# "Увидев Россию, мы поняли, какое это счастье - быть немцем"...

Анатолий Иванович Каменев

Начав свой поход на Советский Союз, мы очутились лицом к лицу с непредсказуемым противником, чьи поступки, сопротивление или преданность невозможно было предвидеть или даже оценить.

Каменев Анатолий Иванович"Увидев Россию, мы поняли, какое это счастье - быть немцем"...Создан: 31/08/2014, изменен: 31/08/2014, 80kФрагмент: ПолитикаНачав свой поход на Советский Союз, мы очутились лицом к лицу с непредсказуемым противником, чьи поступки, сопротивление или преданность невозможно было предвидеть или даже оценить.============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Могильщик.

Художник Васнецов Виктор Михайлович

Г. Бидерман

"Увидев Россию, мы поняли, какое это счастье -- быть немцем"...

("После первых успехов мы поняли - Советский Союз становился все сильнее")

(Фрагменты из кн.: В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета)

Вопреки уставам мирного времени, которым ранее подчинялась наша жизнь, нам разрешили расстегнуть верхнюю пуговицу серо-зеленых мундиров и закатать рукава, чтобы мы могли почувствовать небольшое облегчение в условиях палящего зноя. Первые известия о войне с Россией дошли до нас несколько дней назад, и мы мало говорили о нашем возможном участии в сражениях. Все были уверены, что война с Советским Союзом, как и вооруженные конфликты с Францией и Польшей, быстро закончится.

**

Мы двигались вперед к неизвестному нам пункту назначения. На пути нам встречались убогие деревушки, расположенные вдоль дороги. Русские женщины и дети пристально смотрели на нас из дверных проемов, вглядывались в нас, скрываясь за оконными стеклами скверного качества. Единственными мужчинами, которых можно было встретить, были престарелые ветераны минувших войн.

Жители деревень, когда мы их расспрашивали, рассказывали нам о большевиках. При этом в их глазах был виден ужас, страх перед сибирскими лагерями. Они говорили нам, что в школах висели портреты Сталина. Когда сельские учителя спрашивали: "Кого вы благодарите за хлеб насущный?" -- ученики должны были отвечать: "Сталина". Нас обнадежило то, что сведения о последствиях коммунизма мы получаем из первых рук. То, что мы слышали, нельзя было считать лишь происками нашей собственной пропаганды. Нидермайер заметил:

-- Теперь, увидев Россию, мы поняли, какое это счастье -- быть немцем.

**

Вдали виднелись крытые соломой колхозные постройки, и мы ориентировались по ним, как по пальмам в пустыне, чтобы выйти к незамысловатым колодцам. Нам говорили, что Красная армия, отступая, зачастую отравляла воду в колодцах. Останки лошадей, которые попадались на всем протяжении пути, издавали зловоние. Этот запах всегда будет напоминать нам о "советском рае", куда мы все больше и больше углублялись.

Наступление замедлилось, когда мы миновали Ямполь. Время от времени нам везло, и мы добывали немного лука и моркови в деревнях, через которые пролегал наш путь; реже прибавкой к нашему однообразному походному рациону служила курица или пара яиц. Мы с тоской вспоминали время, проведенное нами в Каринтии и Загребе перед тем, как началось наступление на русских, -- там нам давали холодное пиво и сливовицу.

**

Пехота продолжала идти от рассвета до заката. Запыленные, потные, липкие, при неизменно тяжелых погодных условиях, мы все глубже вторгались в пределы Советской России. Стараясь облегчить груз нашего походного снаряжения, мы вопреки инструкциям реквизировали небольшие тележки, в которых впрягали выносливых русских лошадей. По мере того как цивилизация (в нашем понимании этого слова) отдалялась от нас, оставшись позади, эта практика все больше укоренялась.

**

Мы проходили мимо деревянных зданий школ, которых было ненамного больше, чем грубо отделанных помещений, украшенных характерными красными звездами, с выкрашенной в красный цвет кафедрой, предназначенных для политических собраний Коммунистической партии. На стенах висели изодранные, запыленные портреты Ленина и Сталина. Там, где при царском режиме едва знали алфавит, Сталин ввел обязательное образование. Нас удивило то, что многие школьники немного говорили на ломаном немецком, а из пропагандистских материалов, попавших в наши руки, мы узнали, что детям давали в первую очередь политическое образование.

**

17 июля, впервые с начала наступления, нам доставили почту из дому. Через десять дней дивизия вступила в Украину и, пройдя через Казатин, стала двигаться на юго-восток, по направлению к Рушину. Украинская земля парила от летнего зноя. По широким песчаным и выложенным неотесанным камнем дорогам мы пришли в страну бескрайних горизонтов. Широкие беспредельные степи, нивы и подсолнечные поля окружали дороги, по которым мы шли на восток. Примитивные деревянные ветряные мельницы усеивали горизонт. Для нас они служили местом, где мы могли напиться и отдохнуть во время навевающего тоску похода по этому краю, который оставил нам незабываемое ощущение свободы, контрастирующее со вседовлеющим чувством пустоты.

**

Мы устроили привал в заброшенной роще акации, которая давала слабую тень посреди океана травы. Рота прошла пешком 60 километров меньше чем за двадцать четыре часа; ссадины на ногах болели, пятки были избиты в синяки. Пыльные, изборожденные полосами от пота лица, загоревшие на ветру и на солнце, из-под тяжелых касок оглядывали наши "владения". Руки, скользкие от пота, сжимали шанцевые инструменты, с помощью которых мы рыли в земле ходы сообщения. Была дана команда окапываться.

Раздетые до пояса, мы молча вгрызались в землю, а жужжание пчел поблизости напоминало нам об их тяжелом, бесконечном труде. Клеменс и Гер, водители тягачей, решили определить местонахождение ульев и найти мед. Вооружившись котелками, экипированные плащ-палатками и противогазами, служившими защитой от пчелиных укусов, они скрылись из вида, направившись к колхозу, расположенному позади огневой позиции орудия.

**

Лишь изредка лязг шанцевых инструментов, фляжек и котелков нарушал спокойствие на первый взгляд мирной обстановки.

**

Мы не понимали, что спустя месяцы и годы, которые нам предстояло пережить, эта короткая схватка будет восприниматься как всего лишь случайная и незначительная стычка с противником. Этот первый бой, в котором полк принимал участие, имел мало общего с жуткими сражениями в последующие годы, которые были сопряжены с утратами, скорбью и бесчисленными жертвами. Многие из нас никогда не вернутся из этой страны бескрайних просторов. Но тогда такие мысли никому не приходили в голову.

Я обратился к своему дневнику -- небольшой, карманного формата, книжечке, углы которой уже обтерлись, а страницы покрылись пятнами от пота и дождя -- и запечатлел происшествие.

**

Двое водителей вернулись с котелками, с которых капал мед. Мед послужил отличным дополнением к нашему вечернему пайку. Мы ели его с пайковым хлебом, радуясь перемене обычного рациона, состоявшего из консервированной печенки и кровяной колбасы. Мы запили хлеб и мед холодным чаем и стали готовиться к новому переходу, который должен был начаться на рассвете.

**

30 июля застало нас на бивуаке возле Михайловки. В течение нескольких последних дней эскадрильи советских бомбардировщиков и штурмовиков совершали налеты на отдельные подразделения. Как оказалось, они не могли замедлить наше наступление. Пехотные роты и подразделения на конной тяге двигались всю ночь и покрыли 65 километров, достигнув Каргарлыка 31 июля. Был введен ночной пароль; ходили слухи о том, что в 7.00 следующего утра начнется длительное наступление на широком фронте. Летнюю ночь мы провели завернувшись в плащ-палатки; мы сидели сгорбившись в наших одиночных окопах, замаскированных травой.

**

Почти без труда мы притащили ПТО на позицию, расположенную на краю пшеничного поля, которое предоставляло широкий сектор обстрела. Обстрел велся в восточном направлении через колышущееся зеленое море с редкими островками заброшенных картофельных полей. Первые лучи солнца заплясали на колосьях украинской пшеницы, а сквозь утреннюю дымку мы разглядели очертания двух далеких деревень на горизонте. Мы сели на лафет и стали пить теплый кофе, стараясь заглушить в себе чувство "холодка". Все стремились казаться беспечными и говорили о вещах, не связанных с войной. За этими разговорами мы пытались скрыть волнение, которое явственно читалось на обожженных солнцем лицах. Ротные офицеры сбились в небольшую группу в нескольких десятках метров от нас. Они тихо переговаривались и смотрели на позиции противника, время от времени прикладывая к глазам полевые бинокли.

**

Внезапно вокруг нас засвистели рикошетом отлетевшие сюда пули, и мы бросились в дорожные колеи, ища укрытия.

-- В укрытие! -- скомандовал капитан артиллерии Гартман.

При нарастающем грохоте орудий всех калибров мы видели, как он жестикулирует вытянутыми руками и как шевелятся его губы. Его команды потонули в грохочущей пальбе орудий. Наконец-то этот миг наступил. Теперь была наша очередь встретить врага лицом к лицу. Несмотря на терзающий нас страх, мы встретили неизбежное с огромным облегчением. Это служило показателем того, как с начала похода изменились наши приоритеты.

Орудийные расчеты приступили к работе автоматически, точно так же, как многократно проделывали это и раньше на учениях. Номера первый и второй расчехлили орудие, заблокировали колеса. Номера третий и четвертый раздвинули передки орудия далеко друг от друга, а наводчик тем временем устанавливал и настраивал прицел, опуская ствол и приводя его в горизонтальное положение. Заряжающий открыл затвор с казенной части, а номера расчета сняли с повозки ящики с боеприпасами. Одним движением первый снаряд с лязгом вошел в открытый казенник ствола, точно встал на свое место, и затвор был закрыт. Орудие было готово вести огонь.

Гартман стоял на коленях возле орудия и смотрел в бинокль. Он руководил действиями наводчика будто бы по учебнику:

-- Правая сторона изгороди... прицел четыреста... пулеметное гнездо. Огонь!

Он искусно отдавал команды, и в ответ на них из ствола один за другим, с промежутком в несколько секунд, вылетали снаряды.

**

Мы получили приказ сменить дислокацию и двинулись вперед к перекрестку дорог, в том же направлении, где виднелись горящие дома. Сквозь разрывы падающих минометных снарядов и треск пулеметов мы почувствовали, как из наших пересохших глоток вырываются радостные восклицания при виде русских, оставляющих свои позиции. Когда они попытались спастись бегством с территории колхоза, наши пулеметчики усилили огонь, и вновь скорострельные "МГ-34" ("шпандеу") посылали потоки одетых в медную оболочку пуль в скопления убегающих фигур защитно-коричневого цвета. Справа от нас появились первые пленные с поднятыми руками и широко открытыми от страха глазами. С них быстро сняли каски и боевое снаряжение, и они инстинктивно, сцепив руки за головой, поспешили уйти в сторону нашего тыла.

**

Пот насквозь пропитал серо-зеленые мундиры и оставил полосы на лицах, покрытых пылью и сажей, а украинское летнее солнце раскаляло тяжелые зеленые каски. Измученные, задыхаясь и ловя открытым ртом воздух, мы налегали на буксировочные лямки; раздавался уже знакомый нам треск ружейных выстрелов, вырывавших куски покрытой коркой, сухой поверхности дороги. Время от времени пули, выпущенные из тяжелого пулемета, установленного на восточной окраине Клейн-Каргарлыка, заставляли вырастать вдоль дороги маленькие "грибы" пыли. Под прикрытием щита из брони, обращенного вперед, мы вновь налегли на упряжь, стараясь вытянуть орудие. Наши лица исказили напряжение и страх. Внезапно щит резко зазвенел, когда по нему, как молоток, ударила пуля. Это было страшным напоминанием о том, что мы все еще находились под огнем снайперов-одиночек.

**

Гартман побежал вперед на разведку, чтобы найти огневую позицию для орудия. На шее его висел автомат, правая рука сжимала гранату. Он приказал нам уйти вправо, на окраину пшеничного поля. Сойдя с дороги, в колеях мы заметили нечеткий узор свежевскопанной земли в виде шахматной доски -- здесь русские преградили нам путь наступления похожими на коробки минами. Благодаря рекогносцировке Гартмана мы не напоролись на них.

Мы остановились, чтобы отдышаться в негустой тени стального щита орудия. Не было дерева, куста или здания, которое дало бы нам хотя бы незначительную защиту от палящего полуденного зноя. Тяжело дыша, я на минуту прилег на руки и колени. Остальные свалились в кюветы вдоль дороги, тщетно пытаясь отыскать тень; некоторые просто вытянулись на земле.

Вскоре пули, выпущенные из пулемета "максим", вновь щелкали поблизости. Пока я лежал в грязи, стук моего сердца постепенно замедлялся. Пули, несущие смерть, продолжали щелкать и завывать над нами.

**

Мы наткнулись на одного из наших убитых, неподвижно лежавшего в пыли на дороге; его каска все еще прочно держалась на голове, а невидящие глаза были устремлены в небо. Русским пленным немедленно нашли занятие -- уносить раненых на полевой перевязочный пункт. В сопровождении наших легко раненных, идущих по обочине дороги, скорбная колонна двинулась туда, где располагался II батальон, по направлению к нашему тылу.

Так полк впервые вступил в схватку с врагом; мы понесли также первые потери и не ощущали радости победы. Чувство возбуждения быстро сменилось непреодолимым унынием и желанием покинуть это место. До сих пор мы еще не узнали на собственном опыте истинной сущности продолжительной войны, в условиях которой все былые семейные и культурные узы отходят на второй план; на смену им навсегда приходят узы единения с товарищами, которые сейчас находятся рядом с тобой.

**

Нашему орудийному расчету было приказано присоединиться к команде, несущей боевое охранение, и на закате мы установили орудие возле линии батальонных окопов параллельно дороге. Эхо одиночных разрывов мин разносилось над пшеничными полями и, казалось, летело вслед за солнцем, которое медленно садилось на западе, в стороне Германии. Мысли наши следовали за заходящим огненно-красным шаром, прорывавшимся сквозь легкий туман к горизонту, -- мы думали о своей родине, границы которой лежали за полторы тысячи километров позади нас.

**

2 августа было примечательно переменой в однообразном полевом рационе -- мы сварили выкопанный в безымянной украинской деревушке картофель и курицу, которую уже ощипал рядовой Фер. С вареной курицей и картошкой мы ели огурцы, предварительно очищенные от кожицы.

За несколько сотен метров, на подступах к деревне, на небольшой высотке, стояла сожженная полугусеничная машина унтер-офицера Айгнера. Днем ранее, во время боя, он заехал прямо на хорошо замаскированное минное поле, где трое человек из орудийного расчета нашли свою смерть. Двое солдат расчета погибли мгновенно. Взрывом противотанковой мины Айгнеру оторвало обе ноги, и он умер ночью на передовом пункте сбора раненых. Нам были видны их каски, расставленные вокруг березового креста возле подбитой полугусеничной машины. Их могилы добавились к увеличивавшемуся числу наших потерь, -- такую цену платила немецкая армия за войну в Советском Союзе.

Неподалеку от того холмистого места, где находились их могилы, в ряд лежали несколько дюжин мин, выкопанные нашими саперами. Солдаты уже давно нашли подходящее прозвище этим несущим смерть небольшим коробочкам, -- "киндерзарге".

**

Среди пехотинцев распространился слух о том, что дивизионный священник Затцгер рисковал жизнью, чтобы на виду у врага вытащить нескольких солдат, раненных накануне в ходе боя. Нас всегда интересовало, как обращаются с ранеными, поскольку мы все время жили с осознанием того, что в любой момент также можем оказаться среди них.

Многие из солдат, которые до сих пор не слишком тяготели к религии, стали посещать службы.

Для нас, все в большей степени осознавших возможность смерти, более значительным становилось и присутствие священника. По мере того как росли наши потери, священник, в германской армии не носивший знаков отличия, играл все более важную роль в нашей жизни. Дело в том, что к очень многим солдатам он обращал последние слова утешения и в последний раз оказывал им поддержку, прежде чем они умирали от смертельных ран.

**

С каждым днем наступления наши коммуникации становились все более растянутыми, а по мере того, как темп наступления замедлялся до "черепашьего", мы продолжали подвергаться постоянно усиливавшимся беспорядочным артиллерийским обстрелам. Однажды осколком снаряда с меня сорвало противогаз и саперную лопату, мой китель также был изодран, но, не считая синяка на плече, я не получил ранений. Передовые части русских продолжали отступать, стараясь сжечь те немногочисленные хаты, сделанные из глины и соломы, что лежали у нас на пути. Русские всегда оставляли позади себя подразделения вездесущих снайперов, которые ценой собственной жизни постепенно взыскивали с нас смертельную плату.

**

3 августа большую часть ночи мы провели лежа посреди поля, на котором выращивали репу. Разведывательная группа доподлинно установила, что в до сих пор нетронутом колхозе, который находился на расстоянии около 500 метров от нас, противника не было. В ранний предрассветный час мы вошли в крошечную деревню, состоявшую из нескольких домов. Полевая кухня прислала на передовую кофе и "шмальцброт" (кусочки хлеба, на которые намазывалась богатая белками смесь свинины и жира). Наш орудийный расчет занял одну из небольших хат с крытой соломой крышей. Мы навалили на земляной пол солому и на несколько часов задремали, довольные тем, что уже не лежим в темноте посреди репы.

**

На следующий день мы продолжали двигаться на восток до тех пор, пока разведывательные подразделения не донесли, что достигли широкой реки Днепр. По нашим представлениям, подавляющей части Советской армии больше не существовало. Когда мы приближались к берегам Днепра, победа почти не вызывала сомнений. В течение недель наша повседневная жизнь состояла из бесконечного движения походным порядком, прерывавшегося лишь отдельными случаями сопротивления небольших разрозненных отрядов русских, застигнутых врасплох нашими передовыми частями. Попадавшиеся время от времени погибшие солдаты и офицеры противника почти не привлекали внимания, обычным зрелищем стали также и пленные, всегда поднимавшиеся с земли и осторожно приближавшиеся к нам с поднятыми руками. Чаще всего их просто разоружали и пешком отправляли в тыл, зачастую без конвоя. Там их подбирали резервные части.

**

Атака началась в 5.50, целью ее был Днепр. Наши артиллерийские батареи вели огонь по господствующей высоте, обозначенной как высота 197, дымовыми и фугасными снарядами, и с наших позиций мы видели, как многие части противника убегают сквозь облака дыма, заволакивающего поле боя. Позже пленные утверждали, что многие из советских солдат в панике бежали из боязни, что мы обрушим на их укрепления отравляющие газы. Действительно, докладывалось о том, что во время атаки видели вражеских солдат, надевающих противогазы.

За несколько часов пехота взяла высоту с минимальными потерями. В 8.50 противник повел ожесточенный бой с целью выиграть время, отступая к высоте 160. Там русские продолжали оказывать упорное сопротивление, используя с тщательностью возведенные укрепления.

**

Допросы изможденных пленных показали, что массированный огонь артиллерии является действенным средством подавления воли обороняющихся. Во второй половине дня наши войска подверглись налету нескольких эскадрилий штурмовиков. Они не причинили большого вреда.

Утром 7 августа мы трудились, закапываясь в землю, возводя оборонительные укрепления близ деревни под названием Балыка, расположенной примерно в 100 метрах от Днепра. С наших позиций был виден широкий Днепр. Мы старались закопаться в землю как можно быстрее, опасаясь налетов штурмовиков, а также для того, чтобы защититься от советских речных канонерок.

Через несколько часов тяжелые снаряды с кораблей, маневрировавших по Днепру, стали взрываться на склонах неподалеку от нас. Орудие первого взвода безуспешно попыталось обстрелять одну из канонерок. Наши позиции, расположенные вдоль реки, вскоре были накрыты минометным и артиллерийским огнем противника. Несмотря на наши основательные приготовления, мы вынуждены были оставить позиции, чтобы избежать потерь, нанесенных врагом, который находился вне пределов нашей досягаемости.

**

На этом участке мы оказались лицом к лицу с врагом, имевшим превосходство в тяжелом вооружении, а наши артиллерийские подразделения были вынуждены беречь боеприпасы из-за того, что наши коммуникации растянулись. Начала пагубным образом сказываться глубина нашего проникновения в Советский Союз, и экономия боеприпасов стала первым признаком их нехватки, с которой мы столкнемся в последующих боях, и результаты этого будут катастрофические.

**

Отдаленный грохот тяжелых орудий, находящихся на значительном расстоянии от нас, звенел у нас в ушах, и ему немедленно вторил гром разрывающихся снарядов, эхо которого разносилось но здешней непересеченной местности. Вечер принес нам еще несколько налетов "рата", низко пролетавших над нашими позициями. Мы попытались отогнать их с помощью винтовок и мелкокалиберных пулеметов, но безрезультатно.

Однажды вечером я увидел двоих подносчиков продовольствия из артиллерийской батареи, располагавшейся позади нас. Они шли вдоль нижней части холма по направлению к передовой. Солдат, идущий впереди, нес на спине укрепленный ремнями бидон-термос цилиндрической формы. Они осторожно двигались по пересеченной местности в сгущающихся сумерках, с трудом брели по неровной земле, истерзанной артиллерийскими снарядами, ставшей мягкой и покрывшейся слоем грязи вследствие непрекращавшихся гроз.

**

Внезапно нас еще раз вынудила нырнуть в укрытие "рата", которая неожиданно начала снижаться над нами с высоты низко зависшей гряды облаков, а два приближавшихся силуэта с трудом добрались до укрытия за стеной одной из глиняных изб, стоявших на краю села. Самолет, набирая высоту, выпустил пулеметную очередь по селу и исчез в серых грозовых тучах так же быстро, как и появился.

**

Спустя несколько мгновений те двое вновь появились в поле зрения -- они проходили мимо наших позиций. Они медленно двигались по топи, один шел вплотную позади другого, в тишине явственно слышались ругательства. Идущий сзади человек повесил карабин на плечо и обеими руками поддерживал стенки бидона, пытаясь спасти оставшуюся часть дневного рациона. Стальной бидон был аккуратно продырявлен пулей, выпущенной из бортового пулемета самолета. Пуля прошла сквозь стенки бидона, и горячее содержимое двумя струйками стекало на землю. Обходя в вечерних сумерках воронки от снарядов, они шли, петляя, по топкой и разбитой снарядами земле по направлению к ожидавшим их на артиллерийских позициях солдатам. Все еще ругаясь и костеря "раты" и Иванов, они медленно, спотыкаясь, ковыляли вперед, направляясь к конечному пункту назначения. Суп, предназначенный для артиллерийской батареи, пришлось в ту ночь жестко экономить, но, как бы ни было его мало, все равно предпочтение отдавали ему, а не однообразному "железному пайку", которым мы зачастую вынуждены были довольствоваться на марше, состоявшему из колбасы и черствого хлеба.

**

Вечером 9 августа нас кормили жарким из свинины, которое доставили на передовую посыльные с полевой кухни, и на следующее утро нам вновь приказали развернуться в боевой порядок и двигаться вперед. Противник попытался двинуть бронетанковые части через сектор, который удерживала соседняя дивизия, и частям 68-й и нашей 132-й пехотной дивизии было приказано укрепить этот сектор.

Поход был назначен на 8.00. Готовясь к переброске, мы получили кофе и "шмальцброт". Несмотря на то что воздух был пропитан тошнотворным смрадом, издаваемым дохлой лошадью, лежащей на краю дороги, мы получили удовольствие, поев в первый раз после того, как нас кормили жарким из свинины вечером предыдущего дня. Во время короткого привала над нами пролетел отряд "штук", и нам было видно, как распадались их звенья и самолеты, словно хищные птицы, пикировали на невидимую добычу. Вой сирен, установленных на самолетах, сеял панику и смятение в рядах противника, когда "штуки" бросали бомбы в колонны русских танков и скопления войск, находящиеся вне поля нашею зрения, за рельефом местности. Облака черного дыма поднимались в недвижимом воздухе к небу, указывая на местоположение тех танков и машин, которые стали жертвами пикирующих бомбардировщиков.

**

Вскоре русские нанесли ответный удар, совершив свои налеты. Не имея времени подготовить окопы, мы в поисках укрытия бросались в неглубокие ложбины в земле. Но самолеты противника просто прошли мимо нас. За нашей спиной несколько бомб упали возле пункта сбора раненых. Обошлось без потерь.

12 августа наши летчики сбросили артиллерийские боеприпасы в расположении наших батарей в тылу. Артиллерийские подразделения вели непрерывный огонь, отбивая форсированные атаки русских в течение предыдущего дня, а воздушная разведка донесла, что русские отводят свои войска на восток, переходя Днепр возле Канева. Наши подразделения продолжали, атакуя, наседать, но сопротивление врага ожесточилось, и мы захватили небольшую территорию.

**

Тихо снимая автоматы с предохранителей, мы осторожно приблизились, осматривая развернувшуюся перед нами картину. Мы обнаружили группу мертвых русских солдат, около тридцати человек, лежавших неровной линией вплотную друг к другу вдоль железнодорожной насыпи. Судя по положению их тел, во время боя, происходившего накануне, взвод попал под очередь фланкирующего огня, выпущенную из пулемета танка или самолета, которая мгновенно убила или ранила всех.

Я медленно пробрался вперед, чтобы осмотреть один из трупов, и увидел, что безжизненная рука одного убитого все еще сжимает открытый индивидуальный пакет с бинтом. Тяжело раненный русский тщетно пытался перевязать рану, но, не сумев остановить кровотечение, медленно умер там, где теперь лежал. Его гимнастерка, расстегнутая до пояса, почернела от засохшей крови, которая текла из смертельной раны. Я отвел взгляд от этого человека и задержал его на теле, на котором была надета форма с петлицами сержанта. Сержант сжимал в руке одно из колес "максима". Его невидящие глаза были устремлены вперед, на пулеметную ленту, на то место, где она входила в патронник пулемета. Еще один сжимал винтовку в холодных кулаках. Его голова покоилась на земле, он как будто спал. Его каска оливкового цвета была застегнута под подбородком.

**

Гартман тихо шел за мной. Он медленно подошел еще к двум русским, лежавшим вплотную друг к другу, бок о бок. Один из них положил руку на другого в последнем объятии, словно пытаясь подбодрить умирающего товарища. Когда Гартман приблизился, поднялся рой мух, как будто протестуя и нарушая мертвенное молчание, и я подался вперед, чтобы вместе с Гартманом увидеть ужасающее зрелище.

Молча ступая по земле, где произошла кровавая бойня, Гартман внезапно повернулся и скользнул мимо меня, направляясь туда, откуда мы пришли. Тщательно избегая взглядов убитых, я быстро последовал его примеру.

**

В этой обители мертвых лишь деревья, неподвижные и безмолвные, казались выжившими свидетелями произошедшей здесь, на лесной поляне, никем не видимой схватки. Несмотря на то что неоднократно воочию видел смерть за последние несколько месяцев, я, сам того не сознавая, до сих пор оставался новичком, не изведав настоящей жестокости и ужасов войны. Тогда я и представить себе не мог, что в последующие месяцы и годы я стану нечувствителен к смерти на поле боя и что подобные зрелища станут обычными для всех нас. В предстоящие месяцы наша реакция на чью-то смерть, с которой мы столкнемся, станет огрубелой, и мы будем воспринимать смерть как нечто неизбежное. Мы станем обыскивать трупы в поисках документов, подбирать оружие и снаряжение с тем, чтобы самим их использовать. Но на том раннем этапе нашего боевого крещения нас все еще обременяли наивные мысли о сострадании к погибшим и отвращение к физическому контакту с окровавленными и растерзанными телами, лежавшими на земле там, где они пали.

**

13 августа мы заняли полевые укрепления, ранее находившиеся в руках у русских, примерно в десяти километрах к северу-западу от города Канева на Днепре. Нам достались окопы, выкопанные в глине противником, который занимал эти высотки всего несколько дней назад. Мастера в области строительства и маскировки оборонительных позиций на открытой местности, русские соорудили земляные укрепления, состоящие из круглых ячеек приблизительно по пояс глубиной, дно которых было расширено с тем, чтобы человек мог удобно лежать, и было достаточно пространства для того, чтобы вытянуть ноги. Глина быстро сохла, становилась крепкой и была превосходным материалом для строительства ходов сообщения, поэтому я смело усовершенствовал свой окоп с помощью саперной лопаты. Должно быть, до нашей атаки его занимал русский довольно небольшого роста.

**

Прохладная земля моего нового жилища показалась мне удобной, несмотря на духоту знойного украинского летнего дня. Здесь я чувствовал себя в безопасности. У меня было ощущение того, что ничего не может произойти со мной внезапно, без предупреждения. Мы осторожно сползали вперед, на открытое место, чтобы набрать травы и соломы, которыми мы замаскировали наше противотанковое орудие. Когда наступили вечерние сумерки, кто-то принес большую охапку сена, которое распределили среди орудийных расчетов. С учетом этого мы могли рассчитывать на то, что мы с комфортом проведем ночь с условием, что нас не разбудит иван.

Когда сумерки превратились во тьму, исчезли вечерние тени; остались неровные силуэты изрезанных холмов и глубоких оврагов, или балок, к востоку от нас на противоположном берегу Днепра. В последующих боях нам предстоит хорошо их изучить.

Противник перенес оборонительные позиции, расположив их в небольшом лесу примерно в 300 метрах от места нашей дислокации. Слева начиналась небольшая долина, вдоль которой росли березы и густое мелколесье. Это создавало бы впечатление мира и уединения, если бы оттуда не раздавались очереди "максимов", беспокоящие наши позиции. Мы оставили одного человека в карауле, который пригнулся за прочным броневым щитом ПТО, чтобы защититься от случайных пуль пулеметов и снайперов. Караульный сменялся каждый час, а мы коротали ночь в наших выложенных сеном окопах.

**

Внезапный удар -- это основное свойство войны. Солдат может на время успокоиться в редкие минуты мнимой безопасности, расположившись в незамысловатом укрытии перед согревающим костром в холодную ночь, или беспробудно заснуть, свернувшись в окопе, и немедленно вслед за этим его могут втянуть в никого не щадящую, сумасшедшую передрягу. Снова наш отдых нарушили двое подносчиков провианта, возникшие из темноты и принесшие неприятное известие о том, что нам вновь надлежит сменить место дислокации и приготовиться к очередной утренней атаке.

Испытывая теперь уже знакомый нам холодок в глубине живота, мы покинули наши уютные окопы незадолго [31] до полуночи и уже вскоре работали под звездным небом, до рассвета сооружая правее новые укрепления. Когда мы работали, случайное приглушенное бряцание шанцевых инструментов было отчетливо слышно противнику, и всю ночь с опушки близлежащего леса, шипя, взлетали к небу осветительные ракеты. То и дело нам приходилось ничком бросаться на землю и лежать неподвижно, чтобы защититься от огня "максимов", нащупывающих наши позиции. В воздухе над нами щелкали пули, а трассирующие пули оставляли за собой оранжево-красные борозды-дуги и рикошетили в темноте.

**

В ранний утренний час мы получили подкрепление в виде двух самоходных орудий, которые, урча, подкатили к нашим позициям на тяжелых гусеницах. Поначалу мы беспокоились, что звук их двигателей Майбаха привлечет к нашим позициям нежелательное внимание. Несмотря на наши опасения, их присутствие не навлекло на нас дополнительного пулеметного огня, возможно, из-за того, что русские не хотели обнаруживать их расположение самоходкам.

**

С бьющимися сердцами мы схватили автоматы и карабины и отчаянно бросились на поиски укрытия. При осознании того, что нас застали врасплох на простреливаемой местности, нас охватил ужас. Наш пулеметчик Роберт, с которым мы вместе служили со времен курсов новобранцев, взял свой "МГ-34", вскочил на ноги и рванул вперед, пригнувшись под тяжестью пулемета. Он быстро побежал по направлению к вспышкам выстрелов, обнаруживавших расположение позиций противника, на бегу выпуская очереди из пулемета, прижав его к бедру.

Застигнутые врасплох его нападением, несколько русских вылезли из окопов и пошли, спотыкаясь, в нашу сторону, подняв руки в знак того, что сдаются. Мы еще раз мельком увидели Роберта, прежде чем он исчез за холмом (местность была холмистой), выпуская пулеметные очереди по скоплениям русских, продолжавших оказывать сопротивление. Мы быстро сняли ПТО с передка и подготовили орудие к бою. Однако, уже не зная, где находился Роберт, вынуждены были не открывать огонь.

С автоматами и винтовками наготове мы продвинулись вперед, на небольшую высоту, и на гребне ее нашли Роберта, лежавшего на своем "МГ" с пробитым пулей сердцем. Пуля прошла сквозь сердце и вышла через спину. Из раны текла струйка темно-красной крови. Гартман опустился на колени возле неподвижной фигуры. Он подтвердил, что Роберт мертв, и аккуратно перевернул его на спину.

Дотянувшись до льняной бечевки, на которую подвешивался индивидуальный опознавательный жетон каждого солдата, Гартман по шву разломил металлический жетон пополам, затем расстегнул китель Роберта и взял его солдатскую книжку и часы. Мы смотрели в вопрошающие глаза, устремленные в предзакатное небо. На его потрясенном лице, казалось, был написан вопрос: "Почему, почему я должен умирать сейчас?"

**

Когда мы несли тело на наши позиции, на нас спустились сумерки. Мои мысли были поглощены впечатлениями последних недель, и я представлял себе могилы, оставшиеся позади возле дорог. Впервые на моей памяти, будучи взрослым, я заплакал, потеряв очень близкого друга. На следующий день командир роты написал письма родным пяти человек, павших во время наших последних боев с Красной армией.

17 августа неглубокие пещеры, вырытые в балке, служили нам укрытием от налетов штурмовиков. Мы достигли высот западного берега Днепра и теперь оказались под беспорядочным огнем орудий, который велся с позиций, замаскированных на восточном берегу реки. К юго-востоку от нас находился город Канев, а железнодорожный мост вел через реку на восток. Захватив эту железнодорожную ветку, мы перерезали русским последний сухопутный путь отступления. Русские в течение предыдущей ночи пытались отвести войска дальше на восток, а в ранний утренний час отдельные группы вражеских солдат старались спастись бегством на лодках. В течение всей ночи, когда отступающие русские попадали под огонь разведывательных отрядов, время от времени слышались выстрелы стрелкового оружия.

**

В наши руки попало огромное количество боевой техники и транспортных средств, в том числе множество американских грузовиков "форд". Мы обнаружили два [34] брошенных, но совершенно неповрежденных танка "Т-34", спрятанные возле балки, готовые к бою, с полным боекомплектом. Мы забрались в танки, тщетно пытаясь разыскать что-либо полезное для себя.

**

В течение нескольких дней меня мучил сильнейший понос, и вскоре я оказался непригоден к исполнению своих обязанностей из-за жестокой головной боли, сопровождающейся головокружением и сильными кишечными коликами. Вскоре у меня развилась лихорадка, и с помощью нескольких легкораненых меня доставили в медпункт.

Направляясь туда, мы шли через поле, где накануне шел бой, и небольшие лощины с растущими вокруг ними кустами и березами, на которые мы смотрели горящими глазами, казались нам спокойными, мирными, имевшими мало признаков тех ранящих душу событий, которые происходили здесь. За исключением отдельных воронок от бомб и время от времени встречавшихся осколков снарядов, следов войны, которая прошлась по этой земле, было видно немного.

Мы прошли мимо трех березовых крестов, украшенных пучками зелени и полевыми цветами, расположенных у подножия холма вытянутой формы. Под поверхностью свежевскопанной земли покоился мой добрый друг Роберт, завернутый в плащ-палатку, лежавший под одним грубым березовым крестом вместе со своими павшими товарищами. Его серо-зеленая каска была надета на крест, чтобы показать его место среди мертвых.

**

Могилы скоро ушли из моего сознания, когда в голове, где-то позади глаз, усилилась болезненная пульсация. В лихорадочном беспамятстве мы ковыляли по нашим передовым позициям, покинутым три дня назад. Сожженный танк служил нам хорошим ориентиром.

Пройдя еще около 100 метров, мы наткнулись на пошатывающуюся фигуру с болтавшимися руками и раскачивающимся туловищем. Этот "призрак", очевидно, пытался идти по прямой. Двое из нас сняли с плеча карабины и подошли достаточно близко, чтобы под слоем грязи и пыли узнать надетую на нем окровавленную форму русской армии. Гимнастерка без ремня свободно болталась на нем. Я подошел к нему и, взяв за плечо, заглянул в худощавое, пергаментного цвета лицо солдата, которому было около двадцати восьми лет. Он, в свою очередь, посмотрел на меня широко открытыми, немигающими глазами. "Глаза безумца", -- решил я. По засохшей у него на шее и туловище крови я определил, что он получил тяжелое ранение в голову, так как серое вещество мозга выступало из коротко остриженного черепа. Туча мух роилась вокруг раны, на которой запеклась черно-красная кровь. Было ясно, что пуля или осколок снаряда снес часть его черепа несколько дней назад. Должно быть, незадолго до нашего прихода он лежал без сознания в мелколесье. Двое из нас взяли его за плечи и повели к медпункту, пытаясь поддержать его, в то время как он шатающейся походкой шел вперед, не имея сил удержать равновесие.

Сквозь легкий туман в голове, вызванный болью, я осознавал, что вблизи нас на привал остановилась артиллерийская батарея на конной тяге, двигавшаяся в облаке пыли, и что несколько пехотинцев помогли нам взобраться на зарядные ящики. Они предложили нам воды из полевых фляг, а солдат в русской форме цвета хаки, плотно зажатый между нами, начал что-то бормотать. Сквозь его хрип я смог разобрать: "Воды!"

**

Изможденные, мы добрались до медпункта, и сквозь завесу лихорадочного помутнения рассудка я смотрел, как оказывали помощь раненым, с которыми вместе шел сюда, и как перевязывают голову русскому солдату. Мне дали несколько таблеток, а военврач сказал, что термометр показал температуру 39,8 градуса. В походную чашку мне налили горячего чая, а санитар отвел меня в бывшее здание школы и уложил на соломенный тюфяк.

Я проспал ровно восемнадцать часов, до второй половины следующего дня, и почувствовал себя посвежевшим и бодрым. Мне принесли обед, состоявший из хорошей порции горохового супа и черствого черного хлеба, который я жадно проглотил. Оглядевшись, я удивился тому, что место это было почти пустынным; раненых, осаждавших медпункт, здесь больше не было. Их либо эвакуировали, либо сочли достаточно здоровыми для того, чтобы вернуться в свои части. В медпункте оставались лишь несколько больных солдат, за которыми ухаживал молодой санитар, помогавший мне, когда я прибыл. Он сообщил мне, что рано утром тяжело раненных увезли и что военврач тщетно пытался разбудить меня.

На следующее утро моя лихорадка прошла, и меня отправили обратно в роту. После езды на нескольких грузовиках и повозках, в которые были запряжены лошади, мне удалось найти свой орудийный расчет, который в мое отсутствие вновь бросали в бой против частей противника, временно прорвавшихся возле Канева.

**

Начав свой поход на Советский Союз, мы очутились лицом к лицу с непредсказуемым противником, чьи поступки, сопротивление или преданность невозможно было предвидеть или даже оценить.

Временами мы сталкивались с фанатическим сопротивлением горстки солдат, которые сражались до последнего патрона и, даже исчерпав все запасы, отказывались сдаваться в плен. Случалось, перед нами был враг, который толпами сдавался, оказывая минимальное сопротивление, причем без ясно видимой причины. При допросах пленных выяснялось, что эти переменные имеют мало общего с образованием, местом рождения или политическими склонностями.

Простой крестьянин отчаянно сопротивлялся, в то время как обученный военный командир сдавался сразу же после контакта с нами. Следующая схватка показывала прямо противоположное, хотя при этом не усматривалась система или явная причина.

**

На начальном этапе войны перед нами была огромная неповоротливая сила, лишенная профессионального командования, политически вычищенная и воскресшая в коммунистической идеологии. Революция 1917 г. привела политических специалистов в Советском Союзе к вере, что только твердая политическая идеология, вроде той, что господствовала в годы революции, позволит выигрывать войны.

Поэтому в предвоенные годы с 1937-го по 1938-й Сталин эффективно избавил Красную армию от профессиональных военных руководителей, заменив их политиканами, которым доверил свою судьбу.

Эти политические назначенцы успешно развалили армию, которая создавалась с первых лет существования советской системы. Крупные бронетанковые соединения были расформированы и реорганизованы для применения устаревшей кавалерийской тактики.

**

Дисциплина поддерживалась больше по принципу политической надежности, чем военной эффективности. В 1941 г. эти изменения, вызванные сталинской паранойей, свойственной большевистской системе, обошлись Красной армии в миллионы убитых.

Обширные просторы этой страны, которые надо было преодолеть, суровые морозные зимы и палящие летние месяцы, а вдобавок к этому бесконечные дожди весной и осенью, из-за которых дороги превращаются в непроходимые болота, и, наконец, железная стойкость русского народа перед воротами Москвы и Ленинграда -- вот что остановило наше наступление. Эти факторы дали Советскому Союзу возможность получить передышку, несмотря на политику самоуничтожения, которую Советское государство вело в отношении Красной армии.

**

И тут пришла очередь философии.

Советская армия восстановила идеологию офицерского корпуса, изобиловавшего золотыми галунами погон и сапогами выше колен.

Для того чтобы привить действующей армии дисциплину, гордость и уважение к традициям, были восстановлены старые офицерские звания.

Пришлось отказаться от доктрины, безуспешно пытавшейся побудить крестьян жертвовать и сражаться во имя коммунистического государства, и повсюду стал раздаваться призыв сражаться за Родину-мать и Отечество. Скоро занимавших в Красной армии важные посты комиссаров заменили офицеры с военными талантами и заслугами. Такова была серия огромных перемен, порожденная отчаянием нескольких месяцев ошеломляющих успехов германского вермахта.

**

После первых успехов на нас навалилась все возрастающая трудность в попытках сохранить мобильность и восполнить свои потери.

Напротив, Советский Союз становился все сильнее. Его огромный промышленный потенциал, большей частью эвакуированный под защиту Урала, сосредоточился на выпуске военной продукции в гигантском масштабе. В огромных количествах начали поступать продовольствие и боевая техника. Против такого подавляющего преимущества в людской силе и материалах немецкие солдаты устоять не могли.

Советы переняли тактику вермахта, а те преимущества, что были свойственны нашей военной системе, стали эффективно использоваться Красной армией. В противоположность этому, вожди в Берлине приносили огромное количество солдат в жертву все той же политике "держаться любой ценой", которая почти уничтожила Красную армию в 1941 г.

**

Соперники поменялись местами. Гитлер упрямо отказывался уступать территорию ради улучшения стратегической ситуации, поэтому русские со вновь обретенной силой могли пронзать тонкие линии обороны и окружать крупные группы немецких войск.

Руководство армией, отданное на откуп политическим назначенцам, уже негативно сказавшееся на боеспособности Советской армии, стало во все более крупных масштабах проявляться в вермахте. При столкновении с неприятностями и военными неудачами гитлеровская опора на политически верных офицеров в контроле над неумными, а иногда и абсурдными методами начала, как в зеркале, отражать то, что происходило в сталинской армии в предвоенные годы.

**

Сибирский казак. 1916

Художник И. Владимиров.

Солдаты Красной армии теперь заметно отличались от тех, каких мы встретили вначале.

Менталитет русского солдата сменился от апатии и безразличия к патриотизму. Им внушалась мысль о принадлежности к элитной армии, которая одна только может спасти мир от фашизма, и стало развиваться чувство гордости, которое давно отсутствовало в рядах советских Вооруженных сил.

Русский солдат проявил себя крайне трудным противником, который, если правильно мотивирован, может вынести самые тяжелые условия.

Стандартная летняя форма состояла из просторной, цвета хаки гимнастерки и брюк, сшитых из легкого материала. Зимой использовался плотный шерстяной стеганый материал, который обеспечивал великолепную теплоизоляцию в холодном климате. Плотную шинель русские солдаты носили с собой в любое время года, используя ее и как одеяло, и как форму в зависимости от ситуации.

**

Русскому солдату выдавались сапоги на несколько размеров больше, чем его нога, поэтому он мог в суровые зимние месяцы набить их соломой или бумагой. Это служило эффективной и практичной защитой от изнурительных морозов, из-за которых погибло так много наших солдат. В последние месяцы войны войска Красной армии часто экипировались большими валенками, которые обладали отличной изоляцией. К сожалению, наши сапоги выдавались точно по размеру, и на Крымском фронте мы считали себя счастливчиками, что пострадали от суровой зимы куда меньше, чем дивизии на северных участках фронта.

**

Оружие наших противников было простым по конструкции, но практичным. В ранние месяцы войны пехотные части, с которыми сталкивались наши войска, были вооружены винтовками с затворами, похожими на наши карабины. С развитием военных действий мы начали разрабатывать для использования, главным образом, в ближнем бою новое автоматическое оружие, обладающее значительно большей скорострельностью. Эта тактика также использовалась Красной армией, и скоро короткоствольные автоматы, снабженные магазином большой емкости, стали символизировать русского солдата.

**

Советский солдат был мастером по части добывания продовольствия и заботы о самом себе. По мере развертывания войны, когда линии, по которым шло снабжение, стали удлиняться благодаря поражениям вермахта и отходу немецких войск, Красная армия снабжала себя в основном за счет территорий, которые занимала в данный момент. Вооруженный автоматом с объемистым магазином, одетый в форму, отвечающую местности, и живущий на скудной диете из того, что было под рукой, русский солдат проявил себя самым умелым противником.

**

Вермахт пришел на просторы Советского Союза с картами и разведданными, которые оказались весьма неточными. Нередко мы пытались найти дороги на немецких картах по элементам местности, которые не существовали в природе. Четко отмеченная дорога, отнесенная к категории "улучшенных", "магистральных", на поверку оказывалась примитивной проселочной. Стало распространенной практикой использовать захваченные карты Красной армии, как только это было возможно; и эти карты, известные своей точностью, размножались полковым штабом для нашего пользования, часто с географическими названиями на обоих языках (немецком и русском).

Вермахт и Красная армия, вцепившись друг в друга, почти четыре года вели смертельную схватку, и за это время разница между двумя армиями, столь явная вначале, стала постепенно исчезать.

Немецкий солдат тоже научился искусству импровизации и из необходимости жил в основном за счет земли, так как система снабжения медленно рушилась. Из практических соображений и по необходимости даже формою противники стали походить друг на друга; то же можно сказать и об оружии и тактике ведения боя. В конечном счете наши окопники легче стали отождествлять себя с врагом, с которым вели жестокий бой, чем с лощеной и утонченной армией, которую они давным-давно знали в Германии.

**

В начале войны были случаи массового дезертирства из Красной армии, и многие из дезертиров шли добровольно служить в наши войска по самым различным причинам. Известные у нас под названием "помощники", эти служащие до того, как были взяты в плен или дезертировали, служили в Красной армии. Многие из них добровольно служили у нас, желая избежать ужасных условий лагерей для военнопленных, находившихся далеко в тылу, за пределами юрисдикции прифронтовых войск, где они терпели бы невообразимые лишения. Существовало различие между теми помощниками, которые пришли к нам из лагерей для военнопленных, и теми, кто пережил голод и принудительный труд при режиме Сталина, а потому стал ненавидеть большевиков.

**

Свободолюбивый горный народ Кавказа, бродячие кочевники степей и крымские татары столетиями защищали от русских себя и свой образ жизни. Немалую роль играла и религия, так как исламские крымские татары яростно защищали свою религиозную свободу.

**

Среди личных вещей генерала Линдемана было несколько писем, написанных русскими "помощниками" своим родственникам, а к этим письмам был приложен официальный перевод, выполненный почтовым цензором, ефрейтором Петером Теслыком.

Алиев Намбед, полевая почта N 17433

"Не верь никому, кто скажет тебе что-то другое. Двадцать лет мы были пленниками безбожных Советов, мы голодали и трудились день и ночь. Сейчас мы изо всех сил и от всего сердца хотим помочь германской армии. Всемогущий Аллах даст нам силы, чтобы помочь разбить и уничтожить безбожного врага. Да поможет нам Аллах".

Сатейров Ветут, пп N 27076 (сап. бат., 132, 3-я рота) "С этого времени дела для нас пойдут лучше, чем когда-либо при Советах. Для нас, татар, наступает новая эра. В будущем мы уже будем работать не на других, а на себя".

Исламов Сайд Налил, пп N 29787В

"Отец, 4 апреля я приехал в Крым. Здесь хорошо. Мы живем вместе с германскими солдатами, мы едим и пьем вместе. Каждую неделю мы моемся. Солдаты очень дружелюбны по отношению к нам, и здесь никогда не бывает скучно. Когда приходят офицеры, они не такие высокомерные, а очень дружески к нам настроены. Офицеры также дружны с солдатами, а солдаты уважают офицеров. Солдат никогда не мучают, совсем наоборот. Большевики всегда говорили о социализме, но когда сравниваешь, то социализм -- у немцев, а не у большевиков. Настоящий социализм -- в германской армии: товарищество, равенство, уважение друг к другу, справедливость и дружба. Эти качества обеспечат конечную победу".

Татарин

"Я могу тебе сказать, что 24-го партизаны с гор напали на деревни Тайган, Район и Карабузар. Потом подошли шестьдесят немцев и пятьдесят добровольцев-татар, которые сражались до следующего утра, чтобы выбить партизан из района. Партизаны украли скот, овец и лошадей".

**

Ряд бывших военнопленных добровольно пожелали сражаться с партизанскими частями в тыловых районах и доказали свою эффективность при защите важных коммуникаций и транспортных маршрутов. Как-то даже сообщалось, что различные партизанские группы и бандиты затевают открытую борьбу между собой за контроль над отдельными районами и географическими участками, что позволяло выявить различие между теми, кто организован и напрямую снабжается советским правительством, и теми частями, которые считают себя независимыми от центральной власти.

На Крымском полуострове тоже существовали партизанские отряды. Действуя с баз в глубине гор Яйла, они вербовали сторонников из числа местных жителей и разбросанных остатков подразделений Советской армии. Такие партизанские отряды были подготовлены и хорошо организованы еще до вторжения, а глубоко в горах находились большие, хорошо обустроенные склады с боеприпасами и продовольствием. В партизанские части входило немало женщин, многие из которых потеряли мужей, сыновей и других членов семьи в боях с нашими войсками в начале войны.

**

Первыми жителями в этих краях были выходцы из Румынии, которые обосновались здесь во времена российской императрицы Екатерины. В летние сезоны они собирали для переработки миллионы лепестков, и из тысячи лепестков получают один грамм розового масла. При Иосифе Сталине эта отрасль промышленности, которая в основном обслуживала верхние слои общества еще со времен феодалов, эксплуатировалась еще больше, чтобы принести доходы, в которых так отчаянно нуждалось Советское государство.

**

В одной из прошлых атак на Керчь в этом же районе мы захватили небольшой русский автомобиль на гусеницах, брошенный прежними хозяевами в совершенно нетронутом состоянии. Перед тем как идти дальше на Керчь, мы сняли с него генератор переменного тока: простой способ сохранить машину для себя на будущее. Посидев над картой и прочесав район, мы нашли свое транспортное средство, стоявшее целым и невредимым на пологом спуске там же, где мы его и оставили. После установки генератора и небольшой регулировки оно было готово к работе, и мы немедленно его приспособили для буксировки нашего ПТО. Тягач был оснащен тем же двигателем Форд, которых было полно в захваченных автомашинах, и, несмотря на сломанный трак, он показал себя надежным, прослужив нам беспрерывно несколько месяцев. Установив на него, благодаря Советской армии, новые узлы, мы пошли вперед к нашей последней цели в Крыму -- Севастополю.

**

В Германии в пределах самого рейха вновь и вновь формировались дивизии в попытке удержать многочисленные фронты против все усиливающегося врага, но старые дивизии, воевавшие на фронте с самого начала, никогда не получали полного возмещения значительным потерям, понесенным за годы боев. Одна из наиболее серьезных проблем, с которыми сталкивались солдаты на уровне подразделений, заключалась в том, что самые опытные офицеры и унтер-офицеры были либо убиты, либо получили на фронте серьезные ранения, и их с нами уже не было.

**

Кроме того, вермахт никогда до конца не разрабатывал и не изучал тактику и методы отступления.

Германского солдата учили рассматривать отступление единственно как поражение, не сулящее никаких преимуществ. Даже в ранние годы в рейхсвере изучение отступления, которым часто можно было бы пользоваться к нашей выгоде, не поощрялось. После 1936 г. из учебного расписания были вычеркнуты даже планы занятий по обучению отхода с боем. "Атаковать" и "стоять" -- вот единственные методы ведения военных действий, которые вдалбливались в нас. В этом смысле вермахт вступил в эту войну неподготовленным.

**

Крушение группы армий "Центр" в июне и июле привело к хаосу. Это четко проявлялось в том, как на дорогах и мостах наблюдалось бесчисленное количество частей, бегущих в тыл, похоже, без командования и без управления, а в это время другие ослабленные части стремились пробиться сквозь эти толпы в направлении фронта, чтобы вступить в бой с атакующим противником. Некоторые разбитые соединения поддались панике и устремились на запад пешком и на автомашинах всевозможных типов. Замешательство, охваченные паникой солдаты, заторы и помехи всякому движению на проходимых дорогах ранее считались бы немыслимыми вещами, но развал дисциплины и порядка стал реальностью.

**

Русские получили возможность увеличить беспорядок и замешательство, осуществляя постоянные воздушные налеты, в которых авиация бомбила и расстреливала всех на грунтовых и железных дорогах, в результате чего разбитые, деморализованные остатки когда-то гордых полков разбегались на своем пути в разные стороны.

**

Стратегические резервы не могли пробиться через этот хаос к фронту и оставались скованными в мешанине автомашин и людей. Стало невозможным передвижение целых соединений. А самый высокий командир, на совесть которого следует отнести эту катастрофу, здесь не присутствовал, чтобы увидеть, до чего довели его решения. Как всегда, основная тяжесть этих ошибок падала на плечи солдат на фронте, которые за это платили своей жизнью.

**

Мы прошли мимо танка, подбитого еще в зимних боях, его борта уже покрылись ржавчиной, а люки были раскрыты настежь, как зияющие раны, и мы медленно двигались через болото по извилистой расщепленной и обожженной гати. Котелки, саперные лопатки и прочие вещи тихо позвякивали о стальные шлемы, висевшие на наших поясах, а иваны посылали пули вслед нам, уходящим.

**

В 5 километрах позади линии фронта батальон собрался на краю небольшой рощи, которая создавала видимость укрытия от вездесущей авиации. Наш ротный фельдфебель Новотны накормил нас горячей едой и снабдил некоторыми мелочами, которые мы были не в состоянии получить за недели, которые находились на передовой. Несколько часов мы просто сидели на обочине дороги или лежали под истерзанными соснами, наслаждаясь первыми теплыми лучами раннего утреннего солнца. Это было просто роскошью вновь иметь возможность стоять во весь рост, ничего не опасаясь, снова наслаждаться свободой передвижения, не боясь встретиться с пулей снайпера.

**

Обязательная бутылка шнапса совершала свои круги. Молодые и менее опытные гренадеры, недавно прибывшие в поредевшую роту, немедленно отказывались от обжигающего самодельного напитка, оставлявшего непривычное покалывание в горле. Этой редкой прелестью мы были обязаны таланту фельдфебеля Рорера, который умело соорудил перегонный аппарат из разбитой русской полевой кухни, которую мы захватили во время Крымской кампании. Печь он переделал для нашего пользования с помощью сложного сплетения медных трубок и кусочков резиновых топливных шлангов, а загружал он ее порциями картофеля и ревеня, подобранными в брошенных деревнях или захваченных в партизанских тайниках.

**

Передавая друг другу бутылку, мы ощущали подсознательную связь, которая знакома только уцелевшим. Вместе мы познали и ветер, и жару, жизнь и смерть. Мы пережили грады бомб и снарядов. Мы ухаживали за своими ранеными, хоронили погибших и шли вперед навстречу новой схватке, зная, что в конечном итоге придем к концу своего пути. Большинство из нас было обязано жизнью умению и самопожертвованию других бойцов из нашей роты, многих из которых уже не было с нами. Мы, оставшиеся в живых, лежали на русской земле, запах которой и прикосновение к которой стали такими знакомыми, и дремали под летним солнцем.

**

Пока мы спокойно лежали маленькими группами, поглощая шнапс и погрузившись в дискуссию о вещах, не связанных с войной, нашу идиллию прервал ритмичный храп приближающихся лошадей. Сидя прямо, я заметил, что к нам подъезжает недавно прибывший в дивизию обер-лейтенант Кайман вместе с несколькими офицерами штаба полка. Он остановил свою лошадь в нескольких метрах от места, где я сидел. Поднявшись и застыв в стойке "смирно", я собрался и отдал ему честь, стараясь оказать ему уважение, насколько это было возможно в данной обстановке.

-- Добрый день, господин обер-лейтенант! -- произнес я, отдавая честь.

Он, перед тем как ответить мне, пристально посмотрел на меня некоторое время, сидя на лошади.

-- Лейтенант Бидерман, вы пьяны! -- громко произнес он.

-- Так точно, господин обер-лейтенант! -- ответил я. -- Пьян.

Пока я продолжал стоять, возможно не совсем, ровно для положения "смирно", офицеры штаба стали упрекать меня за мое состояние. После нескольких долгих секунд гневной тирады я заметил, как фельдфебель Пинов поднимается на ноги и направляется к нам, держа в уголке рта длинную горящую сигару.

-- Что здесь происходит? -- резко произнес он, причем на его обычно четкие и безукоризненные манеры явно повлияло излишнее количество шнапса, потребленное у обочины дороги. -- Никто не смеет разговаривать с нашим лейтенантом в таком тоне!

Внезапно он ринулся мимо меня и подошел к конному обер-лейтенанту, воскликнув:

-- Мы никому не позволим обращаться с нашим лейтенантом как с рекрутом!

Я, не задумываясь, бросился вперед, пытаясь схватить его за плечо, чтобы прекратить словесные нападки, а Кацман сидел в своем седле, полный возмущения, поочередно переводя взгляд с меня на приближающегося фельдфебеля. Еще до того, как я смог остановить его, а Кацман -- произнести членораздельный ответ, Пинов схватился за уздечку у мундштука. Быстро наклонившись, будто что-то негромко говоря лошади, он подтянул большое животное к себе, держа за узду. И вдруг зажженная сигарета коснулась чувствительного носа лошади Кацмана. Животное вздыбилось, вырвалось из рук Пинова. Захваченный врасплох обер-лейтенант вылетел из седла и приземлился на песчаную почву, которой примечательны все обочины русских дорог. К нему бросился какой-то гренадер, схватил за узду перепуганную лошадь, другие солдаты подошли, чтобы помочь офицеру подняться. Отвергнув их предложения, Кацман встал с земли и успокоил свою возбужденную лошадь. Пристально на меня поглядев, он отвернулся, вскочил в седло и, сопровождаемый своим эскортом, проехал мимо притихших солдат.

**

Ефрейторы собрали оставшиеся порции шнапса, чтобы обменять их на сладости и сигареты. Ощутимое количество огненной воды нашло дорогу к Фаволи, Эйнеру, Бинову и другим командирам рот, где его потребили от души. Некоторые бойцы нашей роты оказались настолько щедры в распределении излишка, что в конце концов был прослежен источник этого нарушения порядка, а я получил устное порицание от командира полка. Я больше ничего не слышал об этом придорожном инциденте, хотя и с ужасом в душе ожидал вызова для дисциплинарного наказания. Скорее всего, обер-лейтенант Кацман, хотя и отличавшийся несдержанностью и бестактностью в своих решениях в различных ситуациях, хорошо понимал, что раздувать этот инцидент не сулило ничего хорошего при данных обстоятельствах.

**

Командир батальона капитан Шмальфельд вызвал в штаб батальона командиров рот для ознакомления их с текущей ситуацией. Он торжественно объявил нам, что вдали на юге враг прорвал наш фронт, а нам дана задача защитить открытый фланг группы армий "Север" от огромных скоплений русских войск, текущих потоком мимо нас на запад.

Батальон в спешном порядке погрузили в автомобили, и мы направились на юг по дорогам, забитым облаками пыли. К концу дня мы уже находились к югу от Дюны. После короткой паузы, отведенной для сбора батальона, мы двинулись на юг, а затем сошли с автомашин.

Гренадеры приготовились к бою, затянули ремешки своих стальных шлемов, проверили фляжки с водой, убедились, что автоматные магазины заряжены полностью и что оружие вновь действует без отказа. Были розданы брезентовые подсумки с ручными гранатами, и гренадеры поделили между собой бремя запасных пулеметных лент. Вдруг к нашим позициям подъехал открытый вездеход, и сидевший на переднем месте пассажира обер-лейтенант Кацман перекричал рокот работавшего двигателя "фольксвагена" с воздушным охлаждением:

-- Лейтенант Бидерман! А теперь покажите нам, на что вы способны!

Я приложил руку к краю своего шлема в знак согласия, и он исчез в клубах пыли.

Мы нанесли удар на юг, не имея артиллерийской поддержки, прорвались через заградительный огонь советских гаубиц и вскоре после этого попали под сосредоточенный минометный огонь, но чудом не понесли потерь. Я повел роту вперед, и, как только мы очистили маленькую высоту, мы вдруг очутились на дороге, заполненной русскими саперами, усердно занятыми минированием в вечерних сумерках.

**

"Вперед на Берлин!" было лозунгом Советов. "Отец Сталин приказал, и патриотический фронт рвется вперед, чтобы уничтожить ненавистных германских захватчиков. Вы должны идти на запад, отомстить за ваше Отечество, страну рабочих и крестьян. Женщины врага будут вашими; там вода течет из стен, и вы сможете мыться и пить из фарфоровых сосудов".

Мы инстинктивно чувствовали несчастье, которое лежало впереди, но даже самые скептически настроенные среди нас не могли даже вообразить себе ярость, с которой наши противники с Востока обрушатся на нашу Родину.

**

Некоторое время существовал институт политических офицеров из национал-социалистов, приданных к военным частям. В предыдущие годы и месяцы в солдатской среде на фронте их воспринимали всерьез. Поначалу это были обычно опытные, надежные ветераны войны, которые из-за тяжелых ранений уже не были способны физически служить в войсках. Однако, когда военная фортуна стала отворачиваться от нас, нам стало очевидно, что они все больше и больше становятся похожими на своих коллег в Красной армии, и солдаты стали звать их между собой "политруками".

**

После покушения 20 июля была изменена форма военного приветствия. Отныне было запрещено общепризнанное традиционное приветствие: поднесение руки к [256] козырьку фуражки или ободку стального шлема. Самый высокий по званию в нашей стране рейхсмаршал Герман Геринг счел более подходящим для проявления верности вермахта правящей системе приветствие нацистской партии.

**

Это партийный салют, то есть вскидывание вперед правой вытянутой руки, воспринимался с недовольством и презрением солдатами, уважавшими военные традиции, и этот приказ был воспринят как оскорбление теми, кто ценил высокие стандарты и характер. И действительно, в глазах солдат обязательное использование этого приветствия служило для того, чтобы объединить их с теми экзальтированными членами партии, развившими в себе таланты отсидеться в военное время дома, и такой салют олицетворял тех, к кому сейчас испытывалось такое презрение. Даже до появления этого приказа в военной среде такое приветствие считалось смешным и непрактичным. После приказа нередко можно было видеть, как целые роты несли котелки в правой руке, чтобы избежать вынужденной демонстрации своей "верности партии".

**

Наши тревоги по поводу события покушения в связи с обстановкой на фронте были недолгими.

Рядовой солдат на фронте был настолько погружен в проблемы собственного выживания, что у него оставалось мало времени на размышления над последствиями покушения. В более поздние годы в кругу друзей мы рассказывали друг другу, что ни у одного из нас не пролилась слеза по этому поводу. Всякие симпатии к политиканам, несмотря на ситуацию, иссякли за годы лишений и страданий на фронте и в бесконечные годы и месяцы плена, который за ним последовал. Однако прежде всего мы были связаны клятвой, которую мы дали как солдаты Германии; мы клялись с оружием в руках защищать свою страну даже ценой своих жизней. И даже смена командования или политики не могла освободить нас от этой клятвы. Покушение вовсе не обязательно считалось солдатом актом предательства, поскольку в естественном течении событий на фронте мы стали отождествлять нашу верность с самими собой, и тем самым проводили различие между вооруженными силами и коричневорубашечным руководством в Берлине.

**

В июле и августе, несмотря на отсутствие официальной подготовки в этом виде искусств, мы стали мастерами по отходу и отступлению.

Старые солдаты играли роль станового хребта батальонов. Разбитые на небольшие боевые группы, мы уже не принадлежали, как прежде, своей собственной дивизии, а постоянно перемещались из одной части в другую, причем внешне это казалось почти не запланированным или организованным.

Мы в смысле снабжения и поддержки большей частью стали опираться на собственную находчивость и поняли, что любая ситуация способна внезапно измениться.

Ранее при занятии частью новых позиций организация нормального снабжения и поддержки была обязательной вещью, что включало в себя установку орудий и доставку продовольственных пайков всем военнослужащим, а также продуманный план ухода за ранеными.

С развалом обычного боевого порядка такое систематическое планирование уже не было возможно, и нам все чаще приходилось самим беспокоиться о себе, не ожидая и не рассчитывая на поддержку со стороны Верховного командования.

**

Мы создали чуткую, уверенную в своих силах разведывательную сеть, которая информировала нас об общем состоянии дел на фронте. В крупных масштабах отсутствие почты длительными периодами стало надежным признаком того, что произошла еще одна серьезная катастрофа.

С наших фронтовых позиций не всегда можно было разобрать, что происходит в нескольких километрах от нас; но гренадеры, эти закаленные в боях ветераны, быстро оценивали ситуацию вокруг себя и инстинктивно догадывались о надвигающейся беде. На удалении мы слышали мощную артиллерийскую канонаду, когда противник готовился к нанесению удара на каком-нибудь участке фронта, а по отдаленной перестрелке и привычным звукам грохочущих моторов и громыханию траков, связанному с тяжелой техникой, мы могли определить, что справа или слева от нас совершается прорыв, и тем самым получали несколько драгоценных минут, чтобы спешно приготовиться к отходу, хотя приказ на это неизбежно приходил в самый последний возможный момент.

В ранние утренние часы я прибыл на наш новый участок обороны в районе Дюнабурга и принялся обустраивать линию обороны и инструктировать остатки боевой группы и I батальона 437-го полка. Со мной было несколько унтер-офицеров и ефрейторов. В нескольких сотнях метров позади нашей позиции мы обнаружили склад, где фельдфебель-снабженец охранял крупные запасы провизии, которые еще не успели перебросить дальше в тыл.

Мы спросили его, можно ли взять кое-что для гренадер, и как бы невзначай намекнули, что через несколько часов это самое место превратится в передовую, и добавили, что, по нашему опыту, первые мины начнут падать сюда примерно в полдень. Он ответил, что готов всей душой открыть нам склад, если еще есть время, чтобы раздать все наличное по боевым частям, но прибавил, что ему было приказано дожидаться транспорта для эвакуации, как он признался, огромных запасов муки, спиртных напитков и сигарет.

Я тут же доложил о ситуации в штаб боевой группы и запросил указаний в отношении этого склада, но ничего в ответ на получил. Тем временем стала прибывать наша 2-я рота, намеревавшаяся занять позиции перед складом, и среди солдат, как огонь, распространились слухи о сокровищах, ожидающих своей участи.

Появился командир 2-й роты в окружении своих гренадер. Пока фельдфебель-интендант увиливал от прямого ответа и колебался, стали подходить взводы пехотинцев в выцветшей, истрепанной форме и побитых маскировочных шлемах, прикрывающих их небритые, обожженные солнцем лица. Надвигались серо-зеленые колонны солдат, изнуренных боями, с гранатами на поясах, с автоматами, болтающимися на бедрах. А вот и пулеметчики с длинными, блестящими на солнце патронными лентами калибра 7,92 и фаустпатронами, переброшенными через плечо. Вдруг фельдфебель, похоже, догадался о совершенной серьезности ситуации. На него надвигался фронт. Он немедленно вскочил в свою машину и исчез в направлении тыла в клубах пыли, бросив на нас склад и все его содержимое.

Быстро нашлись телеги с лошадьми, и солдаты пулеметной роты вошли в склад, чтобы приступить к эвакуации запасов. Были вынесены в огромном количестве сигареты, продукты и напитки, и все это было разложено на обочине, чтобы солдаты других частей могли, проходя мимо, позаботиться о себе. Большая часть запасов была распределена до конца дня, когда склад оказался под неизбежным обстрелом со стороны русских артиллерийских батарей и в конце концов был уничтожен.

**

Одержав эту великую победу над группой армий "Центр", Советская армия провела триумфальный марш в Москве.

Позднее, находясь в заключении в качестве военнопленного, я встретился с некоторыми солдатами, свидетелями этого разгрома, которые уцелели и впоследствии вынесли поход в заточение. Немецкие солдаты -- те, кому удалось остаться живыми после сдачи в плен, -- были перевезены в Москву. На этом долгом пути многие умерли от жажды и истощения или, не имея сил идти из-за ран или болезней, были в массовом порядке расстреляны на тех местах, где они падали во время бесконечного марша. В конце концов пленных собрали в больших лагерях под Москвой для подготовки к победному шествию. Для того чтобы прибавить изголодавшим пленным сил после суровых испытаний, их кормили жирным супом, который они жадно поглощали.

**

Затем их заставили колоннами по 24 человека в ряду продефилировать через Москву.

Они шагали мимо советских генералов, стоявших на трибунах для зрителей, а городское население тысячами выстроилось вдоль улиц. В качестве почетных гостей присутствовали представители посольств союзников и высокопоставленные лица, а победный марш был заснят на пленку журналистами со всех концов света.

После недель лишений система пищеварения военнопленных не выдержала режима питания, который им был установлен в последние дни, и во время прохождения через город потрепанные колонны охватил острый приступ дизентерии, которая вынудила их справлять нужду даже острее, чем обычно. Тысячи военнопленных не смогли контролировать свои желудки во время победного парада, и позднее в Соединенных Штатах был выпущен фильм, показывающий экскременты "фашистских захватчиков", смываемые с улиц Москвы как пример "агонии разгрома".

В древние времена для победителей было общим правилом прогонять своих пленных через Рим или Карфаген. Пленные становились рабами победителей, но, тем не менее, часто существовало подобие их защиты посредством законов и основных прав. В XII веке пленные часто пользовались слабой или вообще никакой защитой и полностью зависели от настроения победителей. Их можно было бить, заставлять трудиться до смерти или просто морить голодом.

Среди воевавших на Востоке бытовало общепризнанное мнение, что лучше смерть на поле боя, чем неизвестная судьба в советском лагере для военнопленных. Этот менталитет часто сказывался во многих актах проявления мужества, демонстрированных отдельными воинами и целыми подразделениями. В заключительные дни войны нередко бывало так, что целые роты, батальоны и боевые группы сражались до последнего человека, а уцелевшие попадали в плен только тогда, когда не оставалось боеприпасов, а раны были слишком тяжелы, чтобы продолжать дальнейшее сопротивление.

**

Мы научились презирать смерть, Но страстно любить жизнь.

Г. Бидерман

В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.

Пер. с англ. А.С. Цыпленкова -- М.: Центрполиграф, 2005.

Старая мельница.

Художник Джогин Павел Павлович (1834-1885)