# Врата генерального штаба

Анатолий Иванович Каменев

Через узкие ворота "генерального штаба", выйти на широкую дорогу военной карьеры в мирное время было почти невозможно. Академисты второй категории, не попавшие в генеральный штаб, возвращались в строй с подавленной психикой, с печатью неудачника в глазах строевых офицеров и с совершенно туманными перспективами будущего. (Деникин)

Каменев Анатолий ИвановичВрата генерального штабаСоздан: 07/08/2015, изменен: 07/08/2015, 80kФрагмент: ПолитикаЧерез узкие ворота "генерального штаба", выйти на широкую дорогу военной карьеры в мирное время было почти невозможно. Академисты второй категории, не попавшие в генеральный штаб, возвращались в строй с подавленной психикой, с печатью неудачника в глазах строевых офицеров и с совершенно туманными перспективами будущего. (Деникин)============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

Мое кредо:

http://militera.lib.ru/science/kamenev3/index.html

Николай II. 1898.

Художник Галкин Илья Саввич (1860-1915)

А. Деникин

ВРАТА ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

(Фрагменты из книги "Путь русского офицера")

"На войну выходя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью ни еде не потворствуйте, ни сну; сторожевую охрану сами наряжайте, и ночью, расставив воинов со всех сторон, ложитесь, а рано вставайте; а оружия снимать с себя не торопитесь, не оглядевшись, из-за лености внезапно ведь человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело. Как бы вы не шли походом по своим землям, не давайте отрокам, ни своим, ни чужим причинять вреда ни жилищам, ни посевам, чтобы не стали вас проклинать".

"Поучения" к сыновьям Владимира Мономаха

В артиллерийской бригаде

Осенью 1892 года я прибыл к месту службы во 2-ю полевую артиллерийскую бригаду -- в город Белу Седлецкой губернии.

Это была типичная стоянка для большинства войсковых частей, заброшенных в захолустья Варшавского, Виленского, отчасти Киевского военных округов, где протекала иногда добрая половина жизни служилых людей. Быт нашей бригады и жизнь городка переплетались так тесно, что о последней приходится сказать несколько слов.

Население Белы не превышало 8 тысяч. Из них тысяч 5 евреев, остальные поляки и немного русских -- главным образом служилый элемент.

Евреи держали в своих руках всю городскую торговлю, они же были поставщиками, подрядчиками, мелкими комиссионерами ("факторы"). Без "фактора" нельзя было ступить ни шагу. Они облегчали нам хозяйственное бремя жизни, доставали все -- откуда угодно и что угодно; через них можно было обзаводиться обстановкой и одеваться в долгосрочный кредит, перехватить денег под вексель на покрытие нехватки в офицерском бюджете. Ибо бюджет был очень скромный: я, например, получал содержание 51 рубль в месяц.

Возле нас проходила жизнь местечкового еврейства -- внешне открыто, по существу же -- совершенно замкнутая и нам чуждая. Там создавались свои обособленные взаимоотношения, свое обложение, так же исправно взимаемое, как государственным фиском, свои негласные нотариальные функции, свой суд и расправа, чинимые кагалом и почитаемыми цадиками и раввинами; своя система религиозного и экономического бойкота.

Среди бельских евреев был только один интеллигент -- доктор. Прочие, не исключая местного "миллионера" Пижица, держались крепко "старого закона" и обычаев. Мужчины носили длинные "лапсердаки", женщины -- уродливые парики, а своих детей, избегая правительственной начальной школы, отдавали в свои средневековые "хедэры" -- школы, допускавшиеся властью, но не дававшие никаких прав по образованию. Редкая молодежь, проходившая курс в гимназиях, не оседала в городе, рассеиваясь в поисках более широких горизонтов.

То специфическое отношение офицерства к местечковым евреям, которое имело еще место в шестидесятых, семидесятых годах и выражалось когда анекдотом, когда и дебошами, отошло уже в область преданий. Буянили еще изредка неуравновешенные натуры, но выходки их оканчивались негласно и прозаически: вознаграждением потерпевшим и командирской карой.

Связанный сотнями нитей с еврейским населением Белы в области хозяйственной, русский служилый элемент во всех прочих отношениях жил совершенно обособленно от него.

Однажды на почве этих отношений Бела потрясена была небывалым событием.

Немолодой уже подполковник нашей бригады Ш. влюбился в красивую и бедную еврейскую девушку. Взял ее к себе в дом и дал ей приличное домашнее образование. Так. как они никогда не показывались вместе и внешние приличия были соблюдены, начальство не вмешивалось; молчала и еврейская община.

Но когда прошел слух, что девушка готовится принять лютеранство, мирная еврейская Бела пришла в необычайное волнение. Евреи грозили не на шутку убить ее. В отсутствие Ш. большая толпа их ворвалась однажды в его квартиру, но девушки там не нашли. В другой раз евреи в большом числе подкараулили Ш. на окраине города и напали на него. О том, что там произошло, обе стороны молчали, можно было только догадываться...

Мы были уверены, что, по офицерской традиции, несумевший защитить себя от оскорбления Ш. будет уволен в отставку. Но произведенное по распоряжению командующего войсками округа дознание окончилось для подполковника благополучно: он был переведен, в другую бригаду и на перепутье, обойдя формальности и всякие препятствия, успел жениться.

Польское общество жило замкнуто и сторонилось русских. С мужскими представителями его мы встречались на нейтральной почве -- в городском клубе или в ресторане, играли в карты и вместе выпивали, иногда вступали с ними в дружбу. Но домами не знакомились. Польские дамы были более нетерпимыми, чем их мужья, и эту нетерпимость могло побороть только увлечение...

Наше офицерство в отношении польского элемента держало себя весьма тактично, и каких-либо столкновений на национальной почве у нас не бывало.

Русская интеллигенция Белы была немногочисленна и состояла исключительно из служилого элемента -- военного и гражданского. В этом кругу сосредотачивались все наши внешние интересы: там "бывали", ссорились и мирились, дружили и расходились, ухаживали и женились.

Из года в год всё то же, всё то же.

Одни и те же разговоры и шутки. Лишь два-три дома, где можно было не только повеселиться, но и поговорить на серьезные темы. Ни один лектор, ни одна порядочная труппа не забредала в нашу глушь. Словом, серенькая жизнь, маленькие интересы -- "чеховские будни". Только деловые и бодрые, без уездных "гамлетов", без нытья и надрыва. Потому, вероятно, они не засасывали и вспоминаются теперь с доброй улыбкой.

В такой обстановке прошло с перерывами в общей сложности 5 лет моей жизни.

Мои два товарища, одновременно со мной вышедшие в бригаду, сделали визиты всем в городе, как тогда острили, "у кого только был звонок у подъезда". И всюду бывали.

Я же предпочитал общество своих молодых товарищей. Мы собирались поочередно друг у друга, по вечерам играли в винт, умеренно пили и много пели. Во время своих собраний молодежь разрешала попутно и все "мировые вопросы", весьма, впрочем, элементарно.

Государственный строй был для офицерства фактом предопределенным, не вызывающим ни сомнений, ни разнотолков. "За веру, царя и отечество". Отечество воспринималось горячо, как весь сложившийся комплекс бытия страны и народа -- без анализа, без достаточного знания его жизни. Офицерство не проявляло особенного любопытства к общественным и народным движениям и относилось с предубеждением не только к левой, но и к либеральной общественности. Левая отвечала враждебностью, либеральная -- большим или меньшим отчуждением.

Когда я вышел в бригаду, ею правил генерал Сафонов -- один из вымиравших типов старого времени -- слишком добрый, слабый и несведущий, чтобы играть руководящую роль в бригадной жизни. Но то сердечное отношение, которое установилось между офицерством и бригадным, искупало его бездеятельность, заставляя всех работать за совесть, с бескорыстным желанием не подвести бригаду и добрейшего старика.

Не малое влияние на бригаду оказывал и тот боевой дух, который царил в Варшавском округе в период командования им героя русско-турецкой войны, генерала Гурко. И та любовь к своему специальному делу, которая была традицией артиллеристов и заслужила русской артиллерии высокое признание наших врагов и в японскую кампанию, и в 1-ю мировую войну, и даже, невзирая на умерщвление духа большевиками, во 2-ю мировую...

Наконец, батареями у нас командовали две крупные личности -- Гомолицкий и Амосов, по которым равнялось все и вся в бригаде. Их батареи были лучшими в артиллерийском сборе. Их любили, как лихих командиров и, одновременно, как товарищей-собутыльников, вносивших смысл в работу и веселие в пиры. Особенно молодежь, находившая у них и совет, и заступничество.

Словом, в бригаде кипела работа, выделявшая ее среди других частей артиллерийского сбора.

Но на втором году моей службы генерал Сафонов умер. Доброго старика искренно пожалели. Никто, однако, не думал, что с его смертью так резко изменится судьба бригады.

Приехал новый командир, генерал Л.

Этот человек с первых же шагов употребил все усилия, чтобы восстановить против себя всех, кого судьба привела в подчинение ему. Человек грубый по природе, Л. после производства в генералы стал еще более груб и невежлив со всеми -- военными и штатскими. А к обер-офицерам относился так презрительно, что никому из нас не подавал руки. Он совершенно не интересовался нашим бытом и службою, в батареи просто не заходил, кроме дней бригадных церемоний. При этом раз -- на втором году командования -- он заблудился среди казарменного расположения, заставив прождать около часа всю бригаду, собранную в конном строю.

Он замкнулся совершенно в канцелярию, откуда сыпались предписания, запросы -- по форме резкие и ругательные, по содержанию -- обличавшие в Л. не только отжившие взгляды, но и незнание им артиллерийского дела. Сыпались ни за что на офицеров и взыскания, даже аресты на гауптвахте, чего раньше в бригаде не бывало. Словом, сверху -- грубость и произвол, снизу озлобление и апатия.

И все в бригаде перевернулось.

Амосов ушел, получив бригаду, у Гомолицкого, которого Л. стал преследовать, опустились руки. Все, что было честного, дельного, на ком держалась бригада, замкнулось в себя. Началось явное разложение. Пьянство и азартный картеж, дрязги и ссоры стали явлением обычным. Многие забыли дорогу в казармы.

Трагическим предостережением прозвучали три выстрела, унесшие жизни молодых наших офицеров. Эти самоубийства имели, конечно, подкладку субъективную, но, несомненно, на них повлияла обстановка выбитой из колеи бригадной жизни.

Наконец, нависшие над бригадой тучи разразились громом, который разбудил заснувшее начальство.

В бригаде появился новый батарейный командир, подполковник З. -- темная и грязная личность. Похождения его были таковы, что многие наши офицеры -- факт в военном быту небывалый -- не отдавали чести и не подавали руки штаб-офицеру своей части. Летом в лагерном собрании З. нанес тяжкое оскорбление всей бригаде.

Тогда обер-офицеры решили собраться вместе и обсудить создавшееся положение.

Небольшими группами и поодиночке стали стекаться на берег реки Буга, на котором стоял наш лагерь, в глухое место. Я был тогда уже в Академии в Петербурге. Мне рассказывали потом участники об испытанном ими чувстве смущения в необычайной для военных людей роли "заговорщиков". На собрании установили преступления З., и старший из присутствовавших, капитан Нечаев взял на себя большую ответственность -- подать рапорт по команде от лица всех обер-офицеров. Рапорт дошел до начальника артиллерии корпуса, который положил резолюцию о немедленном увольнении в запас подполковника З.

Но вскоре отношение к нему начальства почему-то изменилось и мы в официальной газете прочли о переводе З. в другую бригаду. Тогда обер-офицеры, собравшись вновь, составили коллективный рапорт, снабженный 28-ю подписями, и направили его главе всей артиллерии, великому князю Михаилу Николаевичу, прося "дать удовлетворение их воинским и нравственным чувствам, глубоко и тяжко поруганным".

Гроза разразилась. Из Петербурга назначено было расследование, в результате которого начальник артиллерии корпуса и генерал Л. вскоре ушли в отставку; офицерам, подписавшим незаконный коллективный рапорт, объявлен был выговор, а З. был выгнан со службы.

С приездом нового командира, генерала Завацкого, как будет видно ниже, жизнь бригады скоро вошла в нормальную колею.

* * *

Дуэль Пушкина с Дантесом.

Художник А. А. Наумов, 1884

Вследствие ряда причин и в русской армии существовала некоторая рознь между родами оружия -- явление старое и свойственное всем армиям. Общими чертами ее были: гвардия глядела свысока на армию; кавалерия -- на другие роды оружия; полевая артиллерия косилась на кавалерию и конную артиллерию и снисходила к пехоте; конная артиллерия сторонилась полевой и жалась к кавалерии; наконец, пехота глядела исподлобья на всех прочих и считала себя обойденной вниманием и власти, и общества.

Надо сказать, однако, что рознь эта была неглубока и существовала лишь в мирное время. С началом войны -- так было и в японскую и в Первую мировую -- она исчезала совершенно.

Наша бригада жила отлично с пехотой своей дивизии, но не входила в сношения ни с конной артиллерией, ни с конницей своего корпуса.

Однажды отношения эти замутились, оставив за собой кровавый след и тяжелое воспоминание у всех, стоявших близко к событию.

В Брест-Литовске, в ресторане, произошло столкновение между нашим штабс-капитаном Славинским и двумя конно-артиллерийскими поручиками -- Квашниным-Самариным и другим -- на почве "неуважительных отзывов об их родах оружия". Славинский -- человек храбрый и отличный стрелок -- имел гражданское мужество не желать дуэли и принести извинение. Готовы были помириться и его противники. Но командир конной батареи, подполковник Церпицкий, потребовал от обоих офицеров послать вызов Славинскому.

Славинский, с разрешения бригадного суда чести, принял вызов.

Условия дуэли установлены были сравнительно не тяжелые: на пистолетах, 25 шагов дистанции, по одному выстрелу -- по команде.

Накануне вечером в нашем лагере, возле адъютантского барака собралось много офицеров, взволнованно обсуждавших событие; характерно, что пришли и из чужих бригад. Особенно возмущало всех то обстоятельство, что Церпицкий "для защиты чести своей батареи" выставил двух против одного...

Наша молодежь всю ночь не спала. Не спали и солдаты той батареи, в которой служил Славинский. То же, говорят, происходило и в конной батарее.

Место для дуэли назначено было возле лагеря, на опушке леса. На рассвете, в четыре часа мимо бригадного лагеря проскакала группа конных артиллеристов, потом все смолкло. Через некоторое время показался скачущий по направлению к конной батарее фейерверкер; он был послан, как оказалось, за лазаретной линейкой...

Славинский тяжело ранил Квашнина-Самарина в живот. От помощи бригадного врача и от нашей лазаретной линейки конно-артиллеристы отказались... Квашнин-Самарин, отвезенный в госпиталь, дня через два в тяжких мучениях умер.

Результаты первой дуэли произвели на всех присутствовавших тяжелое впечатление. Нервничали секунданты. Славинский мрачно курил одну папиросу за другой. Через своих секундантов он опять предложил второму дуэлянту принести ему извинение. Тот отказался. Через четверть часа -- вторая дуэль, окончившаяся благополучно.

Славинский стрелял в воздух.

Назначенное по делу следствие признало поведение Славинского джентльменским, а на подполковника Церпицкого были наложены начальством кары.

Был на такой же почве и другой случай -- без кровавого исхода, но имевший последствия исторические.

Однажды, когда бригада шла походом через Седлец, где квартировал Нарвский гусарский полк, между нашим подпоручиком Катанским -- человеком порядочным и хорошо образованным, но буйного нрава -- и гусарским корнетом поляком Карницким, исключительно на почве корпоративной розни, возникло столкновение: Катанский оскорбил Карницкого.

Секунданты заседали всю ночь. Пришлось и мне, как "старшему подпоручику", потратить много времени и уговоров, чтобы предотвратить кровавую, быть может, развязку... Только на рассвете, когда трубачи играли в сонном городе "Поход" и бригаде пора было двигаться дальше, дело закончилось примирением.

Закончилось, но не совсем...

В Нарвском гусарском полку сочли, что примирение не соответствовало нанесенному Карницкому оскорблению. Возник вопрос о возможности для него оставаться в полку... По этому поводу к нам в Белу приехала делегация суда чести Нарвского полка, для выяснения дела. Переговорив между собою, мы с товарищами условились представить инцидент в возможно благоприятном для Карницкого свете. В результате он был оправдан судом чести и оставлен на службе.

Мистические нити опутывают людей и события...

Через четверть века судьба столкнула меня с бывшим корнетом в непредвиденных ролях: я -- главнокомандующий и правитель -- Юга России, он -- генерал Карницкий -- посланец нового Польского государства, прибывший ко мне в Таганрог в 1919 году для разрешения вопроса о кооперации моих и польских армий на противо-большевистском фронте.

Вспомнил? Или забыл? Не знаю: о прошлом мы не говорили. Но Каркицкий в донесениях своему правительству употребил все усилия, чтобы представить в самом темном и ложном свете белые русские армии, нашу политику и наше отношение к возрождавшейся Польше. И тем внес свою лепту в предательство Вооруженных сил Юга России Пилсудским, заключившим тогда тайно от меня и союзных западных держав соглашение с большевиками.

Невольно приходит в голову мысль: как сложились бы обстоятельства, если бы я тогда в Беле не старался реабилитировать честь корнета Карницкого?!

* * *

Киевское училище, выпуская нескольких своих воспитанников в артиллерию, не дало нам соответствующей подготовки.

Нас, шесть юнкеров, посылали в соседнюю с училищным лагерем батарею для артиллерийского обучения ровным счетом 6 раз. Поэтому в первый год службы пришлось много работать, чтобы войти в курс дела. Положение облегчалось тем, что вначале мне поручили не артиллерийскую специальность, а батарейную школу. К началу первого лагерного сбора я имел уже достаточную подготовку, а потом был даже назначен учителем бригадной учебной команды (подготовка унтер-офицеров -- "сержантов").

При ген. Л. мне пришлось прослужить около года.

Непосредственно столкновений с ним я не имел, да и разговаривать с ним почти не приходилось. Наша молодая компания в своем кругу бурно и резко осуждала эксцессы Л. и выражала свое отношение к нему единственно возможным способом: демонстративным отказом от его приглашений на пасхальные розговены или на какой-либо семейный праздник.

Так или иначе, первые два года офицерской жизни прошли весело и беззаботно. На третий год я и три моих сверстника "отрешились от мира" и сели за науки -- для подготовки к экзамену в Академию Генерального штаба.

С тех пор для меня лично мир замкнулся в тесных рамках батареи и учебников. Надо было повторить весь курс военных наук военного училища и, кроме того, изучить по расширенной программе ряд общеобразовательных предметов: языки, математику, историю, географию...

Нигде больше не бывал. Избегал и пирушек у товарищей.

Начиналось настоящее подвижничество, академическая страда в годы, когда жизнь только еще раскрывалась и манила своими соблазнами.

В академии Генерального штаба

Мытарства поступающих в Академию Генерального штаба начинались с проверочных экзаменов при окружных штабах. Просеивание этих контингентов выражалось такими приблизительно цифрами: держало экзамен при округах 1 500 офицеров; на экзамен в Академию допускалось 400-500; поступало 140-150; на третий курс (последний) переходило 100; из них причислялось к генеральному штабу 50. То есть после отсеивания оставалось всего 3,3%.

Выдержав благополучно конкурсный экзамен, осенью 1895 года я поступил в Академию.

Академическое обучение продолжалось три года.

Первые два года -- слушание лекций, третий год -- самостоятельные работы в различных областях военного дела -- защита трех диссертаций, достававшихся по жребию.

Теоретический курс был очень велик и кроме большого числа военных предметов перегружен и общеобразовательными, один перечень которых производит внушительное впечатление: языки, история с основами международного права, славистика, государственное право, геология, высшая геодезия, астрономия и сферическая геометрия. Этот курс, по соображениям государственной экономии, втиснутый в двухгодичный срок, был едва посилен для обыкновенных способностей человеческих.

Генрих Антонович Леер (4 апреля 1829, Нижний Новгород -- 16 апреля 1904, Санкт-Петербург) -- генерал от инфантерии, профессор военного искусства.

Академия в мое время, то есть в конце девяностых годов, переживала кризис.

От 1889 до 1899 года во главе Академии стоял генерал Леер, пользовавшийся заслуженной мировой известностью в области стратегии и философии войны. Его учение о вечных неизменных основах военного искусства, одинаково присущих эпохам Цезаря, Ганнибала, Наполеона и современной, лежало в основе всего академического образования и проводилось последовательно и педантично со всех военных кафедр.

Но постепенно и незаметно неподвижность мудрых догм из области идей переходила в сферу практического их воплощения.

Старился учитель -- Лееру было тогда около 80 лет, старились и приемы военного искусства, насаждаемые Академией, отставали от жизни.

Вооруженные народы сменили регулярные армии, и это обстоятельство предуказывало резкие перемены в будущей тактике масс. Бурно врывалась в старые схемы новая, не испытанная еще данная -- скорострельная артиллерия.

... Давала трещины идея современного учения о крепостной обороне страны... Вне академических стен военная печать в горячих спорах искала истины.... Но все это движение находило недостаточный отклик в Академии, застывшей в строгом и важном покое.

Мы изучали военную историю с древнейших времен, но не было у нас курса по последней русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Последнее обстоятельство интересно как показатель тогдашних нравов военных верхов. Как это ни странно, русская военная наука около 30 лет после окончания этой войны не имела документальной ее истории, хотя в недрах Главного штаба и существовала много лет соответственная историческая комиссия.

Причины такой странной медлительности обнаружились наконец. В 1897 году, по желанию государя, поручено было лектору Академии, подполковнику Мартынову, по материалам комиссии, прочесть стратегический очерк кампании в присутствии старейщего генералитета -- с целью выяснения: "возможно ли появление в печати истории войны при жизни видных ее участников".

Слушателям Академии разрешено было присутствовать на этих сообщениях, состоявшихся в одной из наших аудиторий. На меня произвели они большое впечатление ярким изображением доблести войск, талантов некоторых полководцев и вместе с тем плохого общего ведения войны, хотя и победоносной.

Должно быть, сильно задета была высокосановная часть аудитории (присутствовал и бывший главнокомандующий на Кавказском театре войны вел. кн. Михаил Николаевич), так как перед одним из докладов Мартынов обратился к присутствовавшим с такими словами:

-- Мне сообщили, что некоторые из участников минувшей кампании выражают крайнее неудовлетворение по поводу моих сообщений. Я покорнейше прошу этих лиц высказаться. Каждое слово свое я готов подтвердить документами, зачастую собственноручными, тех лиц, которые выражали претензию.

Не отозвался никто. Но, видимо, вопрос, поставленный государем, разрешился отрицательно, так как выпуск истории был опять отложен. Издана она была только в 1905 году.

Говоря об отрицательных сторонах Академии, я должен, однако, сказать по совести, что вынес все же из стен ее чувство искренней признательности к нашей аlma mater, невзирая на все ее недочеты, на все мои мытарства, о которых речь впереди.

Загромождая нередко курсы несущественным и ненужным, отставая подчас от жизни в прикладном искусстве, она все же расширяла неизмеримо кругозор наш, давала метод, критерий к познанию военного дела, вооружала весьма серьезно тех, кто хотел продолжать работать и учиться в жизни. Ибо главный учитель все-таки жизнь.

Трижды менялся взгляд на Академию -- то как на специальную школу комплектования Генерального штаба, то, одновременно, как на военный университет. Из Академии стали выпускать вдвое больше офицеров, чем требовалось для Генерального штаба, причем не причисленные к нему возвращались в свои части "для поднятия военного образования в армии".

Из "военного университета", однако, ничего не вышло. Для непривилегированного офицерства иначе, как через узкие ворота "генерального штаба", выйти на широкую дорогу военной карьеры в мирное время было почти невозможно. Достаточно сказать, что ко времени Первой мировой войны высшие командные должности занимало подавляющее число лиц, вышедших из Генерального штаба: 25% полковых командиров, 68-77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров...

А академисты второй категории, не попавшие в генеральный штаб, быть может, благодаря только нехватке какой-нибудь маленькой дроби в выпускном балле, возвращались в строй с подавленной психикой, с печатью неудачника в глазах строевых офицеров и с совершенно туманными перспективами будущего.

Это обстоятельство, недостаточность содержания в петербургских условиях (81 рубль в месяц), наконец, конкурс, свирепствовавший в академической жизни, придавали ей характер подлинной борьбы за существование.

В академические годы мне пришлось впервые и потом неоднократно видеть императора Николая II и его семью -- в различной обстановке.

Открытие офицерского "Собрания гвардии, армии и флота", заложенного повелением императора Александра III... Громадный зал переполнен.

Присутствует император Николай II, великие князья, высший генералитет и много рядового офицерства...

На кафедре -- наш профессор, полковник Золотарев, речь которого посвящена царствованию основателя Собрания. Пока Золотарев говорил о внутренней политике Александра III, как известно, весьма консервативной, зал слушал в напряженном молчании.

Но вот лектор перешел к внешней политике. Очертив в резкой форме "унизительную для русского достоинства, крайне вредную и убыточную для интересов России пронемецкую политику предшественников Александра III", Золотарев поставил в большую заслугу последнему установление лозунга -- "Россия для русских", отказ от всех обязательств в отношении Гогенцолернов и возвращение себе свободы действий по отношению к другим западным державам"...

И вот первые ряды зашевелились. Послышался глухой шепот неодобрения, задвигались демонстративно стулья, на лицах появились саркастические улыбки, и вообще высшие сановники всеми способами проявляли свое негодование по адресу докладчика.

Я был удивлен -- и таким ярким германофильством среди сановной знати, и тем, как она держала себя в присутствии государя.

Когда Золотарев кончил, государь подошел к нему и в теплых выражениях поблагодарил за "беспристрастную и правдивую характеристику" деятельности его отца...

В Зимнем Дворце давались периодически балы в тесном кругу высшей родовой и служебной знати.

Но первый бал -- открытие сезона -- был более доступен. На нем бывало тысячи полторы гостей. Гофмаршальская часть, между прочим, рассылала приглашения для офицеров петербургского гарнизона и в военные Академии.

Академия Генерального штаба получила 20 приглашений, одно из которых досталось на мою долю. Я и двое моих приятелей держались вместе. На нас -- провинциалов -- вся обстановка бала произвела впечатление невиданной феерии по грандиозности и импозантности зал, по блеску военных и гражданских форм и дамских костюмов, по всему своеобразию придворного ритуала. И вместе с тем в публике, не исключая нас, как-то не чувствовалось никакого стеснения ни от ритуала, ни от неравенства положений. [69]

Придворные чины, быстро скользя по паркету, привычными жестами очистили в середине грандиозного зала обширный круг, раздвинулись портьеры, и из соседней гостиной под звуки полонеза вышли попарно государь, государыня и члены царской семьи, обходя живую стену круга и приветливо кивая гостям. Затем государь с государыней уселись в соседней открытой гостиной, наблюдая за танцами и беседуя с приглашенными в гостиную лицами. Танцы шли внутри круга, причем по придворному этикету все гости стояли, так как стулья в зале отсутствовали.

Нас не особенно интересовали танцы.

Пододвинувшись к гостиной, мы с любопытством наблюдали, что там происходит. Интересен был не только придворный быт, но и подбор собеседников. Мы знали, что если, например, посол одной державы приглашен для беседы, а другой -- нет или один приглашен раньше другого, то это знаменует нюансы внешней политики; что приглашение министра, о ненадежности положения которого ходили тогда упорные слухи, свидетельствует об его реабилитации, и т. д.

А в промежутках между своими наблюдениями мы отдавали посильную дань царскому шампанскому, переходя от одного "прохладительного буфета" к другому. В то время при дворе пили шампанское французских марок. Но вскоре, по инициативе императора Николая, пошло в ход отечественное "Абрау-Дюрсо" (виноградники возле Новороссийска), которое было ничуть не хуже французских. И мода эта пошла по всей России, в большой ущерб французскому экспорту.

После танцев все приглашенные перешли в верхний этаж, где в ряде зал был сервирован ужин. За царским столом и в соседней зале рассаживались по особому списку, за всеми прочими -- свободно, без чинов. Перед окончанием ужина, во время кофе, государь проходил по амфиладе зал, останавливаясь иногда перед столиками и беседуя с кем-либо из присутствовавших.

Меня удивила доступность Зимнего дворца.

При нашем входе во дворец нас пропустила охрана, даже не прочитав нашего удостоверения, чего я несколько опасался. Ибо случился со мной такой казус: одеваясь дома, в последний момент я заметил, что мои эполеты недостаточно свежи, и у своего соседа-артиллериста занял новые его эполеты, второпях не обратив внимания, что номер на них другой (мой был -- 2)...

Еще более доступен бывал Зимний дворец ежегодно, 26 ноября, в день орденского праздника св. Георгия, когда приглашались на молебен и к царскому завтраку все находившиеся в Петербурге кавалеры ордена.

Во дворце состоялся "Высочайший выход". Я бывал на этих "выходах". Среди шпалер массы офицерства из внутренних покоев в дворцовую церковь проходила процессия из ветеранов севастопольской кампании, турецкой войны, кавказских и туркестанских походов -- история России в лицах, свидетели ее боевой славы...

В конце процессии шли государь и обе государыни, проходя в трех-четырех шагах от наших шпалер.

На эти "высочайшие выходы" имели доступ все офицеры. Но никогда не бывало во время них какого-либо несчастного случая. Очевидно, к этим легким для покушения путям боевые революционные элементы не имели никакого доступа.

Действительно, после восстания декабристов (1825) был только один случай (в середине 80-х годов) более или менее значительного участия офицеров в заговоре против режима (дело Рыкачева); позднее прикосновенность офицерства к революционным течениям была единичной и несерьезной.

В мое время в Академии, как и в армии, не видно было интереса к активной политической работе. Мне никогда не приходилось слышать о существовании в Академии политических кружков или об участии слушателей ее в конспиративных организациях. Задолго до нашего выпуска, еще в дни дела Рыкачева, тогдашний начальник Академии, генерал Драгомиров, беседуя по этому поводу с академистами, сказал им:

-- Я с вами говорю, как с людьми, обязанными иметь свои собственные убеждения. Вы можете поступать в какие-угодно политические партии. Но прежде чем поступить, снимите мундир. Нельзя одновременно служить своему царю и его врагам.

Этой традиции, без сомнения, придерживались и позднейшие поколения академистов.

* * *

Некоторые академические курсы, серьезное чтение, общение с петербургской интеллигенцией разных толков значительно расширили мой кругозор. Познакомился я случайно и с подпольными изданиями, носившими почему-то условное название "литературы", главным образом пропагандными, на которых воспитывались широкие круги нашей университетской молодежи.

Сколько искреннего чувства, подлинного горения влагала молодежь в ту свою работу!.. И сколько молодых жизней, многообещающих талантов исковеркало подполье!

Приходят однажды ко мне две знакомые курсистки и в большом волнении говорят:

-- Ради Бога, помогите! У нас ожидается обыск. Нельзя ли спрятать у вас на несколько дней "литературу"?..

-- Извольте, но с условием, что я лично все пересмотрю.

-- Пожалуйста!

В тот же вечер они притащили ко мне три объемистых чемодана. Я познакомился с этой нежизненной, начетнической "литературой", которая составляла во многих случаях духовную пищу передовой молодежи. Думаю, что теперь дожившим до наших дней составителям и распространителям ее было бы даже неловко перечитать ее. Лозунг -- разрушение, ничего созидательного, и злоба, ненависть -- без конца.

Тогдашняя власть давала достаточно поводов для ее обличения и осуждения, но "литература" оперировала часто и заведомой неправдой. В рабочем и крестьянском вопросе -- демагогия, игра на низменных страстях, без учета государственных интересов. В области военной -- непонимание существа армии, как государственно-охранительного начала, удивительное незнание ее быта и взаимоотношений.

Лев Толстой 1908

Художник Л.О.Пастернак

Да что говорить про анонимные воззвания, когда бывший офицер, автор "Севастопольских рассказов" и "Войны и мира", яснополянский философ Лев Толстой сам писал брошюры, призывавшие армию к бунту и поучавшие: "Офицеры -- убийцы... Правительства со своими податями, с солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами -- суть величайшие враги христианства".

См. (А.К.):

Чапаев, Толстой и Драгомиров 102k "Фрагмент" Политика. Размещен: 15/04/2015, изменен: 15/04/2015. 102k. Статистика.

Чапаев искренне верил, что его боевого опыта хватит не только для руководства дивизией, но и "всеми вооруженными силами республики" (ему недоставало лишь знания иностранных языков)... Это не только самонадеянность "чапаевых", опасная "кривда" Л.Толстого, но и есть ПРАВДА Драгомирова

Иллюстрации/приложения: 12 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/chapaewtolstojidragomirow.shtml

Неравный брак 96k "Фрагмент" Политика. Размещен: 14/04/2015, изменен: 14/04/2015. 96k. Статистика.

У нас, в России, издавна подмечено, что редкий талантливый человек попадает в поле зрения государственных мужей и получает со стороны государства необходимую помощь и содействие. В то же время люди посредственные, но пронырливые без особого труда добираются до вершин власти.

Иллюстрации/приложения: 8 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/nerawnyjbrak.shtml

"Рассвирепевшая совесть" 95k "Фрагмент" Политика. Размещен: 21/03/2015, изменен: 21/03/2015. 95k. Статистика.

А.Н. Толстой обратился к правительству с просьбой передать премию, присужденную ему за роман "Хождение по мукам", на постройку танка и разрешить назвать его "Грозный". Об этой повести он говорил так : "Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергли мою Родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную русскую душу - Ивана Грозного, чтобы вооружить свою "рассвирепевшую совесть".

Иллюстрации/приложения: 12 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/rasswirepewshajasowestx.shtml

Подвиг капитана Тушина 65k "Фрагмент" Политика

Не благородный поступок, а лишь его корысть - желание князя Андрея Болконского показать свою причастность к подвигу батареи капитана Тушина...

Иллюстрации/приложения: 10 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/podwigkapitanatushina.shtml

Петр Бернгардович СТРУВЕ (I870-I944)

Такое же отрицательное впечатление производило на меня позже чтение нелегальных журналов, издававшихся за границей и проникавших в Россию: "Освобождение" Струве -- органа, который имел целью борьбу за конституцию, но участвовал в подготовке первой революции (1905 года); "Красного Знамени" Амфитеатрова, в особенности -- за его грубейшую демагогию. В этом последнем журнале можно было прочесть такое откровение: "Первое, что должна будет сделать победоносная социалистическая революция, это, опираясь на крестьянскую и рабочую массу, объявить и сделать военное сословие упраздненным". ...

Какую участь старалась подготовить России "революционная демократия" перед лицом надвигавшейся, вооруженной до зубов пан-германской и пан-азиатской (японской) экспансии? Что же. касается "социалистической революции" и "военного сословия", то история уже показала нам, как это бывает...

В академические годы сложилось мое политическое мировоззрение.

Я никогда не сочувствовал ни "народничеству" (преемники его социал-революционеры) -- с его террором и ставкой на крестьянский бунт, ни марксизму, с его превалированием материалистических ценностей над духовными и уничтожением человеческой личности.

Я приял российский либерализм в его идеологической сущности, без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это приятие приводило меня к трем положениям: 1) Конституционная монархия, 2) Радикальные реформы и 3) Мирные пути обновления страны.

Это мировоззрение я донес нерушимо до революции 1917 года, не принимая активного участия в политике и отдавая все свои силы и труд армии.

Водопад.

Художник Каменев Лев Львович (1832-1886)

* * *

Первый год академического учения окончился для меня печально. Экзамен по истории военного искусства сдал благополучно у профессора Гейсмана и перешел к Баскакову. Досталось Ваграмское сражение. Прослушав некоторое время, Баскаков прервал меня:

-- Начните с положения сторон ровно в 12 часов.

Мне казалось, что в этот час никакого перелома не было. Стал сбиваться. Как я ни подходил к событиям, момент не удовлетворял Баскакова, и он раздраженно повторял:

-- Ровно в 12 часов.

Наконец, глядя, как всегда, бесстрастно-презрительно, как-то поверх собеседника, он сказал:

-- Быть может, вам еще с час подумать нужно?

-- Совершенно излишне, господин полковник.

По окончании экзамена комиссия совещалась очень долго.

Томление...

Наконец, выходит Гейсман со списком, читает отметки и в заключение говорит:

-- Кроме того, комиссия имела суждение относительно поручиков Иванова и Деникина и решила обоим прибавить по полбалла. Таким образом, поручику Иванову поставлено 7, а поручику Деникину 6╫.

Оценка знания -- дело профессорской совести, но такая "прибавка" -- была лишь злым издевательством: для перевода на второй курс требовалось не менее 7 баллов. Я покраснел и доложил:

-- Покорнейше благодарю комиссию за щедрость.

Провал. На второй год в Академии не оставляли и, следовательно, предстояло исключение.

Забегу вперед.

Через несколько лет я получил реванш.

Война с Японией... 1905 год... Начало Мукденского сражения...

Генерал Мищенко лечится от ран, а для временного командования его Конным отрядом прислан генерал Греков и при нем начальником штаба -- профессор, полковник Баскаков... Я был в то время начальником штаба одной из мищенковских дивизий. Мы уже повоевали немножко и приобрели некоторый опыт.

Баскаков -- новичок в бою и, видимо, теряется. Приезжает на мой наблюдательный пункт и спрашивает:

-- Как вы думаете, что означает это движение японцев?

-- Ясно, что это начало общего наступления и охвата правого фланга наших армий.

-- Я с вами вполне согласен.

Еще три-четыре раза приезжал Баскаков осведомиться, "как я думаю", пока не, попал у нас под хороший пулеметный огонь, после чего визиты его прекратились.

Должен сознаться в человеческой слабости: мне доставили удовлетворение эти встречи, как отплата за "12-й час" Ваграма и за прибавку полбалла...

Итак, провал. Возвращаться в бригаду после такого афронта не хотелось. Отчаяние и поиски выхода: отставка, перевод в Заамурский округ пограничной стражи, инструктором в Персию?

В конце концов принял наиболее благоразумное решение -- начать все с начала.

Вернулся в бригаду и через три месяца держал экзамен вновь на первый курс; выдержал хорошо (14-м из 150-ти){17} и окончил Академию... можно бы сказать благополучно, если бы не эпизод, о котором идет речь в следующей главе.

Академический выпуск

Военный министр Куропаткин решил произвести перемены в Академии.

Генерал Леер был уволен, а начальником Академии назначен бывший профессор и личный друг Куропаткина генерал Сухотин. Назначение это оказалось весьма неудачным.

Я не буду углубляться в специальный круг научной академической жизни. Буду краток. По характеру своему человек властный и грубый, ген. Сухотин внес в жизнь Академии сумбурное начало. Понося гласно и резко и самого Леера, и его школу, и его выучеников, сам он не приблизил нисколько преподавание к жизни.

Ломал, но не строил. Его краткое -- около 3-х лет -- управление Академией было наиболее сумеречным ее периодом.

Весною 1899 года последний наш "лееровский" выпуск заканчивал третий курс при Сухотине. На основании закона были составлены и опубликованы списки окончивших курс по старшинству баллов.

Окончательным считался средний балл из двух: 1) среднего за теоретический двухлетний курс и 2) среднего за три диссертации.

Около 50 офицеров, среди которых был я, тогда штабс-капитан артиллерии, причислялись к корпусу Генерального штаба; остальным, также около 50-ти, предстояло вернуться в свои части.

Нас, причисленных, пригласили в Академию, от имени Сухотина поздравили с причислением, после чего начались практические занятия по службе Генерального штаба, длившиеся две недели.

Мы ликвидировали свои дела, связанные с Петербургом, и готовились к отъезду в ближайшие дни.

Но вот однажды, придя в Академию, мы были поражены новостью.

Список офицеров, предназначенных в Генеральный штаб, был снят, и на место его вывешен другой, на совершенно других началах, чем было установлено в законе. Подсчет окончательного балла был сделан как средний из четырех элементов: среднего за двухгодичный курс и каждого в отдельности за три диссертации. Благодаря этому в списке произошла полная перетасовка, а несколько офицеров попали за черту и были заменены другими.

Вся Академия волновалась.

Я лично удержался в новом списке, но на душе было неспокойно.

Предчувствие оправдалось. Прошло еще несколько дней, и второй список был также отменен. При новом подсчете старшинства был введен отдельным пятым коэффициентом -- балл за "полевые поездки", уже раз входивший в подсчет баллов.

Новый -- третий список, новая перетасовка и новые жертвы -- лишенные прав, попавшие за черту офицеры...

Новый коэффициент имел сомнительную ценность.

Полевые поездки совершались в конце второго года обучения. В судьбе некоторых офицеров балл за поездки, как последний, являлся решающим.

По традиции, на прощальном обеде партия, если в рядах ее был офицер, которому не хватало "дробей" для обязательного переходного балла на третий курс (10), обращалась к руководителю с просьбой о повышении оценки этого офицера. Просьба почти всегда удовлетворялась, и офицер получал высший балл, носивший у нас название "благотворительного".

При просмотре третьего списка оказалось, что четыре офицера, получивших некогда такой "благотворительный" балл (12), попали в число избранных и столько же состоявших в законном списке было лишено прав.

В числе последних был и я.

Казалось, все кончено...

Еще через несколько дней академическое начальство, сделав вновь изменения в подсчете баллов, объявило четвертый список, который оказался окончательным.

И в этот список не вошел я и еще три офицера, лишенные таким образом прав.

* * *

Кулуары и буфет Академии, где собирались выпускные, представляли в те дни зрелище необычайное. Истомленные работой, с издерганными нервами, неуверенные в завтрашнем дне, они взволнованно обсуждали стрясшуюся над нами беду. Злая воля играла нашей судьбой, смеясь и над законом и над человеческим достоинством.

Вскоре было установлено, что Сухотин, помимо конференции и без ведома Главного штаба, которому была подчинена тогда Академия, ездит запросто к военному министру с докладами об "академических реформах" и привозит их обратно с надписью "согласен".

Несколько раз сходились мы -- четверо выброшенных за борт, чтобы обсудить свое положение. Обращение к академическому начальству ни к чему не привело. Один из нас попытался попасть на прием к военному министру, но его, без разрешения академического начальства, не пустили. Другой, будучи лично знаком с начальником канцелярии военного министерства, заслуженным профессором Академии, генералом Ридигером, явился к нему. Ридигер знал все, но помочь не мог:

-- Ни я, ни начальник Главного штаба ничего сделать не можем. Это осиное гнездо опутало совсем военного министра. Я изнервничался, болен и уезжаю в отпуск.

На мой взгляд, оставалось только одно -- прибегнуть к средству законному и предусмотренному Дисциплинарным Уставом: к жалобе. Так как нарушение наших прав произошло по резолюции военного министра, то жалобу надлежало подать его прямому начальнику, т. е. государю.

Предложил товарищам по несчастью, но они уклонились.

Я подал жалобу на Высочайшее имя.

В военном быту, проникнутом насквозь идеей подчинения, такое восхождение к самому верху иерархической лестницы являлось фактом небывалым. Признаюсь, не без волнения опускал я конверт с жалобой в ящик, подвешенный к внушительному зданию, где помещалась "Канцелярия прошений, на Высочайшее имя подаваемых".

* * *

Итак, жребий брошен.

Эпизод этот произвел впечатление не в одной только Академии, но и в высших бюрократических кругах Петербурга. Главный штаб, канцелярия военного министерства и профессура посмотрели на него, как на одно из средств борьбы с Сухотиным. Казалось, что такой скандал не мог для него пройти бесследно...

Борьба шла наверху, а судьба маленького офицера вклинилась в нее невольно и случайно, подвергаясь тем большим ударам со стороны всесильной власти.

Начались мои мытарства.

Не проходило дня, чтобы не требовали меня в Академию на допрос, чинимый в пристрастной и резкой форме. Казалось, что вызывали меня нарочно на какое-нибудь неосторожное слово или действие, чтобы отчислить от Академии и тем покончить со всей неприятной историей. Меня обвиняли и грозили судом за совершенно нелепое и нигде законом не предусмотренное "преступление": за подачу жалобы без разрешения того лица, на которое жалуешься.

Военный министр, узнав о принесенной жалобе, приказал собрать академическую конференцию для обсуждения этого дела. Конференция вынесла решение, что "оценка знаний выпускных, введенная начальником Академии, в отношении уже окончивших курс незаконна и несправедлива, в отношении же будущих выпусков нежелательна".

В ближайший день получаю снова записку -- прибыть в Академию. Приглашены были и три моих товарища по несчастью. Встретил нас заведующий нашим курсом полковник Мошнин и заявил:

-- Ну, господа, поздравляю вас: военный министр согласен дать вам вакансии в Генеральный штаб. Только вы, штабс-капитан, возьмете обратно свою жалобу, и все вы, господа, подадите ходатайство, этак, знаете, пожалостливее. В таком роде: прав, мол, мы не имеем никаких, но, принимая во внимание потраченные годы и понесенные труды, просим начальнической милости.

Теперь я думаю, что Мошнин добивался собственноручного нашего заявления, устанавливающего "ложность жалобы". Но тогда я не разбирался в его мотивах. Кровь бросилась в голову.

-- Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву.

-- В таком случае нам с вами разговаривать не о чем. Предупреждаю вас, что вы окончите плохо. Пойдемте, господа.

Широко расставив руки и придерживая за талию трех моих товарищей, повел их наверх в пустую аудиторию; дал бумагу и усадил за стол.

Написали.

После разговора с Мошниным стало еще тяжелее на душе и еще более усилились притеснения начальства. Мошнин прямо заявил слушателям Академии:

-- Дело Деникина предрешено: он будет исключен со службы.

* * *

Чтобы умерить усердие академического начальства, я решил пойти на прием к директору Канцелярии прошений -- попросить об ускорении запроса военному министру. Я рассчитывал, что после этого дело перейдет в другую инстанцию и меня перестанут терзать.

В приемной было много народа, преимущественно вдов и отставных служилых людей -- с печатью горя и нужды; людей, прибегающих в это последнее убежище в поисках правды моральной, заглушенной правдой и кривдой официальной...

Среди них был какой-то артиллерийский капитан. Он нервно беседовал о чем-то с дежурным чиновником, повергнув того в смущение; потом подсел ко мне. Его блуждающие глаза и бессвязная речь обличали ясно душевнобольного. Близко нагнувшись, он взволнованным шепотом рассказывал о том, что является обладателем важной государственной тайны; высокопоставленные лица -- он называл имена -- знают это и всячески стараются выпытать ее; преследуют, мучат его. Но теперь он все доведет до царя...

Я с облегчением простился со своим собеседником, когда подошла моя очередь.

Меня удивила обстановка приема: директор стоял сбоку, у одного конца длинного письменного стола, мне указал на противоположный; в полуотворенной двери виднелась фигура курьера, подозрительно следившего за моими движениями. Директор стал задавать мне какие-то странные вопросы... Одно из двух: или меня приняли за того странного капитана, или вообще за офицера, дерзнувшего принести жалобу на военного министра, смотрят как на сумасшедшего.

Я решил объясниться:

-- Простите, ваше превосходительство, но мне кажется, что здесь происходит недоразумение. На приеме у вас сегодня два артиллериста. Один, по-видимому, ненормальный, а перед вами -- нормальный.

Директор засмеялся, сел в свое кресло, усадил меня; дверь закрылась, и курьер исчез.

Выслушав внимательно мой рассказ, директор высказал предположение, что закон нарушен, чтобы "протащить в Генеральный штаб каких-либо маменькиных сынков".

Я отрицал: четыре офицера, неожиданно попавшие в список, сами чувствовали смущение немалое. Впрочем, может быть, он был и прав -- ходили и такие слухи в Академии.

-- Чем же я могу помочь вам?

-- Я прошу только об одном: сделайте как можно скорее запрос военному министру.

-- Обычно у нас это довольно длительная процедура, но я обещаю вам в течение двух-трех дней исполнить вашу просьбу.

Так как Мошнин грозил увольнением меня от службы, я обратился в Главное Артиллерийское управление, к генералу Альтфатеру, который заверил меня, что в рядах артиллерии я останусь во всяком случае. Обещал доложить обо всем главе артиллерии, великому князю Михаилу Николаевичу.

Запрос Канцелярии прошений военному министру возымел действие.

Академия оставила меня в покое, и дело перешло в Главный штаб. Для производства следствия над моим "преступлением" назначен был пользовавшийся в Генеральном штабе большим уважением генерал Мальцев.

Вообще в Главном штабе я встретил весьма внимательное отношение и поэтому был хорошо осведомлен о закулисных перипетиях моего дела. Я узнал, что генерал Мальцев в докладе своем стал на ту точку зрения, что выпуск из Академии произведен незаконно и что в действиях моих нет состава преступления. Что к составлению ответа Канцелярии прошений привлечены юрисконсульты Главного штаба и Военного министерства, но работы их не удовлетворяют Куропаткина, который порвал уже два проекта ответа, сказав раздражительно:

-- И в этой редакции сквозит между строк, будто я не прав.

Так шли неделя за неделей...

Давно уже прошел обычный срок для выпуска из военных Академий; исчерпаны были кредиты и прекращена выдача академистам добавочного жалованья и квартирных денег по Петербургу. Многие офицеры бедствовали, в особенности семейные. Начальники других Академий настойчиво добивались у Сухотина, когда же, наконец, разрешится инцидент, задерживающий представление выпускных офицеров четырех Академий государю императору...

Наконец, ответ военного министра в Канцелярию прошений был составлен и послан; испрошен был день Высочайшего приема; состоялся Высочайший приказ о производстве выпускных офицеров в следующие чины "за отличные успехи в науках". К большому своему удивлению, я прочел в нем и о своем производстве в капитаны.

По установившемуся обычаю, за день до представления государю в одной из академических зал выпускные офицеры представлялись военному министру. Генерал Куропаткин обходил нас, здороваясь, и с каждым имел краткий разговор.

Подойдя ко мне, он вздохнул глубоко и прерывающимся голосом сказал:

-- А с вами, капитан, мне говорить трудно. Скажу только одно: вы сделали такой шаг, который не одобряют все ваши товарищи.

Я не ответил ничего.

Военный министр был плохо осведомлен. Он не знал, с каким трогательным вниманием и сочувствием отнеслись офицеры к опальному капитану. Не знал, что в том году впервые за существование Академии состоялся общий обед выпускных, на котором в резких и бурных формах вылился протест против академического режима и нового начальства.

Я молчал и ждал.

* * *

Особый поезд был подан для выпускных офицеров четырех Академий и начальствующих лиц. Еще на вокзале я несколько раз ловил на себе испытующие и враждебные взгляды академического начальства. Со мной они не заговаривали, но на лицах их видно было явное беспокойство: не вышло бы какого-нибудь "скандала" на торжественном приеме...

Во дворце нас построили в одну линию вдоль анфилады зал -- в порядке последнего незаконного списка старшинства. По прибытии Куропаткина и после разговора его с Сухотиным полковник Мошнин подошел к нам, извлек из рядов ниже меня стоявших трех товарищей по несчастью и переставил их выше -- в число назначенных в Генеральный штаб. Отделил нас интервалом в два шага... Я оказался на правом фланге офицеров, не удостоенных причисления.

Все ясно.

Генерал Альтфатер, как оказалось, исполнил свое обещание. Присутствовавший на приеме великий князь Михаил Николаевич подошел ко мне перед приемом и, выразив сочувствие, сказал, что он доложил государю во всех подробностях мое дело.

Ждали долго.

Наконец, по рядам раздалась тихая команда:

-- Господа офицеры!

Вытянулся и замер дворцовый арап, стоявший у двери, откуда ожидалось появление императора. Генерал Куропаткин, стоявший против нее, низко склонил голову.

Вошел государь.

По природе своей человек застенчивый, он, по-видимому, испытывал не малое смущение во время такого большого приема -- нескольких сот офицеров, каждому из которых предстояло задать несколько вопросов, сказать что-либо приветливое. Это чувствовалось по его добрым, словно тоскующим глазам, по томительным паузам в разговоре и по нервному подергиванию аксельбантом.

Подошел, наконец, ко мне.

Я почувствовал на себе со стороны чьи-то тяжелые, давящие взоры... Скользнул взглядом: Куропаткин, Сухотин, Мошнин -- все смотрели на меня сумрачно и тревожно. Я назвал свой чин и фамилию.

Раздался голос государя:

-- Ну, а вы как думаете устроиться?

-- Не знаю. Жду решения Вашего Императорского Величества.

Государь повернулся вполоборота и вопросительно взглянул на военного министра. Генерал Куропаткин низко наклонился и доложил:

-- Этот офицер, Ваше Величество, не причислен к Генеральному штабу за характер.

Государь повернулся опять ко мне, нервно обдернул аксельбант и задал еще два незначительных вопроса: долго ли я на службе и где расположена моя бригада. Приветливо кивнул и пошел дальше.

Я видел, как просветлели лица моего начальства. Это было так заметно, что вызвало улыбки у некоторых близ стоявших чинов свиты...

У меня же от разговора, столь мучительно жданного, остался тяжелый осадок на душе и разочарование... в "правде воли монаршей"...

* * *

Мне предстояло отбыть лагерный сбор в одном из штабов Варшавского военного округа и затем вернуться в свою 2-ю Артиллерийскую бригаду.

Но варшавский штаб, возглавлявшийся тогда генералом Пузыревским, проявил к моей судьбе большое участие. Генерал Пузыревский оставил меня на вакантной должности Генерального штаба и, послав в Петербург лестные аттестации, трижды возбуждал ходатайство о моем переводе в Генеральный штаб. На два ходатайства ответа вовсе не было получено, на третье пришел ответ: "Военный министр воспретил возбуждать какое бы то ни было ходатайство о капитане Деникине".

Через некоторое время пришел ответ и от Канцелярии прошений: "По докладу такого-то числа военным министром вашей жалобы, Его Императорское Величество повелеть соизволил -- оставить ее без последствий".

Тем не менее на судьбу обойденных офицеров обращено было внимание: вскоре всем офицерам, когда-либо успешно кончившим 3-й курс Академии, независимо от балла, предоставлено было перейти в Генеральный штаб.

Всем, кроме меня.

Больше ждать было нечего и неоткуда. Начальство Варшавского округа уговаривало меня оставаться в прикомандировании. Но меня тяготило мое неопределенное положение, не хотелось больше жить иллюзиями и плавать между двумя берегами, не пристав к Генеральному штабу и отставая от строя.

Весною 1900 года я вернулся в свою бригаду.

А. И. Деникин

Путь русского офицера. -- М.: Современник, 1991.

См. далее...

Информация к размышлению

"Вспотев, покажись начальству"... 26k "Фрагмент" Политика

Эти "мудрецы" обкрадывали себя, не учившись ничему хорошего, кроме обмана, плутовства и очковтирательства и день за днем растратили тот нравственный капитал, которыми располагали. Это их закон свертывания функций за ненадобностью. Есть и другой закон - закон умной самооценки ...

Иллюстрации/приложения: 10 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/wspotewpokazhisxnachalxstwu.shtml

Права дружбы кончаются у алтаря... 21k "Фрагмент" Политика. Размещен: 23/02/2015, изменен: 23/02/2015. 21k. Статистика.

Там, где вопрос стоит о законе, справедливости и государственной пользе, права дружбы заканчиваются.

Иллюстрации/приложения: 7 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/prawadruzhbykonchajutsjaualtarja.shtml

Самое бесправное сословие офицерства 30k "Фрагмент" Политика

Офицеры взводного ранга - самая незащищенной, бесправной, неподготовленной и ненадежной часть офицерства, а фундамент Вооруженных Сил является самым слабым звеном в Военной организации России. Это их ахиллесова пята...

Иллюстрации/приложения: 10 шт.

http://artofwar.ru/k/kamenew_anatolij_iwanowich/samoebesprawnoesoslowieoficerstwa.shtml

Совесть и порядочность, привитая с детства, уберегли меня от подлости 64k "Фрагмент" Политика. Размещен: 25/02/2015, изменен: 25/02/2015. 64k. Статистика.

"Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласуется с правдой. Соблюдай самое важное, и ты выполнишь всю задачу своей жизни". Марк Аврелий.

Иллюстрации/приложения: 5 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/sowestxiporjadochnostxpriwitajasdetstwaubereglimenjaotpodlosti.shtml

Луч в Темном Царстве... 23k "Фрагмент" Политика.

Иллюстрации/приложения: 3 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/luchwtemnomcarstwe.shtml

Кубинское "чистилище" 34k "Фрагмент" Политика. Размещен: 27/02/2015, изменен: 27/02/2015. 34k. Статистика.

Взяв этот клочок бумаги, я понимал, что там уже начертана моя дальнейшая судьба. Глазами отыскал нужную строчку и увидел: "ОТЛИЧНО".

Иллюстрации/приложения: 8 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/kubinskoechistilishe.shtml

Пантеон разрушителей Отечества 86k "Фрагмент" Политика. Размещен: 28/02/2015, изменен: 28/02/2015. 86k. Статистика.

Надо соорудить свой пантеон - исторический музей губителей и разрушителей Отечества, чтобы каждому было ясно и понятно, за какие прегрешения перед страной, государством и гражданами лежит здесь этот человек, не почитаемый, а презираемый за свои злодеяния перед Отечеством.

Иллюстрации/приложения: 10 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/panteonrazrushitelejotechestwa.shtml

Прокрустово ложе офицера 65k "Фрагмент" Политика. Размещен: 01/03/2015, изменен: 01/03/2015. 66k. Статистика.

Из всех мирских наук самая благородная наука и всем госпожа -- это политика или королевская мудрость. (Ю. Крижанич). Опасность "вождей", серых кардиналов "энциклопедии жизни". Монополия на надпартийное политическое воспитание офицерства.

Иллюстрации/приложения: 8 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/prokrustowolozheoficera.shtml

Полуинтеллигент 59k "Фрагмент" Политика

"Новых офицеров пришлось набирать в полуинтеллигенции. Университетские значки замелькали на защитных гимнастерках "земгусар": в прапорщики стали "подаваться" окончившие городские училища, люди "четвертого сословия", наконец, все те, что пошел в офицеры лишь потому, что иначе все равно предстояло идти в солдаты"... (А. Керсновский)

Иллюстрации/приложения: 5 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/poluintelligent.shtml

Лучше явный враг, нежели подлый льстец и лицемер 59k "Фрагмент" Политика. Размещен: 02/03/2015, изменен: 03/03/2015. 59k. Статистика.

Внутри человека должен быть стержень, который придает человеку человеческий вид (достоинство), не дает гнуться перед людьми и обстоятельствами (воля); строгий судья (совесть); разумный собственный повелитель (долг, ответственность); надежный инструментарий познания (интеллект, сознание, чувства и эмоции).

Иллюстрации/приложения: 28 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/luchshejawnyjwragnezhelipodlyjlxstecilicemer.shtml

Время разбрасывать камни, и время собирать камни... 181k "Фрагмент" Политика. Размещен: 05/03/2015, изменен: 05/03/2015. 182k. Статистика.

Мало быть русским только при больших исторических оказиях, но надо быть им и в будничное время истории, в ежедневной действительности. И. Аксаков

Иллюстрации/приложения: 16 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/wremjarazbrasywatxkamniiwremjasobiratxkamni.shtml

"Выводное знание" и "избранные умы" 85k "Фрагмент" Политика. Размещен: 06/03/2015, изменен: 06/03/2015. 85k. Статистика.

"Лествица, возводящая к небесам", сплетена из вероучения, законов, заповедей Божиих и скреплена Истиною и Правдою. За неё и надобно держаться духом, душой, умом, волею и сердцем.

Иллюстрации/приложения: 16 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/wywodnoeznanieiizbrannyeumy.shtml

"Авгиевы задачи" Генштаба 154k "Фрагмент" Политика. Размещен: 12/03/2015, изменен: 12/03/2015. 154k. Статистика.

Генеральный штаб, как правило, работает только на себя, а с важнейшей информацией войсками не делится. Дипломатия и военная разведка о военных хитростях противника речей не ведут... Противник на войне не так уж глуп, как его порой представляют Генштаб, дипломаты и разведка... Информация к размышлению: Почему нам уроки не впрок?

Иллюстрации/приложения: 10 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/awgiewyzadachigenshtaba.shtml

"Универсальная" стратагема России 82k "Фрагмент" Политика. Размещен: 16/03/2015, изменен: 16/03/2015. 82k. Статистика.

Возвратите воинской службе ее государственный характер, откройте перспективу достойным лицам, воздайте воинской доблести должный почет и уважение, и тогда в войска возвратятся Лучшие люди, а с ними Россию не одолеет ни одна напасть...

Иллюстрации/приложения: 20 шт.

http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/uniwersalxnajastratagemarossii.shtml

"Утро стрелецкой казни" 1881г.

Художник Суриков Василий Иванович (1848-1916)