бродили в поисках чего-то какие-то люди!"

В другой радиопередаче утверждалось, что полностью разрушена Центральная электростанция Москвы, прекратилось движение городского транспорта, население в панике бежит из разрушенного, пылающего города.

Об этом же кричали специальные листовки, сброшенные гитлеровскими летчиками над боевыми порядками наших войск. В редакцию полетели запросы из действующей армии: как там Москва?

**

Надо было ответить. Хорошо, если бы за это взялся Алексей Толстой. Два дня назад "Красная звезда" напечатала его большой очерк "Смельчаки" -- о мужестве и прямо-таки необычайных подвигах двадцати пяти советских военнослужащих, прорвавшихся из немецкого окружения. Это был, пожалуй, его первый за войну истинно художественный очерк. Хотелось, чтобы и ответ берлинским брехунам отличался бы такою же яркостью и убедительностью.

* * *

Позвонил Алексею Николаевичу. Он, как обычно, немедленно прибыл в редакцию. Ничего я ему не сказал о причине приглашения, а отвел в свою комнатку, дал тексты радиоперехватов, попросил прочитать и вышел. Из приемной позвонил нашему хозяйственнику -- сказал, чтобы дали Толстому перекусить что-нибудь получше. "Получше" означало: немного колбасы, тарелку винегрета да чай с печеньем.

Когда некоторое время спустя я вернулся в свою комнату и увидел, с каким аппетитом Алексей Николаевич уминает наше угощение, я понял, как скудно жилось в те дни большому писателю. Тут же узнал от него самого, что паек он получает более чем скромный. Я сразу же позвонил наркому торговли, попросил заменить этот паек, назвал другую -- более высокую категорию снабжения.

-- Та норма установлена для заместителей наркомов! -- последовал ответ.

-- Да, но заместителей-то наркомов сколько! А Толстой ведь один! -- возразил я.

-- Это верно, -- согласился нарком и отдал соответствующее распоряжение...

Алексей Николаевич успел тем временем прочитать врученные ему материалы и сам догадался, чего ждет от него "Красная звезда".

-- Я им отвечу, -- пообещал он.

**

И ответил, предварительно объездив на редакционной машине всю Москву и ближайшие московские пригороды. Об увиденном написал:

"Вот два обгорелых дома, на их крыши свалился фашистский бомбардировщик, сбитый высоко в небе прямым попаданием зенитного снаряда... Далеко от центра города разрушены здания детской больницы и клиники... Разрушено большое здание школы... От прямого попадания бомбы обрушилось крыло драматического театра. Разрушений, в общем, так немного, что начинаешь не верить глазам, объезжая улицы огромной Москвы... По своим маршрутам ходят трамваи и троллейбусы. Позвольте, позвольте, Геббельс сообщил, что вдребезги разбита Центральная электростанция. Подъезжаю, но она стоит там же, где и стояла, даже стекла не разбиты в окнах..."

Писатель побывал также в Кремле и увидел, что "Кремль с тремя соборами хорошего древнего стиля, с высокими зубчатыми стенами и островерхими башнями, столько веков сторожившими русскую землю, и чудом архитектурного искусства псковских мастеров -- Василием Блаженным -- как стоял, так и стоит".

Репортаж Алексея Толстого мы напечатали под заголовком "Несколько поправок к реляции Геббельса".

**

23 июля

Довольно поздно, когда газета уже версталась, пришли Указы Президиума Верховного Совета СССР. ...

Война на всех ее этапах была сопряжена с огромным напряжением и риском для жизни. А жизнь-то у человека одна.

И все же награды тяжелейшего для нас лета сорок первого года имели свою особую значимость. Не только для самих награжденных, а для всей действующей армии, для всей страны. Это -- символы всенародной надежды на лучшее будущее. Надежды, сбывшейся не так-то скоро, как хотелось, но все-таки сбывшейся!

Итак, указы ушли в набор. Среди награжденных опять мы увидели немало знакомых имен. Об этих людях уже писали наши корреспонденты.

**

Надо рассказать читателям "Красной звезды" и о других. Первым появился очерк о Супруне. Написал его Савва Дангулов, в ту пору совсем еще молодой человек с мягкими манерами, ласковыми иссиня-черными глазами и железной журналистской хваткой. Читатель, вероятно, догадывается, что это тот самый Савва Дангулов, который впоследствии громко заявил о себе многими повестями и романами о советских дипломатах.

Дангулов хорошо знал Супруна еще по довоенной поре. Часто встречались на Щелковском аэродроме. Там служили, там и подружили.

**

У Супруна было много привлекательных качеств: общительный, но твердый характер; честность в большом и малом, безграничная храбрость, подкрепленная, однако, точным расчетом и высоким уровнем профессиональной подготовки. Виртуозно владея техникой пилотирования, он умел заставить машину делать, казалось бы, невозможное. Это знали все, кому довелось наблюдать полеты знаменитой пятерки истребителей на довоенных воздушных парадах в Тушине.

Незаурядна и биография этого человека. Родился он в Канаде в семье рабочего-железнодорожника, переселившегося туда с Украины в начале века. Потом эта семья вернулась на родину, и молодые Супруны пошли служить в авиацию. В 1930 году Степан Супрун, будучи еще курсантом школы младших авиаспециалистов, вступил в партию. В следующем году окончил военную школу пилотов и стал летчиком-испытателем. В 1939-1940 годах, выполняя интернациональный долг коммуниста, Супрун воевал с японскими захватчиками в Китае, командовал там группой истребителей и за личную доблесть был удостоен звания Героя Советского Союза.

**

О таких людях говорят, что они сами просятся в легенду. И Дангулов давно мечтал написать о нем. Мечта эта окрепла еще более с началом войны, когда Степан Павлович и его истребительный полк вели жаркие воздушные бои над территорией Белоруссии.

Высоко одаренный летчик, человек твердой воли, Супрун в первый же день показал, как надо громить врага. Не прошло и двух часов с момента посадки полка на полевой аэродром, как в разрывах облаков показался фашистский самолет-разведчик. Стремительно набрав высоту, Супрун пошел наперерез ему. Вражеский летчик пытался ретироваться -- не удалось. С первого же захода Супрун поразил стрелка. Вторую очередь выпустил по мотору. И немецкий самолет рухнул на землю.

Приземлив свою машину, Супрун приказал техникам немедленно осмотреть ее и заправить. Он был уверен, что, не дождавшись возвращения своего разведчика, немцы пошлют второго. И действительно, вскоре раздался звонок с поста воздушного наблюдения -- предупредили, что второй разведчик приближается. Супрун опять поднялся в воздух. Подождал непрошеного гостя чуть поодаль от аэродрома, маскируясь в облаках. Минута, две, пять... Мелькнул уже знакомый силуэт. Степан Павлович молниеносно обрушился на него и поджег. А ночью сам вылетел на разведку в тыл врага...

Последний раз Супрун поднялся в воздух 4 июля. В тот день ему пришлось в одиночку принять бой с шестью истребителями противника. Одного из них удалось сбить, но и сам он погиб в том неравном бою. Впрочем, тогда гибель его была взята под сомнение. В донесении значилось, что депутат Верховного Совета СССР Степан Павлович Супрун пропал без вести.

Гибель Супруна окончательно подтвердилась лишь в начале 60-х годов. В районе Витебска была найдена могила неизвестного летчика, которого похоронили местные жители втайне от немецких оккупантов. При вскрытии могилы обнаружились документы, из которых явствовало, что это и есть Степан Павлович Супрун. Тогда же останки героя были привезены в Москву и перезахоронены на Новодевичьем кладбище. Именем его названа одна из московских улиц...

* * *

Одновременно с очерком Дангулова о Супруне мы напечатали передовую статью "Пример героев зовет к новым подвигам". В ней были отмечены многие из награжденных, отдан долг и погибшим героям: летчику капитану Леониду Михайлову, повторившему подвиг Гастелло, и командиру танка младшему сержанту Александру Грязнову. Им обоим посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

**

А о командире дивизии Якове Крейзере, будущем командарме, написал Василий Ильенков. Правда, не так много и не так подробно -- добраться к самому герою в тот день не удалось. Ильенкову пришлось воспользоваться лишь скупыми реляциями Военного совета фронта.

Что же касается 99-й стрелковой дивизии, то туда были посланы спецкоры, в том числе и фотокорреспондент. Им вменялось в обязанность -- подготовить материал на целую полосу. Его мы смогли дать лишь в первых числах августа. Об этом я еще расскажу.

**

25 июля

Сегодня армия и страна узнали еще об одном Герое Советского Союза. Опубликован Указ о присвоении этого звания командиру танковой дивизии полковнику Мишулину Василию Александровичу. И рядом напечатано постановление Совета Народных Комиссаров СССР о присвоении ему звания генерал-лейтенанта танковых войск.

Мишулин -- наш старый знакомый еще по боям на Халхин-Голе. Там он командовал 8-й мотострелковой бригадой. Корреспонденты "Героической красноармейской" Владимир Ставский и Константин Симонов не раз бывали в этой бригаде, видели ее в деле, писали о ее боевом командире и других героях.

Отечественную войну Мишулин встретил на Западном фронте в должности командира 57-й танковой дивизии. Воевал он успешно, громил врага, как сам любил говорить, по всем правилам халхин-гольского искусства.

На Указ Президиума Верховного Совета СССР и Постановление Совнаркома мы сразу же откликнулись очерком "Железная воля генерала Мишулина". Написали этот очерк наши корреспонденты Зигмунд Хирен и Яков Милецкий.

**

Пользуясь случаем, хочу сказать несколько слов о первом из них. Война застала Хирена в железноводском санатории. Как только радио сообщило о нападении фашистской Германии на СССР, Хирен без вызова примчался в Москву и заявил мне громогласно, в присутствии других сотрудников редакции, что в Москве не останется ни на один день. Все, кто был тогда у меня, удивленно переглянулись: как, мол, это бригадный комиссар разрешает политруку разговаривать с начальством таким категорическим тоном? По правде говоря, позволь подобный тон кто-либо иной, я, наверное, одернул бы его. А на Хирена у меня были свои особые виды, и я смолчал. Лишь когда мы остались вдвоем, ему было сказано, чтобы утихомирился, -- нужно задержаться в редакции.

Хирен не соглашался. Волей-неволей пришлось открыть мои карты: признался, что сам собираюсь во фронтовую газету.

-- Мы вместе с вами были на Халхин-Голе, на финской войне. Разве вы не хотите и в дальнейшем со мной работать? -- спросил я.

-- Это другое дело. В таком случае можно и задержаться, -- сразу же согласился Хирен.

Послал его на Центральный аэродром. Туда, как нам стало известно, прибыли летчики из пограничных районов, надо было с ними побеседовать и на этой основе подготовить для газеты материал о первых воздушных боях. Вернувшись, Хирен доложил:

-- Материала нет. Эти летчики в воздушных боях не участвовали. Немцы напалм на их аэродром внезапно, когда там по случаю выходного дня летного состава не было. Фашисты безнаказанно сожгли все самолеты на земле.

**

Да, трагическая история! И, к сожалению, не единственная. То же самое имело место и на некоторых других наших аэродромах, располагавшихся вблизи границы.

На другой день Хирен был послан в Главный военный госпиталь. Там-то уж наверняка были участники боев, достойные рубрики "Герои Отечественной войны".

Хирен собрал материал для двух очерков -- о пулеметчике старшем сержанте Федоренко и командире взвода противотанковой батареи лейтенанте Залявине. О Федоренко написал, а об артиллеристе -- не успел: к тому времени окончательно решилась моя судьба, и я уступил настойчивым просьбам Хирена об отправке его на фронт. Он был назначен руководителем корреспондентской группы западного направления.

А очерк о лейтенанте Залявине мы все-таки напечатали. Написал его со слов Хирена Василий Павлович Ильенков. Сработала товарищеская взаимовыручка.

Хирен же тем временем держал уже путь в дивизию Мишулина. Вместе с ним выехал туда и Яков Милецкий.

Командира дивизии они разыскали на опушке леса, среди затаившихся танков. Встретил он корреспондентов неприветливо:

-- Вы еще зачем сюда?! Видите, что делается?..

Все экипажи находились в своих танках, как в авиации при объявлении "готовности номер один". Обстановка была действительно очень напряженной. Противник открыл по опушке леса плотный артиллерийский огонь. С минуты на минуту ожидалось появление танков противника. Мишулину было не до разговоров с корреспондентами. Обстоятельно побеседовать с ним удалось лишь после боя, на КП дивизии.

Так появился в "Красной звезде" очерк о новом Герое Советского Союза. Хирен и Милецкий стремились и, по-моему, сумели раскрыть "секрет" боевых успехов генерала Мишулина и его дивизии. Мишулин был обрисован как командир, хорошо освоивший природу современного боя и верно нащупавший слабину в действиях противника.

**

Противник использовал против нас те же тактические приемы, что и в Западной Европе: вел "атаку на нервы", пытался сеять панику в наших войсках, все время создавая видимость окружения их. Боевые приказы немецких военачальников всех степеней буквально пестрели устрашающими словами: "внезапно окружить и уничтожить". Мишулин противопоставил этому шаблону широкую инициативу. Внезапность немецких атак предотвращалась хорошо организованной непрерывной разведкой. Вражеские попытки окружить 57-ю танковую дивизию или хотя бы часть ее сил срывались упреждающими контратаками из засад.

Так было и в тот день, когда к Мишулину прибыли наши спецкоры. Тщательно замаскировав свои танки на лесной опушке, Мишулин терпеливо поджидал противника. Опираясь на сведения, добытые разведкой, он был убежден, что немцы непременно должны появиться здесь. И не ошибся. А враг, рассчитывавший на внезапность своего маневра, жестоко обманулся. Внезапным оказался разящий огонь, обрушившийся на него самого.

Мишулин не дал возможности немецким танкам развернуться из походной колонны в боевой порядок. Огневой удар из засады был нанесен сперва по головным машинам и хвосту колонны немцев. На дороге тотчас возник затор. А свернуть с нее не позволяло болото. На это и рассчитывал Мишулин. Скованную на месте фашистскую колонну удалось уничтожить полностью.

В одном из боев Мишулин был ранен. Его почти силком эвакуировали с поля боя, увезли в госпиталь. Но и на госпитальной койке он продолжал поддерживать связь со своей дивизией. Требовал, чтобы ему все время докладывали, что там происходит. И когда получил сообщение об угрожающем положении на флангах 57-й, тотчас поднялся с койки, незаметно вышел на улицу, словил там какую-то попутную машину и примчался на КП, взял управление боем в свои руки. Бой был жестоким, а все-таки выиграла его 57-я танковая дивизия.

Всех нас в редакции приятно удивило: как это Мишулин из полковника сразу стал генерал-лейтенантом, минуя промежуточное звание "генерал-майор"? В армейской практике так обычно не бывает.

Запросил я нашего корреспондента. И выяснилась забавная история. К новому званию Мишулина представлял генерал-лейтенант А. И. Еременко. Текст телеграммы в Ставку первоначально выглядел так: "Прошу присвоить командиру 57-й танковой дивизии звание генерала. Генерал-лейтенант Еременко". А телеграфистка при передаче этого документа опустила слово "генерала" и не там, где надо, поставила точку. В Ставку телеграмма поступила в таком виде: "Прошу присвоить командиру 57-й танковой дивизии звание генерал-лейтенант. Еременко".

Позже мне рассказали, что о допущенной ошибке по-честному доложили Сталину. Верховный ничего не сказал в ответ, только улыбнулся. Значит, так тому и быть. Задний ход в подобных случаях давать не положено.

* * *

Именинником выглядит в том же номере газеты и еще один командир дивизии -- Герой Советского Союза В. Шевченко. Боевой работе его соединения в первый месяц войны посвящена целая полоса. Она так и озаглавлена: "Тридцать дней авиасоединения Героя Советского Союза Шевченко".

Материалам, опубликованным на этой полосе, предпослана выдержка из сообщения Совинформбюро:

"Авиасоединение Героя Советского Союза Шевченко за месяц войны с фашистскими захватчиками разгромило несколько колонн вражеских танков, автомашин, пехоты и крупный войсковой штаб, вывело из строя много зенитных батарей. Летчики авиасоединения сбили в воздушных боях 71 самолет противника и 35 сожгли при нападении на фашистские аэродромы".

**

Примечательна статья командира дивизии.

Генерал-майор В. Шевченко тоже знаком нам еще с довоенных времен. Первая встреча с ним была у Саввы Дангулова летом тридцать восьмого года. Тогда вернулась из Испании довольно многочисленная группа наших летчиков. Появилась идея рассказать на страницах "Красной звезды" об их героизме в борьбе с фашистами, о новейшем опыте широкого применения воздушных сил в современной войне.

Я пригласил к себе Дангулова, поделился с ним своими замыслами и поручил взять у боевых летчиков два-три интервью. А перед тем у меня уже состоялся предварительный телефонный разговор с Анатолием Константиновичем Серовым, сбившим лично в испанском небе восемь самолетов противника. Он вроде бы охотно согласился побеседовать с нашим корреспондентом и заодно сообщил, что рядом с ним находятся еще два наших летчика, воевавших в Испании, -- Шевченко и Душкин, у которых тоже есть чем поделиться с читателями "Красной звезды".

**

По свежим впечатлениям Дангулов продиктовал в то утро редакционной машинистке два подвала, и они сразу же, один за другим, появились в "Красной звезде". Правда, подлинные имена героев названы не были. По понятным соображениям автор интервью заменил их псевдонимами, звучавшими по-испански. Но наш догадливый читатель понял что к чему.

А вот теперь один из тогдашних собеседников Саввы Дангулова -- генерал-майор В. Шевченко -- сам выступает на страницах газеты. Свою статью он назвал предельно просто: "Чему учит первый месяц боев".

Начало у него тоже без каких бы то ни было ухищрений. Сразу -- быка за рога: "Авиасоединение уничтожило в воздушных боях почти вчетверо больше самолетов, чем потеряло". И дальше -- в том же духе, с такою же, может быть, несколько суховатой, но впечатляющей конкретностью:

"Наши последние системы самолетов не уступают в скорости, маневренности и огневой мощи самолетам противника".

"Советский летчик ищет боя... Лобовой атаки немцы вообще не принимают... Лично мне не известен ни один случай, когда бы фашистский летчик пошел на таран..."

"Справедливость требует отметить, что в первые дни войны еще давали себя чувствовать привычки мирного времени. Некоторые летчики, например, скучали по "Т", а какое может быть "Т" на войне?.. Теперь о "Т" никто не вспоминает. Взлетают против ветра и по ветру, садятся одновременно большими группами, иногда по тридцать самолетов, причем за все время не было ни одного случая столкновений".

"Быстрота доведена до предела. Что касается плохой погоды, то летчики считают ее не помехой, а помощником..."

Статью командира дивизии удачно дополняли выдержки из дневника летчика П. Прилепского. Наш спецкор Николай Денисов привез этот дневник и показал мне, как говорится, в натуральном виде. Обычная ученическая тетрадка с чернильными подтеками на многих страницах.

Нелегко боевому летчику вести дневник. Приходилось ведь вылетать с боевым заданием по пять-шесть раз в день.

"Было так некогда, что не успевал ничего записывать... Гоняли бомбардировщиков, летали в разведку, штурмовали фашистские моточасти. Погода -- хуже не придумаешь. Все время под дождем. Вот и сейчас дождь моросит, точно осенью, так что химический карандаш расплывается на бумаге, сам не разбираешь, что пишешь".

**

Поздно вечером, когда уже заканчивалась верстка газеты, ко мне зашел Эренбург, таинственно улыбаясь. По этой улыбке я понял, что у него припасен какой-то любопытный материал.

-- Я принес вам обезьяньи деньги, -- сообщил Илья Григорьевич и положил мне на стол пачку так называемых "реквизиционных квитанций", присланных в редакцию на его имя с Северо-Западного фронта. Они были найдены в штабе одной из разгромленных фашистских частей.

-- Я напишу небольшую заметку, -- сказал писатель. -- Принесу через час. -- И попросил оставить место в газете строк на восемьдесят.

Илье Григорьевичу отказа не было. Его материалы я тут же при нем вычитывал, и сразу же ставили в номер.

Эренбург словно с хронометром в руках работал. Ровно через час обещанная заметка была готова. Называлась она "Обезьяньи деньги". До этого Илья Григорьевич выступал в "Красной звезде" с крупномасштабными статьями. А этой суждено было положить начало циклу его так называемых "веселых" заметок. Ее невозможно пересказать. Рискну воспроизвести с некоторыми сокращениями:

"Когда во Франции заставляют человека работать задарма или берут вещь, не заплатив за нее, ему говорят: "Он заплатил обезьяньими деньгами". Гитлеровцы набили себе руку на изготовлении обезьяньей монеты.

В Париж они пришли, стараясь сохранить галантность, -- они, дескать, не грабят, а покупают. В обозе ехали грузовики, набитые новенькими красивыми ассигнациями. На кредитках значилось -- "пять марок", "десять марок", "пятьдесят марок". Французы думали, что это -- немецкие деньги.

Было официально объявлено, что одна марка равняется двадцати франкам. Это были обезьяньи деньги -- специально напечатанные для захваченных стран. В Германии они не имели хождения. Официально их называли "оккупационными марками"...

**

Направившись на восток, Гитлер решил соблюдать во всем экономию. Герр Розенберг к тому же сказал, что русские -- "примитивные люди". Зачем на них тратиться? Зачем печатать кредитки, хотя бы и фальшивые? И гитлеровцы вторглись к нам с реквизиционными квитанциями. От этих "денег" даже обезьяны отвернутся. На обрывке бумаги напечатано: "Расписка эта недействительна без польного обозначения поливого почтового нумера. Мною (поставить имя) принято у кристьянина (имя) хлеба (цифра) -- килограммов, коров (цифра) штук, сала (цифра) -- килограмм. Оплачено будет после войны. Неповиновение будет строжайше наказано. Верховное командование армии".

Они даже не потрудились нанять русского корректора из белогвардейцев, чтобы он поправил орфографические ошибки...

Трогательное обещание: "Оплачено будет после войны". Можно предложить этим господам другую, более выразительную редакцию: "Я, Адольф Гитлер, уплачу на том свете гоголевскому пузатому пацюку за сто мисок с галушками".

Гитлеровская армия -- это дивизии грабителей. Они не на шутку встревожены тем, что у нас их не ждали ни коровы, ни хлеб, ни сало. Коров угнали, сало увезли, хлеб убрали или сожгли. Разбойникам не пришлось поживиться чужим добром, напрасно они каждый день раскидывают листовки: "Дорогие братцы! Ничего не уничтожайте! Мы за все заплатим! А кто уничтожит, того мы убьем. С револуцьонным приветом". Уговаривают, грозят. Не видать им нашего сала.

Зря они напечатали свои обезьяньи расписки..."

* * *

Такие заметки Эренбурга, выставляющие немецких "завоевателей" в карикатурном виде, стали появляться в нашей газете все чаще и чаще. Однажды, вычитывая в присутствии Ильи Григорьевича очередную его миниатюру, называвшуюся "Мотомехмешочники" (о записной книжке бывшего лавочника, обершарфюрера СС Ганса Газет, в которой записано все, что награбил он в Париже, Брюсселе, Афинах, Софии и Каунасе), я спросил писателя:

-- Быть может, поставим подзаголовок "Маленький фельетон"?

Илья Григорьевич возразил:

-- В фельетоне, по законам этого жанра, допускается домысел, а все, что здесь написано, абсолютно точно, взято с натуры. Неопровержимые факты и документы. Зачем же вводить читателя в сомнение? Оставим, как есть.

Что ж, резонное замечание. Я согласился.

**

"Веселые" заметки Эренбурга действительно веселили бойцов. Однако помню я один телефонный звонок, за которым последовали сомнения и назидания:

-- Так ли надо писать о немецких захватчиках? Не расслабляет ли наших людей такое пренебрежительное, смешное изображение врага? Не до смеха теперь, когда немцы захватили огромную часть нашей территории. Нужны другие слова -- суровые, строгие...

Я рассказал об этом звонке Эренбургу. Он выслушал меня внимательно, помолчал, очевидно обдумывая услышанное, и ответил твердо:

-- Уверен, что такие сомнения беспочвенны. Наши фронтовики понимают что к чему...

И правда была на его стороне. Об этом свидетельствовали отклики, стекавшиеся в редакцию со всех фронтов, со всех концов страны. В этом убеждали меня и личные беседы с бойцами, с командирами, с политработниками всех степеней во время моих поездок на фронт.

"Веселые" заметки Эренбурга несли в себе не только сарказм. Они вызывали не только смех, но и гнев, презрение к захватчикам, внушали читателям веру в нравственное превосходство наших воинов над фашистскими выродками.

Эренбург "помог разоблачить "непобедимого" германского фашиста, помог распознать в хвастливом немецком нахале первых месяцев войны жадного, вороватого фрица, тупого и кровожадного. Эренбург убивал страх перед немцем, он представлял гитлеровцев в их настоящем виде".

Так оценил Николай Тихонов выступления Ильи Григорьевича в "Красной звезде".

**

27 июля

Среди других материалов этого номера газеты выделялся очерк Николая Богданова "Гроза "хейнкелей" Арсений Дмитриев".

Богданов пришел в "Красную звезду", можно сказать, прямо с курсантской скамьи. Летом сорокового года по инициативе Всеволода Вишневского Политуправление РККА организовало курсы военных корреспондентов. Была там и писательская группа, в которую зачислили Богданова.

Сначала занимались только по вечерам. Изучали боевую технику, топографию, тактику. Приобрели некоторые знания и в области оперативного искусства.

В конце апреля сорок первого года выехали на полтора месяца в лагеря для практических занятий на местности. К прежним предметам обучения прибавились новые. В том числе -- огневая подготовка. Писатели учились стрелять из винтовки, метать гранату.

По окончании курсов всем были присвоены воинские звания. Николай Богданов прибыл к нам в звании батальонного комиссара.

Война только начиналась. Для большинства писателей, назначенных военными корреспондентами, была характерна некая "штатскость" и в манере держаться, и в одежде. Богданов заметно выделялся среди них воинской подтянутостью. На нем ладно сидела военная форма. На груди поблескивала медаль "За боевые заслуги" -- редкая тогда награда.

-- Где порох нюхали, батальонный комиссар? -- спросил я.

-- Там же, где и вы, товарищ бригадный комиссар, в снегах Финляндии.

Четкий ответ сопровождала приветливая улыбка. Невольно подумалось: "Этот зря не пропадет и редакцию не подведет".

Богданов был послан на Северо-Западный фронт, где в то время сложилась трудная обстановка: тесня наши войска, фашисты продвигались к Порхову, Пскову, Новгороду. Напарником Богданова туда же поехал Семен Кирсанов, человек сугубо штатский, "обстрелянный" лишь в литературных баталиях. Мы всегда старались ставить таких рядом с людьми, имеющими боевой опыт.

-- Держитесь Богданова, он вас от многих ошибок избавит и в лихую минуту выручит, -- напутствовал я поэта.

Подтвердилось это скорее, чем можно было предполагать.

**

Первая воздушная тревога застала наших корреспондентов на Новгородском вокзале в офицерском буфете. Едва открыли огонь зенитки, все кинулись в бомбоубежище. Богданов придержал Кирсанова:

-- Спокойно, бомбежки не будет. По гулу слышу -- идет один самолет. Это разведчик.

И не спеша направился к буфетной стойке, где у горячего "титана" высилась груда пирожков. Из-за поспешного исчезновения буфетчиц пришлось заняться "самообслуживанием". Вернувшись на свое место после отбоя, буфетчицы застали корреспондентов за чаепитием.

А вот когда фашистские бомбовозы прицельно бомбили новгородский Дом офицеров, где располагалось политуправление Северо-Западного фронта и при нем корреспондентский пункт "Красной звезды", Богданов увлек своего напарника в старинную каменную церквушку со стенами метровой толщины. В церквушке при бомбежке даже свечи не погасли, а в Доме офицеров были и раненые, и контуженные, и убитые.

**

Сразу же Богданов показал и высокий класс корреспондентской оперативности. Накануне в вечерней сводке Информбюро было несколько строк о летчике-истребителе Дмитриеве, который сбил уже одиннадцать немецких бомбардировщиков. На следующий день, просматривая материалы, только что поступившие от наших спецкоров, я увидел среди них очерк Богданова об этом же летчике. В очерке объяснялась одна из причин боевых успехов Дмитриева. Впрочем, не буду пересказывать очерк. Приведу лучше выдержку из него:

"Когда Дмитриев отрабатывал с майором Ловковым наведение истребителя на цель при помощи радирования с земли, кто-то недоверчиво сказал:

-- Неужели ты будешь дожидаться того, чтобы тебе по радио указали цель? Да мы десять раз собьем противника, пока ты советуешься с землей...

Дмитриев настаивал на своем. И вот однажды, когда к аэродрому, пользуясь туманной дымкой жаркого летнего дня, подкрались фашистские бомбардировщики, Дмитриев вылетел, как всегда, спокойно, не суетясь. Поднявшись, он внимательно всматривался в небесное марево и вместе с тем прислушивался к тому, что скажет ему "земля".

**

И вот знакомый, спокойный голос майора Ловкова произнес с земли:

-- Дмитриев, Дмитриев, левее, левее, выше... Дмитриев взял левее и выше.

-- Еще левее, еще, -- доносился басок Ловкова, -- смотри вперед, немец перед тобой...

Дмитриев замер -- перед ним вражеский самолет, камуфлированный настолько, что даже вблизи терял обычные очертания.

-- Дай ему! -- напутственно произнес Ловков.

Дмитриев не замедлил привести этот совет в исполнение. Атака была неукротимой... Немецкий самолет повалился вниз столь стремительно, что его экипаж погиб, не успел выброситься на парашютах.

-- Готов гад, -- комментировал с земли Ловков.

Пользуясь радионаведением, Дмитриев сбил еще несколько самолетов того же типа "Хейнкель-111".

И теперь нет летчика в авиачасти, который не равнялся бы на Дмитриева..."

**

Отличался Богданов и своей исполнительностью. Вспоминаю мои с ним переговоры по военному проводу в связи с введением института военных комиссаров.

-- Узнайте в политуправлении, кого там считают лучшим военкомом полка, и сразу же отправляйтесь к нему, -- потребовал я. -- Очень нужен очерк о боевом комиссаре.

-- Понял. К выполнению задания приступаю немедленно, -- ответил мне Богданов.

В политуправлении фронта ему посоветовали ехать под Сольцы к старшему политруку Александру Онькову. Выехал. Благополучно добрался до деревушки Вашково. Там мирное спокойствие. У околицы на бревне сидит старушка и пасет козу.

Вдруг в небе загудело -- появились немецкие самолеты. Богданов насчитал их шестьдесят. "Это на Новгород!" -- решил он. Но едва успела [61] промелькнуть такая мысль, как от воздушной армады отделились несколько "Ю-87" и начали пикировать.

Богданов увлек старушку и шофера в придорожную канаву. Все трое уцелели. А вот коза была убита, машина корреспондента сгорела. Дальше пришлось ехать на попутных.

Наконец добрался писатель в полк. Командовал этим полком Герой Советского Союза капитан А. Краснов, прославившийся еще в финскую войну. И Оньков, как выяснилось, тоже воевал в Финляндии. Встретились, в общем, давние боевые товарищи.

Вместе с Оньковым прошелся Богданов по ротам. Там шла подготовка к очередной контратаке. Корреспондент имел возможность проследить за действиями комиссара в такой ответственный момент, прислушаться, о чем и как он разговаривает с бойцами. Эти впечатления и послужили основой для очерка.

"Вот зоркий глаз комиссара замечает, что какой-то боец торопливо пишет письмо при свете догорающей летней зари. Что он переживает перед боем? Может быть, слишком нервничает?

-- Прощальное письмо? -- полушутливо спрашивает комиссар.

-- На всякий случай, -- отвечает красноармеец.

-- У меня был один боец, на финском фронте... Каждую неделю письмо писал, прощался, а сам жив остался...

-- Конечно, не каждая пуля в голову, -- отозвался красноармеец, оторвавшись от письма. -- Вот вы на финской были, товарищ комиссар, [62] скажите, как в бою действовать, чтобы и врага победить и самому в живых остаться?

-- В бою о своей жизни не надо думать. В бою надо думать о вражеской смерти. Бей, гони, уничтожай -- вот и жив останешься.

-- Это верно, -- добавляет голос из темноты, -- в бою самое безопасное быть храбрым...

Говоривший подходит ближе. На груди его медаль "За отвагу". Комиссар отходит, пусть бойцы поговорят между собой по душам. Опытный, обстрелянный боец лучше всего подготовит к бою молодого..."

**

Из таких вот запоминающихся деталей, из таких частностей и состоял весь очерк Богданова. А на большее мы, по правде говоря, и не рассчитывали: трудно, пожалуй даже невозможно, в кратком газетном очерке отразить все многообразие работы комиссара.

Редакция осталась довольна поездкой Богданова в полк Краснова. А вот сам Богданов -- не очень: машины-то он лишился. Как без нее работать дальше?

После упорных поисков ему удалось все же добыть очень старую, дребезжащую полуторку с облысевшими покрышками. К тому же -- без шофера. А где его взять? В автобатах и авторотах водителей и без того "некомплект".

Кто-то подсказал:

-- Наведайся-ка в городскую тюрьму...

Там действительно в одной из камер сидело несколько шоферов, осужденных на разные сроки еще в мирное время: кто за наезд, кто машину разбил по пьяной лавочке. Богданов обратился к ним:

-- Кому, ребята, сидеть надоело и немец не страшен? Мне нужен шофер на полуторку.

Раньше всех откликнулся коренастый большеглазый парень:

-- Возьмите меня. Не пожалеете. В армии служил, порядки армейские знаю, воевать хочу. Фамилия моя Щелканов...

Начальник тюрьмы, переговорив с прокурором, отпустил Щелканова без лишних формальностей. И тот в первой же фронтовой передряге проявил себя с самой лучшей стороны.

Оставил его Богданов с машиной на каком-то лесном кордоне, в тылах дивизии, а сам отправился на передовую. Вернулся не скоро и без всякой надежды найти свою машину: там, где она была оставлена, успели побывать немецкие танки. При поспешной эвакуации тылов под огнем противника конечно же и Щелканов, если только уцелел, убрался оттуда.

Каково же было удивление корреспондента, когда увидел полуторку в нескольких десятках метров от кордона, под крутым берегом лесной речушки. Щелканов мужественно дожидался своего начальника и встретил его с радостной улыбкой.

-- Шуму было много, а мне хоть бы что: я берегом прикрылся, -- доложил он.

-- Ну а если бы фашисты?..

-- А для них у меня вот что припасено. -- Щелканов показал ручной пулемет, добытый у какого-то раненого бойца...

**

Перечитывая теперь военные очерки Богданова, в них нередко замечаешь следы торопливости, неизбежные в журналистике вообще, а во фронтовой -- тем более. Но в очерках Богданова этот недостаток компенсируется, пожалуй, тем, что принято называть теперь "эффектом авторского присутствия". В таком эффекте -- огромная сила воздействия на читателей. Однако сам собою он не возникает. Чтобы читатель почувствовал твое присутствие на месте описываемых событий, надо действительно присутствовать там.

**

Если не всегда, то уж, наверное, почти всегда Богданов придерживался этого правила. А значит, частенько оказывался в драматических ситуациях.

Об одной из таких ситуаций убедительно свидетельствует письмо бывшего командира батареи гвардии майора Новика. Вот оно:

"Уважаемый тов. Богданов! В августе 1941 года вы, как я помню, в звании майора были на огневой позиции моей батареи. Было это во время боев под Старой Руссой, если память мне не изменяет -- у села Дубовцы... Попали вы к нам во время горячих боев, и, как я помню, наш обед был прерван атакой немецких автоматчиков на нашу огневую позицию..."

Нет, память не изменила тов. Новику: все так и было. Умолчал автор письма лишь об одном смешном эпизоде -- о том, как корреспондент "Красной звезды" пытался усилить огонь пушек, перешедших на картечь, пальбой из пистолета.

После того как была отбита атака немецких автоматчиков, на батарею обрушилась вражеская артиллерия. Пришлось менять огневую позицию. А Богданову командир сказал при этом:

-- Мы, товарищ корреспондент, и без вашего пистолета справимся. Берите-ка моего коня, поезжайте в свою редакцию и напишите о наших ребятах...

**

С Богдановым послали ординарца, который должен был привести обратно командирского коня. Однако не привел и сам не возвратился, потому что батарея Новика попала в окружение.

Долго, мучительно долго, неся потери, пробивалась она к своим. А очерк Богданова о подвигах батарейцев, напечатанный в "Красной звезде", командир прочитал только после войны, вернувшись на родной завод.

Не дай он вовремя своего коня писателю, кто знает, мог бы, вероятно, и Николай Богданов оказаться в списке тех корреспондентов, что в редакцию не вернулись.

**

Или вот еще один случай. Когда достигли своей критической точки бои за Новгород, я связался с подполковником Викентием Дерманом и попросил, чтобы репортажи об этих боях поступали в редакцию ежедневно. Дерман объяснил, что в войсках, обороняющих Новгород, все время находился Богданов, а сейчас он вернулся оттуда. Я попросил передать трубку Богданову. Мой тогдашний диалог с ним забыт мною начисто. А Богданов помнит. Я будто бы приказал ему снова ехать в Новгород и возложил на него персональную ответственность за освещение в газете усилий наших войск на этом очень важном участке фронта.

-- Сколько там быть? -- спросил он.

-- До последнего солдата.

-- Там, наверное, и солдат уже нет.

-- Тогда -- до последнего генерала...

Богданов возвратился в Новгород 19 августа, где и впрямь не видно было наших солдат. Вдруг появляется "виллис", а в нем генерал с адъютантом. Генерал спросил Богданова:

-- Где твое войско, комиссар?

-- У меня нет войска. Я корреспондент "Красной звезды", -- ответил Богданов.

-- Тогда садись ко мне в машину и поедем в Валдай. Без войска здесь делать нечего.

Вот и уехал писатель с "последним генералом"...

**

В те дни создавалась газета Военно-Воздушных Сил "Сталинский сокол". Богданов и в финскую войну, и в эту много писал о людях нашей авиации, подружился с многими из них. Редактор новой газеты, не без помощи ГлавПУРа, упросил меня отдать ему Богданова. "Торг" был долгим, однако в конце концов я вынужден был уступить.

**

30 июля

Исчезли из сообщений Информбюро полоцкое, псковское, новоград-волынское и бобруйское направления. Эти города уже захвачены немцами. Продолжают пока фигурировать смоленское, житомирское, невельское направления, но я-то знаю, что наши войска обороняются уже восточнее этих городов. И Смоленск, и Житомир, и Невель тоже заняты фашистами. Враг все ближе к Москве, Ленинграду, Киеву...

**

Газете надо откликнуться на это, хотя бы передовицами. Забить в набат. Еще раз напомнить ленинские слова о презрении к смерти.

Одна из передовиц так и называлась: "Презрение к смерти рождает героев и обеспечивает победу". Автор ее извлек из глубин отечественной истории впечатляющие примеры, поразительно злободневные:

"Стефан Баторий, осаждавший в 1581 году Псков, с отчаянием говорил, что "русские в защите своих городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место убитых или взорванных действием подкопа, заграждая проломы грудью, день и ночь сражаясь, умирают от голода, но не сдаются".

Напомнила эта передовая и о доблести русских солдат на Бородинском поле, на бастионах Севастопольской обороны, в борьбе с иностранными интервентами, пытавшимися задушить молодую Советскую республику. Нашлось что сказать и о первых героях Отечественной войны. Обнадеживающе прозвучали однажды уже сбывшиеся слова Владимира Ильича: "Мы гораздо сильнее врага. Бейтесь до последней капли крови, товарищи, деритесь за каждую пядь земли, будьте стойки до конца... Победа будет за нами!"

* * *

Принес стихи Михаил Голодный. Уселся на диван и молча ждал, пока я прочту их. Человеком он был веселым, но сегодня как-то притих. Его выразительные карие глаза отражали общую тревогу. Тревогой были проникнуты и его стихи, вполне созвучные передовой статье:

Смерть иль победа -- пароль наш военный, Доблести нас обучила борьба. Жизнь на коленях -- позорней измены, Смерти страшнее нам участь раба.

**

А два дня назад побывал у меня Алексей Толстой.

Не успев поздороваться, шагнул к карте. Внимательно разглядывал флажки на ней, обозначавшие линию фронта. Увидев, что Смоленск, не столь уж далекий от Москвы, и Житомир, совсем близкий к Киеву, остались западнее флажков, покачал головой, грузно опустился в кресло, задумался. Потом встрепенулся и стал выспрашивать у меня подробности последних фронтовых событий. Я, конечно, рассказал ему все, что знал, и заодно посетовал: следовало бы, мол, военной газете дать обстоятельный обзор этих событий, сказать прямо, что обстановка складывается опасная, хотя и не безнадежная, да ведь как такое сделать, если фронты называть нельзя, города обозначены загадочными буквами "С", "К"? Толстой слушал меня, сочувственно кивал своей большой головой, а сам, оказывается, все мотал на ус. И через два дня привез готовую статью, на восьми, кажется, страничках.

-- Вот написал... Может, сойдет за обзор?..

Я обрадовался несказанно. Умело избегнув таинственных "С" и "К", Толстой ясно нарисовал, что же происходит на фронтах, сказал все как есть, дал оценку сложившейся боевой обстановке, приоткрыл перспективы. И все это настолько по-военному грамотно, что даже наши специалисты -- знатоки оперативного искусства и ревнители военной терминологии -- не смогли ни к чему придраться.

И заголовок своей статьи Алексей Николаевич дал удачный, оптимистичный: "Почему Гитлер должен потерпеть поражение". Твердая вера в наши силы, в нашу победу нужны были в те дни как никогда.

**

Со статьей Толстого вполне, как сказали бы теперь, состыковалась заметка Ильи Эренбурга. Наш корреспондент по Юго-Западному фронту прислал ему приказ немецкого генерала фон Клейста, командующего 1-й танковой группой. Документ этот начинается для немцев совсем невесело: "Слухи о прорвавшихся советских танках вызвали панику..."

И за этим признанием следуют категорические требования:

"1. Необходимо путем разъяснения, а также наказания искоренить панику.

2. Зачинщиков и паникеров предать суду.

3. Офицеры при возникновении паники обязаны применить строжайшие меры, а в случае необходимости оружие...

Запрещаю... панические крики "танки прорвались!".

Эренбург не замедлил откликнуться на эти "требования" и запреты. Комментарии его были прямо-таки разящие. Писатель сослался на книгу Гудериана "Внимание, танки!". В ней, как известно, излагались взгляды немецко-фашистских захватчиков на роль танков в современной войне (разумеется, прежде всего их танков). И в какой-то мере эти взгляды подтверждались, пока тот же фон Клейст воевал в Западной Европе. А на советской земле вдруг вышел конфуз.

"Непобедимые" немецкие танкисты, -- пишет Илья Эренбург, -- увидев советские машины, панически кричат: "Танки прорвались!" Да, это не название книги генерала Гудериана, это, что называется, крик души... Нашлась на них управа... Они вопят: "Это дни ужаса!" И напрасно генерал фон Клейст грозит оружием навести порядок. С каждым днем у них будет все больше "зачинщиков и паникеров". Они спешили на восток. Им не поспеть к себе, на запад".

* * *

Очевидно, надо упомянуть и еще об одной публикации в этом же номере. При всей ее кажущейся незначительности, она стоит того.

Речь идет о полуподвальной статье командира части С. Кутаева "Преследование и уничтожение отходящего врага". Под такими или подобными заголовками у нас печатались статьи с войсковых учений в мирное время. И текст тоже схож с довоенным: "...после того как выбитый с занимаемых позиций враг начинает отступать, нужно без промедления организовать преследование... Но преследовать -- это значить не просто гнать... Наиболее правильный способ действий -- обход врага, окружение его и уничтожение по частям..."

**

Вычитывая эту статью уже поздно ночью в сверстанной полосе, я засомневался: не прозвучит ли она диссонансом рядом с другими материалами, совсем иной тональности? Вызывал начальника фронтового отдела полковника Хитрова и секретаря редакции полкового комиссара Карпова.

Низкого роста, сухощавый, несколько медлительный, но отлично знающий свое дело Иван Хитров порой оставался в своем отделе за всех; его сотрудники разъехались по фронтам спецкорами. Все же он успевал подготовить для очередного номера уйму материалов, и я не помню, чтобы на летучках его подвергали резкой критике. Если его в чем-либо и можно было упрекнуть, так в том, что он своей правкой порой засушивал материал, беспощадно изгоняя из текста всякий намек на лирику, пейзаж и другие, как он считал, литературные "красоты".

**

Александр Карпов ростом под стать Хитрову, но поплотнее и поэтому казался еще более низкорослым. Подвижной, быстрый, Карпов -- человек большой работоспособности, исполнительный. Никто не знал, когда он отдыхал или спал. Во время воздушных тревог он, как правило, не спускался в бомбоубежище. "А газета?" -- оправдывался он. Любил иногда побрюзжать, но его прощали за трудолюбие...

Так вот, оба они явились. Спрашиваю:

-- Другого у вас ничего нет? Поактуальнее, поострее?

Дело это обычное в редакционной жизни: не раз, бывало, ломались полосы, вылетали из них и статьи и корреспонденции.

-- Есть-то есть, -- сказал Хитров, -- но надо готовить...

А более темпераментный Карпов моментально встал на дыбы:

-- Газета и без того задержалась! В конце концов, вреда от этой статьи не будет.

Поддался я их уговорам -- подписал полосу. А потом и сам убедился, что не понравившаяся мне статья Кутаева была отнюдь не лишней. Она по-своему отражала дух того грозного времени, умонастроения наших людей.

Да, советские войска вели в те дни тяжелейшие оборонительные бои, отходили под натиском превосходящих сил противника, некоторые армии попали в окружение. Казалось бы, в таких обстоятельствах ни о чем другом, кроме обороны, и думать нельзя. А в действительности дело обстояло иначе: командиры боевых частей думали, оказывается, о грядущих днях, о "преследовании и уничтожении отходящего врага"!

Возможно ли себе представить что-либо подобное при вторжении гитлеровцев в страны Западной Европы? Могли ли думать о наступлении и преследовании командиры и солдаты, скажем, в Бельгии или Франции?..

**

Семья М. А. Шолохова (апрель 1941 г.).

31 июля

Опубликован очерк Михаила Шолохова "В казачьих колхозах".

За неделю до этого меня вызвали в Главное Политуправление, спросили, нужны ли нам еще корреспонденты, и показали телеграмму Шолохова на имя наркома обороны СССР:

"В любой момент готов стать в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и до последней капли крови защищать социалистическую Родину. Полковой комиссар запаса РККА писатель Михаил Шолохов".

**

В то время на сотрудничество с Шолоховым наша редакция, откровенно говоря, не рассчитывала. Он был вдали от Москвы, у себя на Дону. В одной из центральных газет уже появилась его статья о войне, и мне казалось -- нет никакой надежды увидеть писателя корреспондентом "Красной звезды". Понятно, что предложение ГлавПУРа было для меня и неожиданным и отрадным.

Словом, я не ушел до тех пор, пока не был подписан приказ о призыве Шолохова из запаса в кадры РККА и назначении его спецкором "Красной звезды". В тот же день в Вешенскую была отправлена телеграмма с сообщением о приказе и просьбой прибыть "к месту нового назначения", а заодно привезти очерк о жизни казачьих колхозов в дни войны.

**

Шолохов явился в редакцию раньше, чем мы ожидали. Выглядел он молодцевато. Он успел уже экипироваться. На нем была летняя, защитного цвета гимнастерка, бриджи, сапоги, пояс с командирской бляхой и пистолет. Он был по-казачьи строен: не писатель -- боевой командир. Я был рад его приезду вдвойне: Шолохов привез с собой очерк "В казачьих колхозах".

После краткой беседы я сразу же при нем стал читать очерк, чтобы поставить его в номер. Написан он был с хорошо известным шолоховским мастерством, отличался глубиной характеристик и точностью деталей. И хотя речь в нем шла о людях самой мирной профессии -- хлебопашцах, в целом очерк дышал войной.

В этом очерке был ответ на жгучие вопросы дня. Писатель точно уловил настроение своих земляков. В народе понимают, что враг жесток и неумолим, трезво оценивают опасность, нависшую над родиной, но вера в нашу победу непоколебима. В очерке рассказывалось, как, увидев писателя, колхозник Василий Солдатов спустился со скирды, выжал мокрую от пота рубашку и вступил в разговор. Шолохов высказал свое одобрение самоотверженному труду Солдатова, выполнявшего по две нормы. Колхозник ответил:

-- Враг у нас жестокий и упорный, потому и мы работаем жестоко и упорно. А норма что ж... Норму надо тут перевыполнять, а вот пойдем на фронт, там уже будем бить врагов без нормы.

**

Украшала очерк своего рода маленькая вставная новелла. Восьмидесятитрехлетний казак Исай Маркович Евлантьев рассказывал:

" -- Дед мой с Наполеоном воевал и мне, мальчонке, бывало, рассказывал. Перед тем как войной на нас идтить, собрал Наполеон ясным днем в чистом поле своих Мюратов и генералов и говорит: "Думаю Россию покорять. Что вы на это скажете, господа генералы?" А те в один голос: "Никак невозможно, ваше императорское величество, держава дюже серьезная, не покорим". Наполеон на небо указывает, спрашивает: "Видите в небе звезду?" -- "Нет, -- говорят, -- не видим, днем их невозможно узрить". -- "А я, -- говорит, -- вижу. Она нам победу предсказывает". И с тем тронул на нас свое войско. В широкие ворота вошел, а выходил через узкие, насилушки проскочил. И провожали его до самой парижской столицы. Думаю своим стариковским умом, что такая же глупая звезда и этому германскому начальнику привиделась, и как к выходу его наладят -- узкие ему будут ворота сделаны, ох, узкие! Проскочит, нет ли? Дай бог, чтобы не проскочил! Чтобы другим отныне и довеку неповадно было!"

**

Эта параллель -- Наполеон -- Гитлер -- не раз потом приводилась в нашей печати. Были и статьи, и фельетоны, и карикатуры. Это сравнение мы услышали и в докладе Верховного главнокомандующего Сталина на торжественном заседании Московского Совета 6 ноября 1941 года. Но об этом речь впереди.

**

Были в очерке Шолохова и строки, особенно обрадовавшие меня. В них колхозник, узнав, что писатель стал сотрудником нашей газеты, просил:

-- Пропишите через "Красную звезду" моим ребятам и всем бойцам, какие на фронте, что тыл не подкачает! Пущай они там не дают спуску этим фашистам, пущай вгоняют их в гроб, чтобы наша земля стала им темной могилой.

Мы в редакции еще не знали, как отнесся Шолохов к своему новому назначению. До приказа с ним, как обычно принято, не говорили, и сейчас я об этом не спрашивал его. Но писатель сам тактично и недвусмысленно высказал свое отношение к "месту новой службы". Красным карандашом я поставил против понравившихся мне строк пометку.

Шолохов увидел ее, видно, понял меня и, улыбнувшись, сказал:

-- Я сам объявил, что стал вашим корреспондентом...

Очерк был напечатан, и вскоре Михаил Александрович отправился в действующую армию...

См. далее...

Д. И. Ортенберг

Июнь -- декабрь сорок первого: Рассказ-хроника. -- М.: "Советский писатель", 1984.