# Совесть и порядочность, привитая с детства, уберегли меня от подлости

Анатолий Иванович Каменев

"Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласуется с правдой. Соблюдай самое важное, и ты выполнишь всю задачу своей жизни". Марк Аврелий.

Каменев Анатолий ИвановичСовесть и порядочность, привитая с детства, уберегли меня от подлостиСоздан: 25/02/2015, изменен: 25/02/2015, 64kФрагмент: Политика"Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласуется с правдой. Соблюдай самое важное, и ты выполнишь всю задачу своей жизни". Марк Аврелий.============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Мое кредо:

http://militera.lib.ru/science/kamenev3/index.html

Водопад. 1880.

Художник Мещерский Арсений Иванович (1834-1902)

Анатолий Каменев

Совесть и порядочность,

привитая с детства, уберегли меня от подлости.

"Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласуется с правдой. Соблюдай самое важное, и ты выполнишь всю задачу своей жизни".

Марк Аврелий.

Отъезд из полка

Служба офицера полна неожиданностей.

В ней нет той размеренности и определенности, которая характерна для жизни гражданского специалиста.

Тот наверняка знает, что только особые обстоятельства могут кардинально изменить его жизнь.

Если и случаются какие-либо существенные изменения, то они происходят, главным образом, по воле самого человека.

В жизни офицера все иначе.

Устроенный быт, налаженные отношения могут быть нарушены приказом о назначении к новому месту службы.

*

Справедливости ради следует отметить, что старшие начальники все же старались получить согласие офицера на перемещение в другой гарнизон.

Сопротивление офицера, как правило, ломалось угрозой попасть в немилость к начальству, если тот не даст согласия ехать к новому месту службы.

Если все же офицер упрямился и приводил веские доводы против переезда (как правило, в качестве мотива выдвигалась болезнь членов семьи или неблагоприятные климатические условия, которые могли нанести вред здоровью жены или детей), то его оставляли в покое, но лишали возможности в ближайшее будущее продвижению по службе.

*

У иных есть основания и желание перемещаться с места на место, а другие предпочитают сразу же оседать на первом месте назначения.

Так, злую шутку с некоторыми молодыми офицерами сыграло хорошее распределение после окончания военно-учебного заведения.

Выпускники нашего училища, которые получили назначение в центр России или в крупные города, а также обосновались на юге, в Крыму и на Кавказе, не спешили соглашаться с предложением продолжить службу, к примеру, в Сибири или где-нибудь в захолустье.

Случалось так, что, попав в "тепленькое место", получив квартиру и обустроив ее, офицер всецело погружался в бытовые проблемы и годами ждал повышения на прежнем месте, вместо того, чтобы пуститься за новым званием и высшей должностью в странствование по всей нашей необъятной стране.

Некоторые офицеры старились и уходили на пенсию в звании старшего лейтенанта или капитана, не сделав даже попытки продолжить военное обучение.

Правда, таких было все же не очень много.

*

Больше было таких офицеров, которые, имея квартиры в престижном городе, время от времени покидали насиженное место, бронируя за собой жилплощадь, и отправлялись за границу или в льготный район, где выплачивали повышенную зарплату, начисляли дополнительную выслугу лет.

Некоторые "умники" ехали к новым местам, чтобы выслужить определенный ценз для занятия новой должности.

Такие непременно возвращались в свои уютные квартиры и в центральных военных учреждениях перемещались по служебной лестнице.

Служа, как тогда говорили, в "Арбатском военном округе", можно было от лейтенанта дойти до генерала, периодически выезжая в войска (главным образом, за границу, в группы войск, где хорошо платили) и, возвращаясь на прежнее место в новом качестве.

Позже, с началом афганской войны, стали практиковать даже поездки таких офицеров на войну, чтобы те могли кичиться "боевым" опытом и "заслуженными" боевыми наградами...

Но это были особые предприятия, в которых безопасность "сынка" обеспечивалась всеми доступными средствами, как правило, в ущерб делу общему, здоровью и жизни простых солдат и офицеров.

Об этом еще будет сказано в свое время.

*

В целом же, подавляющее большинство советских офицеров безропотно принимало новое назначение и офицерские семьи каждые 3-4 года перемещались по стране на близкое или дальнее расстояние.

*

В ноябре 1970 года из политуправления СибВО и мне поступило предложение переместиться в Красноярск на должность помощника начальника спецчастей Красноярского гарнизона.

Это назначение прокладывало мне путь в глубь Сибири.

Казалось вектор моего служебного движения определился четко - на Восток.

Перспектива была не очень радостной.

Ведь, чем дальше уезжаешь от центра, тем меньше шансов возвратиться назад для продолжения военного обучения.

Однако, делать было нечего и пришлось согласиться с новым назначением.

*

В полку мое назначение в Красноярск ревниво встретили мои коллеги - парторг Кавтарадзе и пропагандист Вайсман.

И тот, и другой, давно стремились выбраться из глуши, но их почему-то все время "тормозили" старшие начальники.

Впрочем, кому нужны офицеры, которые в служебной деятельности поступков не совершали, ничем себя не проявляли?

Один только командир полка, подполковник Винокуров, посетовал по поводу того, что не успел предложить мою кандидатуру на должность замполита артдивизиона.

Хотел, да не успел...

*

В целом, представленный сам себе после получения приказа о назначении в Красноярск, я остался без внимания и поддержки командира и коллег.

*

Печально было сознавать, что, уходя из полка, где, в общем-то, было сделано немало для того, чтобы облагородить казенную жизнь солдат и скрасить скучную и серую жизнь офицерских семей, ты остаешься, как отрезанный ломоть, никому не нужный.

*

Если же вспомнить сделанное, то можно было не без основания гордиться тем, что все же удалось оживить жизнь в такой сибирской глухомани, как гарнизон "Ярково".

*

Помню, с каким энтузиазмом и отдачей я работал вместе с группой своих активистов над тем, чтобы создать положительное восприятие в полку новобранцев.

Беседуя с каждым, я пытался разузнать о нем что-то положительное.

Интересовался положением дел на его родине. Узнавал о достопримечательностях его края.

Связывался с родителями солдат, просил их подбодрить сыновей.

Сам не скупился на информацию об их сыне.

Как правило, в самом начале службы в полку сам фотографировал вновь прибывших солдат, сержантов и офицеров.

Фотографии эти щедро раздаривал тем, кого запечатлел мой фотоаппарат.

Получалось иногда, что первое письмо родители получали от меня, а не от сына.

*

Вести с войны. За чтение газеты.

Художник Богданов-Бельский Николай Петрович.

А ведь умели здорово работать русские офицеры

Сейчас, когда после стольких лет изучения нашей отечественной истории мне ясно, как много теряли мы, советские офицеры, в постижении благодатного и интересного опыта деятельности русских офицеров.

Наши педагоги из всей многогранной истории улавливали лишь несколько достойных имен и на наследий этих личностей, впрочем, не совсем полном, вели обучение и воспитание будущих офицеров.

Все же огромное идейно-практическое наследие Русской армии оставалось вне нашего поля зрения.

Позже я убедился, что это была величайшая ошибка и политиков, и педагогов.

Впрочем, более следует винить педагогов, нежели политиков...

Но об этом - в свое время.

*

Нам же, молодым и уже зрелым офицерам, приходилось на собственном опыте постигать то, что уже открыли наши предшественники - лучшие русские офицеры - в работе с военнослужащими.

Какой заботой о человеке, к примеру, может быть следующее историческое свидетельство - письмо командира 4-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады русской армии родителям новобранца:

"Уведомляю Вас, что сын Ваш Федор Смирнов зачислен на службу в 4-ю батарею Лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады, прибыл благополучно 10 ноября 1908 г., здоров.

Российской Артиллерии ее предки доблестно сражались еще под знаменами императора Петра Великого под Нарвой, Лесной и в Полтавском бою, били мы врага и в Отечественную войну 1812 года и в Турецкую кампанию 1878 года... Вашему сыну выпала высокая честь служить в такой старой и славной бригаде. Уверены, что он окажется достойным этой чести...

Милостью государя нашего теперь служба коротка, служить Вашему сыну полагается только 3 года, считая с 1 января 1909 года, на такой небольшой срок ему нетрудно будет соблюсти себя построже, - с любовью и старанием отнестись к царской службе, чтобы потом, вернувшись на родину, иметь чистую совесть солдата - честно исполнившего свой долг и присягу.

Во время службы сын Ваш будет находиться на полном казенном содержании. Теперь он уже получил койку, матрац, подушку, одеяло, 3 простыни и 3 наволочки, а еще получит сапог 2 пары, рубах 3 штуки, подштанников 3 штуки, портянок 3 пары, платков носовых 3 штуки и полотенец 2 штуки, вся верхняя одежда тоже полагается ему казенная - как-то мундиры, шаровары, шинели, верблюжья куртка, фуражки, башлык, наушники, рукавицы и набрюшники.

Пища полагается казенная - каждый день: обед из двух блюд с ╫ фун. Мяса и ужин с 1/4 фунта мяса, хлеба 3 фунта, горячий чай" каждый месяц выдается 1 7/8 фун. сахару и ╫ фун. мыла. Баня полагается не менее 1 раза в неделю. Жалованья получает 1 руб. в месяц.

Свое вольное платье сдал на хранение, но в любое время может получить обратно и выслать его домой или продать. Денег с собой не принес. О своем житии отпишет Вам сам. Вы же не забывайте его и пишите, чтобы он помнил, любил и почитал свою родную семью".

Далее стояла подпись командира батареи.

*

Человеку современному, далекому от тех времен, покажется излишним столь подробное перечисление всех видов довольствия, которые приводил в письме командир батареи.

Если же учесть то обстоятельство, что основу русской армии составляли выходцы из крестьян и городских низов, то станет понятно то цивилизующее значение, которое для них имело простое полотенце, не говоря уже о разнообразных куртках, башлыках, фуражках и фуфайках...

*

Да, многого мы тогда не знали.

Многое каждый из нас, молодых офицеров, постигал самостоятельно, без подсказки со стороны.

Много делали ошибок.

Много набивали шишек на собственном лбу.

А ведь стоило всего лишь подсказать, предостеречь, показать ... и не надо было бы потом "расхлебывать" то, что заварено было по неопытности, незрелости или бесшабашности.

***

Некоторые из нас черпали идеи из текущей практики.

Так, к примеру, полученные фотографии солдат-новичков монтировались для светогазеты.

Это было простейшее изобретение в виде длинной ленты, которая передвигалась по полю проектора (эпидиаскопа).

Заранее готовился текст к каждому фото и несложное музыкальное сопровождение.

Демонстрация подготовленной свето- и звукогазеты осуществлялась перед началом просмотра художественного фильма в субботу и воскресенье.

Несмотря на то, что наше новшество было далеко от совершенства, оно нравилось солдатам.

А новички старались по нескольку раз пойти на киносеанс, чтобы увидеть себя на экране и услышать о себе доброе слово.

*

В другой раз мы подхватили идею проведения КВН, которую тогда только что начинал "раскручивать" А. Маслюков.

Соревновались в дивизионе между батареями, а в полку - между дивизионами.

Поразительно было то, что на эти соревнования в остроумии, находчивости, сообразительности и актерском мастерстве приезжали смотреть многие члены семей офицеров.

Если учесть тот факт, что от военного городка приходилось ехать на грузовой машине, невзирая на погоду, то можно признать и то, что эти соревнования интересовали людей и они шли на них не по принуждению, а из интереса.

***

Другими словами, даже не имея солидной основы (в виде исторического опыта), я стремился преодолеть путы казенщины и формализма и внести в однообразную и нелегкую жизнь полка что-то новое и интересное.

*

Думаю, что офицер, который честно служил в полку, заслуживает добрых слов от командования и товарищей.

Но так уж было поставлено, что далеко не все получали доброе напутствие.

И мой отъезд из артполка проходил без прощаний, напутствий и добрых слов...

Явление это ненормальное.

Проистекает оно из-за равнодушия командиров и коллег по службе друг к другу.

Это - серьезный просчет командования и офицерского коллектива полка.

Ибо, я полагаю так: любой офицер, прослуживший в полку, хоть и небольшой срок, достоин того, чтобы ему хотя бы сказали "спасибо" за службу.

"Отходные", которые за свой счет устраивает отъезжающий офицер, - это всего лишь пьянка, на которую собираются собутыльники.

В пьяном угаре можно сказать все - лишь бы водки хватило для хвалебных речей.

Я же говорю о другом.

Офицер должен вынести память о службе в данной части.

Почему хватает фантазии сделать сувенир для заезжего генерала или чиновника, но нет желания дать в дальнейший путь офицеру те знаки памяти о службе в полку, которыми он может гордиться?

*

Солдат в этом отношении пошел дальше офицерства.

Так называемый "дембельский альбом" - это и есть вещественное свидетельство о воинской службе в данном полку.

Безусловно, я знаю и понимаю, что в этот альбом попадают разные свидетельства, в том числе и постыдные.

Не о том речь.

Речь идет об идее памяти о службе в полку.

*

Скажу по правде, сейчас, когда я пишу эти воспоминания, память меня подводит и не все фамилии моих сослуживцев сохранены в ней.

Молодость беспечна и непрактична.

Она не заботится о том, чтобы оставлять на потом свидетельства о жизни и пройденном пути.

В молодости мы не думает о будущем, живем днем текущим и потому не оставляем заметок для будущего осмысления.

Многое ценное теряется со временем.

Очень жаль...

*

Другое дело было бы, если у меня под рукой оказался альбом, посвященный службе в артполку.

На одной из первых страниц на меня глядели бы мои командиры и начальники, на другой - сослуживцы, на третьей - подчиненные.

Какое было бы благо посмотреть на фото того времени, запечатлевшие и меня, и других офицеров в разных условиях службы и быта...

Это же бесценное историческое и семейное сокровище.

Как было бы интересно и полезно запечатлеть для памяти эпизоды из боевой и мирной истории полка, показать его боевой путь, привести сведения из боевого формуляра, из приказов по полку, а то и рассказы о традициях полка, лучших людях разного времени, своеобразных боевых и служебных рекордах...

*

Кто-то, читая эти строки, наверняка скажет, что это дело каждого - собирать по крупице то, что ему интересно.

Все это так.

Но не всяк в молодости так умен и прозорлив, что сумеет уже сегодня и сейчас запечатлеть для истории (своей и общей) тот или иной факт из личной жизни.

Согласитесь: нужна подсказка, умная, добрая...

*

Тогда мне, конечно, никто такого альбома не вручил, а сам я не догадался даже запечатлеть себя в разных условиях службы.

Других снимал на фото.

Дарил фотографии.

Себя так и не запечатлел. Сапожник оказался без сапог...

И уж совсем не позаботился записать для памяти все то, что могло бы пригодиться мне сейчас.

Жаль, жаль, жаль...

***

Бездушие к людям со стороны командования, которое мне пришлось впоследствии наблюдать неоднократно, это - зло, которое вредит системе нормальных отношений, нравственному климату, да и статусу офицера, в целом.

Великая Екатерина понимала это.

Среди сотни примеров из ее государственной практики есть один, который характеризует эту императрицу в высшей степени положительно.

Однажды граф Никита Иванович Салтыков представил Императрице рапорт об исключении со службы армейского капитана.

"Это что? Ведь он капитан, _ сказала Императрица, возвысив голос. _ Он несколько лет служил, достиг этого чина, и вдруг одна ошибка может ли затмить несколько лет хорошей службы?

Коли в самом деле он более к службе неспособен, так отставить его с честью, а чина не марать... Если мы не будем дорожить чинами, так они упадут, а, уронив раз, никогда не поднимем".

Великий человек тем и велик, что прозорлив.

Он видит дальше, чем другие.

Он понимает то, что недоступно другим.

Он не приносит тактических жертв, а думает о конечной цели.

Таковыми были Петр и Екатерина Великие.

Но не такими были многие русские правители.

Не блистали прозорливостью и советские руководители.

*

Под стать им были многие командиры и начальники СВС, которые больше заботились о собственно благополучии, чем о благе подчиненных.

***

Но, вернемся, к моему отъезду из полка.

Так как я уже был "не свой", то пришлось сильно потрудиться, чтобы раздобыть машину для перевозки вещей и семьи из Ярково в Новосибирск.

Вместо того, чтобы получить машину в восемь утра, как было спланировано, машину удалось "выбить" лишь после обеда.

Хотя пожитков было мало, но их надо было погрузить и доставить на железнодорожную станцию.

Несмотря на спешность погрузки домашних вещей и быстроту наших действий, в Новосибирск прибыли только к 18.00.

Товарная станция к этому времени прекращала прием контейнеров.

Наши же вещи были еще в кузове машины...

*

И тут начались мытарства.

Контейнер выдавать не хотят.

Приемщица показывает на часы и говорит, что ее рабочий день закончился.

Офицер, который доложен был отогнать машину в полк, нервно теребит меня, требуя разгрузить машину. Понять его можно - ехать в обратный путь более пятидесяти км.

Жена и маленькая дочь в кабине грузовика тоже на грани нервного срыва.

*

Пришлось "взорваться" и мне:

- Идите вы... туда-то, - сказал я в горячке всем этим железнодорожным работникам. - Бросаю все тут, а сам с семьей ухожу.

Моя решительность и озлобление произвели впечатление.

Контейнер нашли минут за пять.

Еще десять-пятнадцать минут на то, чтобы побросать как попало вещи в контейнер.

Пять минут на оформление документов.

И мы свободны...

*

Как это приятно чувствовать себя свободным!

Чувство это самое благодатное и сладостное.

*

Для меня в жизни это чувство было самым желанным.

Так случилось, что я довольно рано понял, что истинная свобода не во внешних обстоятельствах, а в качествах и установках души.

Над тобой может быть множество командиров и начальников, а обстановка и условия жизни и службы, как правило, накладывает множество запретов и ограничений.

Но все это идет не в счет с внутренним ощущением свободы, свободы от глупых условностей, соблазнов, пристрастий.

Важно не попасть в зависимость от начальствующих, играющих на твоих слабостях, упущениях и ошибках.

Очень важно не поддаться влиянию дурных людей и не впасть в служение греху или пороку.

Но более всего, чувство свободы проявляется тогда, когда выполняешь свой долг честно и безукоризненно.

*

Уезжал из полка я с чистой совестью и чувством исполненного долга...

Информация к размышлению

Н. Бутовский

КОМАНДИР И ЧУВСТВО ПОРЯДОЧНОСТИ В ПОЛКУ

Предисловие

В делах общих руководитель всегда играет важную роль. Он не только организует совместное дело, но и создает ту или иную нравственную атмосферу внутри коллектива, а во вне его - зону тяготения или отторжения. Если попробовать "переложить" на язык математики ролевое значение руководителя в обеспечении успеха общего дела, то оно (это значение) в процентном отношении имеет значения от 50% и выше. Оставшиеся проценты приходятся на долю исполнителей, случайностей и стечения обстоятельств.

*

В военной истории известны, к примеру, случаи, когда личность командующего имела столь могущественное значение, что одного только имени прославленного полководца достаточно было для воодушевления войск и устрашения противника. Так, 7 августа 1794 года Екатерина Великая предписала А.В. Суворову двинуть отряд в Польшу, "сделать сильный отворот сему дерзкому неприятелю и так скоро, как возможно, от стороны Бреста и Подляского и Троцкого воеводств"... Далее императрица указывает: "Ваше сиятельство были всегда ужасом поляков и турок... Ваше имя одно в предварительное обвещение о вашем походе подействует в духе неприятеля и тамошних обывателей больше, нежели многие тысячи".

*

Точно так, как в боевом деле (боях, сражениях, походах) качества полководца играют важную роль в организации победы над врагом, также и во взаимоотношениях между людьми высокая нравственность позволяет командиру и начальнику владеть сердцами людей и побуждать их не за страх, а за совесть исполнять все воинские обязанности, начиная от малых и кончая большими, значимыми и весьма важными.

*

На протяжении всей моей долголетней офицерской службы не единожды приходилось мне встречаться с такими явлениями, как непорядочность и даже подлость среди офицерского состава. Как правило, эти негативные нравственные проявления имели место при прямом попустительстве со стороны того или иного командира. Если в полку, к примеру, были льстецы, которые на все лады расхваливали командира, то такое могло быть возможным лишь при молчаливом одобрении лести со стороны начальника.

Невдомек было таким горе начальникам понимания известных с незапамятных времен истин. Так, перефразируя известное библейское поучение, можно напомнить таким людям: "Берегитесь льстецов, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные".

*

Однако, по разным причинам, некоторые командиры и начальники пригревают около себя разного рода шептунов, доносчиков, а то и сами плодят армию шпионов.

*

Печально сознавать тот факт, что он командира, который должен был бы блюсти душевный покой и нравственную чистоту в части, сам со своими подручными будоражит людей, вносит нервозность в работу воинского коллектива и тем самым наносит непоправимый ущерб общему делу. Офицеры и прапорщики, солдаты и сержанты вступают в открытую или невидимую вооруженным взглядом войну и воинская часть начинает напоминать некое место боевых действий, где то тут то там возникают локальные бои, а то и целых сражения.

*

У китайцев есть интересное поучение о мудрой обезьяне, которая, стравив двух тигром, наблюдает за исходом их сражения с высокой горы и извлекает этим для себя пользу.

*

Плохо, когда на роль "мудрой обезьяны" претендует непорядочный командир или начальник. Там, где постоянные склоки и трения, не может быть ни порядка, ни дисциплины. Такая часть есть не что иное как паровой котел, готовый взорваться, или мина замедленного действия, которая может сработать в любой момент.

*

Обращаясь к статье Н.Д. Бутовского, известного военного публициста и крупного военачальника, мы имеем целью привести для всеобщего обозрения пример деятельности главного действующего лица - командира полка Авалова, умного и порядочного человека.

Этот пример интересен, прежде всего, тем, что вновь назначенному командиру противостояла сплоченная группа злонамеренных лиц, уже успевших разобщить офицеров и ввести в оборот свои представления "нравственности".

*

У Н. Бутовского наглядно видно, что решающую роль в борьбе за души офицеров полка сыграла высокая порядочность самого командира. Смею утверждать, что в числе нравственных качеств командира или начальника это качество (порядочность) всегда должна стоять на первом месте.

На практике этим правилом нередко пренебрегают, не понимая впоследствии, почему строгая и даже жесткая требовательность к подчиненным не дает никакого результата.

*

Позволю себе задать вопрос и моим уважаемым читателям: а вы сами можете отличить порядочность от ее антиподов - непорядочности и подлости?

Если вам это всегда удается делать, то причин для волнения не должно быть, а если - наоборот - то следует задуматься и приглядеться к самому себе и к окружающим - нет ли тревожных нравственных симптомов.

Впрочем, не буду поучать, ведь думающий человек всегда найдет ответ в интересующем его вопросе сам.

А. Каменев

*

Итак, предлагаю познакомиться со статьей Н. Бутовского, прекрасного практического педагога и умного психолога.

***

Ежегодные товарищеские обеды N-го корпуса последнее время стали многолюдными и оживленными; их аккуратно посещают питомцы этого заведения, между которыми можно встретить высокопоставленных лиц, корифеев военной науки, представителей последних войн, а также и лиц, удалившихся в разное время в гражданский мир, но не утративших традиций славного корпуса.

Новое поколение кадет, еще не давшее нам вполне законченного типа, вступает здесь в тесное общение с представителями предыдущих эпох и прекрасно чувствует себя среди этого оригинального собрания, где неравенство лет и служебного положения стушевывается военным братством. <...>

Для многих из нас, самым интересным лицом на обеде N-го корпуса был генерал Б. Почтенный старец, высокий, седой, сгорбленный, но живой в манерах, с красным, веселым, почти смеющимся лицом, в очках и с Георгием в петлице, он выбирал себе в товарищеских обедах самый уютный угол и весьма бывал густо окружен собеседниками. С ним необычайно скоро сближались, откровенничали, спорили, как со своим человеком и даже поверяли ему свои служебные промахи и неудачи. Генерал, не стесняясь, давал советы, а при случае не прочь был и разнести спорщика, но все это было проникнуто таким добродушием, такими симпатичными манерами, что разносы бывали даже приятными.

На этот раз оппонентом генерала явился командир одного из армейских полков, моложавый, немножко занятый собой, с изящными, но несколько суетливыми манерами и не совсем добрым выражением лица. Он жаловался на состав офицерского общества и вообще на трудность современного управления полком.

-- Знаете, что, милейший, -- сказал Б., характерно тряхнув головой, -- не трудно командовать полком, где все помощники, как говорится, на подбор; там командир может держать себя барином, разбрасывая направо и налево красивые руководительные словечки, а вот настроить распущенный полк, внести хороший тон в общественную офицерскую жизнь, водворить гармонию в отправление службы, -- вообще обнять полк своим авторитетом, своим воспитательным влиянием -- это заслуга...

-- Позвольте, ваше превосходительство, -- перебил полковник, -- офицеры не школьники; их воспитание заканчивается в учебных заведениях... Командир полка в роли воспитателя -- это даже смешно... Каждый офицер зрелый человек, отлично понимающий свои обязанности, строго определенные законом; исполнил их -- прав, не исполнил -- подвергайся каре закона... Я даже не понимаю, какие тут могут быть нежности?

-- Напрасно, напрасно, мой милейший, вы так узко смотрите на дело, -- возразил генерал, -- воспитываться никогда не поздно; школа замечательных военных начальников воспитывает даже генералов. Войска, побывавшие в руках талантливого начальника, совершенно преобразовываются: какая серьезность, какая святость отношения к исполнению служебных обязанностей приобретается такими войсками; сколько любви и интереса к делу, сколько довольства своей принадлежностью к военной корпорации, и, как высшая точка этих проявлений -- обаятельный идеал воинской доблести, стремление к высоким подвигам, полная готовность "положить душу свою за други своя..." Положим, у нас, в общем, все войска хороши; но я говорю о высших проявлениях, о том, что может сделать выдающийся начальник... Да, зачем далеко ходить, возьмем хотя генерала N., он умел увлекать не только молодежь но и нас -- седых стариков. Я не могу вспомнить без волнения нашего похода, нашей привязанности к этому человеку, нашего корпоративного духа... Да что говорить, этот человек оставил после себя целую школу...

Генерал характерно махнул рукой, как бы давая знать этим, что все это слишком известно и что даже странно так много об этом говорить. Полковник не возражал; он казался несколько смущенным и все время покручивал свои красивые усы.

-- Да, мой милейший, -- сказал генерал после некоторой паузы, -- я через эти дела прошел: командовал 12 лет полком, да шесть лет дивизией; всего насмотрелся; имел горькие и утешительные опыты, и снова, и снова повторяю, что воспитываться никогда не поздно. Что же касается молодежи, то о ней и говорить нечего, она в высшей степени восприимчива к воспитательным мерам начальника... Знаете ли, на меня всегда удручающе действовало, когда искупителями полковых неурядиц являлись молодые офицеры -- ведь это воск, из которого можно лепить что угодно... Вот, вы жалуйтесь на состав офицерского общества; положим, я с вами согласен, что известная часть молодежи, вышедшая из разночинной среды, не приносит с собой возвышенных принципов; но, верьте мне, что молодой офицер, за весьма редкими исключениями, способен перевоспитаться к лучшему, если будет окружен приличием и порядочностью со стороны старших.

Общественное мнение в полку, всегда находящееся в руках старших товарищей -- огромная сила, и раз она попадает в руки ловких, влиятельных, но недостойных людей, не ждите ничего хорошего: уровень порядочности в офицерской среде понижается; служба вышучивается; мелкие дисциплинарные отступления, расшатывающие военный строй, покрываются ложным понятием о товариществе и т.д. Искупительной жертвой такого положения почти всегда являются простодушные, слепо идущая за старшими молодежь; крутые меры против этой молодежи -- жалкий паллиатив, свидетельствующий о слепоте командира... Я убежден, что во всех кутежах, сопряженных с неприличными поступками, в офицерской задолженности, в развязных манерах, антидисциплинарных жестах, в неумении выслушать и исполнить приказание, в дурном критическом духе по отношению к службе и вообще в дурном тоне, не отвечающем военному строю, непременно есть заводчики среди старших... Благо тому командиру, который сумеет отыскать их безошибочно и направить силу своей власти и своего авторитета на этот реальный центр полковых неурядиц.

-- Да вот, господа, если вам не надоело слушать, -- продолжал Б, раскуривая сигару, -- я расскажу вам блестящий пример воспитательного влияния командира отдельной части, бывший у меня в дивизии. Один из моих полков, не имея в течение пяти лет постоянного командира, совершенно расшатался. По разным случайностям, смена командиров происходила чуть не каждый год, а последний был назначен издалека и целый год не являлся; да на беду еще старший штаб-офицер был хотя и порядочный в нравственном отношении человек, но вялый, мягкий и очень недалекий. Соседи, как это часто водится, старались сбыть в этот полк все, что им не нужно, и, таким образом, состав образовался неважный. Не проходило месяца, чтобы там не было нескольких скандалов. Наконец, я вижу, что дело плохо; призываю временнокомандующего, расспрашиваю, ничего, как есть, не могу от него добиться -- точно в лесу ходит. -- "Я, говорит, ваше превосходительство, за каждый проступок "примерно" наказываю". "Да что, говорю, в том толку, что вы "примерно" наказываете! Вы мне положение дела объясните, -- может быть кого-нибудь удалить надо?"...

Я хотел уже сам вмешаться во внутреннюю жизнь этого полка и велел присматривать бригадному. Как раз в это время является настоящий командир. Впечатление на меня произвел неважное: худенький, невысокого роста, в пенсне и все улыбается, даже когда о серьезном говорит. Я вздохнул и подумал, что не такого сюда надо: опять, думаю, пойдет канитель... Чистая беда.

-- Ну, -- говорю, -- полк принимаете не важный; хорошенько присмотритесь, да потом вместе подумаем, что предпринять. -- "Знаю, говорит, мне писали об этом", а сам улыбается. "Вот, думаю, чудак".

Ну, я, конечно, во все его посвятил и на некоторое время оставил в покое. Недель этак через пять Авалов (так была его фамилия), является ко мне с докладом.

-- Ну, что, -- говорю, -- как? Рассказывайте.

-- Завтра, -- говорит, -- я призываю подполковника В. и капитана Г. и предложу им подписать прошения об отставке или гарантировать честным словом свое дальнейшее поведение...

-- Постойте, батюшка мой, нет ли тут недоразумения? Ведь В. переведен к нам из N-го резервного батальона, где удостоился производства "за отличие вне правил"; это, можно сказать, единственный штаб-офицер в полку...

-- Ваше превосходительство изволите ошибаться, -- возражает Авалов и все улыбается, -- я остановился на этом человеке, как на главном виновнике дурных влияний в полку, а потому я счел своей обязанностью собрать самые подробные справки о всей его жизни и службе...

Он вынул из кармана два письма, одно от лица, знающего В. при начале его службы, а другое от своего товарища, тоже командира полка, которому В. был хорошо известен в качестве командира роты. В обоих письмах он был выставлен ленивцем, интриганом, вообще вредным человеком, совершенно не способным даже для командования ротой; но история производства В. в подполковники была так юмористически изложена, что я до сих пор не могу вспомнить ее без смеха. Командир резервной бригады, старик-инородец, плохо говоривший по-русски, не мог видеть этого ротного на смотрах.

-- Ну, вы послушайте, -- выговаривал он командиру батальона, -- надо куда-нибудь убрайт этого капитана, совсем убрайт!... фуй, -- это срам!

-- Я сам уже думал об этом, -- отвечал командир, -- и только жду случая, чтобы на что-нибудь серьезное опереться.

-- Ну, ну, -- отвечал генерал, жестикулируя и строго наморщив брови, -- ну, ви, понимайт... можно там как-нибудь "за отличие нэ правил" представляйт... ну, ви умный человек, ви понимайт...

На том и порешили. Таким образом, В. попал в подполковники.

Я, конечно, обещал Авалову полную свою поддержку. Большую сенсацию произвело в полку это событие; все встрепенулось, почувствовало силу, а главное -- разумную силу, прямо попавшую в центр. Однако, я ничего этого как будто не знаю, жду рапорта и уже начинаю беспокоиться. Послал адъютанта справиться и получил ответ, что рапорта не будет и что в полку все благополучно. Я потребовал Авалова, и то, что я от него узнал, заставило меня удивляться и недоумевать, каким образом этот маленький, худенький человек, да еще с виду такой чудак, мог в какой-нибудь месяц изучить свой полк до ниточки, даже узнать характеристики полковых дам.

-- Что же, -- говорю, -- не будете исключать?

-- Бог с ними, ваше превосходительство, -- улыбнулся Авалов, -- народ простой, неупорный, -- обещались все сделать по-моему.

Он подробно рассказал мне свои наблюдения.

-- Да что вы за волшебник такой? -- спросил я, выслушав с некоторым сомнением рассказанные им характеристики. -- Как могли вы изучить полк в такое короткое время? Офицеров, что ли, допрашивали?

Авалов поморщился: ему видимо не понравился мой вопрос.

-- Я не признаю такого способа, -- сказал он, нервно улыбнувшись.-- Мои докладчики промежуточные начальники; да и они оказались на этот раз лишними: картина полковой жизни и службы вся налицо; я вижу ее и понимаю, а потому и сам могу быть своим докладчиком.

Оказалось, что Авалов в первую же неделю завел дешевые вечера в собрании, где мог отлично познакомиться не только с офицерами, но и с их семьями. По казармам ходил не часто, но каждый обход давал ему массу материала, который он умел обдумывать и обобщать. Он сразу заметил, что служба в полку отправляется из рук вон плохо, но что это явление не коренное, а представляет отпрыск чего-то более важного, на чем Авалов и сосредоточил все свое внимание.

Подробности общественной офицерской жизни хотя кого привели бы в ужас; но Авалов не растерялся; он производил свои наблюдения тихо, спокойно, все с той же загадочной улыбкой и не торопился принимать какие-либо меры.

Очень важный предмет особенно занял Авалова: чудное учреждение -- светильник чести офицерской, суд посредников находился в недостойных руках, а временно командующий полком, вместо того, чтобы регулировать действия этого учреждения, только вносил путаницу своим бестолковым вмешательством. Подполковник В. и капитан Г. стояли во главе суда и бессменно выбирались каждый год. Популярность их основывалась на грубой выпивке, на вышучивании требований начальства, а главное -- на покровительстве, которое они оказывали приставшей к ним кампании офицеров; наоборот, -- молодежь твердая, воспитанная, избегающая безобразий и желающая служить, подвергалась систематическому преследованию, не находя никакой защиты в слабом и до крайности ограниченном штаб-офицере, временно стоявшем во главе полка. Главным образом, орудовал подполковник В.; капитан Г. состоял у него в качестве подручного. Временное безначалие в N-ом полку дало им власть, а кто не знает, к какому результату может привести людей недалеких и маловоспитанных опьяняющее чувство властолюбия...

Несколько чудных юношей навсегда оставили военную службу; одни сами уходили из этого безобразного хаоса, других ловили на пустяках и предавали офицерскому суду. Это была невидимая извне и страшная именно этой невидимостью, облеченная в подкупающую форму офицерского достоинства, диктатура нескольких лиц над всем полком. Дамоклов меч висел над каждым офицером, осмелившимся чувствовать себя независимым от этого страшного кружка.

Офицеры, покровительствуемые этой безобразной партией, держали себя совершенно развязано: фамильярничали со старшими; не видели в ротных командирах своих начальников и иногда даже позволяли себе неприличные против них выходки, имея у себя за спиной защиту, которая распространяла свою власть и на ротных командиров, как и на обер-офицеров. Странно было видеть юношей, подходящих к буфетной выставке с какой-то трактирной манерой; подпоручика, хватающего под руку почтенного капитана и держащего его за пуговицу во время разговора; грубый смех и неприличные остроты резали ухо в собрании; но что было самым ужасным -- это поголовная задолженность офицеров: люди, живущие одним жалованьем, утоляли жажду деликатными винами и безнаказанно забирали в буфете на целые сотни вместо разрешенного небольшого кредита...

Не только к литературе, но даже к обыкновенному легкому чтению не чувствовалось в обществе никакого интереса. Библиотека стояла запертой, журналы не разрезанными; тоска какая-то разбирала офицеров, особенно по вечерам, и поездки в такое место, где можно развязно провести время, обратились в насущную потребность. В. и Г. были душой таких поездок и косо посматривали на товарищей, не принимавших в этом участия, называя их отщепенцами.

В карты играли по большой, не по средствам, и тут тоже входили в долги...

Авалов все понял и все сообразил с первых шагов своего командования. Он дал время созреть своим наблюдениям и не торопился принимать меры. Ему хотелось безошибочно наметить центр, около которого вертится все это безобразие, и он намечал его исподволь, как на занятиях, так и на вечеринках в офицерском собрании. Никому не выражая своих мнений, он измерял всякое явление своим проницательным взглядом, сопровождаемым загадочной улыбкой, что, в соединении с изысканной деликатностью в обращении, ставило его в положение неразгаданного сфинкса -- положение, которое обыкновенно вызывает в людях инстинктивную осторожность.

Без всякого применения каких-либо мер, уже все стали воздерживаться от резкостей в присутствии командира и держали себя с ним в строго дисциплинарных отношениях, а в конце месяца после его прибытия уже все ждали чего-то, чувствовалась близость какого-то кризиса.

Служебное объяснение с подполковником В. и капитаном Г. с быстротой молнии разнеслось в полку и произвело огромную сенсацию. Как раз перед этим они хвастались, что заберут Авалова в свои руки и что порядки в полку не изменятся, и вдруг эта сила, эти орлы, ворочавшие всем полком, вернулись от командира с подрезанными крыльями, точно в воду опущенные.

Этот необыкновенный случай привлек всех офицеров в собрание; все с серьезными лицами передавали друг другу свои впечатления. "Оно и к лучшему, -- говорили лица, принадлежащие к кружку В. и Г., -- а то чересчур все разболталось". "Наконец-то Бог послал нам настоящего командира", -- радовались офицеры, находившиеся до тех пор в осадном положении. Некоторые из поклонников В. и Г., приставшие к ним из чувства самосохранения, но в душе ненавидевшие их, сразу изменили своим принципам и стали пить за здоровье Авалова.

-- Вот так молодчина! -- восклицали они. -- Нет, господа, а командир должен быть командиром, а то что ж это такое, за завтрашний день никто не может ручаться, все ждешь, что под тебя кто-нибудь подкопается...

Начало было сделано; главное колесо машины было исправлено. В. и Г. стали, как говорится, шелковыми и сразу утратили свое влияние в полку. Надо было приниматься за средние и малые колеса, чтобы вся служебная машина действовала исправно. Все это Авалов произвел с удивительным умением и тактом.

У него были свои оригинальные приемы; это был в полном смысле человек не слова, а дела; он никогда не болтал, не упражнялся в казенном, всем надоевшем красноречии; никогда не читал банальных нравоучений; но все его действия были замечательно красноречивы и проникнуты любовью и уважением к человеку. Он высоко ставил звание офицера, старался поднять его деликатностью в обращении и открыть прямой и свободный путь каждому офицеру для полного удовлетворения самолюбия. Все действия Авалова, все его требования, наглядно доказывали, что офицеру легко достичь полного спокойствия за свою будущность, полной гарантии от каких бы то ни было неприятностей, если (кроме поведения вне полка) у него не будет недочетов в следующем: знании, усердии, дисциплине и приличном обращении со старшими и товарищами. Кто, господа, из нас не видел офицеров, которые знают свое дело, но вместо того, чтобы заниматься, только посматривают на часы, зевают да курят папиросы, а бывают и такие, что тянутся только на глазах у начальства, а за глазами -- хоть трава не расти.

Авалов сразу оттенил значение правдивости в офицерской среде и тонко дал всем понять, что без этого достоинства он не признает офицера. Бывает и так, что офицеры стараются, хлопочут, принимают близко к сердцу интересы роты, а между тем своими ошибками, своей непривычкой заглянуть перед занятиями в устав, ставят себя в неловкое положение перед начальством и в комическое перед солдатами. Солдаты отлично понимают каждую ошибку офицера и за глаза им доставляет большое развлечение разбирать ошибающегося по косточкам.

В N-м полку была целая коллекция офицеров, которые ничем не интересовались и не работали, несмотря на то, что временно командующий "примерно" наказывал за неисправность на занятиях. У Авалова все заработало; и когда соседи спрашивали: "Что вы так тянитесь? Командир, что ли у вас строгий?", офицеры обыкновенно отвечали: "Совсем не строгий, никогда даже голоса не возвысит, ни с кого не взыскивает, а только человек такой, что при нем как-то неловко, стыдно быть в чем-нибудь замеченным... да и дело видит насквозь, сейчас же заметит всякое отступление..."

Что касается знания службы, то достаточно было Авалову раз обойти занятия, чтобы все принялись за повторение уставов. Придут, бывало, в роту и что-нибудь спросит у солдата, и если солдат соврет, он сейчас же к офицеру: "пожалуйста, поправьте его", и если офицер спутает что-нибудь, он ни за что не станет конфузить его, особенно перед нижними чинами, а только посмотрит ему в глаза, да потом еще как-нибудь при встрече опять посмотрит и только головой покачает. Кажется, что за важность, что командир пристально посмотрит на офицера? А, однако, никакие кары закона, обильно применявшиеся до этого, так сильно не действовали, как этот взгляд маленького, худенького и на вид даже чудаковатого человека. Вся сила заключалась в приобретенном Аваловым уважении.

Служебные отношения Авалов строго отделял от общественных. Вне службы требовалось обыкновенное, принятое в порядочном обществе, приличие; никаких правил на этот счет не устанавливалось, но все как-то незаметно переняли тот приличный тон, который командир внес своим появлением в собрании. Сам Авалов держал себя в обществе просто, обращался с офицерами, как старший товарищ; но раз дело касалось службы, картина обращения совершенно менялась: офицер должен был стоять смирно, получая приказание от начальника. Каждый назывался по чину и никаких Иван Иванычей не допускалось.

Отдание чести требовалось педантично, а без головного убора офицер должен был сделать приличный поклон каждому входящему начальнику, хотя бы это был ротный командир. Никаких предписаний и распоряжений по этому поводу не отдавалось; достаточно было отрывочного замечания Авалова, сопровождаемого все той же улыбкой и обращенного даже не к провинившемуся, а вообще к офицерам, чтобы эти меры, имеющие в военном строю глубокий смысл, быстро прививались в офицерском обществе. Все это было очень расшатано в N-м полку; доходило до того, что офицер, сидя, протягивал левую руку ротному командиру, и даже при входе штаб-офицера не находил нужным встать. Много столкновений происходило между начальниками и подчиненными вследствие этой распущенности, особенно в строю, где офицер, не привыкший ни к дисциплине, ни даже к обыкновенной служебной вежливости по отношению к своему ротному командиру, позволял себе не только разговаривать, но даже возражать.

Постановка занятий в полку как-то незаметно приобрела рациональные начала. Младшие офицеры стали отвечать вместе с ротными командирами, один за молодых солдат, другой за старослужащих, и стали интересоваться не только успехами, но и поведением своих людей , чего прежде никогда не было. До тех пор в полку была совсем другая мода: большинство офицеров или совсем не работало, или своим вмешательством вносила путаницу в дело, и ротные командиры нередко обращались к ним со словами: "вы бы лучше не мешали, пусть взводный учит, он уже знает мои требования..."

Преподаны были принципы в постановке строевых занятий; указаны основания первоначальной выправки, которые должны, как говорится, войти в плоть и кровь солдату, без чего сколько бы ни мучили роту, она никогда не может быть твердо выучена. Подготовка к стрельбе получила систему и чисто практическое направление, что сразу понравилось солдатам и возбудило большое соревнование между офицерами. Но что оказалось совершенной новостью в полку -- это указание командира относительно подготовки учителей молодых солдат: их раньше заставляли только зубрить уставы и воспитывали по циркулирующему в войсках "вопроснику". Учителя, бессмысленно вызубрившие обязанности по способу, уничтожающему в человеке последние проблески инициативы, не умели приступить к занятиям с новобранцами, задергивали их и запугивали, проходя одними тем же способом, например, "Молитву Господню" и "смену часового с поста".

Авалов, со своей обычной улыбкой, закрыл "вопросник" и велел больше не раскрывать его, а учителем велел преподать приемы обучения, практикуя их друг на друге, а еще лучше -- на недоучившихся людях последнего набора, и вообще все занятия, не только с учителями, но и с прочими людьми, велел перенести на практическую почву. Исключения допускались только для усвоения понятий, не поддающихся показу, и для молитв; но и в этих случаях указан был способ, после которого на вопрос солдату: "какую ты знаешь молитву?" он ни в коем случае уже не ответит: "Очи нашу..."

Приказал также Авалов, чтобы все обучение было проникнуто испытанием находчивости учителя и внушением ему понятий о постепенности в упражнениях, о правильном чередовании физического и умственного труда, а главное -- о значении мягкости в обращении с учеником, имея в виду, что забитый бессмысленной подготовкой учитель, прежде всего, старается задать страху новобранцу, накричать на него, а то и пинка ему дать, чтобы лучше понимал...

Таким образом, почти незаметно была введена новая система занятий: от солдата требовали не заучивания уставных фраз, а умения и находчивости в исполнении своего простого дела, что легко достигается посредством практического преподавания. Вследствие этого все оживилось и повеселело. Заметив, что дело пошло на лад, Авалов стал давать офицерам как можно больше самостоятельности. Быстро схватывая недостатки учения и держась того принципа, что людей, добросовестно тянущихся, не следует доедать замечаниями за ошибки, он старался облекать свои замечания в самую мягкую форму и совершенно пропускал детальные ошибки, боясь, чтобы не увлекались их исправлением.

Наибольший интерес внес Авалов в тактические занятия, которые до него производились только для очистки номера и носили характер одной из самых неприятных повинностей. Под руководством Авалова они стали живыми, увлекательными, наподобие спорта, и служили предметом горячих бесед в офицерском собрании.

В решениях Авалов больше всего ценил самостоятельность, выход из шаблона, быструю оценку обстановки, и не только не затрагивал самолюбия ошибающихся офицеров, а, напротив, старался внушить им уверенность в их способностях, но при этом никогда не забывал и оттенял важность инструкционных упущений.

Кажется, не было предмета в полку, в которому Авалов незаметно, без шума не приложил бы своей руки. Уже в первую неделю по принятии им полка пищу варила испытательная комиссия, под его личным наблюдением, и это сразу дало по три лишних золотника мяса на каждого солдата; нанят был булочник для обучения хлебопеков, и хлеб стали выпекать без закала; солдатская одежда и постели были очищены от грязи и насекомых: воду для питья стали пропускать через фильтры; упорядочили посещение бани; сырые помещения начали просушивать, и целые кучи мусора были вынесены из казарм; вентиляция была урегулирована и перестала простужать людей; дезинфекция стала применяться не кое-как, а с толком, под наблюдением врача; в каминах отхожих мест установилась тяга, и ночью никто уже не ходил туда босиком; водворилась тишина во время законного послеобеденного отдыха; упорядочились посещения слабыми людьми приемного покоя; строго было воспрещено фельдшерам ковырять ланцетом солдатские нарывы и вообще, по старинному обычаю, лечить незначительные болезни, т.е. исполнять обязанности благодушествующих докторов и т.д. <...>

Заставлять людей работать, не употребляя для этого никаких понудительных мер -- это была особенность Авалова. Много ли вы, господа, найдете командиров, которые могут, например, убедить своего священника, что деятельность его не должна ограничиваться казенным исполнением треб и таким же казенным, произнесенным для очистки номера, проповедями, что влиянием духовной особы, особенно на солдат, может быть могущественным только в том случае, когда священник искренно и горячо войдет в нравственные интересы полка. Авалов умел это сделать; он сошелся со священником, повлиял на него, растрогал его ласковой беседой о духовных нуждах солдата. Священник, по желанию командира, действительно сблизился с людьми, беседовал с ними в ротах, навещал больных и особенное влияние имел на арестованных, которых приводил своим ласковым наставительным словом к полному и чистосердечному раскаянию.

Трудно перечислить сотни, а, может быть, и тысячи предметов, к которым Авалов приложил свою руку. В каких-нибудь несколько месяцев он совершенно преобразовал полк. На инспекторском смотру я ничего не узнал из прежде виденного; на всем лежала печать таланта, да, господа, именно таланта: для того, чтобы так быстро схватить со всех сторон такой живой и бесконечно сложный организм, как полк, и заставить его правильно функционировать, нужна не просто работа ума, а творческая...

Да, у этого человека был недюжинный административный талант. Бог знает, какую бы он принес пользу государству, если бы стал на высокий пост; но такие люди редко кем замечаются: они слишком скромны, слишком неискательны. В глазах света это только хороший полковой командир -- и больше ничего...

Я должен еще сказать об отношениях Авалова к офицерским семьям. Как тонкий администратор, он отлично понимал, что семейная обстановка имеет большое влияние на службу офицеров; поэтому, как я уже упомянул, Авалов, сделал визиты семейным, поспешно выразил желание видеться с семьями офицеров на полковых вечерах. Высказывая изысканную и одинаковую любезность всем полковым дамам, он, с удивительным искусством светского человека, отклонял какие бы то ни было разговоры и даже намеки о полковых дамах, суждения о нравственных качествах полковой офицерской среды и прочее. Если дамы начинали заговаривать об этом, он тонко переводил разговор на другие предметы, и это было отлично понято с первого же вечера. Только одна дама, а именно, супруга старшего подполковника, от которого Авалов принял полк, оказалась слишком назойливой: она считала сдачу полка неполной, потому что от нее не отобрали аттестаций о сослуживцах мужа. Как только она заговаривала об этом, Авалов в изысканных выражениях извинялся и с озабоченным видом, как бы отрываясь службой, обращался с каким-нибудь вопросом к близ стоящему офицеру. Эта дама, между прочим, догадывалась, что еще не умерла в нашем войсковом быту Василиса Егоровна из "Капитанской дочки", но только заразилась многими нехорошими привычками. Она положительно управляла своим мужем и вместе с ним отдавала служебные распоряжения. Командуя временно полком, слабохарактерный и недалекий подполковник N. всякий раз советовался с женой, как ему поступить с провинившимся офицером. "Хорошенько его, хорошенько, пусть Александра Петровна (жена провинившегося), не важничает... про тебя и без того говорят, что ты распустил полк, вон она не нашла нужным даже поздравить меня с днем рождения..." Если же подполковник N. хотел взыскать с офицера, жена которого угождала временной командирше, она обыкновенно набрасывалась на мужа: "Пожалуйста, не глупи, стану я из-за тебя с Марьей Ивановной ссориться!" Иногда она вбегала в кабинет в то время, когда муж отдавал распоряжения адъютанту и начинала кричать: "Не слушайте его! Ну, что ты глупости говоришь!" и т.д. Однажды она атаковала Авалова и решила добиться, чтобы он выслушал ее сплетни; ее особенно бесила ровность обращения командира, не оказанное ей предпочтение перед другими дамами. Авалов деликатно срезал ее.

-- Виноват, -- сказал он, -- пожалуйста извините меня; я рад беседовать с вами о чем угодно, но только не о полковых делах: об этом я ни с кем не говорю; это мое правило.

Все это, вместе с другими, уже известными нам поступками Авалова, создавало ему поклонников не только среди офицеров, но и среди их семейств, и ставило его авторитет на такую высоту, с которой уже легко командовать полком. Каждый шаг Авалова, каждое не только приказание, но и мимолетно выраженное желание, встречало горячее сочувствие в полку.

Батальонные командиры, воображавшие прежде, что чин штаб-офицера дается для того, чтобы ничего не делать, стали настоящими хозяевами в своих батальонах. Они стали посещать занятия, проверять хозяйство, следить за исполнением рационального внутреннего порядка, который дает солдату добрый, воспитывающий пример, обеспечивает ему здоровье, опрятность, законные часы необходимого отдыха и т.д. О ротный командирах и говорить нечего, те и прежде несли на себе всю тягость беспорядочной службы в полку. Теперь же они нашли в младших офицерах своих настоящих помощников, а вновь открывающиеся роты не попадали уже в руки людям, не умеющих повернуться в своем деле.

Авалов держал себя замечательно ровно, никогда не сердился, был скуп на похвалы и лишь изредка только обращался к солдатам с одобрительным словом, которое они очень ценили... <...>

Так вот, господа, как иногда большие дела делаются: человек ни разу за свою службу не рассердился, не принимал никаких принудительных мер для водворения порядка в полку, а между тем завел такой образцовый порядок, такую дисциплину и так всех подчинил своему авторитету, что можно было наверно ручаться, что этот полк нигде не осрамит и везде блестяще выполнит свое назначение. Этого мало, когда Авалов умер и N-й полк перешел в руки посредственного командира, славный дух продолжал жить, несмотря даже на неловкие шаги нового начальника.

Да, -- это был истинный талант, который умел обнять не только службу, но и жизнь своего полка, и силою своего авторитета умел насадить везде и во всем чувство порядочности. <...>

ПРИМЕЧАНИЯ

1.См.: Михневич Н. П. История военного искусства с древнейших времен до начала девятнадцатого столетия. 2-е доп. изд. - СП б., 1896. - С.462.

2.См.: Матф., 7-15.

3.БУТОВСКИЙ Николай Дмитриевич (1850-?). Генерал-лейтенант. Образование получил в Петровско-Полтавской военной гимназии и Павловском военном училище. Служил в лейб-гвардии Павловском полку. Командовал полком, бригадой. В 1907 назначен начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии.

4.Бутовский Н. Чувство порядочности в офицерской среде. (Очерк военного быта) // Военный сборник. - 1898. - N11, - С. 117 - 141.

"Патриарх Гермоген отказывает полякам подписать грамоту" 1860

Художник Чистяков Павел Петрович (1832-1919)