# Взгляд из окопа. Страницы из солдатского дневника

Анатолий Иванович Каменев

"По нашему ... разумению, мы могли отступать до тех пор, пока не появился этот приказ. Он сработал как избавление от неуверенности, и мы остановились. Остановились все дружно. Остановился солдат, убежденный, что и сосед остановился. Встали насмерть все вместе, зная, что никто уже не бросится бежать".

Каменев Анатолий ИвановичВзгляд из окопа. Страницы из солдатского дневникаСоздан: 06/06/2014, изменен: 06/06/2014, 82kФрагмент: Политика"По нашему ... разумению, мы могли отступать до тех пор, пока не появился этот приказ. Он сработал как избавление от неуверенности, и мы остановились. Остановились все дружно. Остановился солдат, убежденный, что и сосед остановился. Встали насмерть все вместе, зная, что никто уже не бросится бежать".============================================================

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...

М. Абдулин

Взгляд из окопа

Страницы из солдатского дневника

(фрагменты)

-- На Великой Отечественной войне (1941-1945 гг.) побывал талантливый человек, сумевший хорошо рассказать нам "военную" историю своей души. (Владимир Карпов, Герой Советского Союза, писатель).

-- Книга Мансура Абдулина "160 страниц из солдатского дневника" привлекает, прежде всего, непосредственностью авторских впечатлений. Цепкая память автора не забыла подробностей окопного быта под Сталинградом.

-- Чем подробней мы видим в воспоминаниях автора обыкновенных людей, которым и под огнем требовалась каждодневная пища, одежда, тепло, тем контрастней, ярче прорисовывается сила духа этих людей, их неистощимый в тяжелейших условиях юмор, веселость, тем ближе они становятся читателям.

Вспомнилось, как две недели назад, после того как наша дивизия торопливо погрузилась в эшелоны (1034-й полк грузился на небольшой станции) и взяла направление на фронт, в пути наш эшелон попал под бомбежку. Машинист наш то резко тормозил, то мчал вперед, бомбы падали рядом, но с бреющего полета немецкие самолеты "прошили" вагоны довольно метко. Дым тола и угля, запах горелой земли, кровь убитых и раненых, стоны...

**

Прорезь, мушка, цель -- странное дело, никакой "пляски", все на месте. "По движущейся цели с опережением..." Делаю опережение на пару сантиметров перед средним фрицем и плавно нажимаю курок.

**

Хороший был у нас комиссар. Любил песню: "Комиссара каждый знает, он не молод и не стар..."

**

Меня приняли в ряды ВКП(б) и выбрали парторгом роты.

Обо всем об этом я написал второе письмо своему отцу -- старому большевику. Пусть гордится своим сыном!

Написал, что одного фашиста -- за себя -- я уже уничтожил, "чтоб не обидно было в случае чего...".

**

Всего два месяца назад мы сдавали госэкзамены по сокращенной (шесть месяцев вместо трех лет) программе. Вот-вот должны получить кубари младших лейтенантов... Ясно, до подробностей, припомнился сентябрьский вечер, когда весь наш личный состав был построен по боевой тревоге и начальник училища зачитал приказ Комитета Обороны о немедленном отправлении курсантской бригады в действующую армию.

Ночью складской смазкой смазали оружие и сдали его, утром погрузились в эшелоны, и вот мы мчимся от Ташкента на северо-запад -- навстречу своей судьбе.

**

Большинство моих товарищей-курсантов погибло в этом первом бою ради общей победы нашего контрнаступления под Сталинградом.

**

Помолчим уж, пока "говорит" артиллерия! Черная ширма вздыбившейся земли плещется над передним краем фашистов, не опускаясь. "Уж, наверное, хватит, -- скаредно подумал я. -- Лишние снаряды тратят наши артиллеристы, можно бы и сэкономить... Но все же лучше перестараться, чем недостараться..."

**

Помню румын, сдавшихся нам без боя.

-- Антонеску капут! Сталин гут! Рус камрад гут!

Наяривают в губные гармошки нашу "Катюшу".

А кони у них -- загляденье. Красивые, ухоженные. Сбруя вся кожаная, скрипит. Дуг нет, хомутов нет. Только широкие толстые лямки. Повозки крыты по-цыгански. Среди них очень богатые, на резиновом ходу -- целые вагоны-люкс с окнами и занавесками. Наша стрелковая дивизия в один момент превратилась в кавалерийскую -- все сели на коней!.. Но через сутки коней пришлось оставить.

**

Видели вы на войне раненого коня? Я видел. Это был конь, на котором я с пылу с жару проскакал несколько километров и с которым вместе упал, перевернувшись раза три через голову. И вот он сидит, упираясь в землю передними ногами. Перебирает ими, как пританцовывает. Весь мокрый. Мускулы трясутся от напрасного усилия -- еще не понимает, что уже не встать ему. Ноздри раздуты воронками и розовы от крови. Стонет как человек и смотрит на меня широко открытыми глазами, из которых катятся слезы. А я стою и не нахожу сил его пристрелить...

**

Остановился кто-то из пожилых солдат и прекратил мучения раненого коня: вложил ему в ухо карабин и выстрелил... Вот пишу эти строки и плачу. От чувства нашей вины перед всем живым и таким гармоничным в природе. Что думал раненый, тяжело умирающий конь, глядя в мои глаза широко открытыми глазами? Что люди -- противоестественная, уродующая природу сила? Да нет, понимать дано лишь самой этой силе. В ту предсмертную минуту от меня же, от человека, конь ждал спасения и помощи...

Артиллеристы наши сначала решили поменять своих "монголок" на румынских битюков-тяжеловозов, но через сутки их выпрягли. И хорошо, что "монголки", которых было забраковали, не обиделись на своих ездовых и бежали, как преданные собаки, рядом. Маленькие ростом и лохматые, злые и кусучие, монгольские коньки-горбунки оказались очень выносливыми и хорошо служили нам всю войну. А румынских коней нам одного за другим пришлось оставлять в чистом поле. Хоть сытые и красивые, слишком они оказались нежными для войны.

**

Дозоры эти скрыты, замаскированы, иначе говоря -- засады. А я топаю в их направлении во весь рост, никем не прикрытый, никем не страхуемый. Не разведчик, а живой "язык", взять которого не представляет труда. В один миг бесшумно вырастут как из-под земли, скрутят, и некому сзади открыть по ним огонь.

**

В левую руку, чтобы выдернуть чеку правой, я вложил противотанковую гранату: живым не дамся в любом случае... Но угнетала бессмысленность такой "разведки".

**

Наш старшина появился неожиданно. Хоть он и обрадовался, что нашел нас, но и изрядно трусил.

Неделю морил роту голодом!

Я обычно его привык видеть с красной и жирной физиономией, но теперь он был таким же, как мы, истощенным. Я даже испугался, что он явился без хлеба и еле-еле передвигает от голода свои ноги. Но наши кони, запряженные в огромную двуколку, были сытые, с раздвоенными холками. Двуколка тяжело груженная...

Старшина ходит между нами, лежащими пластом, и уговаривает получить хлеб, сахар, махорку... Запахло ржаным хлебом и от старшины, и от двуколки... Зашевелились мы. Старшину ругать нет пока сил. Надо сначала ожить. Вот поедим, а потом старшине от нас не будет пощады, сдерем с него шкуру!..

Человек -- приговоренный к позорной смерти и получивший помилование...

**

Сибиряк был отличным, храбрым, выдержанным и выносливым воякой. А в мирной жизни он был хорошим семьянином и заботливым хозяином. Для него швейная машинка являлась символом достатка. Машинку он хотел привезти с войны и подарить своей жене... Вспомнилось мне свое житье-бытье до войны. Швейную машинку имели одну-две на весь прииск. Патефон, велосипед были большой редкостью...

Но именно эта машинка убила сибиряка. На теле его я не обнаружил ни единой царапины, он просто на бегу споткнулся и упал... Не стал я никому в роте рассказывать об этой машинке, чтоб не осудили человека...

А может быть, зря. Это послужило бы хорошим уроком.

**

Не за награды воевали, это правда. Как на духу скажу: когда карабкался на броню горевшего танка, я не думал о награде. Думал: "Только бы успеть до взрыва!"

**

Когда малость затихло, мы с ним о многом откровенно переговорили тогда, и в частности о значении приказа N 227 "Ни шагу назад!".

Тут психология солдатская очень сложная, и до глубины истинной никогда не докопаться никому. По нашему ... разумению, мы могли отступать до тех пор, пока не появился этот приказ. Он сработал как избавление от неуверенности, и мы остановились. Остановились все дружно. Остановился солдат, убежденный, что и сосед остановился. Встали насмерть все вместе, зная, что никто уже не бросится бежать. Приказ оказался сильным оружием солдат -- психологическим. Хотя и неловко было сознавать тот факт, что "сзади меня стоит заградительный отряд"...

**

...На исходе ноября 1942 года, перед нами была поставлена задача немедленно подготовиться к отражению возможной попытки окруженных войск прорвать кольцо.

Закипела работа. Мы рыли траншеи в полный профиль.

Для этого надо выдолбить полутораметровый слой промерзшей, почти окаменевшей почвы. Потом вырыть на дне окопа нору.

Каждая такая нора не похожа на другую по форме и объему, поскольку роется она на свой вкус и по своей комплекции. На двоих-троих тоже устраивали "ложе": теплей было вместе. Слой мерзлоты над головой с успехом заменял нам бетонное укрытие. Ноги же, укладываясь спать, мы всегда высовывали наружу на случай внезапного взрыва, чтоб можно было выбраться, если засыплет землей.

**

И ночью минометчики не давали покоя врагу. Днем пристреляем балку, в которой фашисты табунятся по всяким своим хозяйственным делам, запишем на огневую схему данные точной пристрелки всех извилин и ответвлений их позиций, а потом методично, с интервалами в пять минут, ведем огонь. Называлось это: "изматывать противника". Фашистам от нас покоя нет всю ночь напролет, а мы и поспать ухитримся: каждый расчет по очереди ведет огонь в течение часа. Выпустишь в сторону вражеских позиций свою сотню мин -- и скорей в нору, где товарищи, прижавшись друг к другу, уже накопили тепло.

**

До этого не обращал внимания, а в войну заметил: уязвимей всего к холоду коленки. Может быть, оттого, что на коленках у человека нет ничего сохраняющего тепло: кожа да кости...

**

И уж тут спасала солдата шинель. Полы у шинели длинные. В походе или в атаке это, конечно, минус: путаются в ногах, приходилось засовывать под ремень, чтоб не мешали бежать. А вот во время сна минус оборачивался плюсом: полами шинели очень удобно было укутывать стынущие ноги.

Более удачную для солдата одежду не придумаешь! И материал для нее выбран подходящий: шинельное сукно не только греет хорошо, к нему и снег не липнет, и присохшая глина легко удаляется, дождь тоже с него скатывается, быстро оно сохнет. Трудней отчищалась сажа. Ведь и светильники у нас были. В гильзу от сорокапятки нальешь солярки, от той же шинели кусок полы отрежешь, вот и фитиль. Сажа -- хлопьями, но можно было пуговицу пришить или письмецо написать. Залезешь в такую нору, и умирать не хочется. "Как, -- думаешь, -- уютно! Как хорошо-то!"

**

Окоп -- рабочее место солдата, огневая позиция. Но это и жилище его. Вспоминаю и не устаю восхищаться волей человека к жизни. Казалось бы, окоп готов и нора вырыта -- забирайся в нее да успевай отсыпаться, пока не прозвучала команда к бою. Но нет. У человека уже разгорелась страсть к благоустройству: начинает выдалбливать одну нишу для гранат, другую для патронов, третью для автомата, чтоб под рукой был. А там и котелку охота определить место... Вот уже и обжил солдат свой окоп, вот уже и дорожит им.

**

Команда "Минометы -- на вьюки! Вперед!" иногда отзывалась в душе мгновенной болью расставания с обжитым кусочком земли. А уж врагу уступить свой окоп было смерти подобно.

**

Фашисты почему-то ленились рыть для себя окопы. То ли не рассчитывали долго засиживаться в котле, то ли не по зубам оказалась им наша мерзлая земля под Сталинградом. Не знаю. Но бывало, что свои огневые позиции они строили из замерзших трупов. В два-три слоя выложат стенку из трупов вокруг себя, засыплют [34] ее снегом -- и готово укрытие. Окоченевшие трупы мертвых гитлеровцев защищали живых от пуль и осколков. Но не завидовал я немцам, когда наступали внезапные оттепели... Да и полковые наши 76-миллиметровые пушки легко разрушали подобные "инженерные сооружения".

**

Пленные немцы, обхватив головы руками и раскачиваясь, часто бормотали: "О, майн гот!" Понятно: "О, мой бог!" Но что означает "Gott mit uns"? Такая надпись была на бляхах гитлеровских солдатских ремней. Ремни крепкие, из настоящей кожи. И снять бы, думаешь, с убитого фашиста ремень, подпоясаться добротным ремнем самому, да надпись на медной бляхе -- рельефная, четкая, как на могильной плите, останавливает. Узнать надо сначала, что она обозначает по-русски. А то нацепишь на себя неизвестно что... "Gott" -- понятно: "Бог". А остальные два слова? Вот когда я пожалел, что ленился в школе изучать немецкий. С десяток наших траншей и окопов облазил ("А хрен его знает!", "И знать не хочу!" -- отвечают мне все), пока наконец не нашелся один солдат, бывший учитель сельской школы, который, изрядно попотев, перевел загадочную фразу. Вот оно что, оказывается: "С нами бог!"

**

А рядовые немецкие солдаты и не знали, что они в "котле". Из показаний пленных становилось- ясно, что фашистское командование всячески скрывает от рядового состава страшную правду, чтобы не лишать солдат надежды на победу и заставить их сражаться с нами до конца. Я сам видел пленного немца, который был контужен и как заведенный упорно твердил: "Их гее нах Москау!" -- "Я иду на Москву!.."

**

На днях я впервые увидел противотанковых собак. Я, как таежный человек, очень люблю собак и, когда узнал о собаках-смертниках, сильно расстроился. При чем тут безответное животное, радость детства?

Собака -- преданный друг. Собака верит человеку, а человек обманом посылает ее на гибель под танк!.. Ноги мои подкашиваются, но несут меня к собакам, они тут, рядом, со своими собаководами-солдатами -- ждут своего часа... Пестрые, лохматые... Уши висячие и торчком. А этот -- одно ухо стоит, а другое висит -- шалопаем был, видать... Рядом приготовлен тючок со взрывчаткой килограммов на восемь... Смотрит на меня, наклоняя свою голову то влево, то вправо, надеясь на угощение...

**

Собаководом оказался средних лет рыжий мужик из Красноярского края -- земляк мой. Разговорились. Собак обучали три месяца: кормили их только под движущимся танком -- вот и весь секрет "геройства" противотанковых собак. Из тючка торчит антенна, соединенная со взрывателем...

**

Скоро со стороны немцев показались танки, и мы увидели, как навстречу им понесся черный лохматый клубок! За ним с небольшим интервалом -- второй, третий...

Первая же собака уничтожила танк мощным взрывом. Потом донесся второй взрыв, третий... Фашистские танкисты стали круто разворачивать свои машины и на предельной скорости исчезли. От противотанковых собак нет спасения!..

**

Ночью фашистские транспортные самолеты сплошными эшелонами забрасывали в "котел" военные грузы. Стреляя трофейными ракетницами, мы сбивали с толку фашистских штурманов, и сыпались сверху "посылки": хлебные буханки "эрзац", колбаса, тушенка, шерстяные носки, соломенные боты, сигареты, галеты и тому подобное. Хлеб -- в целлофановых оболочках, выпеченный, как говорят, в 1933 году. Но солдаты германский хлеб забраковали: вкуснее наших сухарей нет на всем свете...

Продовольствия и всякого барахла от немецких транспортных самолетов нам перепадало больше даже, чем самим фашистам. Их летчики нечестно и неточно выполняли свои боевые задачи. Они трусливо сбрасывали груз куда попало и быстренько возвращались на свои базы...

**

У нас в роте были перебои с доставкой мин из тыла. Но трофейных было много. Наши минометы 82-миллиметровые, а немецкие 81-миллиметровые. Попробовали стрелять из своих минометов трофейными минами. Сами рассчитали и составили таблицу с поправкой к данным прицела... Трофейные мины крепко нас выручали.

**

А однажды на нашем участке боевых действий увидели немецкую четырехствольную автоматическую зенитную установку. Установка была чудом военной техники. Стоит на домкратах сложный механизм. Множество маховиков и рукояток. Вращается вокруг оси в любую сторону. Стрелок в специальном сиденье со спинкой может работать и руками и ногами... На каждом стволе огромные коробки с обоймами по пять снарядов -- для автоматического заряжания. Весь механизм сбалансирован, и можно с одинаковым успехом наводить установку на цель в любом направлении.

**

У железнодорожной станции Карповская мы отбили состав из особых вагонов с механизмами, как у путеукладчика. На одной платформе -- огромная пушка из семейства "берта". Фашисты пригнали ее для штурма Сталинграда.

Калибр пушки не менее 400 миллиметров. Эта пушка-гигант заворожила нас. Мы ахали и охали, ну и, конечно, одолело естественное любопытство: что в ней к чему и как. Вот ящики плетеные со снарядами. Каждый весом не меньше чем сто килограммов! А где гильзы? А это что такое? Стали распаковывать шелковые мешки и увидели -- толщиной с палец, длиной сантиметров по семьдесят макаронины. Снопами в мешках, зашитых наглухо.

-- Это ведь порох! ...

А потом эта пушка днем и ночью работала на нас. Круглые сутки, через каждую минуту, "берта" выпускала снаряд по своим. Снаряд "берты", тяжело вращаясь, прошуршит высоко над нами, а потом где-то впереди -- в "котле" -- так грохнет, что зарево займет весь горизонт...

**

В окопах на войне в минуты передышки часто мыслями возвращаешься к прожитой жизни. Но больше всего хочется в теплую избу, на печку, и выспаться. В баню бы забраться и париться на полке... Про баню боязно и думать, такая мечта кажется совершенно сказочной.

**

В продолжение целого месяца мы ни разу не уснули в помещении, а на открытом воздухе спать приходилось большей частью "на ходу". В зимних условиях степной местности это трудно выдержать даже такому здоровому и молодому организму, как мой. Изнуряли вши. Куда ты денешься зимой от них? Никуда. Я пробовал дустом травить -- бесполезно. Бывало, когда после боя взмокну, я доставал пакет с дустом и через воротник засыпал под мокрую рубашку на голое тело. Дустом пудрил все тело от макушки до пяток. Но вши были живучие, и дуст не влиял на них.

**

Нерегулярное питание, хронический недосып, холод, постоянные физические перегрузки... Пьем грязную воду из грязных котелков, оттаянную из грязного снега... Как можно было вытерпеть такое? Уму непостижимо! Повторяю, условия окопной жизни в степной местности под Сталинградом были очень тяжелыми. Это не говоря об угрозе каждоминутно висящей над головой смерти.

**

Грязь впиталась в кожу. Лица черные и закопченные. Но мы глядим друг на друга -- и хватает сил 'смеяться: до чего же чумазые и смешные! Хорошо, что у меня тогда еще не росла борода. А у старших моих товарищей -- мужичков торчала грязная щетина, и они вообще были похожи на бармалеев...

Командиры, конечно, хотели бы, чтоб мы внешне выглядели более или менее приличней, но требовать от нас опрятности они не могли.

**

Я в детстве был мечтатель. На прииске пацаны с восьми лет умели мыть золотишко. ... Мечтателем я остался и до седых волос, мечтателя не вытравили из меня и окопы под Сталинградом в декабре сорок второго...

"Как бы мне роту всколыхнуть, -- мучительно размышлял я в те дни. -- Что придумать, чтобы люди сделали невозможное и, несмотря ни на что, все бы разом обрели пристойный облик?.."

**

Сначала я отлучился от своей роты на полчаса, а вернувшись, принес "потрясающую новость":

-- Хлопцы, ходит слух, что на Донской фронт прибыл Сталин!

И "новость" понеслась по окопам и траншеям с самой стремительной на войне скоростью -- со скоростью солдатского телеграфа. Уже через какой-нибудь час я не увидел в нашем батальоне ни одного солдата, который бы не наводил порядок в своем туалете. Хлопают и скребут свои шинели. Пришивают хлястики. Бреются на морозе и моются. Чистят свое оружие. Словом, принимают бравый вид...

**

Начальству задают солдаты вопросы, чтоб удостовериться, начальство в недоумении, но солдаты в данном случае слуху верят больше, чем начальству. Мол, зажимает начальство такую новость, понятно, секретность сохраняет... Зря я боялся за "последствия" своей идеи. Признайся я теперь, что слух пустил я, мне бы уже просто не поверили...

**

Чтобы повысить боевую эффективность роты, Бутейко (комроты - АК.) решил наш расчет сделать "кочующим". Мы должны были действовать теперь совершенно самостоятельно два переднем крае батальона, выбирать огневые позиции, смотря по обстановке, и вести огонь во взаимодействии со стрелковой ротой.

Теперь командир стрелков, имея минометный расчет непосредственно возле себя, мог при необходимости поражать цели минометным огнем. Появился, например, у фашистов снайпер, который укрылся за подбитым танком, -- кроме как навесным минометным огнем, его ничем не достанешь. Или заработала новая пулеметная точка у гитлеровцев -- опять же нет против нее лучшего средства, чем навесные мины. Прибежит из стрелковой роты связной: появилась цель, которая укрыта, к примеру, за подбитой пушкой, -- мы без волокиты хватаем на вьюки свой миномет и спешим на выручку, как "скорая помощь". Глаз на определение точной дистанции до цели уже наметан.

... Главное преимущество кочующего минометного расчета -- оперативность: не успеет враг освоиться на новой огневой, как мы его тут же накроем своим навесным огнем. Из-за постоянной нашей кочевки мы были неуловимы для фашистов.

**

Через дивизионную газету "Вперед!" нашу тактику кочующего миномета распространяли по всем минометным ротам дивизии.

Одно неудобство: очень тяжело минометчикам таскать на горбу вьюки. Особенно неудобной ношей мне казался ствол. Отшлифовался о грубое сукно, блестит, как никелированный, и мало что тяжелый -- двадцать килограммов, так еще и выскальзывает из рук, как налим.

Надумал я таскать ствол за собой на поводке. Привязал веревку к шаровой пяте -- и вперед! Ствол скользит по мерзлой земле, а по снегу даже обгоняет меня. Вот благодать-то!

**

Однажды стрелки встретили меня строгим предупреждением, что на переднем крае фашистов появился снайпер -- уже семеро наших неосторожных солдат поплатились жизнью. Сел я рядышком с убитыми солдатами и призадумался...

Снайпера надо уничтожить!

... Единственный способ обнаружения у нас был -- наблюдение через перископ-"разведчик". Я вооружился тем перископом, вернулся в стрелковую роту и приступил к длительному и трудному наблюдению фашистского переднего края и нейтральной полосы.

**

А меня азарт взял. Как свою ладонь, изучил мельчайшие детали равнины и уже узнавал их, в очередной раз просматривая слева направо, с каждым разом сокращая число наблюдаемых точек, сужая круг...

И к полудню я остановился на одной "кочке". Глазам не верю -- это он! Теперь уже боюсь потерять: а вдруг переползет на запасную огневую точку!..

Суворов (сосед - А.К.) подоспел вовремя! Не отрываясь от перископа, я ему доложил обстановочку. Решили использовать винтовку одного старого солдата-сибиряка.

-- Мой винт бьет без промаха, -- сказал тот, передавая винтовку. -- Отдали бы мне ее после войны в тайгу! Не надо бы мне ни ордена, ни медали, а только бы эту "централочку"!..

Ухоженную "централочку" осторожно уложили на мой бруствер. Суворову теперь надо было спровоцировать снайпера на выстрел, чтоб выиграть у него десять мертвых секунд, пока он будет перезаряжать свою винтовку.

Торопясь, Павел Георгиевич обвязал платком саперную лопатку, грязью намазал на ней глаза, рот и, нахлобучив на нее свою ушанку, осторожно стал высовывать за бруствер... "Кочка" встряхнулась, лопатка звякнула. Я молниеносно приложился к ложе "централки" и выстрелил. "Кочка" осела чуть-чуть, а со стороны фашистов сердито застрочил пулемет. Наши пулеметчики огрызнулись тем же.

Маленько погодя, когда все стихло, в сторону "кочки", смотрим, ползут, как ящерицы, две фигуры. И этих фрицев мы приморозили, а как стемнело, слазали к убитому снайперу наши смельчаки, принесли трофеи. В блокноте снайпера увидели мы неприятную для нас "бухгалтерию" -- 87...

**

Полку приказано овладеть пятью высотами и закрепиться на них. В назначенную минуту наша артиллерия открыла огонь, и стрелковые батальоны начали выдвигаться вперед к рубежу атаки.

Снег в ту зиму был глубокий, не ниже сорока сантиметров, а в низинах еще глубже.

Прекращение артогня -- сигнал для атаки. Батальоны поднялись и с криком: "Урра! За Родину!" -- пошли вперед.

Атака развивалась успешно, и, не встречая сопротивления гитлеровцев, мы продвигались к "пяти курганам"...

**

Фашисты отступали трусливо... "Вымотались фрицы, в окружении не хотят воевать", -- помню, подумалось мне.

**

Ну раз сопротивления нет, ротам и батальонам не захотелось "пахать целину" глубокого снега. Мало-помалу солдаты перестроились и пошли не цепью, а колоннами поротно -- каждый старался идти где поутоптанней. И так получилось, что не мы свой строй держали, какой нам надо, а дорога, постепенно втянувшая в себя все боковые дорожки, построила нас в одну длинную колонну. Полк теперь продвигается к курганам в колонном строю... Все сбились в кучу, мешая друг другу...

**

Солдат не может видеть общей картины боевых действий в масштабе, скажем, дивизии. Солдат охватывает сознанием то, что видит воочию да понимает по командам и звукам, близким и дальним. Поэтому я не берусь передать общий ход того боя, ибо легко мне будет впасть в ошибку. Опишу лишь то, что успевало охватывать мое сознание.

**

Наш полк, как огромное живое существо, закружился вокруг своей оси... Куда ни сунься, отовсюду брызжут свинец и снаряды. Ревут душераздирающим воем шестиствольные гитлеровские минометы, от мни которых нет спасения: косит осколками во все стороны в радиусе двадцати метров...

**

Наши полковые артиллеристы, как всегда, оказались главными героями. Пехота легка на подъем, ей маневрировать сподручнее. А вот артиллеристам нельзя в этом смысле сравниться с пехотой, так как пушка не карабин и не автомат. Артиллеристам приходится стрелять, чтоб удержать, остановить, уничтожить противника. А заодно и пехоту прикрыть. Вот и сейчас: артиллеристы под командованием командира батареи Емельянова Афанасия, моего земляка, открыли огонь. Он лично сам поджег два танка. Мой друг Иван Евстигнеев, минометчик, отчаянно ведет огонь из своего полкового миномета, а их мины по пуду каждая! Такая мина если угодит по танку -- конец ему...

**

Только вечером мы узнали, что автоматчики на лыжах, мчавшиеся за танками, держась за веревки, привязанные к броне, -- это был заградительный отряд под командованием боевого и храброго эстонца капитана Тукхру Ивана Ивановича. Спасибо заградчикам! Выручили они нас крепко.

Было уничтожено 13 фашистских танков, 6 артиллерийских орудий, 8 минометов. Живыми взято в плен около ста немецких солдат.

**

"Пять курганов" дорого стоили нам...

**

Большая у нас страна. Одни к жаре привычней, другие к морозам. В декабре сорок второго под Сталинградом доходило до минус тридцати-сорока. Можно, конечно, и минус пятьдесят человеку выдержать, и минус семьдесят. Без ветра. А тут ветер степной, и одна защита -- окоп. Я по рождению сибиряк, и то еле стерпел, не замерз. Узбеков с юга лучше бы не посылать сюда в морозы, а поберечь их до лета. Но когда враг прет со всех сторон, когда над страной нависает угроза фашистского ига, нет места подобному расчету.

**

Рядом в стрелковой роте тоже ЧП. После вчерашнего боя солдаты нашли в поле рядом с окопами круглую, как люк танка, дыру. Из дыры поднимался теплый запах жженого кирпича, как от только что сложенной и в первый раз затопленной печки. Дыра при дальнейшем исследовании оказалась входом в просторный отсек наподобие горшка пяти-шести метров в диаметре, образовавшийся в результате взрыва фугасной бомбы.

Глинистый вязкий грунт раздался от взрыва в стороны, спрессовался, как кирпич, и внутренние стенки "горшка" прожарились, только узенькие трещинки в них... Самые бойкие и нахрапистые солдаты роты (решили выспаться, "как у Христа за пазухой". Спустились туда восемнадцать человек и уснули навсегда: оказалось, что из мелких, но глубоких трещин продолжалось выделение окиси азота от взрыва. Ну кто мог знать о такой опасности? Знать могли шахтеры. Я шахтер, допустим. Найди я этот "горшок" -- прекрасную спальню, я забыл бы, что я шахтер, -- первым бы спустился захватить себе место... И когда ума наберемся?

**

Ладно, что на днях фашистские транспортные самолеты, которые продолжали свои ночные полеты, сбросили нашему батальону очень ценный груз. Сапоги утепленные. Или лучше их назвать "бурки", на кожаной подошве, с кожаными головками валенки. Удачно сшиты: теплые и сырости не боятся. Для такой погоды, как сегодня, это лучше, чем наши валенки. Мы все с превеликим удовольствием хорошо обулись.

**

А фрицы злились, что их бурки достались нам. Ночами кричали:

-- Рус, отдавайт валенки, возьмить автоматы! (У нас и автоматов было немецких полным-полно, и патронов к ним сколько хочешь.)

**

Ногам-то хорошо, но сверху нас мочит сырым снегом и дождичком. Плащ-палатки порастеряли вчера. Что делать?.. Во-о-н там, на нейтральной полосе, я вчера видел распоротые тюки, сброшенные фашистами для своих, с разным тряпьем. Кажется, там есть плащ-палатки...

От наших передовых окопов, не более чем в двухстах метрах, лежат кучами новенькие плащ-палатки. Сбегать бы, но... Крутился я, вертелся и все ждал, что, может быть, кто другой попробует туда сбегать, и если все обойдется благополучно, то и я сбегаю на нейтралку.

**

Думая так, я сам не заметил, что уже шагаю по нейтралке. Подошел к распоротому тюку и только тогда огляделся -- где же "передок" фашистский? Как бы на мушку снайперу не угодить! Если первой пулей не смажет, я успею удрать. Но кругом тихо, ничего подозрительного. Наверное, далеко вчера драпанули немцы!..

Потянул палатку за уголок из-под всякого барахла -- тут-то они и выросли как из-под земли. Несколько фашистских солдат. Со страху мне показалось -- человек семнадцать. Горло перехватило спазмом. Хвать, а оружия-то при мне никакого! Даже пистолета нет, который мне подарил полковник-танкист!

Немцы меня полукругом обогнули, зубы скалят, о чем-то смеются между собой -- решили позабавиться.

За секунду в моем мозгу много чего пролетело, хорошо, хоть глаза не затуманило от страха. В двух шагах впереди приметил яму, а в той яме -- открытый ящик с ручными противопехотными гранатами.

Немцам те гранаты в моем положении и в голову не пришли. Вон их сколько, а я один. "Рус Иван! Рус Иван!" -- хохочут. Крутят пальцем у виска: мол, и дурак, же ты, что приперся сюда за плащ-палаткой! Видно, соскучились тоже в окопах, решили повеселить своих, которые наблюдают за этой "комедией"... Ой-ой-ой, да ведь и нашим видно!.. Хоть бы мне успеть одну гранату схватить и выдернуть предохранительную чеку за шнурок, который торчит из длинной деревянной ручки. Нет, не торчит, еще надо успеть отвернуть на конце этой ручки колпачок и достать "пуговку", привязанную к концу шнура!.. Схватился я за живот, будто желудок у меня расстроился со страху, сиганул в ту яму и уже с гранатой в руке понял: немцы или не знают про ящик, или слишком много "приняли для сугрева" и решили, что одного Ивана в чистом поле бояться нечего.

Только бы успеть до их первого выстрела! Мозг соображает, а руки автоматически делают свое дело. Пока немцы веселились: "Го-го-го" да "Хо-хо-хо", "Иван капут! Иван, снимайт валенки-и!" -- я больше десяти гранат приготовил. Два автомата, припорошенные снегом, тут же. Не пустые ли?! Чуть присел, на ощупь вынул магазин. Патроны сидят туго -- значит, полный. "Ну, пошел!" -- командую себе, и гранаты полетели с такой скоростью, что первая взорвалась, когда я кинул третью. Кидаю их, как раскаленные угли, будто боюсь обжечься. Потом с автоматом выскакиваю из ямы и даю очередь, не успев еще разглядеть ничего на том месте, где какие-то секунды назад корчились от смеха фрицы.

**

Убивать радости мало. Но зачем они шли к нам в наш дом? Зачем несли на нашу землю смерть и горе? Рассчитывали, что мы сдадимся им без боя? Видел я их потом, покидающих непокоренный Сталинград, -- извилистые колонны обмороженных, гниющих полутрупов. Подумалось, помню, что ведь у каждого есть мать, которая ждет... Внезапная жалость перехватила горло. Но тут же отпустила. А с какими мыслями, с какими надеждами мать провожала его к нам? И чего ждала от нас?

**

Великой радостью было получить из нашего глубокого тыла письмо, весточку, посылку. В каждом ящике со снарядами, минами, патронами мы находили приятные сюрпризы. Тут и записка с адресом для заочной дружбы с девушкой... Тут и кисеты с махоркой. На кисетах вышивка, и сразу видно чья: вышито взрослой девушкой или детской рученькой. Мужики -- пожилые солдаты предпочитают с детскими вышивками, а парни наши -- нарасхват те кисеты, которые вышиты невестами. И не ошибались!

В кисете найдешь письмо и фото. Кому повезет -- герой дня! Некоторые "герои" сразу пасуют и предлагают письмо и фото кому-нибудь из товарищей. А "пасует" [59] парень потому, что у него дома невеста есть и он давал ей клятву в верности своей...

На кисетах вышиты слова:

"Смерть немецким оккупантам!"

"Ждем с победой!"

"Привет от девчат-комсомольцев колхоза "Заря коммунизма!"

"Отомсти за моего погибшего отца!"

"Отомсти, солдат, за погибшего моего братика!"

**

И мы, кому доставался такой кисет, обязательно выполняли наказ: следующего же уничтоженного тобой гитлеровца мысленно отнесешь на счет этой вышитой на кисете просьбы. А носили мы их, кисеты, на ремнях поверх одежды, чтоб видно было.

Часто в зимний период под Сталинградом мы получали посылки из моей родной Сибири с теплыми вещами: носки шерстяные, шарфы, -рукавицы-"мохнашки" или связанные из шерсти свитеры...

Получая посылки с подарками, мы ободрялись. Чувствовали, что здесь с нами, в окопах, вся наша страна...

* * *

Помню, еще на пути к фронту, в деревне Малая Елшанка, где нам выдали новое полевое обмундирование, котелки, химпакеты, бинты, каски, ботинки и обмотки, были нам выданы и пластмассовые патрончики с крышкой на резьбе. Внутри -- ленточка, которую надо было собственноручно заполнить своими анкетными данными, завинтить патрончик наглухо, чтоб в него не попала сырость, и положить в кармашек.

**

"Паспорт смерти" -- так окрестили мы этот патрончик между собой. Не знаю, кто как, а я тот паспорт выбросил тихонько, чтоб никто не видел, и на его место положил в брюки свой талисман -- предмет, который я должен буду сберечь до конца войны. Наверное, у всех моих товарищей были вещи, которые служили им талисманами, но говорить об этом было не принято: талисман "имел силу", если о нем знал только ты сам.

**

Уж очень хочется мне всю войну провоевать и живым остаться! Увидеть, какая она, жизнь, будет после войны! Я согласен на любые условия. Был бы угол свой, где поспать по-человечески. А остального для счастья много, всем хватит: солнце, чистая родниковая вода, тайга-матушка... А если у меня оторвет руку, обе ноги, выбьет один глаз?.. Я нарочно прикидывал по максимуму, на который согласен... И то не пропаду -- буду рисовать! Рисовать люблю -- умираю! Никаких наград не надо, лишь бы живым остаться! Ну, медаль "За отвагу", и хватит, чтоб знали все, что я воевал...

Мечтаю я так втайне от всех и щупаю свой талисман. Он тут. Захочу -- выну посмотрю и обратно в пистончик его...

**

Если это суеверие, то были у меня и другие суеверные символы. В поведении. С убитых не брал даже часы! И я замечал: как только кто-то нарушал это мое суеверное правило, погибал сам. Закономерность какая-то действует. Ни в аллаха, ни в бога я не верю. Но и в ту ночь, когда тащил на себе в санроту Николая, укравшего мой хлеб, и он просил бросить его, я знал откуда-то совершенно точно, что если я действительно его брошу, то моя собственная вера в высшую справедливость жестоко накажет меня. А раз не бросил, то меня моя вера вознаградила -- я остался живой до сих пор.

Еще заметил: кто слишком трусливо прячется, обязательно погибает. Усвоил эту примету настолько, что угадывал: "Убьет", -- и редко ошибался.

**

Мины летят с коротким ревом: значит, берегись! Спрыгиваем в первый попавшийся окоп -- там уже несколько наших ребят.

**

И стыдно мне этих мыслей, стыдно непрошеной жалости. Как бы кто из ребят наших не заметил: ведь у меня погиб друг, и я должен мстить!..

**

Фашизм тем и преступен, что не только допускает, но заранее предусматривает такие методы утверждения своей идеологии. Фашизм не разжалобишь человеческим страданием. Сколько людей было истреблено фашизмом без всякой на то военной необходимости, а лишь по признаку национальности. Истреблено аккуратно, без эмоций, с загодя подготовленными газовыми камерами, печами для сжигания трупов, приемниками для "отходов"... Страшная идеология. Не хочу сказать -- варварская, потому что "фашизм" в моем восприятии звучит страшнее, чем "варварство".

**

21 января 1943 года -- знаменательный день в хронике боевого пути нашей дивизии.

"...В боях за нашу Советскую Родину против немецких [66] захватчиков 293-я стрелковая дивизия показала образцы мужества, отваги, дисциплины и организованности. Ведя непрерывные бои... дивизия нанесла огромные потери фашистским войскам и своими сокрушительными ударами уничтожала живую силу и технику противника, беспощадно громила немецких захватчиков..." -- это строки из приказа N 34 от 21 января 1943 года, подписанного народным комиссаром обороны СССР И. Сталиным.

"...За проявленную отвагу в боях за Отечество, -- говорилось далее в приказе, -- за стойкость... за героизм личного состава преобразовать 293-ю стрелковую дивизию в 66-ю гвардейскую стрелковую... Преобразованной дивизии вручить гвардейское знамя..."

Мы -- гвардейцы! Полк наш теперь -- 193-й гвардейский!

Это была высокая награда.

**

На аэродроме в Питомнике -- горы посылок, подготовленных для отправки в Германию. В них -- награбленные ценности...

Заходим ...в один блиндаж. Настоящие апартаменты. И кухня, и спальня, и туалет тебе тут! Духами пахнет. Разные напитки и в бутылках, и во фляжках, и в термосах. Кофе еще теплый. На полу валяются порнографические открытки, правда, я тогда не знал такого слова. В коробке -- на одной из двухспальных кроватей -- собачка. Лохматая, сослепительно белой кудрявой шерстью. Дрожит чего-то. Да, неплохо -- причем до самого последнего момента -- были устроены генералы тех замерзающих на аэродромном поле немецких солдат... В наших вещмешках была трофейная колбаса. Дали мы собачке колбасы и вышли. Закрыли дверь и написали углем: "Заминировано". Жалко, если кто-нибудь из наших сгоряча пристрелит дрожащую собачку. Собачка-то здесь при чем?..

**

Зашли в другой блиндаж. Тут проживали, наверное, холуи генералов, ничего интересного вроде бы нет. Но в одном углу -- мне показалось -- под толстым слоем одеял лежит на боку с поджатыми коленками человек. Я показал Фуату. Он кивнул: "Да". Отворачиваю одеяло за угол -- лежит немецкий офицер в новом обмундировании.

-- Хальт! Хенде хох! -- подаю команду.

Офицер сел, смотрит на нас.

-- Хальт, хальт, -- показываю ему автоматом на руки, чтоб сдавался, значит, в плен.

Офицер вроде хочет встать, опершись левой рукой, но правую вдруг резко к кобуре... Что ж, не хочешь, как хочешь -- короткая очередь из автомата не дала офицеру вытащить парабеллум. Вышли мы из блиндажа, решив быть более осторожными. Так можно и нарваться...

**

В Питомнике мы обнаружили машину с шоколадом. Кому он предназначался? Уж, конечно, не тем немецким солдатам, которые грызли лошадиные копыта, чтоб не умереть с голоду... Потом попалась машина, груженная Железными крестами и другими орденами, медалями, эмблемами...

**

После Питомника был Гумрак. Фашисты оставили станцию после непродолжительного сопротивления. Заходим в концентрационный лагерь для советских военнопленных. Часть людей была на грани смерти, но все же живые, и их срочно вывезли в госпиталь. Несколько тысяч наших было замучено здесь... Я видел эти тысячи -- штабелями сложенные в открытом поле...

**

Разрушенный город... Сколько ни напрягай воображение, за словами не увидишь того, что предстало нашим глазам. Ни единого целого дома! Нет крыш, нет перекрытий. Голые стены с пустыми глазницами окон, в которые видны горы кирпичных завалов. Из уст в уста летит весть, что фашисты раздвоены на два котла. Но где они?..

**

Мы готовы к уличным боям: вооружены гранатами и ножами. Вещмешки набиты автоматными дисками. Все лишнее с себя долой! Просачиваемся в глубь города...

Артиллерия наша первый раз осталась не у дел. Посылать снаряды в "котел" уже нельзя -- слишком мал его диаметр. Да и нам, минометчикам, приказано стрелять не далее чем через дом, через улицу...

**

Выстрел! Ага, фашисты себя обнаружили! Значит, все-таки вон в том доме, который лучше назвать грудой развалин, они есть.

**

В станице Карповка, где расквартировалась наша, теперь уже 66-я гвардейская дивизия, мы наконец объявили жаркий и сладостный бои вшам!

Вмиг построили по собственным "проектам" жарилки и бани. Каждый день моемся, паримся, жаримся. В жарилке накаляется наше обмундирование так, что дымится, а вши не погибают... Измучились мы с ними. Что делать? И вот однажды наша жарилка сгорела. Мы -- в одних ремнях остались.

Привезли новое обмундирование -- с иголочки! Вшей не стало с того дня совсем! "Капитулировали!" -- смеялись мы.

Ну и одна за другой стали гореть жарилки во всех ротах... Никакой особый отдел не взялся расследовать причины этих пожаров...

**

И наконец-то я выспался! Хоть не на кровати, но в помещении, а не в окопе.

**

Запомнил в Липецкой области одну милую железнодорожную станцию, где наш эшелон простоял несколько дней. Эта станция и поселок при ней называются Добринка. Название вызывало у нас особое чувство интереса к жителям. Особенно мы подружились с детьми. Детей мы кормили из своей кухни.

Несмотря на трудное материальное положение, в поселке царило праздничное настроение, и все были уверены в скором окончании войны. Старики и женщины старались угощать нас чем могли, и, главное, мы чувствовали их любовь к нам, нашей армии. Была весна, когда особенно не хватало еды, и мы тоже делились своим небогатым пайком с добринскими жителями. По кусочку хлеба или сухарика выкраивали для них. Дети хлеб не ели, а сосали, как лакомство, чтоб продлить удовольствие...

**

Прости мне, читатель, если описание нескольких дней в Добринке создало впечатление излишней умиленности. Прими во внимание, что как грязное, завшивленное тело потребовало после Сталинградской битвы горячей воды и чистой одежды, так мозг в те дни, чтобы сохранить равновесие, искал резко противоположных впечатлений, а именно: впечатлений добра и человечности. Шел необходимый процесс восстановления души. Ибо, по моему глубокому убеждению, воевать со злом должны только добрые люди.

Милые жители поселка Добринка! Спасибо вам за те весенние дни 1943 года, когда мы после ужасов Сталинградской битвы стояли эшелонами у вас!...

**

Нарисованные от руки гвардейские знаки появились на танках, пушках, автомашинах, тягачах, на бортах двуколок даже. Гвардейские знаки, изготовленные из латуни, мы врезали в деревянные ложи автоматов своих и винтовок... Когда и как ухитрялись солдаты их делать, неизвестно.

В зимний период мы носили свои гвардейские знаки поверх шинелей, чтоб сразу было всем видно -- перед тобой гвардеец! А у комсомольцев рядом со значком "Гвардия" еще и комсомольский значок, это обязательно... Так что грудь все равно была как бы "увешана" знаками отличия, и это согревало солдатскую душу.

Уходя, например, в разведку, солдат бережно отвинчивал их все с гимнастерки или с шинели и вместе с документами сдавал своему политруку на хранение до возвращения с задания...

**

Тут психология солдатская простая: войне уже два года, а после Сталинграда как-то особенно стыдно не иметь на груди хотя бы медаль. Что же ты делал там, спрашивается, если не заслужил ни одной награды?! Ну, "За оборону Сталинграда" медалью наградили всех нас, кто остался живой. "За отвагу" я получил -- это еще за первого своего уничтоженного гитлеровца. А Сколько их было уничтожено между этими двумя наградами...

**

Помню, еще перед боями всем нам были выданы химпакеты, что-то вроде "противоиприта" -- пол-литровые флаконы с вонючей жидкостью, в которой есть спирт. Выпить не выпьешь, но разжечь, к примеру, костер удобно. Ну а был строгий запрет сжигать химпакеты, и политрук нашей минометной роты -- не помню его фамилии, он к нам пришел после Хисматуллина Фаткуллы, который все допытывал каждого солдата, кем кто хотел быть, для книги, и погиб в первом нашем бою, -- так вот, политрук этот как-то особенно рьяно преследовал нарушителей запрета. Как обнаружит, что кто-то израсходовал свой химпакет, то чуть ли не доводил дело до трибунала. Но холод, как и голод, не тетка. Жгли химпакеты и мы, и в других ротах. Вот и политрук наш однажды не вытерпел и, спрятавшись в землянке, тайком от посторонних глаз решил погреться. [77] Он плеснул из флакона в печурку, да без привычки. Огонь вымахнул ему на руку с флаконом, он флакон резко отдернул и облился... Чуть не сгорел человек. Ну а я со своим язычком, когда бинтовали пострадавшего, не стерпел, чтоб не съехидничать едко: мол, запрещаешь, так сам не нарушай. Он меня за то ехидство сильно невзлюбил. А я и посейчас считаю, что был прав. Нельзя и даже антипедагогично другим запрещать то, что позволяешь себе: обратный эффект можно получить от такой педагогики. И не сказать ему это я не мог, я же был парторг роты.

**

Я за войну много знал политруков. Это настоящие герои, мудрые наставники солдат. Они увлекали и "наставляли" солдат на подвиги прежде всего личным примером. Очень политруков уважали солдаты. А у меня, с моим еще с раннего детства впитанным: "партейные" должны быть примером для "беспартейных" -- так и вовсе не умещалось в голове, что политрук может оказаться ниже того уровня, на который я его заранее ставлю только за то, что он политрук! Но и с еще одним политруком в нашей роте -- Снесарь или Снесаль была его фамилия -- мне не повезло.

**

Увидел у меня однажды трофейные часы -- наручные, в золотом корпусе: "Отдай!" Я не жадный, я эти часы потом с радостью сдал в фонд обороны, но что-то мне в его тоне не понравилось. "В бою у фашиста отбери, как я", -- пока еще в шутку ему говорю. "Отдай, в долгу не останусь!" Удивленно спрашиваю: "Что значит, в долгу не останешься?" -- "Представлю к награде!" -- говорит. Уж тут я взбесился: "Родина меня наградит, если заслужу, а не ты!" Ну и "поговорили"... Награждает-то Родина, да представляют к награде конкретные, живые люди...

**

Я был запевалой еше с Ташкентского училища. "Голос командирский", -- говорили наши преподаватели. Командиром быть не довелось, но запевалой был. Любили мы петь "Катюшу", "Эх, тачанка-ростовчанка", "Трех танкистов", "Артиллеристы, Сталин дал приказ", "Священную войну"... Но была еще одна песня, называли мы ее "Калинка". Мотив "Калинки", а слова наши. Слова придумали про вологодского водовоза. Сатирические, лирические, острые, озорные -- словом, сногсшибательные слова... Пели со свистом и гиканьем.

**

Нечего греха таить, надо прямо и откровенно признаться, что солдату на войне хочется иметь своего Чапая, Буденного, Котовского, Блюхера... Неинтересно солдату без Чапая воевать! Формально оно не должно иметь никакого значения, кто является твоим командиром: солдат обязан выполнять устав, и точка! Но солдату хочется любить своего командира не уставной, а своей личной любовью. Солдат не распространяется о своем отношении к Чапаю, но любовь эта помогает самому солдату легче переносить тяжелую фронтовую работу.

**

Хочешь не хочешь, но большую роль тут играют внешняя выправка, осанка, голос... чисто человеческое обаяние, наконец. А если твой красавец командир окажется еще и бесстрашным и находчивым в боях, за таким командиром солдаты, не оглядываясь, пойдут в любое пекло. Наши сталинградцы еще помнили и рассказывали новому пополнению про бой за "пять курганов", в котором Билаонов появился среди солдат соседнего полка в самую критическую минуту и на самом опасном участке остановил отступление наших батальонов.

Мы теперь гордо называли свой полк "билаоновским", а себя -- "билаоновцами"...

**

Мы знали все характеристики "тигров", "пантер", "фердинандов" и других танков и самоходных пушек. Наши артиллеристы получили новые противотанковые пушки, способные пробивать 200-миллиметровую броню "тигров". Новые самоходки со 152-миллиметровыми пушками также были способны пробивать любую броню. И пехота имела надежную противотанковую "артиллерию" и в достаточном количестве: все стрелки и автоматчики носили при себе противотанковые гранаты, а в обозах было достаточно бутылок с горючей жидкостью.

**

Мы не теряли даром время -- нас каждый день "утюжили" наши Т-34... Учились кидать бутылки с горючим, противотанковые тяжелые и очень мощные гранаты ударного действия. Такая граната может взорваться и в руке, если случайно заденешь ею за борт окопа при взмахе. Но если она попадает в "тигра", то мощным [81] своим взрывом уродует гигантский танк до неузнаваемости.

Мы, фронтовики, говорили новичкам, что "тигры", "фердинанды", "пантеры" и другие звери-танки имеют уязвимые места. Действовать надо вдвоем. Надо только пропустить танк через себя, то есть через свой окоп, и тогда один ведет огонь по вражеской пехоте, чтобы остановить ее, а другой бросает вслед танку бутылку или гранату...

**

По интенсивности "учебных боев с танками противника" мы догадывались: вот-вот начнутся тяжелые сражения с массой вражеских танков...

В ротах идет прием в ряды ВКП(б). Все поголовно солдаты хотят принять предстоящие бои коммунистами...

**

Одни только наши противотанковые пушки чего стоят! Новой конструкции -- с очень длинными стволами, с дульными тормозами-набалдашниками. Стволы длинные и большой пороховой заряд -- это чтоб настильный, по прямой траектории огонь доставал на расстоянии двух-трех километров!

А 76-миллиметровая наша пушка! Стреляя хлестко и оглушительно, пушка эта прыгает, а от струи из дульного тормоза выворачивается земля, взлетая направо и налево. Снаряд этой пушки прошивает насквозь "тигр", у которого лобовая броня 100 миллиметров. [84]

А самоходка наша 152-миллиметровая! В ста метрах от нее перепонки чуть не лопаются!..

**

Наш комбат Гридасов Федор Васильевич приказывает.

-- Подать коня!

Конь у комбата находился всегда невдалеке. Привели на КП комбату коня. А что будет дальше? Никто не понимал...

Комбат верхом на разгоряченном коне вылетает на нейтральную полосу -- и галопом с фланга на фланг -- на виду у нас и у фашистов... Фашисты открыли из нескольких пулеметов длинными очередями огонь, заговорил и крупнокалиберный пулемет. Трассирующие пули прочертили небо и перекрестились над головой всадника, который, как коршун, метался между небом и землей... Плащ-палатка комбата летела за ним, как крыло...

Солдаты, до сих пор убитые страхом, с тревогой и восхищением следили за полетом своего комбата.

А фашисты строчили из пулеметов все яростней. Казалось, что конь и всадник подняты над землей на нескольких пиках. Наконец всадник и конь вырвались из пересечения огненных трасс! Взмыленный и разгоряченный конь никак не хотел прекращать свою бешеную скачку и, закусив удила, вставал на дыбы, плясал на задних ногах...

Неразумно? А каким еще другим способом можно было бы за три минуты вывести тысячи людей из гибельного шокового состояния перед сражением?! Проникновенной речью? Не поможет!

Наши комбаты то и дело выбывали из строя и снова возвращались в свой батальон, едва подлечив раны...

Солдаты очнулись. Им теперь неловко было перед командиром, который продемонстрировал им свое бесстрашие. Через час батальон, отбрасывая контратакующего врага, успешно продвигался вперед ближе к Прохоровке... И мы вышли на рубежи, которые занимали наши передовые части до 6 июля!

**

Наступило 12 июля 1943 года. С раннего утра фашисты впервые начали артобстрел нашего переднего края особыми снарядами, которые при ударе о землю разбивались, выделяя густой белый дым. Мы очень перепугались, решив, что это немцы начали применять отравляющие газы. Ветер сносил дым вдоль фронта, но мог в любой момент повернуть и на нас! Противогазы мы побросали давно, и у многих на боку болтались только сумки от них, набитые гранатами и патронами. Что делать? Где взять противогаз? Зачем я, дурак, бросил! Ну вот теперь получай за свою дурость и не реви...

**

Фашистам нужна победа. Они стараются изо всех сил и до последнего дыхания. Начинает мне казаться, что у фашистов имеются в запасе у каждого еще по одной или две жизни... Мы -- понятно. Мы за свое бьемся, на своей земле. Но почему фрицы согласны умирать и погибать так легко?! Умирают, но лезут и лезут без конца и края... Мы их жжем, топчем, перевертываем, а они прутся и прутся... Солнце почернело на небе, дым от горящих перевернутых танков жжет легкие, металл корежится от огня и взрывов...

**

Снова пришло пополнение из глубокого тыла, снова ищу своих земляков... Опять спросы и допросы о житье-бытье там, в глубоких тылах. А к нам встречные вопросы: "Как тут? Какие "они" теперь?" -- всем интересуются новички. Фашисты, завоевавшие половину Европы за год и десять месяцев наскоком, без особого напряжения, и вот уже на два года увязнувшие в кровопролитных боях с нами, должны были, конечно, измениться в своем настроении.

**

От самой Прохоровки нашему 32-му гвардейскому стрелковому корпусу постоянно противостояли танковые дивизии фашистов "Мертвая голова", "Великая Германия", "Рейх", а также мотомеханизированная стрелковая дивизия. Кроме этого, нам выпала судьба сражаться с частями "русской освободительной армии" предателя Власова. Власовцы сознавали свою полную и неизбежную катастрофу, но боялись сдаваться добровольно.

**

А вот и наши самолеты. Сейчас догонят и разнесут в пух и прах отступивших фрицев... Наши "летающие танки" дали круг над горизонтом, как бы выбирая себе цель поважней, вернулись опять к нам и вдруг, прицельно снижаясь... стали пикировать! Что это они, с ума сошли?! Я вижу теперь у самолетов только крылья и прямо нацеленные на меня носы... Не веря своему предположению, что наши самолеты сейчас ударят по нас, я все же на всякий случай спрыгнул в нишу подвального окна ближайшего дома. И вслед за тем пошло взрываться на улице над моей головой... На меня посыпались земля, битое стекло, штукатурка, известковая горькая пыль... Я думал, что дым и грохот не прекратятся уже никогда... А самолеты, израсходовав свои ракеты, принялись обстреливать нас из пулеметов и пушек...

Разнесли в пух и прах наш полк и ушли к себе на аэродром.

**

"И почему в наших войсках нет опознавательных знаков при помощи какого-нибудь построения из восьми-десяти человек? -- думал я. -- У противника есть. Они становятся по пять человек крест-накрест, и летчики видят своих... С другой стороны, что мешает и нам выставиться "крестами" при виде фашистских самолетов?! Проклятая война!"

**

Личный пример командиров помогал солдатам преодолевать стремление уцелеть во что бы то ни стало. Кажется, ученые это естественное стремление называют инстинктом самосохранения. В принципе неплохой инстинкт: надо побеждать и оставаться живым. Но тоже, если дать ему волю, он тебе не позволит и высунуться из окопа.

**

В комсорги батальона меня рекомендовал комиссар полка гвардии капитан Егоров Владимир Георгиевич. Он ясно меня предупредил, что жизнь комсоргов батальона в среднем длится от одной атаки до двух-трех. Комсорг должен первым подниматься в атаку...

-- Сможешь, Мансур, иди комсоргом. Не сможешь -- не осуждаю.

Обожгли меня слова комиссара, и я почти растерялся, не зная, что мне делать. "Быть или не быть?" Комиссар пытливо и терпеливо наблюдает за мной... Ведь не мне первому он говорил эти слова, и люди шли: в батальоне всегда был комсорг... "Как быть? Не долго ли я думаю?" Не хочу комиссару показаться трусом... ему одному, ведь никто не узнает, если я откажусь, но... Двум смертям не бывать, одной не миновать! Щупаю свой талисман -- тут он.

-- Согласен! -- говорю.

Комиссар благодарно посмотрел на меня -- за то, что он не ошибся...

**

Свою философию "убить хоть одного фашиста!" я, как комсорг батальона, распространял среди всех комсомольцев.

Эту солдатскую философию воспринимали все до единого, и никто не думал по-другому. А как же Победу добывать? Иначе не добудем...

Я человек по своей натуре мягкий и впечатлительный. Ни хулиганом не был, ни драчуном, а вот на войне я уничтожал и хотел уничтожать фашистов...

"Успевай убивать, пока сам не погиб от того, кого надо убивать!" -- это я внушал новичкам, прибывающим на фронт.

**

"Максим" -- пулемет хороший, но тяжелый -- шестьдесят пять килограммов. В обороне лучше "максима" нет пулемета. Но в наступательном бою с ним бегать нелегко. Гибнут, как правило, наши пулеметчики при смене огневых [100] позиций: именно тут фрицы их и ловят на мушку. Коля придумал нехитрое приспособление: при перебежке с позиции на позицию он оставлял "максим" на прежнем месте, а сам, как заяц, пулей на новую позицию. Потом своего "максима" тянет к себе за крепкую и тонкую многожильную проволоку. Стрелки из роты тоже помогают тянуть. И вот "максим", как самоходный, торопится следом за хозяином...

**

Комсомольская жизнь била ключом днем и ночью без перерывов и без протоколов:

-- Комсорг, патронов осталось мало!

-- Комсорг, снаряды на исходе!

-- Комсорг, а где гранаты?!

-- Комсорг, почему почты давно не было?

-- Комсорг, курить нечего!

-- Комсорг, почему ночью не пришла к нам кухня?!

Парторг и комсорг срочно звонят куда следует и требуют патроны, снаряды, махорку, почту и так далее.

Я еще выполнял обязанности переводчика с татарского, казахского, узбекского, башкирского, киргизского языков на русский.

**

Но успеваю услышать истошный вопль: "Комсорга убило!", вскакиваю -- и опрометью вперед, чтоб никто из наших хлопцев не засомневался в своем комсорге... После боя потом я часто слышал в свой адрес: "А наш комсорг в рубашке родился...", "Чудом уцелел..." Такая похвала -- высокая награда.

Самое же гиблое дело, если солдаты тебе дадут такую характеристику: "А комсорг наш жидковатый... Трус..." Ясное дело, что авторитет приходилось зарабатывать снова и снова, каждый новый наступающий день боев. И причем зарабатывать его у самых отчаянных хлопцев, которые не знают страха.

**

Вообще же к шнапсу, как и ко всякому другому алкоголю, я равнодушен. Это еще с детства. Пацанами мы часто забегали на шахтный двор, где было "кладбище пьяниц". Могилы с настоящими крестами, пустыми бутылками... Колышек с доской, на которой фамилия пьяницы. Сюда приходили старые и малые, чтобы посмотреть на спектакль "живгазеты", изображающий в лицах похороны пьяницы-шахтера.

**

Наверно, я очень восприимчивый к пропаганде человек. Та "живгазета" меня уберегла от распространенной пагубы. Но самую впечатляющую и доказательную "живгазету" довелось мне увидеть и пережить на фронте, когда мы взяли местечко Червоный Прапор со спиртоводочным заводом...

Еще до атаки солдаты перемигивались и пересмеивались, шутили: мол, непременно завод этот отобьем, только, чур, без артподготовки... Зачем лишний гром-погром...

**

После артналета полк поднялся в атаку. Фашисты оставили Червоный Прапор, и мы вошли в поселок и на территорию завода.

Спирту было много всякого: очищенный и неочищенный, в бутылках и в бочках, в цистернах небольших и в цистернах на рельсовом ходу... Что каждый налил в свою фляжку про запас, про это и разговору нет. Но сколько ни убеждай иного, что немцы, к примеру, могли отравить спирт, у него, видно, и в голове не умещается: как же это можно отбить у немцев спирто-водочный завод и не напиться. Такой вариант ему кажется противоестественным. Вот же проклятый добровольный самогипноз!

Словом, нам было приказано выйти из границ поселка с заводом и окопаться.

**

Не знаю, как в других батальонах, а у нас многие успели все же "подмочиться". Даже некоторые командиры взводов соблазнились. Начала вспыхивать перебранка. Кто-то кричит: "Я сотню фрицев уничтожил, я никого не боюсь!", кто-то хватается за оружие... Видимо, это и входило в замысел противника. Тридцать фашистских танков с огнеметными установками на борту на предельной скорости устремились к нам...

Это тяжело вспоминать. Трезвому да на устойчивых ногах, можно и сориентироваться и сманеврировать. Многие замечательные, геройски воевавшие люди погибли в липучем огне огнеметов... Унизительней всего было то обстоятельство, что фашисты, очевидно, и не сомневались в успехе задуманного, когда отступали из Червоного Прапора.

**

Ждем свежие силы из пополнения, так как наш личный состав очень реденький: в ротах не более как по пятнадцать-двадцать человек. А фашистские артиллеристы постоянно беспокоят своим огнем. Гады, бьют так, будто видят нас!

Оказалось, что направляет их огонь фашистский самолет-корректировщик "горбач". Это мы его так назвали за то, что он и в самом деле "горбатый". Самолет одномоторный, сильно бронированный и очень тихоходный. Зависнет над нашими позициями и наблюдает "перелет" или "недолет" снарядов.

В минометной роте имелось противотанковое ружье ПТР, и, как только "горбач" зависал над нами, я открывал по нему огонь из ПТР. Мне шибко хотелось сбить этот самолет и зафиксировать его уничтожение на свой боевой счет. Кроме ордена, за сбитый самолет солдату давали отпуск домой. Признаюсь, как на духу, что к этому времени я сильно устал от войны. Устал и физически и душевно. "По собственному желанию" с войны не уволишься, это я понимал. Но вот бы отпуск получить дней на десять-двадцать, чтобы выспаться в тишине, попить бы из крынки парного молока, порыбачить бы...

Я стрелял по "горбачу", оглохнув сам и доведя до исступления всю роту. Всем было тошно от моей стрельбы. Но тошней всех мне: ПТР отдает сильно в плечо. Выстрел отбрасывал назад на полметра. Голова чуть не лопалась от сотрясения. Но с каждым промахом я с еще большей злостью стрелял и стрелял. Раз десять самолет внезапно "нырял" и уходил вроде бы без признаков повреждения... Снова возвращался... А через неделю, когда, получив пополнение, мы выбили фашистов из их траншей и пошли в наступление в глубь их обороны, мы увидели мой "горбач", весь изрешеченный патронами ПТР и обгоревший. Я в него попал своим ПТР сотню раз! Я был очень доволен, что я его, оказывается, фактически уничтожил. Но попробуй докажи, что этот сбитый "горбач" мой!

**

Солдаты, как выпадет затишье, любят поговорить на разные темы, но не о войне. О том, например, есть ли бог. Или как вот тут, в этой стрелковой роте, разговорились о происхождении человека на земле. Всерьез такая беседа интересовала пожилых солдат. А молодые с высоты своего семилетнего или среднего образования слушали снисходительно и посмеивались над наивными вопросами старших, которым не пришлось учиться в школе.

**

Мысленно перемотал всю свою "киноленту" пережитого... Думал, что дышу последний день... Думал о неотвратимости. Куда с насыпи сиганешь? Никуда. Болото слева, болото справа. Дорога только одна -- вперед. А вперед как? Через сплошные взрывы?

**

Гвардейский корпус, не давая опомниться гитлеровцам, стремительно развивал наступательные бои. Мы еще раз перешли вброд Ворсклу -- в том месте, где ее когда-то форсировал со своим войском Петр Первый, прошли мимо гранитного креста в память о русских воинах, разгромивших шведов под Полтавой... и 23 сентября вошли в Полтаву.

Нас встретили женщины и старики. Исхудалые -- кожа да кости... Но радостные. На разрушенной мельнице обнаружили приготовленную к эвакуации в Германию муку, которую тут же начали раздавать солдатскими котелками полтавчанам.

**

Левобережная Украина... Как мы ни старались помешать фашистским захватчикам, все же они успели сжечь много деревень, хуторов, сел, городов... Всюду пепел, угли, дым. Стоят одни глинобитные печи на месте домов... Обгорелые деревья... Полная разруха. Много надо будет теперь украинскому народу потрудиться, чтоб возродить и вернуть к жизни этот край.

Вот что сделала война -- кругом один пепел.

**

Я теперь, после войны, часто рисую войну. И в моих картинах о войне обязательно есть деталь -- обгорелый остов печи с живым котом на ней.

К слову сказать, жгли деревни и хутора власовцы, которые были сформированы в специальные команды поджигателей.

**

Я сам наблюдал потом эпизод, который запомнил на всю жизнь. По улице бабы вели нескольких гитлеровцев. У каждой в руках -- топор или вилы, кочерга, палка... Бабы сильно возбуждены, кричат-шумят по-украински, я ничего не могу понять. Но вот остановились возле ямы, стали толкать гитлеровцев в нее и нескольких власовцев сбросили туда же... Один фашист, упираясь, визжит: "Майн ин хауз драй киндер!" А бабы ему: "А у нас щенята, чи шо?! Кыдай його тудысь!.."

И никакая сила не заставила бы меня приостановить эту справедливую расправу с фашистскими палачами.

**

В Кременчуге фашисты заминировали все, что могло привлечь к себе наше внимание.

Парторг соседнего батальона поднял с земли русскую балалайку... Погиб сам, погибло еще семнадцать человек вокруг него.

Я увидел новый велосипед, прислоненный к плетню в переулке, и моя так и не утоленная мальчишеская страсть вдоволь покататься на велосипеде прямиком понесла меня к этому плетню. Ускоряя шаг, держу путь к велосипеду, сверкающему никелем... Но к нему же, стараясь меня опередить, устремился старший лейтенант. Огорченный, я тем не менее принимаю независимый вид: мол, не очень-то и хотелось. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю в сторону улицы. [122] .. Вдруг сзади взрыв! Оборачиваюсь: ни старшего лейтенанта, ни велосипеда -- одна большая дымящаяся воронка на месте плетня, к которому был прислонен велосипед...

**

Фашисты долбят и рвут остров. Не дают никакой передышки. Что же делать дальше? Наши автоматы не работают -- все щели заклинило песком, гранаты тоже... Торчат дула полузасыпанных "максимов", только саперные лопаты блестят -- единственное оружие, которое не боится песка... Да и где наш противник, с которым мы станем биться? Фашистская артиллерия на правом берегу Днепра?! На берегу, от которого нас отделяет еще одна протока!..

**

До самой воды очистили мы себе пятачок в траншеях, все вооружились немецкими автоматами. С правого и левого флангов кидаются на нас немцы, как бешеные собаки, но у нас и гранаты есть, и пулеметы...

Наконец у немцев иссякают силы.

Мы выкинули трупы из траншей и первым делом кинулись перевязывать друг друга. Сашка мне в котелке принес чистой воды, и я ладом промываю свои глаза. Жжет теперь меньше и вижу лучше, но ничего не слышу.

Хлопцы жуют и, вижу, все прислушиваются к звукам вокруг: мы в круговой обороне. Можно не бояться только артогня -- по бокам у нас фрицы, немецкая артиллерия сюда бить не станет.

**

Пятые сутки держимся в круговой обороне... Когда же будет команда уж или "вперед!", или "назад!"? Припасы, найденные у немцев, мы съели...

**

Вышли на левый берег, стали раздеваться наголо и полоскать в Днепре свою одежду. Отжимаем не торопясь.

Развели костер. Сушимся. Все молча, без разговору, как после похорон. Ни чести, ни славы ждать нам не приходится: ведь приказа бросать остров не было...

**

Если буду живой после войны, напишу об острове-могиле... хотя нет, не могиле... Об острове смерти, от которой мы увернулись... Об острове гвардейской славы...

**

Только через три десятка лет я узнаю, что наш корпус выполнил свою боевую задачу -- осуществил "демонстрацию ложной переправы". За то время, пока мы отвлекали огонь фашистской артиллерии на себя, наши войска провели бескровные переправы выше и ниже нас по течению Днепра. А в шестидесяти километрах ниже Кременчуга в районе деревень Дериевки и Куцеволовки наши саперы навели через Днепр понтонный мост!

С нашего острова группами и в одиночку продолжали прибывать уцелевшие. Подходили к кому-нибудь и в первую очередь задавали тревожный вопрос: "А был приказ?.." И, только убедившись, что приказ оставить остров был, что они приплыли сюда согласно приказу, гвардейцы подсаживались к пшенной каше...

**

Я ранен.

Четвертый месяц я комсорг батальона. Сколько было атак! А я живой. Могут удивиться: уж очень везучий, что ли?! После войны по лотерейному билету ни разу не выиграл, кроме как один рубль, а там ни пуля, ни штык не брали. Счастлив ли я на самом деле? Я считаю, что счастлив.

**

Хирург предупредил, что наркоза не будет. Всех оперируют "на живое"... Хирург стоял передо мной в белом халате, забрызганном кровью. Капли крови и на шапочке, и на маске, и на груди. Сильные его руки были похожи на руки шахтера или артиллериста. Меня уложили на операционный стол вниз животом и быстро примотали к столу бинтами руки и ноги. Хирург меня успокоил тем, что ягодица, где он будет делать операцию, такое место у человека, которое не требует от хирурга никакой осторожности. И это место можно резать без всякой опаски для жизни.

**

Это уже не хирург. Девичьи руки я почувствовал всеми нервами моего обиженного болью тела, уловил доброе прикосновение пальцев, неизвестно кому принадлежавших. И только мое воображение рисовало божественный образ белокурой красавицы... Я не мог видеть ее, потому что лежал лицом вниз. И на носилках лежал подобным образом и поэтому не увидел ту, которая прикоснулась первой к моему сердцу...

**

Не помню я номера эвакогоспиталя в Новых Санжарах между Полтавой и Кременчугом. А помню первую баню. Баню организовали с помощью местных жителей -- стариков, женщин и детей. Все мало-мальски трудоспособные новосанжарцы пришли помочь медицинским работникам госпиталя в этой сложной и очень трудоемкой работе -- помыть окопных солдат с тяжелыми ранениями.

Все поступающие сюда солдаты -- очень грязные, обросшие. Тут их отмоют, подстригут, и будет солдат как грудной младенец -- чистенький, обласканный, накормленный.

Баня эта совсем не баня, а какая-то контора или начальная школа. Носят беспрерывно люди воду откуда-то. Из Ворсклы?.. Молодые и сильные -- на коромыслах, целой вереницей, как муравьи. Во дворе над огромными кострами в огромных котлах и в железных бочках греется вода. Горячую воду заносят в помещение, где топятся железные печки, чтоб обогреть воздух. Всюду комната уставлена столами, лавками, топчанами, застелена белыми простынями, а на них лежат раненые солдаты -- голые, в чем мать родила...

**

Вокруг солдат суетятся деловито женщины, старики, девушки, которые ловко намыливают солдатское тело огромными мочалками и трут, и трут без всякого стеснения. А солдат лежит, блаженствует, хоть и болит его рана, хоть и торчит, как пень, культя его ноги... Солдату и щекотно и больно. Солдат не знает, на что ему реагировать: или на боль, или на щекотку от мочалки и от женских рук... Бабы торопятся -- моют, полоскают, опять мылят -- надо скорей управиться с этой работой, но солдаты просят со слезами, чтоб их еще и еще мылили. Тела соскучились по мылу, по воде, по бане. Вот счастье-то, а? Хоть и ноги нет, а солдат счастлив, как ребенок, в бане этой.

**

Солдаты пялят свои глаза на женщин-мойщиц. Сколько уже лет некоторые не видели женских лиц! Мойщицы солдатам намыливают сначала головы, чтоб не пялили они свои жадные и просящие очи на них. Но солдат, претерпевая разъедающее вонючее мыло, все равно широко открытыми глазами разглядывает женскую фигуру.

**

А старушкам что? Старушки рады, что бог все же есть: оставил ядреного мужика для разводу человечества крепкого:

-- Миленький ты наш солдатик! Родненький ты наш батюшка! -- причитают они радостную молитву.

**

Я лежу и думаю...

...Помыли меня, ополоскали. Надели чистое белье" рубашку и кальсоны. Понесли в корпус госпиталя -- в офицерскую палату, потому что недавно мне присвоено звание "младший лейтенант".

После бани я уснул мертвым сном, утонув в блаженстве, подобного которому никогда больше не испытывал.

Спал более суток. Потом проснулся от голода. Поел и опять уснул. Первые две недели я только спал и даже снов не видел.

**

Операция на "острове смерти" в октябре 1943 года в районе деревни Власовки под Кременчугом -- на острове гвардейской славы, где погибли гвардейцы 32-го стрелкового корпуса, -- была одним из самых впечатляющих примеров массового героизма и самопожертвования ради общей нашей Победы.

**

"Храни меня, мой талисман..." Каким-то непостижимым чутьем я угадывал, что моя судьба ждет меня дома. Я не знал еще имени этой судьбы, не знал, какие у нее глаза... но знал, что она где-то там... Единственная, которую я сразу узнаю, которую я ни с кем не спутаю...

**

Врачи и разговаривать со мной не стали про мое возвращение на фронт. Медицинская комиссия уволила меня в запас из армии инвалидом третьей группы. Сняли наконец с моей раны наклейку, и я увидел шрамы двадцать на четырнадцать сантиметров вдоль и поперек. Клеймо было заметное! Клеймо войны...

**

В общем, я попросил госпитальное начальство, чтобы мне выписали билет через Москву.

В Москве нашел Главное политуправление армии и флота. Долго хлопотал пропуск. Пропуск мне так и не дали, но по внутреннему телефону соединили с майором Авраменко. Я ему коротко рассказал о себе и попросил отправить на фронт в мою родную дивизию. Мне майор ответил примерно так:

-- Инвалидов пока в действующую армию не берем, нет необходимости. Советую поехать домой и быстрей включиться в работу на шахте, так как в тылу надо много трудиться и помогать фронту. Желаю успеха в труде! -- И голос в трубке умолк.

Признаюсь, я вздохнул с облегчением. Ведь если бы наше положение на фронтах не было таким хорошим, как сообщали газеты и радио, майор из политуправления армии не отказался бы от лишнего стрелка-минометчика. Вон у немцев -- "тотальная мобилизация"... Теперь моя проклятая совестливость могла быть абсолютно спокойной -- война для меня кончилась, и мне надо скорей возвращаться на свою шахту.

**

На Ташкент поезда не было, и я сел в первый попавшийся -- пока до Куйбышева...

Через сутки с небольшим я вошел в здание вокзала в Куйбышеве. Народу битком Много детей, и все голодные. Я развязал свой вещмешок... Дети облепили меня, как голуби. Все худые -- кожа да кости. Глаза большие. И что меня поразило -- их десятки, а они терпеливо, без суеты, без давки, в очередь получают каждый свою порцию...

Словом, в ташкентский поезд я сел с пустым вещмешком, без единого продталона, и, если бы не пассажиры, которые угощали меня своим последним куском, худо бы мне пришлось трое суток до Ташкента.

**

В Ташкенте я пересел на еще один поезд -- до города Чирчика, а дальше мне надо было добираться на попутных машинах до кишлака Бричмулла, который находится в верхнем течении Чаткала, у предгорий Чимчана и Тянь-Шаня...

Отец перевез нас в этот кишлак с Алтая незадолго до войны, чтобы, как он говорил, "досыта накормить яблоками и виноградом". Там на руднике добывают мышьяковую руду. А выше по Чаткалу на горном руднике Саргардон добывали и вольфрамовую руду.

Оттуда я уходил на фронт, там ждут меня мои родные -- мать и двое братишек. Младшему -- пять лет.

Я заранее вижу, как он обрадуется: ну еще бы, старший брат с войны вернулся! Как он будет рассказывать потом на улице -- на русском, на узбекском, на татарском и на таджикском языках, -- какой у него герой старший брат Мансур...

Что Мансур "убил сто или тысячу фашистов"...

М. Г. Абдулин

160 страниц из солдатского дневника. -- М.: Мол. гвардия, 1985.