# "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины"...

Анатолий Иванович Каменев

Впервые официально названы имена главарей фашистской клики: Гитлер, Геринг, Гесс, Геббельс, Гиммлер. Риббентроп, Розенберг... Их ждет виселица ... Нельзя не обратить внимание на требование, чтобы все государства оказывали "друг другу взаимное содействие в розыске, выдаче, предании суду и суровом наказании гитлеровцев и их сообщников"...

Каменев Анатолий Иванович"Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины"...Создан: 17/08/2014, изменен: 17/08/2014, 68kФрагмент: ПолитикаВпервые официально названы имена главарей фашистской клики: Гитлер, Геринг, Гесс, Геббельс, Гиммлер. Риббентроп, Розенберг... Их ждет виселица ... Нельзя не обратить внимание на требование, чтобы все государства оказывали "друг другу взаимное содействие в розыске, выдаче, предании суду и суровом наказании гитлеровцев и их сообщников"...============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Старый дуб.

Художник Лев Львович Каменев (1832-1886)

Д. И. Ортенберг

"Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины".

("Не может сын глядеть спокойно на горе матери родной. Не будет гражданин достойный к отчизне холоден душой")...

(фрагменты из кн.: "Год 1942. Рассказ-хроника")

18 октября 1942 г.

Противник терпел большой урон, но вводил в действие все новые и новые силы. К вечеру, пользуясь численным перевесом, немцы сумели на отдельных участках потеснить наши части...

Причины, вынудившие наши части оставить свои позиции, понятны, но оправдывают ли даже такие причины отход? Как раз на эту тему у меня вчера был разговор с А. М. Василевским. Я допытывался, какой линии придерживаться газете в связи с известной директивой Ставки от 5 октября, требовавшей во что бы то ни стало удержать Сталинград?

-- Конечно, -- сказал Александр Михайлович. -- объяснение есть и оправдание есть. У немцев огромное численное превосходство. Они идут на любые потери, чтобы в ближайшие дни закончить операцию. Наши люди дерутся днем и ночью, самоотверженно, но сил пока не хватает. В некоторых батальонах осталось по нескольку десятков человек. Но директива Ставки остается в силе -- вот вам и линия...

А когда я вернулся в редакцию, в репортаже сталинградских корреспондентов, поставленном уже в полосу, сменил, как это было и в кризисные дни битвы за Москву, информационный заголовок "В районе Сталинграда" на призывный: "Отбить новые атаки немцев на Сталинград!" И дописал концовку:

"Сейчас идет решающий бой за Сталинград. Мы должны отстоять город во что бы то ни стало. Больше стойкости, упорства, умения маневрировать -- и новые яростные атаки врага будут отбиты".

**

Уже названы имена многих героев Сталинграда. Вот и сегодня в газете опубликован большой, трехколонный, очерк о бронебойщике Громове. С ним я познакомился во время своей поездки в Сталинград. Были мы тогда с Петром Коломейцевым в одном из батальонов на окраине города. Комбат все нахваливал Громова, советовал побывать у него. Нашли мы его в землянке, вырытой в глубоком овраге, где отдыхали после боя расчеты противотанковых ружей. Сорокалетний Громов, в прошлом пахарь одного из подмосковных колхозов, с загорелым, тронутым морщинами лицом и светлыми желто-зелеными глазами наше появление, как нам показалось, встретил без каких-либо эмоций. Что ж, пришли, так пришли.

Сидим мы с Громовым на пожухлой траве у входа в землянку и беседуем. О жизни, о немцах, а больше всего о боях. Но разговорить его мне не удается. Он все отвечает односложными фразами: "Ну, подошел танк... Смотрю -- ближе... Я стрельнул раз -- не горит... Стрельнул два -- зажег..." Мучил я бронебойщика, сам мучился, но больше ничего выдавить из него не смог. Можно было, конечно, написать небольшую заметку или корреспонденцию, но чувствовалось, что перед нами интересный человек, со сложным характером и дела его незаурядные. О нем не заметку писать надо.

**

Савва Голованивский написал для нас два очерка. Один из них опубликован сегодня, называется "Презрение". Речь идет о презрении к гитлеровцам, попирающим все законы войны. Об этом уже не раз писалось, но в очерке Голованивского ситуация необычная.

Сержант Николай Краткий из Донбасса, конечно, понимал, что с врагом надо драться насмерть, но думал, что воин должен быть великодушен. С этими наивными для противоборства с немцами представлениями он и пошел на войну. А потом, когда стали наступать, перед его взором прошли ужасы немецких злодеяний. Но особенно сильный удар нанесли его душе изуверство и бесчинство гитлеровцев, не щадивших детей. То, что он увидел в одной деревне, так потрясло его душу, что он и места себе не находил. Все иллюзии в отношении "великодушного" врага исчезли, как дым.

Финал этого очерка такой:

"Он готовил немцу погибель сосредоточенно, обдуманно... Он стал заботиться о том, чтобы уложить немца одной пулей и обязательно в голову так, будто ему было жалко лишний раз продырявить его шкуру.

-- Да ведь не на пушнину его сдавать! -- говорили ему. -- Можно еще дырочку сделать. Приемщик сам господь: не забракует...

За короткий срок набил он их 119 штук..."

**

А немного раньше был опубликован очерк Голованивского "Искупление мужеством". Рассказ о трусе, дезертире. Фронтовые законы беспощадны. Путь у труса был один -- трибунал, но нередко ему давали возможность на переднем крае искупить свою вину, для чего и были приказом 227 созданы штрафные роты. Голованивский рассказывает, как, испугавшись танков, которые шли на его роту, Островский бросил ручной пулемет и бежал. А дальше события развивались по-другому, чем бывало в таких случаях.

Островский пришел в блиндаж к политруку и рассказал все, что с ним произошло. Политрук выслушал его, не стал долго расспрашивать, но сказал:

-- Умри, но добудь! Понял?

Обошлось без штрафной роты.

Далее напряжение в очерке нарастало. Островский ищет свой пулемет, но не находит его. Он наткнулся на немецкий секрет, задушил часового и, захватив его пулемет, явился к политруку. Но этот трофейный пулемет оказался советским. И политрук ему сказал:

-- Что задушил, это хорошо. А что противно было -- это тебе наука. Если бы ты оружие не бросил, мог бы и пулю истратить. А так пришлось руки марать. Вот жаль только, что был у него советский пулемет: может быть, немало он перебил таких, как мы с тобой, из нашего оружия. Видно, какая-то сволочь бросила...

"Сволочь бросила"... Эти слова хорошо запомнил Островский. С того дня он сражался мужественно, и пошла о нем слава как об отважном воине, не знающем страха...

**

23 октября

В Сталинграде сражение достигло крайнего ожесточения. Не ослабло напряжение и на Северном Кавказе. Югу посвящена сегодня статья М. И. Калинина "Битва за Кавказ". Михаил Иванович напоминает, что овладение Кавказом -- старая мечта германских захватчиков. Об этом свидетельствуют документы восемнадцатого года. Еще тогда немцы ставили своей целью захват Украины, Кавказа, всех стран Малой Азии, Индии. В статье приводится любопытная выдержка из немецкой газеты "Дейче украине цейтунг" от 8 сентября нынешнего года. "Когда думаешь, -- пишет она. -- что сегодня в тех местах снова появились немецкие горные войска, чтобы выполнить завещание 1918 года, то следует ясно представлять себе логику мировой истории. Теперь осуществляется победа Германии, отсроченная 25 лет тому назад".

Что же нового внес фашизм в этот старый план немецкой агрессии?

Калинин отвечает: "Фашизм внес крайнее изуверство в формы ведения войны, в свои отношения к другим народам. Фашисты с чудовищной жестокостью осуществляют планы гитлеровских заправил, планы полного истребления всех свободолюбивых народов". Михаил Иванович говорит о сожженных немцами селениях, грабежах, убийствах. О ненависти народов Кавказа к врагу, их сплочении с другими народами нашей страны, мужестве и героизме в смертельной борьбе с агрессорами.

Статья дышит непоколебимым оптимизмом. Впервые, пожалуй, в печати были названы направления немецкого наступления на Кавказе. Вражеский напор осуществляется по двум основным направлениям: по Северо-Кавказской железной дороге, в обход Кавказского хребта, -- борьба идет у Моздока, и второе направление -- Майкоп -- Новороссийск, к побережью Черного моря. Движение немцев все замедляется, а сопротивление наших частей усиливается... "Сделаем Кавказ могилой для немецких оккупантов" -- так заключает свое выступление Калинин.

**

С интересом читается статья генерал-лейтенанта, будущего маршала И. X. Баграмяна, уже в ту пору известного военачальника. Хотя она названа скромно -- "Некоторые вопросы снайперского движения", но в ней поставлены важные проблемы. Автор говорит об успехах наших снайперов, приводит факты, цифры. Но вместе с тем и подвергает критике тех командиров, которые недооценивают снайперов, порой используя их в качестве обыкновенных стрелков.

Обычно принято считать, что снайперы могут действовать там, где наши части стоят в обороне. Это неверно, утверждает генерал. Роль снайпера велика и при отражении вражеской атаки. Здесь снайпер имеет большой выбор целей, должен выводить из строя в первую очередь командный состав противника, уничтожать его наблюдателей и т. п. Автор дает много ценных рекомендаций, как успешнее использовать снайперов при отражении ударов неприятеля. И это еще не все. Генерал отмечает, что в наступательном бою часто приходится видеть, как командиры подразделений и частей не руководят снайперами, а используют их как рядовых стрелков. Эта ошибка довольно широко распространена.

В недавнем бою на одном из участков фронта известный в войсках снайпер Богомолов наступал в боевых порядках взвода. Вскоре наши бронебойщики подбили немецкий танк.

-- Возьми машину под наблюдение! -- приказал снайперу командир.

Богомолов стал наблюдать за машиной. Через некоторое время люк башни приоткрылся и оттуда показался немец. Снайпер одним выстрелом уничтожил его. Немецкий экипаж так и не смог вылезти из танка. За время боя, действуя по указанию командира, Богомолов уничтожил 17 гитлеровцев.

Вывод: "Снайпер -- это передовой, хорошо обученный и воспитанный боец... Командиры отделений и взводов обязаны учить снайперов действиям в различных видах боя".

Кстати, когда наш корреспондент, получивший у Баграмяна эту статью, хотел поставить более звучный заголовок, генерал запротестовал, заявив: "Лишнего на себя не хочу брать". Об этом корреспондент и нас предупредил: чтобы и мы не поддались искушению дать статье более звонкое название.

* * *

Продолжается публикация документов, сообщений, писем, корреспонденции о зверствах фашистов на оккупированной земле.

Вот корреспонденция Крайнева из Брянских лесов об уничтожении фашистскими карателями деревни со всеми ее жителями. Вот корреспонденция Коротеева "Немецкие грабители в донских станицах" -- о массовом грабеже, разбое, порках и расстрелах в станицах Сталинградской области. Вот [386] рассказ красноармейца "Фашистский ад в Великих Луках", пробывшего там в плену 40 дней и бежавшего к партизанам. Вот статья "Под ярмом фашистских разбойников"...

Обличают фашистов и их собственные дневники. Они, эти дневники, были предназначены знакомым, родственникам как свидетельство их подвигов в чужом краю, и уж никак гитлеровцы не рассчитывали, что их писанина попадет в наши руки.

**

Опубликовано Заявление Советского правительства об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершаемые ими в оккупированных странах Европы.

Впервые официально названы имена главарей фашистской клики, которые должны быть арестованы и судимы международным трибуналом: Гитлер, Геринг, Гесс, Геббельс, Гиммлер. Риббентроп, Розенберг...

Их ждет виселица -- так каждый понял это заявление и одобрил его. Нельзя не обратить внимание на требование, чтобы все государства оказывали "друг другу взаимное содействие в розыске, выдаче, предании суду и суровом наказании гитлеровцев и их сообщников". В этих словах -- предчувствие: найдутся у военных преступников покровители и укрыватели.

**

27 октября

Появился репортаж нашего корреспондента по Северо-Кавказскому фронту под заголовком "В районе Нальчика". "Ожесточенная схватка завязалась вчера на водном рубеже, -- пишет корреспондент. -- Наши части отразили подряд четыре атаки немцев, но потом под давлением численно превосходящего противника отошли на новые позиции"... Это означало, что немцы форсировали реку Баксан, овладели Нальчиком и прорываются к Орджоникидзе и Грозному. Другой репортаж, под названием "Северо-восточнее Туапсе": "Несколько недель назад немцы начали наступательную операцию, ставя своей задачей преодолеть предгорья и прорваться к Черному морю в районе Туапсе".

**

Пламенные строки Некрасова переадресованы в передовой советским воинам:

Не может сын глядеть спокойно На горе матери родной, Не будет гражданин достойный К отчизне холоден душой. Ему нет горше укоризны... Иди в огонь за честь отчизны, За убежденье, за любовь... Иди и гибни безупречно, Умрешь не даром... Дело прочно, Когда под ним струится кровь.

**

Околачиваться во фронтовых и армейских тылах, добывать в тылу материал из вторых или третьих рук считалось у нас в редакции большим грехом.

Особенно непримиримым был в этом отношении Алексей Сурков. В одном из своих писем, отчитываясь за фронтовые дела, он с привычным юмором писал: "Ну, что я могу сообщить о своих солдатских "подвигах"? Из окружения с боем солдат не выводил. Доты своим телом не прикрывал. Чего не было, того не было. Просто я всю войну проездил на попутных полуторках и в теплушках, набираясь там, главным образом, мудрости о войне. Старался не задерживаться в расположении фронтовых и армейских штабов, черная вдохновение в оперативных отделах. Стремился по возможности скорее добраться до полка и батальона, где, собственно, и делалась история войны в первой инстанции... Вообще же, находясь на полковых и батальонных НП или заползая в окопы переднего края, чтобы побеседовать с солдатами и офицерами, приходилось делать то, что делали они..."

Свою позицию в этом Алексей Александрович даже изложил в сатирических стихах. Зашел как-то он ко мне и вручил стихотворное послание с длинным, в первой своей части заимствованным у Жуковского названием -- "Певец во стане русских воинов, или Краткий отчет об очередной командировке вашего собственного корреспондента". Есть в нем строки о том, как редактор, узнав, что "спецкора на месте нет", среди ночи разыскивает его и срочно отправляет на фронт:

...Пускай тогда до Берлина Был путь далек и тернист, К Валуйкам был мощно двинут Разбуженный журналист. Был лих измышлять заданья Редактор тот, супостат... Вот в сумке шуршит предписанье, И литер, и аттестат. Мчит "газик", и снег летучий Вбивается в жесткий тент. На "утке" ныряет в тучи Ваш собственный корреспондент. Пробив черту горизонта, "Пробрив" овраги и лес, В районе Н-ского фронта Он сваливается с небес.

Если не считать шпильки редактору-"супостату", как будто ничего особенного в стихах нет. Но вот читаю вторую главу:

Болтая и споря яро, Укутана в дым и шум, Пасется в штабе отара Властителей наших дум. Ведут дебаты и споры И в завтраки и в обед Скучающие собкоры Всех агентств и всех газет. В АХО добывают водку И ссорятся из-за пайка. А вечером щиплют сводку, Как жирного индюка... По ветру настроив лютни, В сироп макают перо Собкоры из ТАСС и трутни Из улья Информбюро. Зовутся фронтовиками Вдали от солдатских дел. У них всегда под руками Оперативный отдел... В Москве же приладят каски К свинцовым своим башкам И будут рассказывать сказки Доверчивым чудакам... От этой дешевой фальши, Как от зачета студент, Пугливо бежит подальше Наш собственный корреспондент. Он птахой порхнул с порога, Над ним небосвод, как зонт. От штаба ведет дорога Туда -- на войну, на фронт.

Остановился я на этой главе и с укором посмотрел на Суркова:

-- Алеша! Очень злые и жестокие слова. Вот так, всех огулом? Ты что же нашего брата позоришь. Справедливо ли?..

Сурков сразу же отпарировал:

-- Во-первых, не всех. Тот, кому это адресовано, сразу себя найдет. Жестокая справедливость. А Крикун из "Фронта"? Еще с большим перцем.

**

Действительно, выведенный Корнейчуком в пьесе "Фронт" газетчик Крикун как раз такого типа человек. Драматург вложил ему в уста именно то, о чем говорил Гроссман и о чем написал Сурков: "С радостью я был бы на передовой, но как спецкор по фронту должен быть, к сожалению, при штабах..." И опубликовано это было в "Правде", а затем и прозвучало со сцены МХАТа и других театров...

-- У меня, -- продолжал Алексей Александрович, -- тоже сатирическое заострение и укрупнение. Но ты читай дальше. Там кое-что объяснено:

Пропел я это начало (Быль молодцу не укор!), И вроде как полегчало На сердце моем с тех пор, И вроде как оборвалась Моей жестокости нить. Хотя бы и полагалось Еще кой-кого казнить. Предчувствую я заране -- Блюстители скажут мне: "Как смел ты о всякой дряни Писать на святой войне? Наместо баталий дивных, Как смел ты, жалкая тварь, Воздвигнуть свалку противных, Похожих на маски харь?" Обстрелян вопросов градом, Отвечу я, не таясь: "Нередко с доблестью рядом Гнездятся плесень и грязь. Святое мы не порочим, Но нам ли таить грехи? А о святом, между прочим, Писали и мы стихи. Что в нашей жизни отлично И дряни какой процент -- Об этом знает прилично Ваш собственный корреспондент. Кто песне своей заранее Лишь доблесть дает в удел, Тот сам расчищает дряни Дорогу для грязных дел".

Тогда эти стихи не были напечатаны, да и Сурков не предназначал их для публикации -- они касались журналистской кухни, главным образом редакционного люда. Но есть там и общезначимые вещи. Поэтому и включил их поэт в послевоенное Собрание своих сочинений. А потом подарил мне и написал густыми чернилами: "Это -- твое".

Читаешь последние строки этого стихотворения и ловишь себя на мысли, что для нашего брата -- газетчика они, эти строки, и особенно последние, актуальны и сейчас.

* * *

Наконец мы получили великолепный очерк Гроссмана "Сталинградская битва", занявший в газете почти целую полосу. В тот же день он был поставлен в номер, а на второй день его перепечатала "Правда".

А в Сталинград ушла телеграмма Василию Семеновичу, в которой было немало добрых слов, хотя я и знал, что Гроссман тяготился, когда его хвалили, все время говорил, что главное еще не сделано.

Этот очерк хорошо помнят многие фронтовики и особенно сталинградцы. Я позволю себе привести только строки, посвященные Мамаеву кургану, священная слава которого тогда только восходила:

"Пока Клин победоносно занимал здание за зданием, другие два полка штурмовали курган, место, с которым многое связано в истории Сталинграда, -- оно известно со времен гражданской войны. Здесь играли дети, гуляли влюбленные, катались зимой на санях и на лыжах. Место это на русских и немецких картах обведено жирным кружком. Когда его заняли немцы, то генерал Готт, вероятно, сообщил об этой радости радиограммой германской ставке! Там оно значится как "господствующая высота, с которой просматривается Волга, оба берега и весь город". А то, что просматривается, то и простреливается. Страшное это слово -- господствующая высота. Ее штурмовали гвардейские полки.

Много хороших людей погибло в этих боях. Многих не увидят матери и отцы, невесты, жены. О многих будут вспоминать товарищи и родные. Много тяжелых слез прольют по всей России о погибших в боях за курган. Недешево далась гвардейцам эта битва. Красным курганом назовут его. Железным курганом назовут его -- весь покрылся он колючей чешуей минных и снарядных осколков, хвостами-стабилизаторами германских авиационных бомб, темными от пороховой копоти гильзами, рубчатыми, рваными кусками гранат, тяжелыми стальными тушами развороченных германских танков. Но пришел славный миг, когда боец Кентя сорвал немецкий флаг, бросил его оземь и наступил на него сапогом".

**

30 октября

Главные события войны по-прежнему происходят на Юге. Но это не значит, что мы имеем право забывать о других фронтах, хотя там относительное затишье. И прежде всего о блокадном Ленинграде.

13 октября Николай Тихонов писал мне: "В ближайшие дни пришлю Вам статью "Заметки о горной войне". В конце месяца я напишу "Ленинград в октябре" и дам что-нибудь отдельно о городе в связи с юбилеем Октября. В эти дни Ленинград, естественно, будет в центре внимания. Все невольно обратят свое воспоминание в сторону приневской столицы, с которой столько связано замечательного в жизни нашего народа. Немцы, вероятно, сделают что-нибудь, чтобы испортить праздник, как это было в прошлый год..."

Через несколько дней мы получили статью. К ней была приложена записка Николая Семеновича. Он волновался. "Это, -- писал он мне, -- может быть, и не пойдет, так как Вы на такую тему всегда найдете в Москве специалиста, но прочтите, так как мне очень хотелось такую статью написать и я не поборол искушения".

Прочитал я его "Заметки о горной войне". Статья, чисто военного содержания, оказалась очень интересной и нужной. В ней был настолько точно обрисован кавказский театр военных действий, так грамотно и подробно рассмотрены особенности горной тактики, что даже наши въедливые редакционные специалисты никаких замечаний не сделали. Когда же мне принесли верстку статьи, занявшей полный подвал, я увидел подпись "Полковник Н. Тихонов". Это кто-то из редакционных работников для придания ей большего веса добавил к имени писателя его воинское звание. Такой случай у нас уже был. Как-то Петр Павленко прислал военный очерк и подписал его "Полковник II. Павленко". Ну что ж, решили мы, если Петру Андреевичу этого хочется -- пусть так и будет. Но хочет ли этого Тихонов? Подпись "Николай Тихонов", подумал я, достаточно авторитетна, и снял "полковника".

**

Не могла не заинтересовать читателя и корреспонденция нашего нового ленинградского спецкора Николая Шванкова "На Пулковских высотах". Он рассказывает о том, что немцы не раз пытались прорваться к Пулкову -- ключевой позиции ленинградской обороны, но каждый раз были биты. Пулково остается неприступным. В бессильной злобе фашисты обрушили на Пулково ливень снарядов и бомб. Они не пощадили ни астрономическую обсерваторию, основанную выдающимися русскими учеными свыше ста лет назад, ни исторические здания, ни фонтаны, ни тенистые деревья парка. Руины Пулкова отчетливо видны на фотоснимках нашего корреспондента М. Пригожина, помещенных под статьей.

Наш спецкор писатель Лев Славин, побывавший вместе с Михаилом Светловым на Пулковских высотах, рассказал мне, что, когда поэт увидел здесь пушку с "Авроры", он произнес такую афористическую фразу:

-- Подумай! Сама Октябрьская революция стреляет по немцам...

* * *

В сегодняшнем номере газеты опубликована статья майора Н. Исаева "Чему учит боевая жизнь". У нее подзаголовок "Заметки политработника". Автор -- бывший комиссар полка, ныне заместитель командира полка по политической части, в недавнем прошлом батальонный комиссар, а теперь -- майор.

Политическим работникам, в соответствии с Указом об установлении в Красной Армии полного единоначалия, присваиваются общие для всех командиров звания. Встречаю своих знакомых дивизионных и корпусных комиссаров -- многие из них вот-вот наденут полковничьи или генеральские знаки различия. В редакции тоже составляются списки для присвоения командирских званий нашим работникам. Больше всех довольны те писатели, у которых были интендантские звания. Вспоминаю, что еще на Халхин-Голе из всех писателей, работавших в "Героической красноармейской", только у Ставского были комиссарские петлицы; остальные, в том числе Славин, Симонов, Лапин, Хацревин, ходили в интендантских званиях, неизвестно кем, когда и почему установленных для литераторов. Нередко они сами подтрунивали друг над другом, вспоминая злую тираду Суворова о корыстолюбивых интендантах. Иногда их даже принимали за военных врачей или интендантов, носивших, как известно, петлицы и околыши такого же цвета, и требовали скорой помощи раненым или отчитывали за перебои с пищеблоком, и нашим писателям приходилось доказывать, что они в медицинской науке разбираются не больше, чем в пищеблоках, каптерках и других интендантских делах. С этими званиями они пришли в "Красную звезду". Но здесь мы самовольно заменили им зеленые петлицы на красные, комиссарские... А теперь все эти проблемы разрешены.

**

Но вернусь к статье Исаева. Он ставил очень острые, животрепещущие вопросы политической работы в массах, доказывал, что эта работа должна вестись беспрерывно. Многие политработники, отмечает он, занимаются работой с людьми главным образом перед боем и после боя. На опыте своего полка, его трехмесячных боев в верховьях Дона он показал, к каким отрицательным последствиям это приводит.

Был случай, когда из-за паники наши подразделения оставили высоту, только что завоеванную немалой кровью; некому было рассеять эту панику -- политработники, подготовив бой, во время его не были с бойцами... Выводы майора: политработа не терпит сезонности. Она должна вестись непрерывно... И перед боем, и после него, а в особенности в момент наибольшего боевого напряжения. Политработник не имеет права ни на секунду упускать нити, связывающие его с красноармейской массой. Он обязан пристально следить за настроением людей и живо реагировать на него.

* * *

В номере -- очерк Василия Ильенкова "Старый солдат" -- о встрече в прифронтовой деревне со старым солдатом Степаном Дмитриевичем, в прошлом шахтером. Этот семидесятидвухлетний старик, отправивший на войну двух своих сыновей, сам был испытанным воином. Прошел действительную службу, воевал в русско-японскую войну, в первую мировую -- под Перемышлём, знал, почем фунт солдатского лиха.

Писатель слушал его рассуждения о войне, о немцах, особенно примечательны были взгляды ветерана на роль командира. Ильенков передал их, сохранив колорит солдатского языка:

" -- Значит, побьем все-таки, Степан Дмитрович?

-- Да ведь если я тебе скажу: побьем, то это одни мои слова. А слова -- вода. На факте дело надо показывать, дитенок миленький! Ежели бы я молодой, как под Перемышль ходил, то я бы показал по существу команды. Эх, ежели бы мне дали голос. Я бы его сбоку! От командира большое значение. Был у нас один, все, бывало, кричит, а без толку, и рота его, как куры мокрые. А наш был командир -- орел! Солдаты им были довольны, подход к ним хороший имел. Строгость соблюдал и насчет перекурки было свободно. Солдаты его сильно уважали. Бывало, как скомандует, -- все за ним... С солдатом надо умеючи воевать, тогда он какую хочешь крепь возьмет... Как кошка будет царапаться. И тогда тебе все четыренадцать королевств нипочем...

И продолжал:

-- Вот как-то сидели мы летом, обсуждали своим умом, как бы немцу дать трепыховку, и вваливается тут ко мне в избу, вот прямо на эту скамью, лейтенант... Молоденький, а весь в крови. Одиннадцать ран получил. Ну, попоил я его молоком, а сам гляжу на него, и душа моя радуется: есть в России орлы! Рана для солдата -- почет. Таких бы вот командиров побольше. Тогда мы будем наскрозь непобедимые..."

Читал я этот очерк и был уверен, что его все с интересом прочитают...

**

Дорогой для нас человек, писатель Вячеслав Шишков прислал очерк "Гость из Сибири". Кратко о его сюжете. Из Сибири прибыл эшелон с подарками для фронтовиков. Из эшелона на встречу с бойцами вышел высокий дюжий старичина Никита. Встреча состоялась на полянке среди леса, куда после горячих боев была выведена на отдых рота старшего лейтенанта Деборина.

Есть в очерке живые жанровые сценки. Колоритные диалоги. Пейзажные зарисовки. Точные портретные характеристики. Словом, емкий по содержанию очерк, в котором видна и рука и душа большого писателя.

Не буду его пересказывать, приведу лишь один очень колоритный абзац:

-- И вот, ребята, -- говорит дед Никита, бывалый вояка с медалями и двумя Георгиями на груди, -- имейте в виду, на войне допрежь всего на врага озлиться надо, лютость в сердце чтоб жила. Да вот вам, слушайте. Как-то у нас, это еще в далекое время было, в селе съезжий праздник начался, чужих парней много понаехало. Напились, драться стали. Возле церкви на горе войнишка идет у них, пластаются стенка в стенку, человек по полсотни с каждой стороны. А мы, мужики, на завалине под рябинами сидим, разговоры разговариваем, балакаем. Глядь-поглядь: выскочил из соседней избы да шасть к нашей беседе парень пьяненький, Кешка. Силач, верзила, а в обыкновенной жизни -- что твой теленок, кроткий, незлобивый. Кричит мне: "Дедушка Никита, дай мне по морде со всех сил!" -- "Нет, не дам, отвечаю, ты мне худа никакого не сделал". А он: "Дай, тебе говорят! А то я шибко смирный, а мне беспременно озлиться надо: нешто не понимаешь -- наших бьют..." Видит, что я не в согласьи, он к другому, он к третьему, нет, никто не желает обижать его, уж очень хороший парень-то. Он к Силантию, даром что его не любил: "Дядя Силантий, ну хоть ты дай мне в морду самосильно, в ножки поклонюсь тебе. Ну дай, ну дай ради Христа!" А Силантий рад, встал, развернулся, хрясь парня в ухо. Кешка едва устоял, крикнул: "Ну спасибо тебе, дядя Силантий, хорошего леща дал мне, спасибо!.. Теперича я в ярь вошел, теперича воевать могу... Всем башки сверну да на березы закину!" Тут Кешка наш плюнул в горсть, выпучил глаза да к войнишке ходу. Всех погнал там, всех побил. Вот вам... Раскусите-ка, ребята, сказ-то мой".

Я и решился на столь обширную цитату, чтобы раскрыть главную идею очерка, столь образно выраженную писателем. Она -- яснее ясного!

**

3 ноября

Поздняя осень сорок второго. Враг продолжает сидеть в Сталинграде со своими 22 дивизиями. Грохочет огромный советско-германский фронт. Когда и где мы нанесем свой ответный удар -- этого я точно не знал, хотя приближение его чувствовал. А газете нельзя в этом случае опаздывать...

В один из приездов Жукова в Москву из Сталинграда мне удалось побеседовать с ним -- правда, лишь на ходу. Ничего, казалось, особого он мне не открыл. Но одна фраза тогда насторожила: "Отстоять Сталинград. Измотать и обескровить противника -- сегодня это главное".

Я вспомнил, что точно такую мысль он обронил в ноябре прошлого года, когда я был у него в Перхушкове накануне нашего контрнаступления под Москвой. В результате той нашей беседы родилась передовица "Разгром немцев должен начаться под Москвой", наделавшая столько шуму среди моих собратьев-газетчиков, пытавшихся узнать, что именно кроется за этой передовой. Тогда Жуков был откровеннее.

**

Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Я часто заходил к заместителю наркома обороны начальнику тыла Красной Армии генералу А. В. Хрулеву. Помню, сижу у него, чувствую необычайное оживление. Разговоры идут об эшелонах, о переброске материальной части, продовольствия в район Сталинграда. А Хрулев, который всегда был со мной откровенным, поняв, вероятно, что я что-то учуял, и памятуя наказ Сталина держать все в строжайшем секрете, поспешил заметить: "Это -- в помощь Сталинграду". Поди угадай -- для обороны или наступления?!

Кстати, даже командующий 62-й армией В. И. Чуйков признался, что о контрнаступлении трех наших фронтов он узнал лишь в ночь накануне наступления.

А пока в газете идут неутешительные сообщения Совинформбюро и наших корреспондентов. "После длительной огневой подготовки, -- сообщает Высокоостровский, -- немцы начали наступать одновременно на трех участках: на северной окраине города, на территории завода и между заводами... Трудно сосчитать, сколько атак выдержали наши части в районе завода. Только одна стрелковая дивизия отбила за двадцать последних дней 32 крупных атаки, поддержанных танками и авиацией". Враг несет огромные потери. Происходит как раз то, что мне говорил Жуков, -- перемалывание живой силы и техники врага. В газете все больше сообщений о том, как наши войска изматывают и обескровливают противника, -- а это одно из важнейших условий наступающего перелома.

* * *

Только сегодня Совинформбюро сообщило, что наши войска оставили Нальчик. Трояновский рассказал, как это произошло: "...Пришла новая группа в составе 50 вражеских бомбардировщиков, а вслед за ней -- еще группа в 40 самолетов. За какой-нибудь час или полтора немцы сбросили на наши боевые порядки более 100 тонн бомб, разрушив многие дзоты и окопы. Еще не ушли последние самолеты, как в долине показался первый эшелон танков из 40 машин, за ним следовал второй эшелон танков из 30 машин. На танках второго эшелона сидели автоматчики, а на прицепах были пушки и установки с шестиствольными минометами".

Но нет, не парадным строем шли немцы. Наш корреспондент был в эти часы в боевых частях и видел, как советские воины отбивали одну атаку за другой. Однако силы были неравные, отмечает он, и под давлением врага наши части оставили Нальчик.

* * *

В газете много военных статей и корреспонденции. Выясняется, что большие потери противник несет не только на земле, но и в воздухе. Полковник В. Пошехонцев в статье "Воздушные бои за Сталинград" пишет: "От атак советских истребителей и огня зенитной артиллерии немцы потеряли большую часть своих самолетов и вынуждены восполнять потери за счет переброски авиачастей с других фронтов. В первых числах октября сюда была переведена с Ленинградского фронта 1-я эскадра бомбардировщиков, с Центрального -- 51-я эскадра. Но и это не разрешило проблему. Тогда немцы переключили против Сталинграда всю авиацию соседних участков фронта".

О том, какие потери несет противник, свидетельствуют такие данные, приведенные в статье: за последнюю неделю боев -- с 24 по 30 октября -- лишь в воздушных боях сожжено и подбито 80 немецких машин. И чтобы ни у кого не было сомнений, автор подчеркивает, что сюда входят только самолеты, уничтожение которых было подтверждено наземными войсками. А сколько потерь несет враг от ударов нашей авиации по аэродромам! Словом, и здесь идет перемалывание сил противника.

**

В этой связи интересна статья В. Земляного "Штурмовики в боях против немецких истребителей". Дело было новым. Первый опыт. Понятно, как был полезен и нужен разговор о нем. Темы военных статей все более разнообразятся. Например, статья Героя Советского Союза генерал-майора инженерных войск А. Хренова "Штурмовые отряды саперов" или такие: "Система огня в горной местности", "Оборона командного пункта в уличном бою", "Ночной поиск в горах" и т. п.

Где и в каких штабных инструкциях и наставлениях все это можно узнать, да еще с такими подробностями, подкрепленными боевым опытом. Я вовсе не хочу этим выпятить заслуги газеты. Таков уж закон работы вообще советской печати -- она нацелена на то, чтобы собирать по крупицам опыт. А нам, в военной газете, в военное время, сам бог велел этим заниматься.

**

6 ноября

Уже два дня подряд публикуются предпраздничные материалы. Это прежде всего выступления наших читателей, фронтовиков. Старший лейтенант В. Крюков, коренной ленинградец, а ныне защитник своего города, выступил со статьей "Моя жизнь". Это о жизни на войне. Полковник А. Федоров в статье "Семья и Родина" рассказывает о том, как воюет его семья; все взрослые -- на фронте. Капитан П. Артюхов в статье "Боевой курс" повествует о двух своих курсах: один -- на штурмовку врага, а другой... Впрочем, пусть он сам расскажет:

"Однажды пришлось мне пролетать над родным Заречьем, фронт уже близко надвинулся к Сухой Чигле, и захотелось мне хоть сверху, хоть на минутку взглянуть на дорогие моему сердцу места... Я кружился над селом, над самыми крышами, над полем, -- люди пололи свеклу. Я сбросил вымпел. Всего несколько строк написал я своим землякам. Они узнали меня, махали мне руками, приветствуя, радуясь моему прилету, и я видел их лица, озаренные надеждой и верой в силу Красной Армии".

**

Кавказ. Сагретлинская переправа.

Художник Занковский Илья Николаевич (1832-1919)

Напечатан очерк Василия Гроссмана "Сталинградская переправа". Кто там был, никогда не забудет ее. Не раз переправлялся через Волгу и писатель, испытал все, что полагалось там испытать; береговые "статистики" подсчитали, что за несколько последних недель октября немцы обрушили на переправу восемь тысяч мин, пять тысяч снарядов и пятьсот бомб.

В октябрьскую ночь Гроссман познакомился с человеком, который командовал баржей, служившей для переправы через Волгу. Это был Павел Власов, высокий, лет сорока, темнолицый сержант с карими глазами, отец шестерых детей, в мирное время -- колхозный казначей. Узнал писатель и о его подвиге, совершенном накануне.

Во время одной из переправ на середине Волги снаряд пробил палубу баржи, проник в трюм и там взорвался, расщепив борт на метр ниже воды. Началась паника, крики: "Тонем, тонем!" В эти страшные минуты, когда в дыру хлынула вода, когда страх смерти охватил людей, Власов сорвал с себя шинель, свернул ее и невероятными усилиями, преодолев напор воды, плотной, словно свинец, втиснул шинель в пробоину, навалился на нее грудью и сдерживал напор воды, пока не подоспела помощь. Бойцы, орудия, боеприпасы благополучно достигли берега.

Писатель плавал на барже с Власовым, переправлялся на ту сторону, видел его нелегкую работу под огнем неприятельских пушек и авиабомб, слушал его неторопливую команду, обменивался репликами. Казалось бы, чего еще больше: есть готовая фабула, есть факты, личные впечатления, можно писать. Но для Гроссмана этого было мало. Он упросил паромное начальство отпустить Власова на сутки. Целый день и до утра сидел писатель с сержантом, и текла у них мирная беседа в эти немирные часы под вражеским обстрелом. И родился очерк "Сталинградская переправа".

* * *

"Родина". 1892,

Художник Николай Никанорович Дубовской

В газете много и других писательских выступлений. Это прежде всего размером в полполосы статья Алексея Толстого "Русский и немец".

Замечательно в ней сказано о Родине:

"Народы Советского Союза стойко переживают тяжелые испытания войны. Много жертв, много слез, много страданий. Но жертвы и слезы и страдания искупаются в одном слове -- Родина. Родина -- это наша надежда, наш путь в будущее, наша утешительница и наша слава. Родина -- это тот тихий свет воспоминаний, от которых сладко сжимается сердце. Родина -- это тот рай земной, который мы должны построить своими руками, -- самый человечный, самый справедливый, самый мудрый, самый изобильный. Вот почему русский солдат с сердцем, переполненным любовью к Родине, бьется под Сталинградом, и немецкие дивизии тонут в своей крови и не могут пройти".

**

Таким же оптимизмом пронизано и выступление Ильи Эренбурга. Его статья посвящена Югу. Она так и называется: "Кавказ".

Это страстный призыв защитить его народы от гитлеровского ига: "Мы остановили год тому назад немцев у порога Москвы. Мы не впустили их в Ленинград. Когда немцы проникли в Сталинград, гнев и возмущение вдохнули новую силу в сердца защитников города, и немцев остановили -- на улицах, среди развалин. За Москву умирали дети Армении, Грузии, Азербайджана и Дагестана. Неужели мы не остановим немцев на Кавказе?..

Защитники Кавказа, на вас смотрит вся страна в эти суровые кануны омраченного праздника. Вспомните ноябрь 1941-го. Тогда немцы были сильнее. Тогда некоторым казалось -- не быть Москве, не быть России. Но защитники Москвы сражались... Мы все в долгу перед Кавказом. Настали дни, когда Кавказ говорит: "Защитите". Не горы должны встать перед немцами -- люди. И люди не отступят. Люди станут горами...

Шумит поток. Слушай -- он говорит: не отдадим! Дождь звенит: не отдадим! Ветер всю ночь шумит: не отдадим! И эхо отвечает: не отдадим! Это не эхо -- это Россия: не отдадим

Кавказа!"

**

Микола Бажан опубликовал в нашей газете стихи "На командном пункте".

...И вновь над столом тонконогим своим Наклонится, среброволосый и сивый, И смотрит на карту земного массива, Раскрытого знаком скупым перед ним.

Он видит просторы равнины бескрайной, Движенье колонн молчаливых в ночи И тропы, где груз свой громоздкий, потайный Без устали тянут, искря, тягачи.

И танки, которые сталью своею Тревожат молчанье полночных пустынь, И вросшую в свежие комья траншеи Пахучую и голубую полынь...

Вот, дрогнувши, стрелка разделит собою Кружок светлых цифр. И тогда настает День новый гигантского грозного боя. День гнева. Упорства. Движенья вперед.

Удар -- и обрушился вал канонады На склоны холмистых приволжских равнин. На пункте командном в земле Сталинграда Пульсирует сердце бессмертных руин.

Прочел я стихи и мысленно перенесся в те края и в тот день и в ту ночь, когда начнется наше контрнаступление. Поэту, бывшему на войне шестнадцать месяцев, уже видны были на фронтовых дорогах "движенье колонн молчаливых" и "свежие комья траншеи". Словом, это была поэтическая прозорливость. Так в стихотворной форме в какой-то мере была раскрыта подготовка к контрнаступлению.

Вот только -- "среброволосые"... Не было у нас в ту пору среброволосых командующих фронтами: Рокоссовский, Ватутин, Еременко, осуществлявшие Сталинградскую наступательную операцию, были далеко не старыми. Никто из них в ту пору еще не перешагнул свое пятидесятилетие. А когда во время одной из встреч с Миколой Бажаном я сказал ему об этом, он ответил глубокомысленной репликой:

-- Седина венчает мудрость...

* * *

В праздничном номере получилось иначе, чем обычно. Для него поступил официальный материал, занявший три полосы: письмо Сталину сталинградских воинов, Указы о награждении отличившихся воинов разных фронтов и другие. Хорошо, что поторопились юбилейные статьи и очерки напечатать загодя. А ныне в нашем распоряжении лишь одна -- третья -- полоса.

Я всегда считал и считаю, что всю газету "от корки до корки" мало кто читает. Но если в номере есть две-три публикации, которые все прочитают с интересом, значит, не зря делали газету. А сегодня напечатан лишь один такой очерк, но он оправдывает нашу работу. Расскажу по порядку.

**

В начале недели в редакции возникла идея дать на целую полосу очерк о Москве. Позвонил А. С. Щербакову и рассказал об этом. Александр Сергеевич горячо поддержал нас и, думаю, не только и не столько как секретарь ЦК партии и начальник Главпура, сколько как руководитель Московской партийной организации, секретарь МК. Он сразу же спросил: "Кто будет писать?" В Москве в эти дни был только Симонов, остальные -- на фронте. Я и назвал это имя. Щербаков посчитал, что кандидатура вполне подходящая, и попросил прислать к нему писателя.

Долгая была у них беседа. Много Щербаков рассказал Симонову. А затем посоветовал ему побывать в разных местах столицы, даже наметил маршрут. Отправился Симонов по этому маршруту. Побывал на Воробьевых горах, на улицах и площадях Москвы. Посетил командование противовоздушной обороны, пожарников. Съездил на заводы, в райкомы партии, где формировались ополченские дивизии... Да он и сам многое знал.

Через пару дней Симонов принес очерк. Под заголовком "Москва" он и занял целую полосу в сегодняшнем номере газеты. Утром мне позвонил Щербаков:

-- Полоса хорошая, нужная. Отпечатайте дополнительно 600 экземпляров и раздайте сегодня участникам торжественного собрания.

Так мы и сделали. Послали в Кремль, а когда я пришел туда, передо мной предстала необычная картина -- весь зал белый, словно в снегу. Людей не видно. Все развернули газету и уткнулись в симоновскую полосу. Кстати, я заметил, что сильно волновались распорядители зала: боялись, что из-за газеты люди опоздают встать, когда в президиуме появится Сталин. Но обошлось...

Такова история публикации симоновской полосы.

**

Хочу рассказать и о самом очерке. Не счесть книг мемуарных, документальных, художественных, посвященных битве за Москву. И все же очерк Симонова особый, неповторимый. Написанный около полувека назад, он мог быть забыт моими современниками, вряд ли его знает и новое поколение москвичей, тем более что он нигде не перепечатывался.

Особенность очерка прежде всего в эффекте присутствия, в причастности автора к событиям тех горьких и героических дней. Симонов написал то, что видел своими глазами, что сам пережил и что волновало его душу. Он сумел передать это с истинно эмоциональной напряженностью. Это -- откровенный, честный, правдивый разговор писателя с читателями о страданиях и мужестве москвичей. Его невозможно пересказать, все интересно, все важно. Я ограничусь лишь несколькими выдержками, которые и дают возможность почувствовать дыхание того незабвенного времени.

**

О бомбежке Москвы:

Глухие взрывы бомб сотрясали улицы. То там, то здесь вспыхивали пожары... Немцы обрушили целую серию бомб туда, где были сложены главные запасы хлеба для всей Москвы. Загорелся один элеватор. Оперативная группа пожарников под командой Павлова помчалась на пожар. Немецкие самолеты снижались, старались помешать тушению пожара, обстреливая всю площадь из пулеметов... На людях загоралась одежда. Пожарные шли вперед, в огонь, развертывая шланги... Ствольщик, шедшей сзади, поливал водой ствольщика, шедшего впереди, и гасил на нем одежду... Потом вспыхивали вагоны, груженные бутылками с горючим. Вместе с водой выплескивалась горящая жидкость, обливая людей. Люди тушили горящую одежду, катаясь но земле... Рядом с пожарными работала вся Москва. Это были настоящие военные действия... Если бы москвичи не почувствовали Москву фронтом, не дрались мужественно и бесстрашно, то сейчас пол-Москвы было бы пепелищем.

**

С впечатляющей силой рассказано о народном ополчении:

"Белобилетники, люди подчас больные, давным-давно признанные не годными к строю, тоже хотели на фронт. Они писали заявления о том, что могут драться, о том, что они не так уж больны. Эти заявления были изложены простыми словами. Но когда-нибудь, когда будет писаться история этих дней, они войдут в нее как драгоценные документы простого, сурового мужества. Рядовыми бойцами шли профессора и аспиранты, шли начальники главков и директора трестов, шли люди, кончившие но нескольку институтов и изъездившие полсвета. Простыми бойцами шли москвичи, боровшиеся на фронтах гражданской войны, бывшие командиры и комиссары...

-- Там разберемся, -- говорили они, -- а пока стране нужны солдаты, и мы идем солдатами".

**

И еще излучающие величие духа народа строки о московских подростках зимы 41-го и 42-го годов:

"В утренних трамваях появились новые пассажиры -- 15-16-летние ребята. Ежась от утренней прохлады, кутаясь в отцовские пиджаки, куртки, едут на завод, на работу. Они по-взрослому поднимают воротники и заламывают кепки и, сойдя с трамвая, скрутив цигарки, солидно закуривают... Когда-нибудь хороший детский писатель напишет о них замечательную книгу. Они были всюду. Они заменяли отцов на заводах. Они делали автоматы, гранаты, снаряды, мины. Они дежурили в госпиталях, заменяя сиделок и сестер. Они дежурили во время воздушных тревог в постах местной противовоздушной обороны. Они в своих школьных мастерских клеили пакеты для подарков и посылок, делали жестяные кружки и вязали варежки и перчатки. Они были тоже защитниками Москвы, как и их взрослые братья, сестры, отцы. И если когда-нибудь в столице на площади будет воздвигнут памятник обороны Москвы, то среди бронзовых фигур рядом с отцом, держащим автомат в руках, должен стоять его 15-летний сын, сделавший ему этот автомат осенью 1941 года..."

**

Как бы хотелось, чтобы это вещее желание Константина Симонова сбылось...

Не могу удержаться, чтобы не привести и слова писателя о виденном им на Белорусском вокзале:

"Я помню темный Белорусский вокзал, маленькие синие лампочки и поезда, с деловым стуком один за другим отходящие от перрона на Запад. Я помню этот темный перрон -- деловитый, молчаливый, спокойный. На нем прощались, и часто прощались навсегда, но на нем было мало слез, почти не было... Москвичи не хотели обнаруживать при всех свои чувства, тревогу за родных, щемящую тоску -- вернутся или не вернутся? Они не плакали, не голосили, не причитали"...

Этот очерк, возвращая нас к событиям той давней грозы, волнует и ныне...

Торжественное заседание, посвященное 25-й годовщине Октября. Не передать того волнения, с которым мы шли в Кремль. Уже одно сознание, что оно состоится не в метро, как это было в сорок первом году, а в Кремле, окрыляло и вдохновляло.

Доклад Сталина. Думаю, нет необходимости рассказывать о задачах, которые были выдвинуты тогда перед армией и народом в выступлении Сталина. Все, что делали, -- об этом я расскажу дальше -- было освещено этими задачами.

**

14 ноября

Все следующие после праздника номера газеты заполнены, как это обычно бывает в такие дни, откликами на доклад Сталина и его приказ: репортажи о митингах, собраниях, беседах. С волнующим чувством были восприняты слова приказа о том, что "будет и на нашей улице праздник". Мне рассказали, каким образом они появились в приказе. Писали приказ в Главпуре и Генштабе в обыкновенном строгом стиле, без лишних эмоций. Принесли Сталину. Он прочитал, внес поправки, а затем, к удивлению составителей, не сразу понявших, зачем, мол, такая вольность, дописал фразу о празднике. С особой силой она звучала в те дни, когда наша армия развернула свои победоносные наступления.

Вдохновила эта фраза и нашего поэта Михаила Светлова. Так появились в газете его стихи "Будет и на нашей улице праздник!"

...И к великому празднику, К радостным женам и детям Сквозь военные будни. Сквозь смерть и огонь мы придем.

Отодвинется запад Перед неудержимой лавиной, Над Прибалтикой праздник Зажжется миллионом огней.

И над нами опять Зашумят тополя Украины, Белоруссия встретит нас Золотом мирных полей...

В Сталинграде, однако, не затихают жестокие бои. Врагу удалось пробиться к Волге южнее завода "Баррикады". Но на остальных участках, сообщают наши корреспонденты, атаки противника были отбиты.

Добрые вести пришли с Северо-Кавказского фронта: "Немецкие танковые колонны и наступавшие в районе юго-восточнее Нальчика были остановлены... Поставленный в трудное положение неприятель попытался добиться успеха в районе Моздока... Но ни одна атака успеха не имела". Больше того, юго-восточнее Нальчика Наши части "несколько продвинулись вперед, отбив у немцев ряд позиций".

* * *

Новые подробности о боях в Сталинграде мы узнаем из обширной корреспонденции Коротеева "Бои в северной части Сталинграда". Сталинградская битва, отмечает он, характерна не только уличными боями. Город, протянувшийся вдоль Волги на 60 километров, не представляет собой непрерывной цепи густо застроенных улиц. Между заводами и рабочими поселками к югу и к северу от центра города встречаются пустыри длиной в один-два километра. Эти пустыри между заводами и поселками нередко становятся местами наиболее сильного нажима противника, ареной самых ожесточенных боев. Не рассчитывая встретить здесь такое же сильное сопротивление, как на территории заводов или в густо застроенных кварталах, немцы устремляются сюда.

Очень толковая корреспонденция, без нее не было бы у читателя полного представления о сталинградских боях; во всех газетах, в том числе и в "Красной звезде", за последнее время шла речь лишь об уличных боях.

* * *

В сегодняшнем номере газеты на третьей полосе под рубрикой "Вместо обзора печати" напечатана редакционная статья "О некоторых ошибках фронтовых газет". Она посвящена очень важному вопросу боевой жизни войск -- социалистическому соревнованию на фронте.

Еще на Халхин-Голе, в газете "Героическая красноармейская", мы не раз обращались к этой теме. Однако, публикуя материалы о социалистическом соревновании, ощущали какую-то неуверенность. Нам и тогда казалось, что этот существенный метод улучшения работы на производстве, повышения уровня и качества боевой подготовки в мирной армейской учебе механически переносится во фронтовые условия. Но все же по инерции мы продолжали выступать на эту тему, печатали договоры, сообщения о якобы их выполнении и тому подобное.

Эта проблема возникла и в годы Великой Отечественной войны. В "Красной звезде" мы совершенно не публиковали материалов о социалистическом соревновании в боевых частях.

Между тем в армейских и фронтовых газетах, да и в центральной печати они печатались в изобилии. "Красную звезду" даже упрекали, что она "игнорирует инициативу воинских масс". Не раз мне приходилось говорить на эту тему с вышестоящими товарищами. Некоторые из них меня даже слушать не хотели. Споры были горячие и длительные. Они были решены Верховным Главнокомандующим.

Я обратился с письмом к Сталину:

"Красная звезда" все время держит курс на то, что в частях действующих армий не может быть социалистического соревнования. Приказ командира должен выполняться точно и в срок. Между тем армейские, фронтовые и ряд центральных газет широко раздувают социалистическое соревнование на фронте, в том числе вокруг таких вопросов, как укрепление дисциплины, самоокапывание, взятие опорных пунктов и т. п.

Права ли редакция "Красной звезды" или местные газеты?"

На второй день мое письмо возвратилось с такой надписью:

"По-моему, права "Кр. звезда", а фронтовые газеты не правы.

И. Сталин".

Так появилась в сегодняшнем номере "Красной звезды" статья, о которой я упомянул. Статья обширная. Она рассматривает этот вопрос в широком аспекте, обосновывает ошибочность организации социалистического соревнования в боевых условиях.

Приведу лишь несколько выдержек из статьи:

"...Механическое заимствование форм социалистического соревнования и перенесение их с производства в действующую армию не приносит никакой пользы делу. На заводах и фабриках существуют твердые государственные планы. Если предприятие на основе социалистического соревнования выполняет их досрочно, то заслуживает похвалы и поощрения. Легко, однако, себе представить, что получится, если подразделение "досрочно" начнет атаку, а батарея раньше указанного в приказе времени откроет огонь...

Или другой пример. Производственное соревнование достигает успеха лишь в том случае, если ему сопутствует гласность и всякий труженик знает результат работы другого. Но на войне превыше всего нужно хранить военную тайну. Гласность соревнования в боевых частях может только нанести ущерб готовящейся операции или ходу боевых действий. На войне каждый должен знать только то, что ему положено, -- не больше!.."

Или еще и такое замечание по адресу фронтовых газет:

"Наша фронтовая печать должна усвоить, что в боевых частях Красной Армии не может быть соревнования в его общепринятых организационных формах. Само собой разумеется, что красноармейские газеты, отказавшись от пропаганды соревнования, обязаны широко популяризировать умелых, дисциплинированных, храбрых воинов, чтобы сделать их опыт достоянием остальных бойцов..."

**

На первый взгляд может показаться, что под огонь критики взята лишь фронтовая печать. Но каждому ясно, что речь идет о работе и обязанностях командного и политического состава, партийных и комсомольских организаций воюющей армии. Ведь организаторами такого соревнования являлись именно они. Наши корреспонденты, да и я сам, бывая в действующих армиях, видели все их хлопоты в этом деле. Сколько времени тратилось на все, что было связано с организацией бесцельного соревнования. Сколько трудов уходило на беспредметную проверку их выполнения, сколько бумаг тратилось! Один из моих знакомых -- начальник политотдела дивизии -- мне прямо признался, что все это -- соревнование бумаг и не больше. А другой -- комиссар полка -- говорил: "От нас все требуют, чтобы подняли соревнование "до уровня"... А после небольшой паузы добавил: "А уровень-то бумажный". Однако самовольно изменить что-либо они не могли. Все шло по наезженной колее.

Должен сказать, что выступление "Красной звезды" было воспринято в войсках с полным пониманием и одобрением. В редакцию пришло много писем. Писали о том, что наконец-то отрешились от надуманного, от ненужной шумихи, бумажной круговерти, больше времени стало для живой работы с бойцами.

Однако, не зная, что выступление газеты одобрено Верховным, некоторые политработники продолжали держаться за старое, посчитали, что "Красная звезда" высказала свое мнение, необязательное для них. Все точки над "1" были поставлены в новом выступлении газеты "Ненужная шумиха". Там говорилось:

"Сейчас уже как будто всем ясно, что перенесение производственных форм социалистического соревнования в практику боевой армейской жизни является делом ненужным и вредным. Между тем находятся люди, которые продолжают поднимать шумиху, носятся со всевозможными договорами и обязательствами". В статье приводились новые примеры, в частности договор подразделения лейтенанта Красавина:

"Мы, бойцы, обязуемся:

1. Не нарушать воинской дисциплины.

2. Точно и своевременно выполнять приказы командиров.

3. Беречь и содержать в чистоте оружие.

4. В предстоящих боях уничтожить по одному танку и не менее трех огневых точек на каждого бойца.

5. Отрывать окопы досрочно".

Заканчивается статья вполне определенно:

"Пора, наконец, понять, что в действующей армии не может быть социалистического соревнования. Вся жизнь и деятельность бойцов и командиров Красной Армии должна базироваться на точном, добросовестном выполнении приказов и уставов, на стремлении всюду и везде соблюсти свою священную воинскую присягу".

После этого выступления газеты все стало на свое место.

Остается мне еще объяснить, почему весь огонь критики мы сосредоточили против фронтовых газет. На самом деле имелась в виду деятельность политорганов армии снизу доверху. Но говорить об этом прямо мы тогда не решились -- затрагивались ведь огромные пласты партийно-политического аппарата и командного состава всей армии. В письме Сталину и в его ответе речь шла тоже именно о печати... А быть может, у нас самих тогда не хватило духу сказать все, что и как было на деле?!

* * *

"Мертвая нефть" -- так называется корреспонденция Хирена. Это -- рассказ о Майкопе, первом нефтяном районе, куда проник враг. В кубанских степях стояли сотни немецких танков и машин. Немцы надеялись воспользоваться нашим горючим и, ворвавшись в Майкоп, сразу же кинулись к бакам и цистернам. Но там было пусто. Скважины были приведены в полную негодность. Горели остатки невывезенной нефти. Компрессорные станции не действовали. В Краснодаре имелся большой завод по переработке нефти, но он был взорван в тот момент, когда противник входил в город.

"В течение всех этих трех месяцев, -- сообщает спецкор, -- немцы разыскивали карты и планы промыслов, специалистов и рабочих, чтобы от них добыть хоть какие-нибудь сведения. Но все поиски тщетны. Гитлеровцы повесили много рабочих, расстреляли целые семьи нефтяников. В Нефтегорске на Первомайской улице можно было встретить десятки виселиц с табличкой "за саботаж нефтеразработок"... Майкопская нефть остается мертвой для врага. Что бы немцы ни писали об улучшении своего экономического положения за счет майкопской нефти, это брехня. Ни одной капли советской нефти им в течение всех этих трех месяцев не удалось добыть".

**

19 ноября

Сегодня началось наше контрнаступление под Сталинградом.

Корреспонденты на своем посту, вечером или ночью надо ждать первые репортажи. Но мы их пока не торопим. В Ставке мне сказали, что сообщение о Сталинграде будет не сразу, а позже, когда вырисуются первые итоги операции. Немецкое командование и не догадывается, что ему здесь готовит завтрашний день, и продолжает в городе свои атаки, главным образом в его северной части, но успехов, как сообщает наш спецкор, не имеет.

Пока есть другое сообщение Совинформбюро -- "Удар по группе немецко-фашистских войск в районе Владикавказа (Орджоникидзе)". Подоспела и корреспонденция, рассказывающая, что происходит в этом районе. Наши войска после ожесточенных боев вышибли врага из Гизеля, что в восьми километрах от Орджоникидзе. Над репортажем мы дали заголовок посильнее, чем Совинформбюро: "Разгром немцев в районе Владикавказа". Для этого, казалось нам, были основания: о нем говорили перечисленные немецкие дивизии и части разгромленной группировки, потери врага и наши трофеи, среди которых было, например, 140 танков, из них 40 исправных, 70 орудий, из них 36 дальнобойных. Никто нам не выговорил за высокую оценку этой операции, после долгой полосы неудач мы все жаждали успехов.

**

Россия. Зима. Метель.

Художник Леонид Иванович Соломаткин (1837-1883)

В газете появилась зимняя тема.

Открыл ее Илья Эренбург очередным памфлетом, который и называется "Зима". Перед немцами вновь встал страшный призрак наступающей, а кое-где уже наступившей русской зимы.

Страхом перед ней дышали немецкие приказы, письма, газетные статьи, которые приводит писатель:

"Военный корреспондент "Франкфуртер цайтунг" пишет: "Наши стрелки из дивизии "Эдельвейс" принуждены сражаться в исключительно трудных условиях. "Эдельвейс" -- не новички, они воевали во Франции и на Балканах, но нигде им не пришлось столкнуться с такими нечеловеческими трудностями, как на Кавказе. К дьявольской хитрости большевиков теперь присоединились муки русской зимы. А зима в горах еще страшнее зимы среди русских равнин".

К этим строкам у Эренбурга очень краткий комментарий: "Фрицы, которые лязгают зубами на берегу Дона, придерживаются другого мнения: им кажется, что ничего нет страшнее зимы в степях"...

**

Немцы немцами, но о зиме и нашей газете надо подумать. Этому служат передовица "Зима на фронте", статьи полковника И. Тесли "Некоторые особенности зимних боев" и полковника А. Гусарова "Опыт подготовки к зимним действиям" и др.

Было бы неправильно, если бы мы ограничились только осмеянием зимних фрицев, полагая, что враг не извлек уроков из прошлого. Надо знать, что у них делается. Этому помогает, например, статья работника штаба ВВС майора Н. Кравцова о том, как немцы готовят к зиме аэродромы. Они расширяют и удлиняют взлетные полосы, а во многих местах строят две-три полосы. Много и других у них новинок.

**

Алексей Сурков вылетел в район Сталинградской битвы. На второй день прислал стихотворение, посвященное Симонову, а к нему записку: "С самолетом была задержка, а пока сочинил стишок "Сердце солдата". Это ведь тоже Сталинград".

Верно. Это и Сталинград, и вся война. Трогательные, задушевные стихи:

...Тем знойным летом, слыша танков топот, Мы побратались возрастом в бою, Помножив мой сорокалетний опыт На твой порыв и молодость твою.

Когда пробьет урочный час расплаты, На запад схлынет черная беда, В высоком званьи старого солдата Сольются наши жизни навсегда.

Испытанные пулей и снарядом, Виски свои украсив серебром, Мы на пиру победы сядем рядом, Как в эту ночь сидели над костром.

Это был как бы ответ на "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины".

**

См. далее...

Д. И. Ортенберг

Год 1942. Рассказ-хроника. -- М.: Политиздат, 1988.