# "Затопило нас множество инородников"...

Анатолий Иванович Каменев

Каменев Анатолий Иванович"Затопило нас множество инородников"...Создан: 09/09/2010, изменен: 09/09/2010, 43kФрагмент: Политика============================================================

"Затопило нас множество инородников"...

Андрей Первозванный.

Икона 15 в.

В.О. Ключевский

Суждение русского человека, покинувшего свое отечество, любопытно сопоставить со впечатлениями пришлого наблюдателя, приехавшего в Россию с надеждой найти в ней второе отечество.

Хорват, католик и патер Юрий Крижанич был человек с довольно разносторонним образованием, немного философ и богослов, немного политико-эконом, большой филолог и больше всего патриот, точнее, горячий панславист, потому что истинным отечеством для него было не какое-либо исторически известное государство, а объединенное славянство, т. е. чистая политическая мечта, носившаяся где-то вне истории.

Родившись подданным турецкого султана, он бедным сиротой вывезен был в Италию, получил духовно-семинарское образование в Загребе, Вене и Болонье и, наконец, поступил в римскую коллегию св. Афанасия, в которой римская Конгрегация для распространения веры (de propaganda fide) вырабатывала специальных мастеров-миссионеров для схизматиков православного Востока.

Крижанич предназначался, как славянин, для Московии.

Его и самого тянуло в эту далекую страну; он собирает о ней сведения, представляет Конгрегации замысловатые планы ее обращения. Но у него была своя затаенная мысль: миссионерский энтузиазм служил бедному студенту-славянину лишь средством заручиться материальной поддержкой со стороны Конгрегации.

Он и считал москвитян не еретиками или схизматиками от суемудрия, а просто христианами, заблуждающимися по невежеству, по простоте душевной. Рано стал он думать и глубоко скорбеть о бедственном положении разбитого и порабощенного славянства, и надобно отдать честь политической сообразительности Крижанича: он угадывал верный путь к объединению славян.

Чтобы людям сойтись друг с другом, им надобно прежде всего понимать друг друга, а в этом мешает славянам их разноязычие. И вот Крижанич еще в латинской школе старается не забыть родного языка славянского, старательно изучает его, чтобы достигнуть в нем красноречия, суетится и хлопочет очистить его от примесей, от местной порчи, так переработать его, чтобы он был понятен всем славянам, для того задумывает и пишет грамматики, словари, филологические трактаты. И другая, только более смелая догадка принадлежит ему: объединение всеразбитого славянства надобно было повести из какого-либо политического центра, а такого центра тогда еще не было налицо, он не успел еще обозначиться, стать историческим фактом, не был даже политическим чаянием для одних и пугалом для других, как стал позднее.

И эту загадку чутко разгадал Крижанич.

Он, хорват и католик, искал этого будущего славянского центра не в Вене, не в Праге, даже не в Варшаве, а в православной по вере и в татарской по мнению Европы Москве.

Над этим можно было смеяться в XVII в., можно, пожалуй, улыбаться и теперь; но между тогдашним и нашим временем были моменты, когда этого трудно было не ценить. Как будущий центр славянства, Крижанич и называет Россию своим вторым отечеством, хотя у него не было и первого, а была только турецкая родина.

Как он угадывал этот центр, чутьем ли возбужденного патриота-энтузиаста или размышлением политика, сказать трудно. Как бы то ни было, он не усидел в Риме, где Конгрегация засадила его за полемику с греческой схизмой, и в 1659 г. самовольно уехал в Москву.

Здесь римско-апостолическая затея, разумеется, была покинута; пришлось смолчать и о своем патерстве, с которым бы его и не пустили в Москву, и он был принят просто как "выходец-сербенин Юрий Иванович" наряду с другими иноземцами, приезжавшими на государеву службу.

Чтобы создать себе прочное служебное положение в Москве, он предлагал царю разнообразные услуги: вызывался быть московским и всеславянским публицистом, царским библиотекарем, написать правдивую историю Московского царства и всего народа славянского в звании царского "историка-летописца"; но его оставили с жалованьем до 1 1/2, а потом до 3 рублей в день на наши деньги при его любимой работе над славянской грамматикой и лексиконом: он ведь и ехал в Москву с мыслью повести там дело лингвистического и литературного объединения славянства.

Он сам признавался, что ему со своей мыслью о всеславянском языке, кроме Москвы, и некуда было деваться, потому что с детства он все свое сердце отдал на одно дело, на исправление "нашего искаженного, точнее, погибшего языка, на украшение своего и всенародного ума".

В одном сочинении он пишет:

"Меня называют скитальцем, бродягой; это неправда: я пришел к царю моего племени, пришел к своему народу, в свое отечество, в страну, где единственно мои труды могут иметь употребление и принести пользу, где могут иметь цену и сбыт мои товары - разумею словари, грамматики, переводы".

Но через год с небольшим неизвестно за что его сослали в Тобольск, где он пробыл 15 лет.

Ссылка, впрочем, только помогла его учено-литературной производительности: вместе с достаточным содержанием ему предоставлен был в Тобольске полный досуг, которым он даже сам тяготился, жалуясь, что ему никакой работы не дают, а кормят хорошо, словно скотину на убой.

В Сибири он много писал, там написал и свою славянскую грамматику, о которой так много хлопотал, над которой он, по его словам, думал и работал 22 года.

Царь Федор воротил Юрия в Москву, где он выпросился "в свою землю", уже не скрывая своего вероисповедания и сана каноника, "попа стриженого", как объяснили это слово в Москве, и в 1677 г. покинул свое названное отечество.

Изгнание Адама и Евы из рая.

Миниатюра из древнерусской рукописи 16 в.

Крижанич о России

Изложенные обстоятельства жизни Крижанича имеют некоторый интерес, выясняя угол зрения, под каким складывались его суждения о России, читаемые нами в самом обширном и тоже сибирском его труде, в Политичных думах, или в Разговорах о владательству, т. е. о политике.

Это сочинение состоит из трех частей: в первой автор рассуждает об экономических средствах государства, во второй - о средствах военных, в третьей - о мудрости, т. е. о средствах духовных, к которым он присоединяет предметы самого различного свойства, преимущественно политического.

Таким образом, обширное сочинение это имеет вид политического и экономического трактата, в котором автор обнаружил большую и разнообразную начитанность в древней и новой литературе, некоторое знакомство даже с русской письменностью.

Для нас в нем всего важнее то, что автор всюду сравнивает состояние западноевропейских государств с порядками государства Московского.

Здесь Россия впервые ставится лицом к лицу с Западной Европой.

Изложу главные суждения, высказанные здесь Крижаничем.

Сочинение это имеет вид черновых набросков, то на латинском, то на каком-то особом самодельном славянском языке с поправками, вставками, отрывочными заметками.

Крижанич крепко верит в будущее России и всего славянства: они стоят на ближайшей очереди в мировом преемственном возделывании мудрости сменяющимися народами, в переходе наук и искусств от одних народов к другим - мысль, близкая к тому, что высказывали потом с круговороте наук Лейбниц и Петр Великий.

Никто да не скажет, пишет Крижанич, изобразив культурные успехи других народов, будто нам, славянам, каким-то небесным роком заказан путь к наукам. А я думаю, именно теперь настало время нашему племени учиться: теперь на Руси возвысил бог славянское царство, какого по силе и славе никогда еще не бывало среди нашего племени; а такие царства - обычные рассадники просвещения.

"Адда и нам треба учиться, яко под честитым царя Алексея Михайловича владанием мочь хочем древния дивячины плесень отерть, уметелей ся научить, похвальней общения начин приять и блаженеего стана дочекать".

Вот образчик всеславянского языка, о котором так хлопотал Крижанич.

Смысл его слов: значит, и нам надобно учиться, чтобы под властью московского царя стереть с себя плесень застарелой дикости, надобно обучиться наукам, чтобы начать жить более пристойным общежитием и добиться более благополучного состояния.

Но этому мешают две беды или язвы, которыми страдает все славянство: "чужебесие", бешеное пристрастие ко всему чужеземному, как толкует это слово сам автор, и следствие этого порока - "чужевладство", иноземное иго, тяготеющее над славянами.

Миниатюра из "Сказания о Борисе, и Глебе"

Злобная нота звучит у Крижанича всякий раз, как заводит он речь об этих язвах, и его воображение не скупится на самые отталкивающие образы и краски, чтобы достойно изобразить ненавистных поработителей, особенно немцев.

"Ни один народ под солнцем, - пишет он, - искони веков не был так изобижен и посрамлен от иноземцев, как мы, славяне, от немцев; затопило нас множество инородников; они нас дурачат, за нос водят, больше того - сидят на хребтах наших и ездят на нас, как на скотине, свиньями и псами нас обзывают, себя считают словно богами, а нас дураками. Что ни выжмут страшными налогами и притеснениями из слез, потов, невольных постов русского народа, все это пожирают иноземцы, купцы греческие, купцы и полковники немецкие, крымские разбойники. Все это от чужебесия: всяким чужим вещам мы дивимся, хвалим их и превозносим, а свое домашнее житие презираем".

В целой главе Крижанич перечисляет "срамоты и обиды" народные, какие славяне терпят от иноземцев.

России суждено избавить славянство от язв, которыми сама она не меньше страдает.

Крижанич обращается к царю Алексею с такими словами:

"Тебе, пречестный царь, выпал жребий промышлять обо всем народе славянском; ты, царь, один дан нам от бога, чтобы пособить задунайцам, чехам и ляхам, чтобы сознали они свое угнетение от чужих, свой позор и начали сбрасывать с шеи немецкое ярмо".

Но когда Крижанич присмотрелся в России к жизни всеславянских спасителей, его поразило множество неустройств и пороков, которыми они сами страдают.

Сильнее всего восстает он против самомнения русских, их чрезмерного пристрастия к своим обычаям и особенно против их невежества; это главная причина экономической несостоятельности русского народа.

Россия - бедная страна сравнительно с западными государствами, потому что несравненно менее их образованна. Там, на Западе, пишет Крижанич, разумы у народов хитры, сметливы, много книг о земледелии и других промыслах, есть гавани, цветут обширная морская торговля, земледелие, ремесла.

Ничего этого нет в России.

Для торговли она заперта со всех сторон либо неудобным морем, пустынями, либо дикими народами; в ней мало торговых городов, нет ценных и необходимых произведений.

Здесь умы у народа тупы и косны, нет уменья ни в торговле, ни в земледелии, ни в домашнем хозяйстве; здесь люди сами ничего не выдумают, если им не покажут, ленивы, непромышленны, сами себе добра не хотят сделать, если их не приневолят к тому силой; книг у них нет никаких ни о земледелии, ни о других промыслах; купцы не учатся даже арифметике, и иноземцы во всякое время беспощадно их обманывают.

Истории, старины мы не знаем и никаких политичных разговоров вести не можем, за что нас иноземцы презирают.

Та же умственная лень сказывается в некрасивом покрое платья, в наружном виде и в домашнем обиходе, во всем нашем быту: нечесаные головы и бороды делают русского мерзким, смешным, каким-то лесовиком. Иноземцы осуждают нас за неопрятность: мы деньги прячем в рот, посуды не моем; мужик подает гостю полную братину и "оба-два пальца в ней окунул".

В иноземных газетах писали: если русские купцы зайдут в лавку, после них целый час нельзя войти в нее от смрада. Жилища наши неудобны: окна низкие, в избах нет отдушин, люди слепнут от дыма.

Множество и нравственных недостатков отмечает Крижанич в русском обществе: пьянство, отсутствие бодрости, благородной гордости, одушевления, чувства личного и народного достоинства.

На войне турки и татары хоть и побегут, но не дадут себя даром убивать, обороняются до последнего издыхания, а наши "вояки" ежели побегут, так уж бегут без оглядки - бей их, как мертвых.

Великое наше народное лихо - неумеренность во власти: не умеем мы ни в чем меры держать, средним путем ходить, а все норовим по окраинам да пропастям блуждать.

Правление у нас в иной стране вконец распущено, своевольно, безнарядно, а в другой чересчур твердо, строго и жестоко; во всем свете нет такого безнарядного и распущенного государства, как польское, и такого крутого правления, как в славном государстве русском.

Огорченный всеми этими недостатками, Крижанич готов отдать преимущество перед русскими даже туркам и татарам, у которых он советует русским учиться трезвости, справедливости, храбрости и даже стыдливости.

Очевидно, Крижанич не закрывал глаз перед язвами русского общества, напротив, может быть, даже преувеличивал наблюдаемые недостатки. Очевидно, и Крижанич - славянин, не умел ни в чем меры держать, прямо и просто смотреть на вещи.

Преподобный Сергий Радонежский

Но Крижанич не только плачется, а и размышляет, предлагает средства для исцеления оплакиваемых недугов.

Эти средства разработаны у него в целую преобразовательную программу, которая получает для нас значение более важное, чем какое могли бы иметь досужие размышления славянского пришельца, посетившего Москву в XVII в.

Он предлагает 4 средства исправления.

Это

1) просвещение, наука, книги - мертвые, но мудрые и правдивые советники;

2) правительственная регламентация, действие сверху; Крижанич верует в самодержавие: в России, говорит он, полное "самовладство"; царским повелением все можно исправить и завести все полезное, а в иных землях это было бы невозможно.

"Ты, царь, - обращается Крижанич к царю Алексею, - держишь в руках чудотворный жезл Моисеев, которым можешь творить дивные чудеса в управлении: в твоих руках полное самодержавие";

на это средство Крижанич возлагает большие надежды, хотя предлагает довольно странные способы его применения: не знает, например, купец арифметики - запереть указом его лавочку, пока не выучится;

3) политическая свобода.

При самодержавии не должно быть жестокости в управлении, обременения народа непосильными поборами и взятками, того, что Крижанич называет "людодерством"; для этого необходимы известные "слободины", политические права, сословное самоуправление; купцам надо предоставить право выбирать себе старост с сословным судом, ремесленников соединить в цеховые корпорации, всем промышленным людям дать право ходатайствовать перед правительством о своих нуждах и о защите от областных правителей, крестьянам обеспечить свободу труда.

Умеренные слободины Крижанич считает уздой, воздерживающей правителей от "худобных похотей", единственным щитом, коим подданные могут оборониться от приказнических злостей и может быть ограждена правда в государстве; ни запреты, ни казни не удержат правителей, "думников", от их людодерских дум, где нет слободин;

4) распространение технического образования; для этого государство должно властно вмешаться в народное хозяйство, учредить по всем городам технические школы, указом завести даже женские училища рукоделий и хозяйственных знаний с обязательством для жениха спрашивать у невесты свидетельства, чему она обучалась у мастериц-учительниц, давать волю холопам, обучившимся мастерству, требующему особых технических знаний, переводить на русский язык немецкие книги о торговле и ремеслах, призвать из-за границы иноземных немецких мастеров и капиталистов, которые обучали бы русских мастерству и торговле. Все эти меры должны быть направлены на усиленную принудительную разработку естественных богатств страны и широкое распространение новых производств, особенно металлических.

Такова программа Юрия Крижанича.

Она, как видим, очень сложна и не свободна от некоторой внутренней нескладицы.

Крижанич допустил в свой план достаточно противоречий, по крайней мере, неясностей. Трудно понять, как он мирил друг с другом средства, предлагаемые им для исправления недостатков русского общества, какие, например, полагал он границы между правительственной регламентацией, скрепляемой самовладством, и общественным самоуправлением, или как он надеялся избавить славянскую шею от сидящих на ней немцев, переводя немецкие книги о ремеслах и призывая немецких ремесленников, как у него "гостогонство", гонение иноземцев, уживалось с признаваемою им невозможностью обойтись без иноземного мастера.

Но, читая преобразовательную программу Крижанича, невольно воскликнешь: да это программа Петра Великого, даже с ее недостатками и противоречиями, с ее идиллической верой в творческую силу указа, в возможность распространить образование и торговлю посредством переводной немецкой книжки о торговле или посредством временного закрытия лавочки у купца, не выучившегося арифметике.

Однако именно эти противоречия и это сходство придают особый интерес суждениям Крижанича.

Он единственный в своем роде пришлый наблюдатель русской жизни, непохожий на множество иноземцев, случайно попадавших в Москву и записавших свои тамошние впечатления. Последние смотрели на явления этой жизни, как на курьезные странности некультурного народа, занимательные для праздного любопытства - не более того.

Крижанич был в России и чужой и свой: чужой по происхождению и воспитанию, свой по племенным симпатиям и политическим упованиям.

Он ехал в Москву не просто наблюдать, а проповедовать, пропагандировать всеславянскую идею и звать на борьбу за нее. Эта цель прямо и высказана в латинском эпиграфе Разговоров:

"В защиту народа! хочу вытеснить всех иноземцев, поднимаю всех днепрян, ляхов, литовцев, сербов, всякого, кто есть среди славян воинственный муж и кто хочет ратовать заодно со мною".

Надобно было сосчитать силы сторон, имевших столкнуться в борьбе, и восполнить недочеты своей стороны по образцам противной, высматривая и заимствуя у нее то, в чем она сильнее.

Боярин в 16 в.

Отсюда любимые приемы изложения у Крижанича: он постоянно сравнивает и проектирует, сопоставляет однородные явления у славян и на враждебном им Западе и предлагает одно из своего сохранить, как было, другое исправить по-западному.

Отсюда же и видимые его несообразности: это - противоречия самой наблюдаемой жизни, а не ошибки наблюдателя: приходилось заимствовать чужое, учиться у врагов.

Он ищет и охотно отмечает, что в русской жизни лучше, чем у иноземцев, защищает ее от инородческих клевет и напраслин. Но он не хочет обольщать ни себя, ни других: он ждет чудес от самодержавия; но разрушительное действие крутого московского управления на нравы, благосостояние и внешние отношения народа ни у одного предубежденного иностранца не изображено так ярко, как в главе Разговоров о московском людодерстве.

Он не поклонник всякой власти и думает, что если бы опросить всех государей, то многие не сумели бы объяснить, зачем они существуют на свете.

Он ценил власть в ее идее, как культурное средство, и мистически веровал в свой московский жезл Моисеев, хотя, вероятно, слышал и про страшный посох Грозного, и про костыль больного ногами царя Михаила.

Общий сравнительный подсчет наблюдений вышел у Крижанича далеко не в пользу своих: он признал решительное превосходство ума, знаний, нравов, благоустройства, всего быта инородников.

Он ставит вопрос: какое же место занимаем мы, русские и славяне, среди других народов и какая историческая роль назначена нам на мировой сцене?

Наш народ - средний между "людскими", культурными народами и восточными дикарями и как таковой должен стать посредником между теми и другими.

От мелочных наблюдений и детальных проектов мысль Крижанича поднимается до широких обобщений: славянорусский Восток и инороднический Запад у него - два особые мира, два резко различных культурных типа.

В одном из разговоров, какие он вводит в свой трактат, довольно остроумно сопоставлены отличительные свойства славян, преимущественно русских, и западных народов.

Те наружностью красивы и потому дерзки и горды, ибо красота рождает дерзость и гордость; мы ни то ни се, люди средние обличием.

Мы не красноречивы, не умеем изъясняться, а они речисты, смелы на язык, на речи бранные, "лаяльные", колкие.

Мы косны разумом и просты сердцем: они исполнены всяких хитростей.

Мы не бережливы и мотоваты, приходу и расходу сметы не держим, добро свое зря разбрасываем: они скупы, алчны, день и ночь только и думают, как бы потуже набить свои мешки.

Мы ленивы к работе и наукам: они промышленны, не проспят ни одного прибыльного часа.

Мы - обыватели убогой земли: они - уроженцы богатых, роскошных стран и на заманчивые произведения своих земель ловят нас, как охотники зверей.

Мы просто говорим и мыслим, просто и поступаем, поссоримся и помиримся: они скрытны, притворны, злопамятны, обидного слова до смерти не забудут, раз поссорившись, вовеки искренно не помирятся, а помирившись, всегда будут искать случая к отместке.

Крижаничу можно отвести особое, но видное место среди наших исторических источников: более ста лет не находим в нашей литературе ничего подобного наблюдениям и суждениям, им высказанным. Наблюдения Крижанича дают изучающему новые краски для изображения русской жизни XVII в., а его суждения служат проверкой впечатлений, выносимых из ее изучения.

Ни письма Никона, ни сочинения Котошихина и Крижанича не получили в свое время общей известности.

Сочинение Котошихина не было никем прочитано в России до четвертого десятилетия минувшего века, когда его нашел в библиотеке Упсальского университета один русский профессор.

Книга Крижанича была "наверху", во дворце у царей Алексея и Федора; списки ее находились у влиятельных приверженцев царевны Софьи Медведева и кн. В. Голицына; кажется, при царе Федоре ее собирались даже напечатать.

Мысли и наблюдения Крижанича могли пополнить запас преобразовательных идей, роившихся в московских правительственных умах того времени.

Но всем этим людям XVII в., суждения которых я изложил, нельзя отказать в важном значении для изучающих тот век, как показателям тогдашнего настроения русского общества. Самой резкой нотой в этом настроении было недовольство своим положением.

С этой стороны особенно важен Крижанич, как наблюдатель, с видимым огорчением описывавший неприятные явления, которых он не желал бы встретить в стране, представлявшейся ему издали могучей опорой всего славянства.

Это недовольство - чрезвычайно важный поворотный момент в русской жизни XVII в.: оно сопровождалось неисчислимыми последствиями, которые составляют существенное содержание нашей дальнейшей истории. Ближайшим из них было начало влияния Западной Европы на Россию.

На происхождении и первых проявлениях этого влияния я и хочу остановить ваше внимание.

Думный дьяк.

15-16 вв.

ЮРИИ КРИЖАНИЧ

(Ок. 1618-1683)

Афоризмы

О том, как хороша, полезна, выгодна и нужна мудрость.

Бессловесные животные от рождения имеют одежду -- шерсть или перья, имеют оружие -- рога, зубы, острые когти; знают без учителей те вещи, которые нужны для их существования, и, что самое удивительное, все бессловесные животные умеют плавать.

Один лишь человек рождается нагим, безоружным, не умеющим плавать и ни в чем не сведущим. Он не имеет одежды, не имеет оружия, не имеет вещей, нужных для существования, если не добудет их (своим) трудом и потом; он ничего не знает, если не научится.

Однако же человеку даны два дара, которых лишены бессловесные животные: разум, -- чтобы (он) мог научиться мудрости, и руки, -- чтобы мог делать мудреные или искусные вещи.

*

Еще имей в виду, что:

Все люди рождаются глупыми, ни в чем не искусными, они медленно растут и еще медленнее становятся разумными.

Многие едва на сороковом году жизни и еще немного позднее осматриваются вокруг и начинают понимать, что такое мир и что в нем творится. Большая часть (людей), и едва ли не все (люди), лишь, когда состарятся, становятся разумными и узнают, что дотоле проводили жизнь в пороках и в суетных заблуждениях.

А когда начинают понимать, как надо было бы жить, тогда жизнь их покидает. Отсюда пошла поговорка: "разум у старцев и мудрость -- у седых головой". Отсюда же у старцев возникает желание и слова о том, как бы им хотелось вернуть прежние времена и как они ненавидят свои прежние стремления и поступки.

*

Итак, в этом отношении короли ничем не счастливее остальных людей, но, подобно смертным людям, многие короли жили в заблуждениях, в суеверии и в невежестве, о чем они в конце жизни сильно сожалели.

Однако скажут, что у королей есть свои советники.

Но у них есть (говорим мы) и льстецы, которые внушают им суетные надежды и ложные мнения и побуждают их к алчности, жестокости и безбожию.

Поистине у королей нет худших врагов, нежели те (люди), что предлагают им советы и способы обогащения, разоряющие подданных и опустошающие королевство.

Да и среди самих советников иные льстят и стараются только угождать и потакать (царю), иные алчны и бездушны и поэтому не могут подать никакого хорошего совета, иные боятся сказать истину, иные же -- хорошие люди и искренне заботливы, и хотят подать добрый совет, но не умеют.

И поэтому среди живых (людей) мало хороших советников, но, как некто сказал, мертвые советники (то есть книги) -- это самые лучшие (и) верные друзья.

Ведь книгами не движет ни алчность, ни ненависть, ни любовь, (они) не льстят (и) не боятся поведать истину.

Вот поэтому-то с самого порога жизни надо стремиться к мудрости и в течение остальной жизни надо время от времени спрашивать совета у мертвых советников, кои бы свободно открыли нам истину, чтобы мы знали, как прожить жизнь похвально, во славу божию и с пользой для нас и для всего нашего народа.

Всяким иным людям полезно учиться мудрости на собственном опыте, и только для верховных правителей это не хорошо и не полезно.

Ведь о таком учении говорится в пословице: "На ошибках учатся", а королевские ошибки влекут за собой огромный и неисправимый ущерб для народа.

Поэтому королям надо учиться мудрости у хороших учителей, (у) книг, (у) советников, а не на своем опыте.

*

Богатство и сила -- вещи ощутимые, все люди видят их (своими) глазами, все трогают руками, и оттого все их знают, и жаждут и ищут при этом большей частью -- недопущенными способами. А мудрость -- не заметна и поэтому для многих остается неизвестной, и вследствие того к ней не стремятся, (ее) не ищут, а многие даже и ненавидят ее. Но нам надо понять, какое благо приносит мудрость, если мы ее познаем, возлюбим и начнем к ней стремиться. Надо, чтобы своих подданных (и) родители своих детей наставляли стремиться к мудрости.

*

(Подобно тому), как это выше сказано о храбрости, так и мудрость переходит от народа к народу.

Ведь некоторые народы, как, например, египтяне, евреи, греки, были в древности очень сведущими в разных знаниях, а ныне они невежественны. А иные народы (как, например, немцы, французы, итальянцы) были некогда грубыми и дикими, а сейчас они на диво сильны и в ремеслах и во всяких науках.

*

Мы знаем, что за последние века некоторые знаменитые вещи изобретены итальянцами: как, например, колокола, магнитная игла, с которой корабельщики ходят по морю, пение на много голосов.

А немцами изобретено книгопечатание, часы, пушки, гравировка на меди и иные вещи. Так пусть же никто не говорит, что нам, славянам, волею небес заказан путь к знаниям и будто бы мы не можем или не должны им учиться. Ведь так же, как и остальные народы не за день и не за год, а постепенно учились друг у друга, так и мы тоже можем научиться, если приложим желание и старание.

*

Более того, мы считаем, что именно сейчас пришло время нашему народу учиться наукам. Ибо в сие время Бог по своему милосердию и щедрости вознес на Руси славу, силу и величие славянского королевства так высоко, что в прошедшие века у нашего народа никогда не бывало столь славного королевства.

И у иных народов мы видим, что в то время, когда какое-либо королевство достигало наибольшего своего величия, в то же самое время у этого народа начинали особенно расцветать и науки.

Значит, и нам надо учиться и надеяться, что под благородным правлением Алексея Михайловича мы сможем стереть плесень древней дикости, научиться наукам, завести более похвальные отношения (между людьми) и достичь более счастливого состояния.

*

Рассуждение о мудрости, о знании и о философии

Поскольку третья часть этих советов народу посвящена мудрости, то следует, прежде всего, кратко объяснить, что такое мудрость и знания, и философия.

Мудростью называется знание наиважнейших и наивысших вещей. А именно: о Боге, о небе, о земле, о человеческих нравах, о законопорядке и обо всяких великих, господских, премного важных и необходимых вещах.

Знание -- это понимание причин вещей, и знать -- это (значит) понять причины вещи. А кто не знает причин, не знает и самой вещи.

Философия, или мудролюбие -- это греческое и неудобное для нашего языка слово, и по-нашему правильнее (будет) называть ее "заботой (о мудрости)" и "желанием мудрости", и философа (звать) "рачителем мудрости".

*

Как вещи познаются по их причинам, посмотрим на примере солнечного и лунного затмения.

Тот, кто видит, как солнце и месяц меркнут, и не знает причины -- почему и отчего бывает затмение, тот не понимает этого затмения и удивляется, и ждет от него какой-нибудь беды. А кто понимает причину, по которой обычно бывает затмение небесных светил, тот понимает эту вещь и не удивляется, и не ждет от этого ничего плохого, ибо (он) знает, что это происходит вследствие обычного небесного движения, а не из-за какого-то необычного чуда.

*

Причиной называется то, от чего или из-за чего что-либо происходит.

Следствие -- это то, что происходит от причины из-за нее. Например: глина является причиной, а горшок -- следствием.

*

Основополагающих главных причин четыре: творец, материал, форма и цель.

Второстепенные причины: орудие, условия и другие.

Творящая причина -- та, что творит, создает, делает, порождает. Например: творящая причина горшка -- гончар, меча -- кузнец, дома -- плотник.

Материальная причина -- то, из чего что-либо состоит. Например: материал горшка -- глина, меча -- железо, дома -- дерево.

Формальная причина -- тот вид, или то качество, благодаря которому всякая вещь является самою собой и без которого (она) не может существовать. Например, свойством горшка является его округлость и пригодность для варки (пищи), свойством меча -- длина и острота, подобающая для рубки, свойством дома -- пригодность для людского жилья.

Конечная причина -- то, ради чего что-либо существует. Например, цель горшка -- варка, меча -- рубка, дома -- жилье.

Производящая причина -- это всякое орудие, оружие, посуда, с помощью которых что-либо производится. Например, производящей причиной для горшка является гончарный круг, для меча -- молот и клещи, для дома -- топор, пила и прочее.

Содействующая причина -- то, что облегчает, дает повод или является условием для создания чего-либо. Например: битва -- условие для (проявления) воинской храбрости, посольство -- повод для дальнейшего странствия. Условием лунного затмения является положение земли между солнцем и луной. Условием солнечного затмения -- прохождение луны между солнцем и землей.

*

Рачитель мудрости через причину познает следствие. Так, зная о движении луны, (он) понимает, что когда солнце меркнет, то оно не темнеет и не гаснет, а лишь бывает заслонено от нашего взора луной.

А (там), где причина будет неведома, он познает ее через следствия. Так, по результатам алхимии он поймет, что она лжива. Скажет (он) так: "алхимия испокон веков никого не сделала богатым, но несчетное (множество людей) сделала нищими. Следовательно, алхимия -- это не истинное средство обогащения, а обман и соблазн".

*

Из всего, что доселе было сказано, явствует: философствовать или мудрствовать (это) не что иное, как думать о причинах всяких вещей и выяснять, отчего, из чего, каким образом и для чего происходит то или это.

*

Всякий разумный муж должен быть философом в тех делах, которыми он занимается, особенно (если он) политик или какой-либо начальник. Если начальник хочет верно судить о вещах, он действительно должен понять причины многих и премногих вещей. Ибо никто не судит верно о какой-либо вещи, если не знает, от какого корня и вершины она происходит или от чего, из чего и для чего она сотворена.

*

Короче говоря, философия -- это не (особое) искусство или наука, а скорее тщательная и обдуманная рассудительность или опытность в суждении о всех вещах. Ибо философия учит правильно судить обо всех вещах, не ошибаться и не заблуждаться. Философ и ничего не знает, и знает все. Подлинный философ ничего не умеет делать и обо всем может судить.

***

О политической мудрости

Из всех мирских наук самая благородная наука и всем госпожа -- это политика или королевская мудрость.

Из всех (наук) она наиболее пристойна королям и их советникам. Ибо подобно тому, как в теле человеческом сила содержится в руках, быстрота в ногах, (а) разум в голове, так и в духовном теле всего народа разные свойства разделены между разными частями.

*

Сила -- у воинов, богатство -- у торговцев, а государственная мудрость пребывает более всего у короля и его советников.

*

Началом и основанием политической мудрости являются следующие две пословицы или духовные заповеди: "Познай самого себя", "Не верь чужестранцам".

Ибо (это) считалось самым главным из поучений семи мудрецов, и над дверями храма Аполлона (которого язычники считали богом мудрости) написано было это поучение: "Познай самого себя". То же говорит и Соломон: "Мудрость разумного человека -- понимание пути своего".

Ибо так же, как врач, не понявший болезни, не может лечить человека, так и политик, который не знает самого себя и своих сил и слабостей, вовеки не может судить о самом себе, правильно вести свои дела и заботиться о своих нуждах. Но иногда то, что он сочтет лекарством, окажется отравой, а того, что на деле будет лекарством, он будет бояться как отравы.

*

Первая помеха общему благу -- это незнание самою себя: когда люди слишком любят самих себя и свои поступки и обычаи и считают себя сильными, богатыми (и) мудрыми, не будучи таковыми.

Платон об этом пишет такими словами:

"Излишняя любовь к самому себе бывает причиной всех людских бед. Ибо поскольку люди любят самих себя больше, чем истину, они вовеки не могут понять, что дурно и что хорошо".

*

Познание истины и политическая мудрость сначала и до конца в том и состоят, чтобы познать самих себя, то есть природу, и нрав, и состояние народа и страны нашей.

*

Как политик познает самого себя?

Королевский советник должен, прежде всего, познать природные качества своего народа, то есть (его) природный нрав, таланты и недостатки, достоинства и пороки и все, к чему наши люди от рождения способны или неспособны.

Он должен (во-первых) оценить, и сравнить, и сопоставить обличие, склад, одежду, нравы у богатство иных народов и нашего народа.

Во-вторых, познать природные условия нашей страны или богатство и бедность наших полей: чем земля обильна, чем (она) бедна и чего лишена, что могла бы и чего не может уродить.

В-третьих, познать наше житие: чем оно бедно и чем онс славно, сравнив его с житием других народов и установив, в чем наше житие может считаться беднее, а в чем славнее жития соседних народов.

В-четвертых, познать силу и слабость нашу: в чем мы сильнее и в чем слабее того или иного народа.

В-пятых, познать отечественное правление или отечественные законы и обычаи и древнее и нынешнее состояние народа: что в законах, в обычаях и стародавних государственных указах установлено хорошо и что -- плохо.

В-шестых, познать силу и слабость всего королевства: что безопасно и что опасно для королевства, кто наши соседи друзья (и) враги, каковы их силы, желания и думы, какая польза и какой вред нам от них обычно бывает или может еще быть впереди.

В-седьмых, познать способ использования своего богатства или знать, как пользоваться своим добром, которое оп природы дано богом народу и земле нашей, и уметь сохранил его. То есть надо направлять умы и руки подданных ко всем; тому, на что они пригодны и способны и что может быть полезным для народного блага. А землю возделывать так, чтобы мы взяли от нее все плоды, какие она только может уродить.

В-восьмых, скрывать от иных народов тайны народа и королевства нашего. Скрывать неискусность и всякие общие пороки нашего племени. Соблюдать достоинство и славу народную.

В-девятых, уметь различать разные советы. Ибо некоторые советы, полезные какому-либо иному народу, могли бы и нам быть полезны. А иные советы полезны для других народов, а для нас были бы вредны.

Иные (советы) для других вредны, а для нас могли бы быть полезны.

Все это можно понять благодаря обдумыванию причин....