# Прощай, капитан!

Андрей Викторович Макаров

Андрей МАКАРОВ


Прощай, капитан


Пришло лето, и прилетел самолет. Мне сказочно повезло: приблудная "тушка", ТУ-134, словно спорхнувшая со старой болгарской сигаретной пачки, покружилась над грозненским аэропортом Северный, покружилась и села, будто желая разнюхать своим остреньким носом, "как тут у вас, действительно ли мир и надолго ли?". Прилетевший за каким-то чиновником самолет догрузили маявшимися в ожидании вертолетов военными. И я, капитан Игорь Новоселов, оказался среди счастливчиков, допущенных в стерильный салон. Стюардесса, девушка в синем, то и дело шастала с подносом в первый класс, брезгливо косясь на наш пропыленный камуфляж. Пускай косится. Плевать, переживем. В кресле передо мной кармашек и в нем белая салфетка. Класс! Мы уже и на взлет порулили. И не надо вертолетом прыгать до Моздока и давиться там в очереди в безразмерный десантный ИЛ-76 - сарай с похмельным борттехником вместо стюарда. Тут вам не там, тут лайнер и каждому белый подголовник. Все. В Москву. Аллаху акбар, а я отвоевался.

А пока "тушка" рулит на взлет, хочу о себе кое-что рассказать. Например, что я, Игорь Новоселов, дожив до тридцати лет и дослужившись до капитана, решил со всем этим завязать. Не с жизнью, конечно, а со службой, поскольку расставшись с оной жизнь у меня только и начнется. Заново. С белого листа.

Можно вспомнить давние семнадцать лет, когда начинал служить еще курсантом, или двадцать два года, когда стал лейтенантом. Впрочем, хватит об этом.

Короче, первая часть моей жизни, которая должна быть лучшей, прошла в погонах. И лучшей она как-то не получилась. А вот вторую, еще более главную, я собираюсь провести на гражданке.

Самолет тихо плыл над облаками на северо-запад.

Я расшнуровал берцы, и мысли мои плыли тоже на северо-запад. Плыли, сначала косяком, словно гуси, одна за другой, потом потянулись все реже и реже, и, наконец, я заснул.


2.


Капитан Михаил Портнов построил группу прямо перед палатками. Бойцы уже переминались с ноги на ногу, а Михаил все не мог начать и стоял, опустив большую лобастую голову.

- Ухожу я, - наконец начал он, - вот так вот, братишки...

Его слова заглушил гул садящегося на поле вертолета. Полевой аэродром начинался сразу за палатками. Его отделял от них лишь ров да КПП, обложенное мешками с песком.

Михаил помолчал, еще раз оглядел строй. У его ног стояла уложенная сумка. С офицерами он простился еще вчера, выпив на посошок.

Так получилось, что все построения отряда делались напротив памятника погибшим солдатам и офицерам. Временного, что поднялись здесь едва ли не у каждой стоящей лагерем части. И сейчас, Михаил, стоя перед строем, мощным затылком ощущал за собой цементную плиту с железной пирамидкой (старшина свернул из жести) и звездой, которую покрасили, обменяв тушенку на банку красной краской.

- Ухожу я... - тоскливо повторил капитан.

Среди солдат было много желторотых. Прибыло пополнение. Новички выделялись бледными незагорелыми лицами. Они равнодушно смотрели на незнакомого офицера, который уже не будет командиром их группы. Снова зашумела на летном поле "вертушка".

Из штабной палатки выглянул дежурный, сложил рупором ладони и крикнул в сторону строя:

- "Черепашки", на вылет! Михаил, они на Моздок пойдут, давай с ними, на сегодня последний борт.

Михаил махнул рукой, подхватил сумку и зашагал к вертолету.

Впереди к зеленым похожим на кузнечиков "Ми-8" уже бежали два бойца: в черных бронежилетах с пулеметами, закинутыми на плечо, на головах затянутые в узел на затылке косыночки. Со стороны, точно черепашки-ниндзя из мультфильма.

Михаил забросил в вертолет сумку и полез следом, ни разу не оглянувшись на палаточный городок. Вертолет поднялся, подождал, пока взлетит вертолет прикрытия, и они парой пошли на бреющем, едва не цепляя вершины пологих чеченских гор.


3.


Через три часа самолет приземлился на Чкаловском, самом большом военном аэродроме под Москвой. Мы долго рулили вдоль бесконечного ряда "илов" и "тушек", пока не въехали в кольцо черных "ауди" и "БМВ" в конце полосы. Встречали, конечно, не меня. Трап подали к салону первого класса. Кто-то сановный в окружении свиты вальяжно спустился на бетонку. Лимузины приняли неизвестное начальство, пыхнули на прощание дымком и под вой сирен и блеск мигалок умчались.

Наконец подали трап и нам. Офицеры уже стояли между кресел в очереди на выход, словно в трамвае. Так, гурьбой, мы и побрели по бетонке к КПП аэропорта. Наш самолет был неплановым, и никто не позаботился об автобусах или хотя бы грузовиках. Впрочем, я прекрасно себя чувствовал, сидя у окна в электричке среди возвращающихся с дач москвичей, и дико, как и после каждой командировки на войну, было видеть сразу столько гражданских в одном месте. Они вели себя вызывающе беззаботно: ели мороженое, читали газеты, а то и просто спали. Расслабился и я, ехал, глазея по сторонам, до первой совпавшей со станцией метро платформы. А там было рукой подать до штаба части.


4.


В военном городке было по-летнему пусто, и от этой пустоты - уныло. В штабе от командования дежурил какой-то новый, незнакомый мне полковник. Из таблички на его двери было ясно лишь, что звать его Александр Васильевич. К нему я и завернул доложиться о прибытии.

Полковник, посверкивая темечком, старательно водил ручкой по бумаге. Листы были разложены по всему столу, и среди них он смотрелся, как в клумбе.

- Месяц отпуска. А общежитие на ремонте, - бросил полковник, не поднимая головы, - есть путевка на реабилитацию на февраль следующего года. Хочешь на море?

- Да мне бы расчет.

- Денег нет. - Он наконец поднял голову от бумаг. - Денег нет, путевка есть. Бери путевку. Там море не замерзает.

- Мне бы совсем расчет, чтобы уволиться.

- Садись. - Он с сожалением сдвинул ладонью бумаги к краю стола. - Садись, капитан. У тебя когда контракт кончается?

- Да он все как-то никак не кончается. Три года еще.

- Вот, - назидательно поднял указательный палец полковник, - три года, и надо их прослужить как?..

- Да не хочется, Александр Васильевич...

- Я для вас не Александр Васильевич, не друг и не родственник, а товарищ полковник. Это первое. Второе, контракт может быть прекращен... вы сами знаете, что он не может быть прекращен. О семье подумайте.

- Да холостой я, а служить не хочу.

- Хотеть вас никто и не заставляет.

- Еще я морально невоздержан.

- Ну-ну, чего там, это ничего, это со временем пройдет, само собой. Служи, майора дадим, - широко пообещал он.

- И в смысле идеологии, - подумав, добавил я, - как-то совсем нет у меня никакой идеологии.

- Ну, сам видишь, Новоселов, - развел руками полковник, - как же можно такого незрелого человека на гражданку выпускать. Такого надо в здоровом воинском коллективе воспитывать. С таким надо работать. Долго работать. Года три.

- Хорошо, - согласился я. - Тогда по семейным обстоятельствам давайте увольняйте.

- Какие же у тебя обстоятельства, если ты холостой? - засмеялся полковник, который не друг. - Нет у тебя, капитан, никаких обстоятельств.

- Тогда я женюсь, так, чтобы с обстоятельствами.

- Точнее на обстоятельствах, - поправили меня, - рекомендую на инвалидности первой группы жениться или хотя бы второй. Тогда будет повод для рапорта.

- Ладно, понял, - поднялся я и, уже взявшись за ручку двери, обернулся.

- Товарищ полковник, у вас есть дочка? Можно даже с первой группой.

- Вон!..


5.


В нашем офицерском общежитии, пока я воевал, начали ремонт. Точнее было "состояние ремонта", когда бригада строителей все перевернет, сломает, перепачкает краской и уйдет гадить в какое-то другое место. Комендант дал мне ключ от спортзала. Два солдата притащили старую двухъярусную кровать и шатающийся от малейшего прикосновения шкаф. В углу пыльной горой лежали гимнастические маты, у перекладины было свалено грудой какое-то железо. Рядом смирно стоял гимнастический конь. Но свободного пространства все равно оставалось с избытком. Наверно, с тем же успехом можно было поставить койку прямо на плацу. В первый же вечер я лежал в этом спортзале, как в ущелье. За высокими окнами по шоссе проносились машины. Свет их фар выхватывал из темноты свисающие с невидимого потолка канаты, и мне начинало казаться, что я уже не в ущелье, а в джунглях. И тут я еще раз порадовался, что наконец живым и невредимым вырвался с войны и уже точно никогда на нее не вернусь. "И вообще, хватит воевать, жениться пора." С этой мыслью счастливый я и заснул.


6.


Девушка была стройной. Я старательно шел за ней уже минут двадцать. Весь сегодняшний день я решил отдать поискам невесты. Вообще-то выбирать было из кого. Можно сказать, что девушки по улицам Москвы ходили вдоль и поперек. И мне, измученному службой в дальних гарнизонах, неизбалованному женской лаской и вниманием, они нравились решительно все. Будь я мусульманин, так сразу бы завел гарем и спокойно в нем плодился и размножался. В гареме обязательно была бы у меня парочка фотомоделей, для увеселения глаз, пара отменных поварих и непременно две кандидатки каких-нибудь наук - для приятных и познавательных бесед. Само собой две путаны для услады. Не помешает и жена-спринтерша, не меньше чем рекордсменка Европы, за пивом бегать. Вжик! И перед тобой полная сетка "Жигулевского".

Впрочем, пережитки общественного сознания оставляли все это лишь в области фантазий, к тому же такую ораву, если и заведешь, попробуй прокорми, и я, вздохнув, решил умерить желания и не быть особенно привередливым, ограничив возраст кандидаток в невесты от 20 до 45 лет. К тому же следовало не забывать и жестких условий, поставленных мне командованием.

Сразу отпали пожилые тети-тихоходы, тащившие большие хозяйственные сумки на колесиках. Отпали и тети помоложе, толкающие перед собой детские коляски. За чужие грехи я расплачиваться не собирался.

Круг поисков постепенно сужался. Отпадали сопливые студентки с конспектами в рюкзачках и сигаретами в руках.

Вне зависимости от возраста решительно не подходили тихоходные дамы, едва волочащие при ходьбе ноги. Но большинство москвичек почему-то имели привычку не идти, а куда-то мчаться. Лицо напряжено, глаза в кучку, волосы, как флаг, развеваются где-то сзади, и вот она уже пронеслась мимо вихрем. Я попробовал было угнаться за одной такой, но быстро запыхался и безнадежно отстал.

Конечно, на роль жены-спринтера такая бы, несомненно, сгодилась, но в будущей супруге хотелось бы иметь и другие полезные уже упомянутые качества.

Наконец, устав от бега за судьбой, я присел на скамейку.

Людской поток тихо струился мимо.

Я вяло следил за прохожими и вспоминал войсковую заставу в ногайских степях. Туда к нам однажды с концертом занесло ансамбль районного масштаба с названием "Леди", и леди в нем было аж три. "Леди" спели две песни и улетели, а это событие и самих леди и офицеры, и солдаты вспоминали все три месяца до замены.

Неожиданно я вскочил со скамейки. Видимо, сработал охотничий инстинкт и сработал он на силуэт девушки, вышедшей из автобуса на остановке.

Ото всех других ее отличала неторопливость. Она не шла, а словно парила над асфальтом. Девушка была стройной, в стильных слегка расклешенных джинсах, верно такие и модны в Москве в этом сезоне. Блондинка, со стрижкой настолько короткой и аккуратной, что от нее повеяло чем-то родным, армейским. Но, впрочем, девушку это совсем не портило. Я довольно долго шел следом и любовался, не решаясь обогнать ее и заглянуть в лицо. Совершенство в жизни встречается так редко. И фигуристая девица может оказаться вовсе не писаной красавицей, а как раз наоборот. Может быть и того хуже. Помнится, как-то я также шагал за стройной студенточкой с роскошными каштановыми волосами. Она махала чертежной папкой и стянутые простой аптечной резинкой волосы трепало ветром и задорно раскачивало в такт шагам. Фигуру скрывал плащ, иногда, под ветерком, вылепляя стройную линию. Студентка шагала размашисто, а потом залезла в карман плаща и достала трубку. Обалдев, я пошел на обгон и долго еще потом плевался, вспоминая мутную похмельную харю этого хиппи.

Может, помня о том случае, я и не торопился обгонять девушку. Впрочем, трубка в карман узких в обтяжку джинсов явно не влезла бы. Вздохнув, я зашагал быстрее, обошел ее и оглянулся. Вдобавок ко всему девушка оказалась красивой. А если и не красивой, то просто симпатичной. На круглом лице все было аккуратно. Аккуратный вздернутый носик, аккуратные живые глазки, наконец, аккуратные ямочки на щеках. Девушка явно была здорова. То есть, мне решительно не подходила.

Словно приготовившись нырять, я набрал в грудь побольше воздуха и спросил конкретно:

- Девушка, вы знаете, была бы у вас инвалидность первой группы или хотя бы второй, я бы немедленно на вас женился.

- Чтоб горшки выносить? - заинтересовалась она, замедляя шаг.

- Нет, чтобы из армии уволиться.

- Да? Вот вы шутите наверно, а у меня как-то вывих был. Неделю гипс таскала. Но ничего, вправили. Так что не повезло вам.

- Да нет, - дал задний ход я, - дай вам, конечно, Бог здоровья. Просто не то чтобы очень ухаживать за кем-то хотелось, но у нас в войсках закон такой, пока у тебя никаких обстоятельств сложных жизненных нет, тебя не увольняют и гоняют все, как паршивого кота. А стоит появиться какой проблеме - тебе все внимание. В общем, как у тимуровцев, - не совсем складно заключил я.

- Как-то у вас, военных, все странно...

Так мы и шли, разговаривая, пока не уперлись в высокие двери какой-то конторы.

- Я вам дам телефон, - сказала она напоследок, достав из сумочки блокнотик и ручку, - может, найду вам что-нибудь такое, покалеченное, как вы хотите. А может, сама, что-нибудь сломаю...

- Ладно, не калечьтесь, - милостиво разрешил я, принимая блокнотный листок, - чего уж там, живите.

Дверь за ней закрылась. У меня в руках осталась бумажка с номером телефона и именем - "Катя". Рядом с дверью была массивная вывеска с надраенными медными буквами: "НИИЧЕРМЕТ".

"Что она там, интересно, сталь, что ли, варит?" - пожал я напоследок плечами.


7.


Десантно-грузовой "Ил-76" комфортом не отличается. Под потолком наварены какие-то рельсы, висят скрученные тросы. Под ними сделано нечто вроде насеста с узкими длинными лавками. В этом самолете можно перевезти батальон. Можно разместить внутри танк, два грузовика или бронетранспортера. Сейчас в него загнали триста с лишним военных, и самолет с ровным гулом тащил их на высоте десяти километров. Внутри полумрак. Света от нескольких дежурных плафонов едва хватало, чтобы выхватить усталые изрезанные тенями лица. В хвосте, в темноте, лишь угадывалось скопление людей. Маленьких сидений внизу вдоль борта и узких лавок на втором ярусе хватило не всем. И в хвосте стояли, переминаясь с ноги на ногу, солдаты. Некоторые, даже стоя, умудрялись дремать.

На подлете к аэропорту самолет стал резко проваливаться вниз. Заложило уши, все разом зашевелились, просыпаясь. Аэродромной полосы коснулись незаметно. Наконец двигатели взревели последний раз и смолкли. Поползла вниз рампа и в душный салон хлынул пропитанный запахом зелени воздух подмосковного леса.

Капитан Михаил Портнов сбежал на бетонку и вздохнул полной грудью.

К самолету подогнали несколько автобусов, грузовики для солдат. Когда разгрузка была закончена, колонна тронулась и медленно большой гусеницей выехала с аэродрома. Михаил сидел в первой машине и рассеянно глядел в окно. За окнами началась Москва, и колонна машин потянулась по ней, застревая у каждого светофора. Заметив газетный киоск, Михаил хлопнул по плечу солдата-водителя:

- Притормози.

У киоска он терпеливо выстоял небольшую очередь и протянул продавщице пятидесятитысячную купюру.

- Дайте газет на все и еще справочник. Такой, чтобы в нем все московские больницы были.

Колонна неторопливо ехала мимо.

Михаил, подхватив кипу газет, книгу-справочник, успел запрыгнуть в кузов последнего грузовика.


8.


Мне уже выдали отпускной билет, подсчитали какие-то отгульные дни. Но ехать куда-либо не хотелось, к тому же денег в кассе не было, и я целыми днями валялся на койке. Когда за широкими окнами спортзала проводили строевые занятия с солдатами, я от их криков уходил шататься по городу, нарезая улицу за улицей. Особенно мне нравилось гулять в дождь. Не в тот, что как из ведра, а в тихий, моросящий. Прохожие прятались под зонты, жались под навесы на остановках, а то и вовсе исчезали, стоило лишь свернуть с центральных улиц в кривые московские переулки с маленькими совсем провинциальными домами. А я шагал, давя берцами пузыри на лужах. Где-то за серыми облаками пряталось солнце, и лишь когда оно закатывалось куда-то на запад Москвы, я возвращался в свой уже полутемный спортзал, чтобы наскоро всухомятку перекусить и завалиться в койку.

На этот раз "родной дом" встретил меня желтыми пятнами окон. Сбежав по лестнице, я распахнул дверь.

Огромный круглолицый мужик в тельняшке поднялся навстречу с моей койки. Большая, шишковатая, стриженая под ежик голова, бесформенные мятые уши. Лицо, словно небрежно вырубленное топором, растянулось в широкой улыбке.

- Здорово, - пробасил он, - протягивая огромную, как лопата, руку. - Соседями будем, Михаил я.

А улыбка на его зверском лице оказалась совершенно детской, от уха до уха, с ямочками на синих от бритвы щеках.

- Право первой ночи знаешь? - ответил я, не отпуская его руки. - Моя койка нижняя.

- Нет проблем.

Впрочем за свою дедовщину я тут же был наказан. Забравшись на второй ярус, Михаил продавил сетку койки до самого моего носа.


9.


Рано утром я проснулся от грохота. Мой сосед уже встал и спозаранку принялся разбирать кучу железа в углу. Он выбрал и выволок на середину спортзала несколько гирь, ржавую штангу, еще какие-то жуткие спортивные снаряды, напоминавшие приспособления для инквизиторских пыток. Для тренировок сгодилась и старая многосекционная чугунная батарея.

- Проснулся? - повернулся он ко мне. - Делай зарядку и будем завтракать.

- Я бы еще поспал, - буркнул я в ответ. - И вообще, надо быть полным идиотом, чтобы в отпуске рано вставать, да еще зарядку делать.

- А я вот без зарядки не могу, - вздохнул он. Затем выбрал из кучи железа самые большие гири, примерился и ловко стал тягать их вверх-вниз.

- Тяжело тебе, - посочувствовал я, - это же форменное издевательство над собой.

- Не, - не согласился он. (Теперь мой сосед забрасывал гири вверх рывком). - Вот так, х-ха, поиздеваешься с утра и весь день служить можно.

- А ты, Михаил, чего сюда приехал? В отпуск?

- Не, переводиться буду, да и дела тут в Москве есть кое-какие.

Он взялся за ржавую батарею, поднял ее над головой и, раздувая от усилий ноздри, стал быстро приседать с железом на вытянутых руках. Длинная батарея напоминала растянутую гармошку. Со стороны казалось, что мой сосед и играет на ней что-то народное, и одновременно пляшет вприсядку.

Лицо его раскраснелось, по лбу скатывались большие капли пота.

- Переводиться? В штангисты, что ли?

- Не... двадцать три, двадцать четыре. В милицию пойду. Ментом буду. Участковым. Уже и приказ должен подойти.

- Участковым, это правильно. Здесь в городе?

- Не, - он отставил батарею и полез на шведскую стенку, качать пресс. - В деревню поеду, там жилье сразу дают.

Рассохшаяся шведская стенка скрипела, трещала и, казалось, вот-вот оторвется от стены.

Наконец мне стало стыдно, что я все валяюсь в койке. Пришлось спустить ноги на пол. Поднявшись, я даже один раз присел, а вот вставать уже не хотелось. Я все же пересилил себя, опираясь на койку, встал и побрел к умывальнику.


10.


Спокойная жизнь была нарушена. Михаил привез с собой из горячей точки кучу нерастраченной энергии. Я приехал оттуда же, но ничего, кроме отвращения к службе, любому виду труда и вообще какой-либо деятельности, не вывез.

Спецназовец же, подойдя к вопросам досуга основательно, обзавелся картой города и решил резко повысить наш общий культурный уровень.

С утра, "зарядившись железом", он раскладывал карту прямо на полу.

- Игореха! Вокруг же Москва, столица, сплошные достопримечательности...

Он сверялся со справочником, театральной афишей и катал по карте курвиметр, намечая кратчайшие пути подхода к местам культурного досуга. Здесь в дело вступал я, преодолевая силой убеждения его напор, доказывая соседу, что лето, время театрального межсезонья, порядочные театры уехали на гастроли, и все искусство, в принципе, упадочно.

Борьба шла с переменным успехом. Если пересиливал Михаил, приходилось тащиться в город по культурно-историческим и прочим полезным местам. Если верх одерживал я, то вечер заканчивался у той же карты, заставленной пустыми пивными бутылками и щедро засыпанной рыбьими скелетами и чешуей. Часто, впрочем, Михаил уходил хлопотать насчет своего перевода в милицию или, взяв под мышку медицинский справочник, исчезал по каким-то таинственным медицинским делам. Куда он уходил и зачем, я не знал. Спецназовец на мои вопросы отмалчивался или переводил разговор на другое. Впрочем, я и сам был рад избавиться от него хоть на часок. А в этот раз, наткнувшись на листок в кармане с номером телефона и именем "Катя", решил позвонить девушке, с который познакомился в один из своих первых московских дней.

- Катя?.. Хочу поинтересоваться, как здоровье.

- А, это вы, - сразу узнали меня. - Могу вас огорчить, здорова, здорова... Не болит нигде, не тянет.

- Это как знать, как знать, - осторожно усомнился я, - порой недуг самому и не определить, лучше когда организм под сторонним наблюдением.

- И когда вы мой организм понаблюдать хотите? - заинтересовалась девушка.

- Чего ж откладывать? Здоровье дело такое, что откладывать себе дороже.

- Ладно, подходите в пять к институту, помните, где тогда распрощались. Здоровье - это святое. Будем наблюдаться.


11.


Ровно в пять вечера высокая дверь института открылась, на улицу выскочила Катя и сразу завертела головой, высматривая меня.

Она сняла большие темные очки, и я понял, что тону, весь до последней пуговицы с зеленой звездой безвозвратно тону в этих черных смеющихся глазах.

- Привет! - Она подхватила меня под руку, и мы растворились в плотном потоке возвращающихся с работы москвичей.

Я шел и молчал, не зная с чего начать разговор. Со своими, военными, все гораздо проще. Ритуал отработан годами. Первый вопрос: "Ты какое училище закончил?" После ответа следует уже утверждение: "Говно твое училище..." И сразу есть тема для большой, долгой и бурной дискуссии. Есть не менее классический вариант: "Вы в каком полку служили?" Но сейчас испытанные методы решительно не годились. Такие девушки военных училищ не кончают и в полках не служат. Они им без надобности. Если и попадет такая случайно в какую-нибудь часть писарем или библиотекарем, то через месяц другой становится минимум майоршей. То есть женой майора. А старая толстая экс-майорша потом долго и безуспешно ходит по командованию, жалуется и грозится выцарапать глаза молодой обидчице.

Не думаю, что эти мысли развлекали шагающую рука об руку со мной девушку. Дальше молчать было неудобно и, хочешь не хочешь, надо начинать светскую беседу.

- Хорошая улица, - одобрил я.

- Да? - удивилась она. - Не знаю, улица как улица.

- Название хорошее, конкретное - "Радио". Радио оно радио и есть и, какая власть ни приди, переименовывать не надо.

- У нас еще Газгольдерная есть и Перерва какая-то, - вроде как похвасталась она.

Снова воцарилось молчание.

Девушка, пару раз глянула на меня, вздохнула и решительно взяла беседу в свои руки:

- Вы, наверно, в военной академии учитесь?

- Почему в академии? Вовсе нет.

- Ну, не знаю, тут рядом академия какая-то военная и химическая. Так они там верно какие-то опыты ставят, а ровно в пять вываливают и начинают к девушкам приставать. Только они инвалидок не ищут. Наоборот, здоровых, и все предлагают портвейном угостить.

И точно, откуда-то разом повалили военные. Все, как один, с портфелями-дипломатами, видимо полными портвейна, и шевроном войск химзащиты на рукавах. Военные смотрели голодно и шныряли по толпе глазами, явно высматривая симпатичных девушек.

- Да нет, - успокоил я ее, - эти просто от семьи оторвались. Приехали учиться года на два, жены в гарнизонах, вот и рыскают глазами.

- Да-а? - разочарованно потянула она. - Ваша семья тоже в гарнизоне?

- Моя семья - армия! - выскочил из головы старый лозунг.

- Так вы тогда вроде многодетный?

- Наверно, только дети в семье сплошь непутевые, - признался я.

Наконец мы дошагали до метро.

- А куда мы едем? - поинтересовалась она.

- В гости.

- И там вся семья в сборе?

- Да нет, так, узкий круг...

Михаил, закончив дела в городе, вернулся в дом-спортзал, готовил ужин и качался.

Он включил электроплитку, выложил днище сковородки толстыми кусками мяса с кольцами лука поверху и принялся тягать "железо".

Михаил старательно выжимал штангу. Мясо на сковороде шкворчало, спецназовец пыхтел. На футболке расплылись темные влажные пятна. Воняло потом. Отставив штангу, сосед начал кидать вверх-вниз огромные напоминавшие цирковые гири. Потом он поел мяса прямо со сковородки и принялся укрощать батарею.

Мы прошли через КПП, пересекли плац. В дверях спортзала я пропустил Катю вперед, рассчитывая на эффект.

Эффект был, фокус удался.

Увидев девушку, Михаил замер с поднятым "железом" и стал медленно наливаться краской.

- Вольно, - торопливо сказал я.

Батарея с грохотом упала.

- Ой, - взвизгнула от восторга Катя, - а вы что, тут и живете?

Она с разбегу оседлала гимнастического коня, ловко спрыгнула и схватилась за свисающий с потолка канат, разбежалась и стала летать вокруг нас кругами, словно ведьма. Под конец, как следует разогнавшись, залетела на гору гимнастических матов. Отпустила канат и ловко съехала с них прямо к нам.

- Ну вы даете, - изумилась она, - знала я, что военные спорт любят, но чтобы аж прямо в спортзале жить...

Сосед наконец пришел в себя, тяжело топоча побежал в раздевалку приводить себя в порядок. Я успел вскипятить чайник, пока он не вернулся, смирно сел напротив, пригладил еще мокрый ежик волос и вздохнул:

- Это надо же в Москве какие акробатки... А мы вот с Игорехой никуда не ходим... - пригорюнился и грустно заключил он.

Впрочем, вскоре Михаил освоился, активно включившись в беседу:

- Я ж увольняться хотел. Отвоевал и шабаш. Говорю комбригу, что в менты пойду. А тот - фиг! Ладно, мы тоже крученые. Тогда по болезни собрался, у меня, говорю, геморрой, шишка с кулак лезет. А замполит наш - душа, блин, солдата - говорит: я тебе сам вправлю, лучше чем в аптеке...

Катя крутила ложкой в стакане и согласно кивала, сопереживая.

Спецназовец же разошелся не на шутку.

- Да что мы тут сидим? Вокруг же Москва! Давайте в театр что ли пойдем.

- Идем, а в какой? - легко согласилась Катя.

- В лучший, конечно.

- Да? В лучший? В Малый или Большой?

- Конечно в большой! - оскорбился спецназовец.

- Так туда еще билеты надо взять, - все еще сомневалась Катя.

- Я, - Михаил поднялся и постучал себя кулаком в грудь, - Бамут брал. А уж какие-то билеты...


12.


Я проводил Катю и вернулся. Встревоженного явлением красивой девушки Михаила потянуло на задушевные разговоры.

- Вот так вот мотаешься по всей стране, служишь, как бобик, а тут в столице такие девицы оказывается цветут.

- Ха, подумаешь столица... Самые лучшие девушки в Полтаве, где я лейтенантом служил, - тоном знатока категорично заявил я.

- Почему это в Полтаве?

- Там в прошлом веке гусарские полки стояли. Представляешь, захолустный городок и заваливает тысяча гусар разом.

- Ну?.. - не понял Михаил.

- Гну! Гены. Уже сто лет прошло, а девчонки в Полтаве рождаются как на подбор стройные и длинноногие. И грудь и попка, все на месте.

- А я вот в Мордовии лейтенантом начинал, - вздохнул Миша. - Так там тоже все как на подбор - маленькие, кривоногие, плоские.

Он помолчал и грустно закончил:

- И какая сволочь там в прошлом веке стояла?

В душе у меня играли трубы. В бравурную мелодию фанфар горны вплетали то ли "зарю", то ли "побудку".

- Ладно, - вздохнул Михаил, - завтра в театре рассмотрим.

И его вновь потянуло на разговоры о службе.

- Служил и служил бы, - тоскливо тянул он, словно объясняя самому себе, - но достало. Жилья нет, зарплату задерживают. Ребят сколько, пацанов-срочников погибло. Из этих горячих точек не вылазишь... Хотя спецназ! Гордость войск. Элита!

Михаил помолчал и подозрительно глянул на меня.

- А ты, Игореха! Почему ты в спецназ не пошел? - сурово спросил он.

- Не пошел, не пошел?! Я, если хочешь знать, в училище полгода на спецназовца учился, вместе со всей ротой.

- Ну, - одобрительно потянул он.

- Вот тебе и ну. Нас еще на первом курсе, ротный построил. Ребята, говорит, вам повезло. Буду вас на спецназ учить. А мы молодые были, зеленые... Ну вот, готовьтесь, хлопцы, говорит, среди ночи подъем и кросс с полной выкладкой. А как выложились - в казарму. Ну а там уж, за ночь, может, и еще пару раз подъем и кросс, потому что спецназ - дело серьезное.

- Ты какое училище закончил? - уважительно поинтересовался приподнимаясь на койке Мишка.

- Ленинградское.

- Так это же на замполитов?

- На их самых, - широко зевнул я, - певцов застоя и конвоя. Так мы полгода на спецназовцев и учились.

- Надо же, а я и не знал, что в Ленинградском училище тоже наши были, - задумчиво пробасил Михаил сверху.

- Да, полгода, - подтвердил я. - И каждую ночь - "подъем 45 секунд" и вперед, а то и два раза за ночь. Так забодали этими кроссами, что я шесть месяцев спал не раздеваясь.

- А потом?

- Потом ротный заболел. Дали другого и сразу весь спецназ насмарку.

- Как так?

- Да так. Ночь спим спокойно, другую ночь отдыхаем. А перед третьей на построении кто-то и спросил. Нас что, на спецназ уже и не готовят? Или теперь, наконец, от бега к рукопашному бою перейдем?

- Верно! - подтвердил Михаил. - На хрена только бегать? Это не спецназ.

- Точно, не спецназ. Нам и новый ротный это подтвердил. Сказал, что просто офицеры по вечерам на бильярде дулись. Кто из ротных проиграет, его бойцам - подъем и кросс с полной выкладкой. А они, ротные, в окно смотрят. Так наш курсовой на бильярде ни хрена играть не умел.

Миша спрыгнул со своего второго яруса и задумчиво прошелся у койки.

- Подожди, я так и не понял. Что же из вас краповый берет так никто и не получил?

- Не-а, правда, бегаю я теперь здорово. Если надо, всегда смоюсь, твои краповые береты только сзади в две дырки сопеть будут.

Миша долго молчал, меряя спортзал из угла в угол аршинными шагами. Потом подошел ко мне и скупо бросил:

- Зря ты так сказал, брат.

- Отстань.

Но уснуть мне так и не удалось. Точнее я уже уснул, когда меня грубо растолкали.

- Пошли...

Над койкой глыбой навис Михаил, одетый в тренировочный костюм.

- Ты что, - пробормотал я, стараясь разглядеть в полумраке циферблат часов. - С ума сошел?! Куда еще пошли?

- Бегать пошли.

- Сам ты иди! Разминайся, а я утром подойду.

- Нет, пошли. Вставай! - Не отставал спецназовец. - Бегать будем! Поглядим, кто будет сзади в две дырки сопеть.


13.


К походу в театр готовились основательно. Начистились, нагладились и выехали за два часа до начала спектакля. Катерине было назначено прибыть сразу ко второму звонку.

Народу у театра оказалось предостаточно. Спрашивали лишние билеты, кавалеры поджидали своих дам. На огромных автобусах с затемненными стеклами прямо к ступеням подруливал интурист. Михаил ввернулся в толпу, пошнырял туда-сюда и, вернувшись, озабоченно бросил:

- Оперу дают! Пошли в кассу.

В кассе было немноголюдно. Наверное, потому, что висела табличка "Все билеты проданы". Лишь в крайнее окошко выстроилась жидкая очередь льготников в ожидании входных билетов без места. Да в стороне стояли несколько представителей деловой молодежи в ярких пиджаках и с сотовыми телефонами в руках. Время от времени телефоны мелодично звонили. Деловые тут же, не отходя, переговаривались, а поскольку часто телефоны звонили сразу у нескольких одновременно, со стороны казалось, что и разговаривают они друг с другом.

Михаил легко, как ледокол в хлипком льду, протаранил льготников и уткнулся в окошко кассы.

- Три билета на лучшие места, - бросил он в окошко.

- Нет билетов, - не поднимая головы, буркнула кассирша, - ждите входных.

Миша вздохнул, оглянулся на сурово смотревших на него льготников, и, наклонившись, попытался просунуть голову в окошко кассы.

Голова в окошко упорно не лезла - уши мешали. Мягкие словно тряпочки, бесформенные, видимо, не раз битые спецназовские уши цеплялись за края окошка кассы, как Михаил, тяжело вздыхая будто слон, не вертел репой.

В очереди кто-то пискнул. Кассирша сорвалась с места и куда-то убежала. Наверное, потому, что в кассу не лезла не только его голова. У него и рука туда проходила еле-еле, только если собрать пальцы в жменю.

"Пора сматываться", - подумал я, все это время с независимым и отстраненным видом изучая афиши.

Когда Михаила похлопали по плечу, он недовольно оглянулся.

- Что, братан, билет нужен?

За спиной стоял один из деловых в малиновом пиджаке. Видимо, главный. Остальных малиновых и деловых он был круче в два раза, у него оказалось аж два телефона. Один в руке, а антенна второго торчала из нагрудного кармана.

Они оценивающе посмотрели друг на друга.

- Три! - растопырил пальцы спецназовец.

С другой стороны его теребила вернувшаяся кассирша, протягивая через окошко билеты в дрожащей руке.

Все было шикарно. Мы сидели в ложе над сценой. И все эти певцы выводили свои рулады прямо под нами.

Голосили они здорово, с чувством. Только однажды их солистка чуть своей арией не подавилась, когда увидела направленный на нее снайперский прицел. Предложенным в гардеробе биноклем Михаил побрезговал.


14.


Прошло еще несколько дней. Я все чаще встречался с Катей. Ей было интересно со мной. Порой она смотрела на нас с Михаилом как на диковинных зверей.

- Ну вы военные ваще... как с Луны, - бросала она время от времени.

У нее наверняка оставался какой-то свой круг друзей и знакомых, в который меня пока не допускали. Но встречались мы теперь едва ли не каждый день. Шли куда-нибудь в кино или театр, а то и просто гуляли по Москве. Иногда следом увязывался Михаил. Плелся сзади, словно в почетном эскорте, и бубнил что-то про свою службу, про дикие таежные места, где он когда-то пахал лейтенантом, про давнюю учебу, про друзей, которых никто кроме него и не знал.

В один из дней нас занесло в кинотеатр повторного показа. Крутили старую черно-белую ленту про войну - "Торпедоносцы". Крутили словно специально для нас - никого в зале больше не было.

Классный фильм. Торпедоносец, взяв боевой курс, свернуть уже не может, идет на вражеский корабль как по ниточке. Не может закрутить виражи, чтобы обойти огонь зениток, не может вступить в бой с истребителями. Летящий на вражеский корабль торпедоносец - отличная мишень.

Он упрямо пробивается сквозь разрывы снарядов корабельных зениток, сквозь пулеметные очереди "мессершмиттов". Пламя охватило кабину и лижет руки летчика на штурвале. Пилот уже никогда не узнает, уничтожил ли он фашистский рейдер, но продолжает упрямо до последнего тянуть самолет до расчетной точки сброса торпеды...

Когда мы вышли из кино, зарядил дождь. Я старательно обводил Катю вокруг луж, прикрывал ее от грязи, летящей из под колес проносящихся по дороге автомобилей.

Михаил шел сзади и монотонно бубнил:

- Они что же, с парашютом прыгнуть не могли?

- Не-а, - бросал я, не оборачиваясь, - все парашюты НКВД отбирало перед полетом и опечатывало.

- Да ну?! Ведь они же прямо через огонь летели и свернуть никуда нельзя. А мы... мы вот тоже получается... Ездишь с войны на войну, мотаешься по этим горячим, блин, точкам, и не свернуть никак?!

Его, видимо, заело.

- Ты - банальный пехотный капитан, - поставил я его на место, - и не надо примазываться к военным героических профессий - летчикам, морякам там или хотя бы танкистам.

В конце концов надоевшего Михаила отправили в магазин за тортом, чтобы попить вечером чайку почти в домашней обстановке. К тому же дождь отменил все наши планы на прогулку по Москве. Добираясь до части, мы вымокли до нитки. Пришлось одежду развесить для просушки. Катя надела на смену мой запасной комплект вылинявшего от частых стирок камуфляжа. За неимением зеркала долго вертелась, ловя свое отражение на пыльном стекле окна спортзала. Смотрелась она в этой амуниции совсем по-домашнему, словно в халате.

- Ну, давай, развлекай, - капризно потребовала она, устраиваясь с ногами на моей койке.

- Как развлекать?

- Как хочешь, можешь сплясать, анекдот рассказать. Хочешь, стихи читай наизусть и с выражением. Привел девушку - давай, развлекай.

- Да у меня, когда тебя вижу, язык прилипает к гортани, - честно признался я.

- Ой! Вот только подлизываться не надо...

- Подожди, сейчас Михаил торт притащит.

- Не бойся, торт ваш не пропадет. К тому же твой друг опять заявит, что он в душе торпедоносец и вот уже горит синим пламенем и не знает, куда торпеду бросить...

Мы помолчали. За широкими окнами барабанил по асфальту плаца дождь.

- Ладно, - вздохнула Катя, - стихов не знаешь, развлекать меня не хочешь, песни у тебя наверняка только строевые, давай тогда фотографии смотреть.

- Какие фотографии?

- Ну должны же быть у тебя какие-то фотографии, военные там, детские, курсантские, девочек, наконец, знакомых.

А у меня действительно валялся где-то в чемодане выпускной альбом, в который я и не заглядывал, но старательно таскал за собой всю службу.

Катерина сначала быстро перелистала большие картонные страницы, потом, вернувшись в начало, стала внимательно рассматривать каждый снимок, с пристрастием выспрашивая у меня все про однокашников по училищу.

- Это Колька, как попал в Среднюю Азию служить, так там и остался, не выбрался, сидит где-нибудь у арыка в тюбетейке... Этот, старшина наш, был ранен в Фергане, когда заварушка случилась, уволили по инвалидности...

Листы переворачивались один за другим, и мне самому было интересно все, что я знал о каждом из давних друзей, свести сейчас воедино, словно в какую-то общую судьбу.

- Этого убили первым из курса в Карабахе. А вот его там ранило, потом в Сумгаите зацепило, но ничего, до сих пор служит... Витька, не знаю, как выпустился ни слуху ни духу... Этого в Чечне встретил, уже комбат,.. Толя погиб под Новый год, когда в Грозный входили...

Пришел Михаил, притащил огромную круглую коробку с тортом. Катерина, увидев ее, аж заерзала, сразу отбросив альбом.

- Если это комплимент, то очень уж большой, - заявила она. - Не надорвался? Нам с таким неделю бороться.

- Спецназ не знаете, - пренебрежительно заметил Мишка, открыл коробку и приготовил огромный тесак. - А вы тут что, фотографии смотрели? Лучше бы чайник поставили...

- Да, фотографии училищные, - Катю с койки как ветром сдуло, она уже сидела у коробки со столовой ложкой в руках и преданно смотрела на Михаила, - там у него не поймешь, сплошной колумбарий, кто умер, кто ранен. Мишенька, а можно я розочку прямо так, без чая съем?

Нож в его руке дрогнул.

- Они не умерли, они погибли.

- Ну, погибли, Миша, какая разница?..

- Большая, - насупился тот.

- Ну а зачем?

- Как это зачем? - не понял Михаил.

- Ой, ну что вы, как с Луны... Вот вы там, откуда приехали, за что воевали?

- За державу, - не задумываясь ответил Михаил.

- Вот! - с каким-то торжеством заключила она. - Так ведь нет теперь державы. Одна тысяча девятьсот девяносто шестой год на дворе. И пока вы там за державу боролись, умные люди давно ее на части поделили и схавали, как мы сейчас этот торт...

Я занимался чайником и не вмешивался в их разговор.

-... И Фергана эта, Сумгаиты, Карабахи, оши всякие... Что там еще Игорь называл? Делили эту самую державу. Вас как поленья в костер бросали, а потом еще и плевали вслед. А теперь туда без загранпаспорта и не пустят. Держава?!... И кто сейчас вспомнит, что вы ее спасали? Те, кого там ранило, в той же Фергане, Сумгаите, Баку. Да кому они, те погибшие, искалеченные нужны? Кто их помнит и хотя бы спасибо скажет?

Михаил под ее напором молча кромсал торт.

- И сейчас то же самое, снова умные дяди куски от страны рвут, а вы все грудью норовите на пулеметы. И за все одна радость - на метро бесплатно ездить. Но ничего, - тут же утешила она, - вы ребята здоровые, с опытом, вот уволитесь и вам кусочек найдется, если тоже будете умными.

- Я не буду, - пробубнил Михаил.

- Что не буду? - удивилась она. - Умным?

- Не буду, - непонятно о чем, набычившись, повторил Михаил. - Пусть уж другие, будут такие умные.

Он даже, разобидевшись, отказался от чая и торта. Залез на свою койку и весь остаток вечера лежал там, повернувшись к нам спиной.

Закончился дождь, подсохла наша одежда, и я пошел проводить Катю до метро.

- Меня твой дружок, слонопотам этот, что-то в последнее время раздражает, - пожаловалась она по дороге.

- Две контузии, - постарался оправдать я друга.

- Пусть контузии, я что против? Но все хорошо в меру. Ты-то, - ластилась она, - посообразительней будешь. В общем, увольняйся, работу тебе подберем.

- Катюха, - развел я руками, - с тобой хоть на край света.

- А вот это уже лишнее. В Москве место найдем.

Я не спорил, я не хотел спорить. Мне очень нравилась девушка. К тому же человек должен меняться. Стыдно не менять своих убеждений, как сказал кто-то великий и тоже умный, Толстой что ли?

Когда я вернулся, Михаил так и лежал на своей верхней койке.

- Не спорь ты с ней, - попытался я его успокоить, - в конце концов два героя, смывшиеся с войны, надувают щеки и объясняют смазливой столичной девчонке, как они за державу радеют.

- Я все равно не потому уехал, - словно продолжая прежний разговор, глухо сказал Михаил. - Я там несколько ребятишек случайно замочил.

Он рывком сел на койке.

- Мы блок-пост держали, и что-то обстрелы пошли уж очень регулярно, как по расписанию. Пару очередей с одного дома, десять минут проходит - с другого, потом, между домами дворик, оттуда начинают палить. И ведь неприцельно лупят, так... по верхам, но раздражает! На третий день АГС поставили, я сам сел. Ага! Из дома очередь, из второго... а по двору мы как из всех стволов влупили, только штукатурка полетела!

Михаил спрыгнул с койки, походил.

- Во двор прибежали, а там среди кирпичей битых пять пацанов чеченских лежат, все черненькие, лет по четырнадцать-пятнадцать. И от гранат моих их просто разметало. У одного старый АКМ с деревянным прикладом был... Меня наши назад тянут, сейчас, мол, начнется, а я стою, в голове шумит, как после контузии, и все на них смотрю... Как по нам потом со всех дырок лупили! Неделю головы поднять не могли.

Он еще помолчал, походил.

- Война, и они с оружием. Да и будешь каждый раз прикидывать, что и как, так самого и замочат, - сказал я, вовсе не для того, чтобы что-то объяснить. - А я просто понял, что больше не могу. Война эта, за что, почему? Да и в жизни как-то вертеться, устраиваться надо.

- Тогда пой...

- Что???

- Ну не пой, так подпевай тем, кто уже устроился. Тебе же объяснили, что все места уже заняты.

Мы еще помолчали, каждый о своем.

- Ладно, - наконец глубоко вздохнул Михаил, - давай что ли торт добьем? Чего ему-то пропадать?


15.


Прошло еще несколько дней. Наступил июль, в спортзал я приходил уже лишь к ночи. Сразу заваливался в койку. Ноги от беготни за день гудели. Закроешь глаза, а городские исхоженные за день улицы все стоят перед тобой, как наяву. Семь покатых, утыканных домами, спрятанных под асфальтом московских холмов, спрятанные в узких переулках маленькие кургузые церквушки и ударная стройка пятилетки - храм Христа Спасителя. Москва-река, ленивая и вальяжная, маслянистая вертлявая Яуза, неожиданно маленькая и горбатая Красная площадь. Все эти здания, мосты... Но странное дело, стоило лишь провалиться в сон, как приходили совсем другие картины, казалось, в суматохе уже давно забытые или которые хотелось забыть. Они, из ночи в ночь, упрямо лезли в голову...

Я вновь проваливался в вагончики, окопы, палатки. Деловито сновал вокруг камуфляжный люд. Лейтенант, учитель-математик, призванный на два года после педагогического института, с еще не бритым пушком на пухлых щеках, каждое утро шел на свою батарею, словно на уроки в школу. Он поправлял очки и, по-детски шмыгая носом, вносил поправки в таблицы стрельб. Вечером его менял кадровый старлей со щетиной и вечным перегаром.

Гаубицы бухали день и ночь, раскатами выстрелов стегая туго натянутое полотно нашей палатки.

И ночью, уже в который раз, мне снился один и тот же сон. Поле под Ханкалой, заставленное разбитой сожженной техникой. Два огромных армейских тягача с именами далеких девчонок на кабинах "Маринка" и "Аленка" - таскали сюда с улиц Грозного подбитую, сожженную технику. Я брел, утопая по колено в грязи, мимо выжженного танка Т-72. Изнутри тянуло невыветрившейся гарью и сладким прелым запахом. Танк был исписан белой краской: "приехал Ванька", "заземлился Ванька", "Смерть России".

На искореженном взрывом БТРе остался на люке автограф давно убитого и похороненного владельца - "Борисыч". Еще на одном было старательно выведено "Ксюша" - имя девчонки, которая уже никогда не дождется солдата.

Подбитую технику выставили строем, словно для последнего парада. Остовы машин плакали стекающими по броне дождевыми каплями по своим сгоревшим заживо солдатам и командирам.

Поле не отпускало, вязкая пластилиновая грязь хватала намертво, и я, с трудом выдирая ноги, бежал, задыхаясь, к палаткам, к полевому аэродрому, где в бесконечной карусели взлетали и садились вертолеты.


16.


Жаркое лето выгоняло нас из города. Несколько раз мы с Катей ездили на пляж в Серебряный бор. Как-то, расставаясь вечером, договорились назавтра выбраться за город. Но утром на небо выползли тучи. Прохладнее не стало, наоборот, парило, словно в бане. За город Катя ехать отказалась.

- Что же тогда делать? Поехали к нам, - предложил я. - Михаил как тебя увидит, так потом день прийти в себя не может.

- Ладно, не будем волновать твоего трепетного дружка, - вздохнула она, - поехали ко мне в гости. Ты-то мне как раз там сегодня и нужен.

Ехать пришлось недалеко, всего пару остановок на метро до "Китай-города". Дальше шли пешком по улице со столовским названием Солянка. Катя на ходу успевала пояснять:

- Школа, обрати внимание, второй этаж, пятое окно от угла, там моя парта стояла... Детский сад, да не там, видишь, это теперь здесь банк, а раньше мы на горшках сидели... Речка - Яуза, рекомендую - бабушка русского флота.

Перебрались через Яузу и встали у развернутого перед нами огромного дома, воткнувшего шпиль в самое небо.

- Ого!

Закинув голову, я разом оценил его основательность, монументальный камень в облицовке и строгий ампир, или еще чего-то там. Было просто капитально, здорово.

- Хорошо устроилась. Не коммуналка?

- Сам ты коммуналка... деревня, - обиделась она. - Это сталинская высотка. Еще дедушка квартиру получил за то, что сталь придумал новую. Вон там, видишь, наши окна без света. Давай пока вокруг погуляем.

Чтобы не спеша обойти этот каменный исполин, потребовалось с полчаса. Магазин-букинист", почта-телеграф, гастроном, кинотеатр. Все это перемежалось мемориальными досками. На втором витке окна ее квартиры зажглись. Катя торжествующе сказала:

- Ага! - и сразу потащила меня в подъезд.

Мы проскочили огромный холл с консьержкой, влетели в лифт. Лифт был старый, обшитый деревом, а не пластиком, и шел вверх ходко и плавно.

Дверь в квартиру оказалась железной и с кучей хитрых замков.

- А там кто? - почему-то шепотом спросил я. - Родители?

- Там?.. Кормильцы. Только ты лучше молчи, можешь щеки надувать для важности или мускул бугрить.

- Чего? - изумился я.

- А, просто стой хмурый, там поймешь.

Она утопила кнопку звонка.

Из-за капитальной железной двери послышалась трель, но никто не отозвался. Катя нажала на кнопку еще несколько раз. Потом нагнулась к замочной скважине и голосом, в котором слышались и ласка, и угроза, и досада, пропела:

- Люция Карповна... Это Катя, открывайте, я знаю, что вы дома.

Мы замерли, внимательно вслушиваясь в тишину за дверью.

Положение становилось идиотским. Катя растерянно глянула на меня.

Нутром чувствовалось, что за железной дверью кто-то стоит.

- Ну-ка отойди.

Я примерился и как следует припечатал дверь ногой в высоком армейском ботинке.

Дверь под ударом загудела. Отойдя, я с разбегу приложился к ней еще пару раз.

Наконец, когда утих гул, рявкнул командирским голосом:

- Эй! Поллюция Карловна! Чего сидишь, как в сейфе?.. Открывай, зараза, пока дверь не вышиб!

Катя, прижала ко рту ладонь и стала тихо оседать, задыхаясь от смеха.

Медленно закрутились ключи в замках, и дверь без скрипа поехала в сторону.

На пороге стояла представительная парочка. Мадам... таких я узнаю сразу. По лицу видно, что из тех, кто безжалостно сгоняет офицеров с сидячих мест в трамваях и электричках, да еще брезгливо бросает при этом, что офицер нынче - "фи-и". Рядом, благо проем двери был широким, топтался представительный мужчина с полуседой гривой, напоминавший этакого благородного льва. А пижама на нем была венгерской с плетеными шнурами.

- Слышь, Лева, ты не прав, в натуре.., - войдя в азарт, попер я на него.

- Простите, но я не Лева, - растерянно попятился тот.

- Подожди, - остановила меня Катя.

Мы зашли в квартиру.

- Люция Карповна, здравствуйте. Как же так? Уже два месяца прошло...

- Здравствуй Катенька, здравствуй детка, - горячо перебила ее та. - Катенька, время-то нынче какое. Бандиты... - она покосилась на меня. - Ты бы позвонила по телефону...

- Да звонила я уж сколько раз, у вас же автоответчик включен, а сами не подходите.

Они все трое помолчали. Я, привалившись к стене, равнодушно разглядывал лепнину на потолке.

- Люция Карповна, - тихо, но твердо сказала Катя, - вы задолжали за два месяца.

- Катенька, детка, - развела руками мадам, - у нас нет сейчас денег. Позвони недельки через две. Мы уж постараемся.

Катя переминалась с ноги на ногу. Мужчина в пижаме улыбался нам доброй слегка снисходительной улыбкой.

- Так, - я снова решил вмешаться и подхватил темного дерева, весь какой-то крученый стул с бархатной обивкой. - Твой табурет?

Катя отрицательно помотала головой.

Стул тут же полетел на лестницу с сухим деревянным хрустом, впечатавшись в стену.

- Грузовик внизу, переезд за ваш счет. Время пошло...

- Катенька! - прижав к груди руки, взвизгнула мадам, - Катенька, но мы же интеллигентные люди. Успокойте своего боди-гарда. Давайте решим вопрос цивилизованными методами.

Она развернулась и убежала куда-то в квартиру. А "не Лева" уже смылся туда же от греха подальше.

Впрочем, не прошло и минуты, как мадам вернулась с пачкой зеленых долларов в руках.

Деньги Катя, не глядя, сунула в сумочку.

- Катенька, - а это уже появился этот, в пижаме, - Катенька, вы же знаете, как мы уважаем вас и ваших родителей. Давайте все же решать вопросы цивилизованно. Ведь мы же интеллигентные люди...

- Да, - подтвердила Катя, взяв меня под руку. - Мы! Интеллигентные люди.

И мы гордо ушли.

- Ты был великолепен, - получил я высокую оценку уже в лифте.

- Слушай, - поинтересовался я на улице, - а может, у них действительно больше денег нет? И, вообще, кто это?

- Кто, кто? Жлобы, вот кто. Все у них есть. Сами квартиру в доме на набережной за три тысячи баксов в месяц сдают. Так что все у них есть.

- За три тысячи? - усомнился я, - это же мне полтора года лямку тянуть. Что же это за дом такой?

- Да есть, напротив Кремля. Как паноптикум. Там мемориальные доски в три яруса. Дешевле в Кремле Грановитую палату снять, чем в нем квартиру.

- Подожди, - все пытался разобраться я, - получается там сдают, а тут снимают? Зачем?

- Затем. Объясняю тебе, как военному, еще раз. Короче, одни жлобы снимают у других жлобов, чтобы я жила более-менее нормально. Новые русские есть, слышал? Вот они и снимают за три штуки в месяц квартиру с видом на Кремль. Хозяева той квартиры снимают квартиру у нас в высотке за тысячу долларов, а разницу кладут в карман. Ну а я, - она вздохнула, - в Выхино однокомнатную нашла за двести баксов.

- А, понятно. И тоже разницу в карман кладешь?

- Ну ты, сначала проживи на зарплату инженера, а потом уже выводы делай.

- Ловко, - поразился я, - а где же родители?

- Родители на даче. Зимой и летом. Клубника, цветы. Козу вот купили. Да ты не удивляйся, так пол-Москвы живет.

- С козами?

- С какими козами... так вот, снимая-сдавая.

Мы уже дошагали до метро.

- Ты, Игорь, сегодня молодец, - еще раз похвалила она меня, - я все думала, куда тебя пристроить можно. Так ты, пожалуй, в нашу фирму сгодишься. Ладно, - вздохнула Катька, - поехали все-таки ко мне в гости. Раз уж обещала.

И мы поехали. Сначала на метро через весь город, до последней станции на ветке. Потом еще минут двадцать тряслись на автобусе. Зашли в одну из обшарпанных панельных многоэтажек. Разбитый лифт полз со скрипом.

Вид из окна квартиры был живописен. Метрах в двадцати, вспарывая темноту фарами, вровень с окном сплошным потоком мчались машины.

- Кольцевая, - махнула рукой Катерина, хозяйничая на крошечной кухне, - форточку не вздумай открывать.

- А как же проветривать?

- Я для этого иногда на три ночи будильник ставлю, а вообще, если по уму, надо кондишен соорудить.

Большой обеденный стол в комнате накрыли на двоих. Хотя как накрыли... две чашки, две тарелки. Узкая длинная бутылка какого-то вина, рюмки. Чай был уже выпит, вино почато. Застольная беседа неожиданно затухла. Механическая птица в часах на стене прокаркала час ночи.

Мне стало как-то неловко смотреть на Катю, и я ползал взглядом по старым обоям, по разномастной мебели, которую, судя по царапинам и сколам, не раз перевозили с места на место. Но глаза упрямо возвращались к девушке.

- Что-то я на доме никаких кондиционеров не заметил, - наконец сказал я, ломая затянувшуюся паузу.

- Ну ты, не ерничай, - неожиданно разозлилась Катя, - свой-то дом есть, чтобы чужие хаять?

- Своего нет, - согласился я, - зато чужих порушил много. Один залп "Града" и... прощай Черемушки.

Она принялась собирать посуду. Поднялся и я, но, пытаясь помочь, больше мешал. В узком пространстве между диваном и столом было не развернуться. Катя, не переставая выговаривать, передавала мне по одной чашки, блюдца, рюмки.

- Поучать каждый может, тоже мне, наблюдатель сторонний.

- Ага, наставления прожигательницы жизни...

- А тут не казарма, там права качай.

- Там хоть сказал - сделали.

- Вот сам и делай.

- Что?

- Все!

Посуды больше не было. Мы столкнулись пустыми руками. Выключатель в комнате оказался как раз над диваном.

Машин на кольцевой было уже мало, лишь изредка среди ночи какая-нибудь из них бросала на окно яркое пятно света.


17.


Хоть раздевался я вчера спешно, камуфляжная куртка аккуратно висела на стуле рядом с диваном. Катька поднесла руку к шеврону с российским флагом на рукаве и закрыла указательным пальцем первую букву надписи под стягом.

Получились какие-то подозрительные "нутренние войска". Видно ей самой это не понравилось, средний палец лег на следующую букву и войска стали "утренние". Это было уже гораздо лучше.

- Утренние войска? - хихикнула она.

- А что? - потянулся я, - неплохо.

Мне хотелось что-нибудь девушке подарить, предложить ей что-то такое, от чего невозможно отказаться.

- Хочешь... А вот хочешь на север со мной поедем? Не уволюсь, буду служить дальше и уедем куда-нибудь в Коми?.. Емва, Пукса... Там знаешь, какие глухие места есть?! Или еще куда, ты только скажи и поедем. Я уже за службу столько мест сменил.

- И зачем вы ездите? - удивилась она, потрясенная столь щедрым предложением.

- Ну как зачем? Служишь на западе, а тут должность новая, где-нибудь на востоке. Все бросаешь и едешь.

- А на одном месте что, служить нельзя?

- Почему нельзя, можно. Вот у нас один прапор, прапорщик то есть, двадцать лет на одном месте сидел, так у него потом палец в пистолете к спусковому крючку не пролазил. Мизинцем стрелял.

А вообще, такие места дикие есть, тайга! Так, поедем?

- Х-м, вот еще, придумал. Ехать куда-нибудь. Не на курорт, чай, зовешь. Тайга!? Я вам не декабристка, я девушка трепетная, ты со мной нежно. И вообще, на сегодня романтики хватит, на работу пора, - вздохнула Катя.

- Может, отгул возьмешь?

- Ну вот, начинается, уже собрался свой сидор и зубную щетку притащить, да и бельишко простирнуть, по случаю.

"Кажется, меня ставят на место," - подумал я и попытался обнять девушку. Но та вывернулась ловко, как кошка, шлепнула меня по рукам и, прихватив одежду, убежала в ванную.

От веселого настроения к ворчанию она переходила моментально. Впрочем, со мной состязаться было трудно. И, когда приведя себя в порядок, она выбралась из ванной, я, давно одетый и застегнутый на все форменные пуговицы, небрежно заметил:

- А мебель эту мы переставим.


18.


Вернувшись в спортзал, я немедленно завалился на койку - лег с блаженной улыбкой, закинув руки за голову.

Михаил давно встал, теперь, не решаясь приставать с расспросами, ходил вокруг кругами.

- Шамать будешь? - наконец не выдержал он.

- Не-а, - лениво бросил я и повернулся на бок.

- У нее был?

- Ага.

- Дома?

- Угу.

- Хорошо, когда есть к кому пойти...

- Эт-точно.

- Блондинка - мечта грузина. Когда же ты с ней познакомиться успел?

- Да, пока ты не мешал.

- А я вот без тебя Арбат съездил, - вздохнул он. - Все хотел посмотреть, да и пацаны просили. А то и в песнях - Арбат, да Арбат...

- Ну и как Арбат?

- Да так. Улица. Матрешки-пряники. Форму, вот, предложили продать, - недоуменно пожал он плечами.

Михаил еще походил вокруг койки, постепенно сужая круги. Наконец, решившись, присел на край и сказал, словно военную тайну выдал:

- У меня в Москве тоже где-то девчонка есть.

- Как это где-то? - не понял я. - В принципе, что ли?

- В каком еще принципе?! В больнице. Она медичка, у нас в полевом госпитале была в командировке от военкомата.

- В больнице? В какой?

- Да если б я знал!..

Михаил поднялся и вновь принялся расхаживать по спортзалу.

- Я братишку в госпиталь отвозил и ее углядел. А вокруг, ну знаешь, как на войне, мужиков рой. Тыловики всякие, гитарасты, песни поют. "Комбат бум-бум, батяня-комбат..." Вобщем, тыры-пыры, дай до дыры. Не пробиться. Так я всех разогнал. Кто сразу понял, отъехал. Кто не сразу - пришлось рыло начистить. А я по-серьезному хотел, с разговорами там, с чаем. Запал я на нее, понимаешь? Тут нас на операцию в горы бросили, вернулся, а ее уже назад в Москву отправили...

- Так в чем проблема? - пожал я плечами, - звони в Мосгорсправку и пиши адрес.

- Да я ни фамилии, ни отчества не знаю... Уже неделю больницы обхожу, а их в Москве знаешь сколько?

- Во даешь! Ну а приметы там - рост, глаза, волосы?

- Волосы?.. - С горечью потянул Михаил. - откуда я знаю, какие у нее волосы. Она ж в шапочке медицинской все время была.

Я не выдержал и начал смеяться, сначала тихо, потом все громче и громче.

Михаил бросал на меня яростные взгляды. Потом полез на свою верхнюю койку.

- Ну как хоть звать, медсестру твою?

- Маша, - тихо потянул он.

- Маша и Миша, прям как медведи. - Усмехнулся я. - Значит, вместе служили. Краповый берет с красным крестом?

- Ну ты! Политрабочий! Давай потише, - свесился со своей койки спецназовец. - Она такая, знаешь, вся хрупкая.

Я глянул на этого заочно влюбленного монстра, представил рядом хрупкую медсестру в белом халатике и хотел было пошутить о чем-то таком, но еще раз глянул на бугрившегося в коечном проеме Михаила и шутить передумал.


19.


Я все чаще оставался у Кати, встречался с ней каждый день, порой, проводя с соседом лишь выходные, когда Катерина уезжала к родителям на дачу. Впрочем, в один из вечеров, она предложила позвать в гости Михаила.

- Что он там один мается? Пусть приедет, хоть развеселит.

Спецназовец к приглашению отнесся неожиданно серьезно. Притащил откуда-то утюг и стал гладить футболку, долго и придирчиво разглядывал джинсы.

- Уши помой и шею...

- Ладно тебе, - он с досадой отложил джинсы и стал подшивать свежий подворотничок к форменной куртке. - Как в цивильном выйдешь, первые же менты вяжут. Говорят, такая морда как у тебя, сразу по пяти ориентировкам проходит.

По дороге, несмотря на мои вялые протесты, он купил цветы и торт, который, впрочем, сам же потом и съел.

Катя за столом все расспрашивала про нашу военную жизнь:

- Ну а вот как это все было?

- Что было?

- Ну война эта ваша?

- Она не наша, - неожиданно подскочил Михаил.

Катя пожала плечами.

- Нет, вы мне расскажите. Игорь, ты вообще от меня ничего не должен скрывать. А ты, Михаил, вот все спецназ, спецназ... А что такое этот ваш спецназ?

Михаил немедленно оседлал любимого конька и, монотонно забубнил:

- Подготовка спецподразделений включает в себя несколько составляющих - физическую, боевую, моральную, волевую...

- И ты по всему этому подкован!? - забавляясь, притворно изумилась Катя.

Михаил важно кивнул.

- Конечно. Физическая, так я каждый день мускул качаю. Ну, боевая, так это просто условий пока нет.

- А волевая? - настырно приставала Катерина.

Михаил лишь кивнул на меня.

- Мне Игорехе, порой, когда выступает, так двинуть хочется, но я ни-ни, волю на нем тренирую.

- Ладно, подготовлен, верю, - не сдавалась Катя. - Ну а воевал ты все же зачем?

Миша долго молчал, потом положил кусок торта на тарелку и вздохнул:

- Они Ванюшку убили. - Он еще помолчал и добавил, - и других ребят, многих.

- Вот, - не успокаивалась Катька. - Как это было?

- Ну, - снова вздохнул Мишка, - мы тогда сразу четверых потеряли. Девушку, медсестру.

- Она тоже в бою участвовала?

- Нет, они просто вчетвером поехали. По рации сообщили, что одного нашего ранили тяжело. Ванюшка двух контрактников взял и медсестру и поехал разбираться.

- Как поехали? - упрямо уточняла Катька.

- На такси. Тормознули машину, вчетвером сели и поехали.

- Не понимаю. Как это так по войне на такси раскатывают?

- Такая война. Больше их потом никто не видел. Убили их чичики конечно. Ванюшка просто так не дался бы.

- Что же это такое?

- Война... - пожал плечами Михаил.

Катя не понимала, и тем не менее пыталась, в который раз, что-то доказать Михаилу:

- Разница между вами и другими есть, - упрямо твердила она. - Они там, а вы здесь. Вы умные, а они... недалекие.

- Как это? - не понял Михаил.

- Нет, вы капитаны бравые и умные, потому что уехали оттуда. Все поняли и вообще...

- Я не потому уехал. - глухо вставил Михаил.

- Потому не потому, - зябко повела плечиками Катя, - все равно уехали.

- Не потому, - повторил Михаил. - И не надо об этом. Ты... Тебе не понять. Я, вообще, об этом только с теми, кто там был, говорить могу.

- Игорь, - горячилась она, - ну тогда ты объясни. А то все война, война. В окно, вон, выгляни, лето, тополя облетают, люди гуляют и все парочками, а ты война...

- А что тут объяснять? Вот у тебя есть друзья?

- Ты, - тут же с готовностью откликнулась она.

- Да нет, со школы еще, с детства, института.

- Ну есть, конечно. Хотя больше просто знакомые.

- Тогда представь, что каждый день одного или двух твоих друзей или знакомых убивают. И это тянется месяцами изо дня в день, уже второй год.

Она зябко повела плечами:

- А знаешь, есть такие, что я бы, наверное, и не расстроилась.

- Есть всякие, но и косит без разбора.

- Жуть... - передернула она плечами. - Но ведь это так далеко от Москвы...


20.


...Беженцы шли по дороге. Несколько лет назад отсюда стали уезжать самые прозорливые. Продавали чеченцам за бесценок дома, квартиры и ехали в Россию. Потом тронулись те, у кого в остальной России были родственники, какой-нибудь угол, чтобы приткнуться на первое время. Дома и квартиры бросали. Их уже никто не покупал. Чеченцы смеялись и качали головой - все равно вы уйдете и все будет наше. Последние беженцы тронулись, когда началась война. У них не было денег, даже чтобы нанять машину.

Беженцы шли по дороге. Все русские, все жили раньше вместе в старой казачьей станице. Теперь из русских там остались лишь несколько стариков и старух. Умирать. Да и имя ей дали другое, чеченское.

Нестройная нагруженная чемоданами и мешками колонна сразу за околицей быстро растянулась по шоссе. Последними шли женщина с девочкой - мать и дочь. Мать катила сумку на колесиках, с какой обычно ходят на рынок, дочка несла куклу. Девочке было четыре годика, она часто хныкала и просилась на руки.

Их не могли ждать, и цепочка людей уходила от них все дальше.

Теперь они шли одни. Когда показывалась машина, мать с дочкой прятались в подступавшем к дороге кустарнике: в машине могли оказаться чеченские бандиты, а мать у дочки была еще молода и красива.

Когда ближе к вечеру они остановились перекусить, донесся раскат грома. Женщина подняла голову, удивленно глядя на чистое небо. Громыхнуло еще раз, уже ближе. Женщина обняла девочку, прикрывая ее собой. Они упали. Земля под ними дрогнула.

Девочка задыхалась и, ерзая, выбралась из-под мамы. Схватила и прижала к себе отброшенную в сторону куклу, заботливо стряхнув набившийся в игрушечные волосики песок.

Девочка обрадовалась, что не надо идти и стала играть с куклой, выговаривая ей, что так замаралась.

Потом девочка стала тормошить маму, села рядом и заплакала. Она плакала, пока не кончились слезы, потом встала и, прижав к себе куклу, пошла по дороге.


...Офицеров и прапорщиков на войне старались через два-три месяца менять. Потом, правда, получалось так, что ехать на замену некому и одни и те же мотались в Чечню снова и снова. Из одного такого отпуска прапорщик - старшина роты - привез сына. Так и доложил командиру: жена в больнице, а ему приказ сюда прибыть, у нас сейчас спокойно - вот и по телевидению с понедельника снова мир объявили. Что же, пацана в детдом отдавать на время очередной командировки?

Махнул рукой командир.

Счастливый пацан чертом носился по лагерю. Бронетранспортеры, боевые машины пехоты, танк, минометы, орудия. И все можно потрогать, по всему полазить. Оружие у всех! А у отца в оружейке вороненые стволы стоят, как в строю. Автоматы, снайперки, пистолеты... Ему ушили, подогнали полевую форму, и он, важный, козырял каждому встречному, не ошибаясь - гражданских в военном лагере нет.

Из лагеря его не выпускали. Отец не брал его, ни когда ездил на водовозке к речке, ни когда отправлялся за продуктами. Тем более что снова начиналась заварушка.

Пацан к возвращению отцовской машины спешил на дальний КПП, дожидался, залезал к отцу в кабину. Тот и на войне старался прихватить сыну какой-нибудь гостинец.

В один из дней пацан уже час с лишним сидел на КПП в ожидании колонны. Из подаренной ему командирской сумки он высыпал на песок стреляные гильзы. От маленькой невесть как попавшей на большую войну гильзы от мелкашки до латунного стаканчика от патрона крупнокалиберного пулемета. Гильзы можно было расставить по росту. Можно было пристроить их повыше и сбивать камешками как мишени. Наконец, составить их одну в одну, словно матрешки.

От дороги за КПП послышался натужный рев мотора. БТР, подняв облако пыли, волок искореженный взрывом "Урал" с порванными в лохмотья скатами. Бойцы на бронетранспортере отворачивались от парнишки, стараясь не встретиться с ним взглядом.

Он все бежал следом, глотая слезы и поднятую пыль, крича:

- Папка! Папка...

Его здесь баловали как могли, а в этот день в их маленькой палатке его коечка была завалена конфетами, печеньем, которые неизвестно откуда достали солдаты. Пацан смахнул сласти на землю и стал топтать. А потом он исчез, убежал куда-то, и хоть часовые клялись, что из лагеря он не выходил - найти его никто не мог.

Утром он появился сам. Он знал, где ключи и открыл оружейку. Стал выдавать оружие уходящей на операцию группе. Деловито, как это всегда делал отец, он отсчитывал патроны, автоматные магазины, гранаты к подствольникам, потом долго заполнял ведомости. Он делал все, что положено старшине роты.

Вечером по распорядку была баня, и маленький старшина выдал роте мыло и чистое белье. Вечером принял оружие у вернувшейся с задания группы.

Парнишку давно считающие себя фронтовиками, навоевавшиеся до отвращения солдаты слушались больше, чем комбата. Бегом бросались выполнять его приказы. Да и посмей кто ослушаться - свои бы удавили.

Так он воевал вместе со всеми еще неделю. А потом залетевший из Ханкалы штабной приказал "немедленно прекратить безобразие".

Впрочем, парнишку он забрал с собой и устроил его в России в какую-то специальную школу. Даже не в школу, а в кадетский корпус, где с детства "учат на военных".

Но все это происходило так далеко от Москвы...


21.


Из своих походов по больницам Михаил возвращался мрачным. Можно было и не спрашивать его о результатах. Теперь он даже с гирями работал без прежнего увлечения и азарта. Исполнял обязательную программу, быстро ел и начинал нарезать круги по спортзалу или сразу заваливался в койку.

Так и в этот раз. Михаил пришел, буркнул: "привет", без удовольствия, как по обязанности, перекусил и сразу полез к себе наверх. Он долго ворочался, устраиваясь поудобнее.

Пачка газет, что притащил с собой в первый день, так и валялась под матрацем.

Михаил вытащил верхнюю, с шуршанием развернул. Что-то в газете ему, видно, не понравилось и вскоре, скомканная, она полетела в угол.

Не сдаваясь, спецназовец достал следующую.

- Ну и что пишут? - вяло поинтересовался я.

- Да про нас, - с досадой бросил он, - послушай: "...внутренние войска здесь в бой не бросают, армию гробят. К чему это?" - Он еще пошуршал у себя наверху. - Во дает, "Комсомольская правда": "Никаких войск МВД на передовой в Грозном за месяц боев не видели. Шикарно "упакованные" для ведения войны "рэйнджеры" из спецназов "рассекают" на БТРах - в лучшем случае в нескольких километрах от передовой." И вот еще у них же: "...благодаря действиям второго эшелона - подразделений МВД - ряды чеченского сопротивления пополняются с каждым днем."

"Комсомолка" белым растрепанным комком улетела туда же. Впрочем, газет у него было много.

- Вот еще про нас: "ВВ получили 107 процентов финансирования. Очевидно, плох тот режим, который не хочет кормить своих жандармов." Троицкий какой-то, "Общая газета". Так, "Известия": "освободители демонстрируют расхлябанные, пренебрежительные, жадные до наживы лица. В Грозном масштабными грабежами занялись спецподразделения, которые пришли в город за армией".

А вот еще один "комсомолец", "Московский": "Но самое поганое - это войска МВД, только и делают, что избивают да грабят... грабят, гробят вертолетами".

Елки-палки, да за что же нас эти "комсомольцы" не любят?! Чеченцы хоть открыто стреляют, а эти в спину долбят. Да ну их всех... - он сбросил пачку газет на пол, подняв кучу пыли, и свесился ко мне с выражением какой-то детской обиды на лице.

- Ну-ка, оскалься, - попросил его я.

- Ы-ы, -состроил спецназовец зверскую рожу. Ему это было нетрудно.

- Точно, - подтвердил я, - расхлябанное, пренебрежительное, жадное до наживы лицо.


22.


- Господи, если больше ничего делать не умеешь, то можно и жизнь свою продавать. Понимаешь, продавать, а не отдавать даром. Есть ведь французский легион, наемники по войнам мотаются. Так люди хоть знают, за что жизнью рискуют!

Мы вели все тот же разговор, хотя я и не особенно спорил, со всем заранее согласный. Так, пытался хоть как-то защитить сослуживцев. Хотя перебить разошедшуюся Катю было не просто.

- Ты думаешь, спортсмены почему в рэкет идут? Да потому что кроме как морду бить, делать ничего не умеют, а кушать-то хочется. Вот и выбор: или за сто рублей ящики грузить, или за миллион бандитствовать. В общем, если и подставлять свою жизнь, так знать за что! Ну, друг твой, там ясно, меньше надо было кирпичи головой бодать...

- Да я что, спорю? Но и ты, Катя, пойми... Вот тебя государство с семнадцати лет кормило, воспитывало именно затем, чтобы потом когда-то в огонь и бросить. Просто кто-то прослужил от курсанта до пенсии и нигде кроме стрельбища автомат в руках не держал, а кто-то, как сейчас...

- Дослужил до пенсии и теперь бутылки пустые собирает?.. - фыркнула она. - А кому-то такая ваша пенсия - подтереться только... Государство-о... Да где то государство, которое тебя кормило, учило и которому ты должен? Гибче надо быть, понятно! Что вы все только под прямыми углами ходите.

Наконец она успокоилась.

- Ладно, ты-то больше никуда не поедешь. Мой стойкий оловянный солдатик. Завтра пойдем в одно место, познакомлю тебя кое с кем.

- С друзьями?

- Да нет, больше чем с друзьями. С компаньонами.


23.


В приютившем нас спортзале Михаил лежал на кровати, уткнувшись в книгу. Он так зачитался, что не заметил моего появления.

- Ну? - требовательно спросил я, заваливаясь к себе. - О чем пишут? Что за книга?

- Да, войсковая, - отмахнулся Миша, - вроде как про нас, только имена другие. У мужика двадцать два года выслуги, а хаты нет, все по гостиницам парится. Зарплату три месяца не платят. А сам все лейтенант, из прапоров, наверно. Тут начальник его вызвал, твое-мое, говорит, давай в командировку двигай, вроде как от военкомата. Найдешь друганов, с которыми служил двадцать лет назад, и ломай их контракт подписать.

- Так, - зевнул я, вытягиваясь в койке, - дальше что?

- Ну, лейтенант ему и говорит, давай, мол, зарплату задержанную, проездные выписывай. Начальник - ни фига и, как обычно, на сознательность давит, отвечает, мол, тебе дай, все сразу и пропьешь. Известно, не зря столько лет в лейтенантах.

- Ты озвучь книжку, - зевая, перебил я его, - может быстрее засну.

Мишка кашлянул и начал с листа, где до этого читал:

"- Ищите ваших друзей.

- Монсеньор, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. Мне придется путешествовать. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого.

- В мои намерения не входит, - сказал Мазарини, - чтобы вы появлялись с большой пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих вас людей.

- И все же, ваше преосвященство, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне задолжали за целых три месяца, а на свои сбережения я путешествовать не могу, потому что за двадцать два года службы я копил только долги..."

Тускло светили пыльные лампы под потолком приютившего нас спортзала. Миша то и дело поплевывал на палец, чтобы перелистнуть очередную страницу увлекшего его Дюма. Сменялись короли и кардиналы, а храбрый лейтенант Д`Артаньян все скакал куда-то по своей французской, так непохожей на нашу, жизни.


24.


Действо, на которое я попал на следующий день, называлось презентацией. Горели нестерпимым жарким светом юпитеры, по полу змеились кабели телевизионщиков. Публика в небольшом зале собралась солидная. Мелькала среди них и Катя в строгом деловом костюме и, видимо, на правах хозяйки. Презентовали новую фирму, презентовали ее каким-то дядям из префектуры, чиновникам, газетчикам, еще Бог знает кому... Казалось, что все они давно между собой знакомы. Пусть не лично, но так, что глянул еще издали и сразу ясно - свой.

Катерина таскала меня по залу и знакомила со всеми подряд. Вскоре в руке оказалась кипа разноцветных визиток. Имена, фамилии и должности тут же вылетали из головы. В ней застряли лишь те, кто и будет вместе с Катей работать в новой фирме.

Баранец, Ботов и Гнидюк, золотая молодежь... Кто из ее сослуживцев, кто из однокашников по институту.

Официальная часть мероприятия была недолгой. Пели здравицы новым коммерсантам, собравшимся заняться утилизацией, переработкой и продажей старых танков, ракет, самолетов и прочего не нужного России военного имущества... Говорили красиво про мечи, которые следует перековать на орала, про разрядку и разоружение, про время больших возможностей для умных людей. От речей плавно перешли к столу. Впрочем, сюда попали уже не все. Круг допущенных в банкетный зал был узок и страшно далек от народа.

- Ну ты, вахлак, - Катя заставила меня взять ее под руку, - веди даму в залу.

Обделенные приглашением, уходя, завистливо поглядывали нам вслед. На столе в банкетном зале было все, что, по-видимому, сопровождает подобного рода мероприятия.

Здесь уже вели хвалебные речи, пили за фирму и ее руководство персонально. Во вновь созданной фирме трудились: исполнительный директор Баранец, коммерческий директор - Ботов, главный технолог по металлам и закупаемому сырью - моя Катя. Ну а вертел всем - и металлами, и сплавами, и всеми этими директорами, президент фирмы - господин Гнидюк, самый старший из всех, прячущий за очками бегающий взгляд жулика.

На заставленном от края до края столе все маслилось и лоснилось, так же, как и рожи новоиспеченных директоров.

Прилично вела себя только камбала, она лежала в углу на блюде и презрительно смотрела на все одним глазом.

Мне было и противно, и голодно глядеть на все эти яства, слушать тосты и чавканье. Я стал бороться с голодом и самим собой методом аутотренинга.

"Вот жила лошадь, - размышлял я, глядя на стол, - добрая славная гнедая строевая лошадь со звездочкой во лбу. Скакала лошадь по лугам, ромашки-лютики жевала, а потом ее убили. Чик ножиком и из дохлой кобылятины сделали колбасу. Чтобы ее съели Баранец, Ботов и Гнидюк".

А Гнидюк, победно посверкивая очками, делал стремительный выпад вилкой, как шпагой, насаживая за раз три колбасных кружочка.

Если бы одна колбаса! Желтыми, почти рыжими пластами лежал на блюде копченый палтус. Вкусный, истекающий каплями жира палтус.

"Текла себе речка и воткнули люди в эту речку сливную трубу, большую такую сливную трубу - метра полтора в диаметре. Льет эта труба в речку день и ночь то, что из города вытекает, а разные палтусы внизу собираются стаями. Жирок, значит, нагуливают. Гули-гули..."

- А палтус, между прочим, морская рыба, - глубокомысленно заметил Баранец, цепляя вилкой янтарный рыбий бок.

- Ты чего не ешь? - сквозь набитый рот спросила меня Катерина. - Смотри, здесь народ хваткий, быстро все подметут.

- Мне непонятно, - пряча обиду, пробубнил я.

- Что непонятно?..

- Мне непонятно, кто я?

- Ты? - удивилась она. - Ты заместитель генерального директора по безопасности - генеральный директор службы охраны.

- Да? - недоверчиво переспросил я.

- Да-да, - подтвердил Баранец. И сам Гнидюк cо свисающим с вилки куском палтуса приветливо и глубокомысленно кивнул мне, подтверждая назначение.

- Катенька, солнышко, - тихонько попросил я, - передай-ка мне во-он тот кусочек рыбки и колбаску.

Тут же, перед тем как подали горячее, мне очертили круг служебных обязанностей. У новой фирмы могли оказаться должники, и мне предстояло так же, как несколько дней назад, стучать ботинком в их железные двери. Если же наша фирма кому-нибудь за это время задолжает, мне следовало уже самому сидеть за железной дверью и ни за что не открывать. Платить за все это обещали чуть-чуть, но больше чем нашему комдиву.

После презентации все довольные собой разъехались. У Гнидюка оказался огромный БМВ с четырьмя фарами и скошенным носом, сильно напоминающий акулу. Хотя вряд ли бывают четырехглазые акулы.

В салон БМВ не полезли только мы с Катериной.

Мы шли к метро, Катя взяла меня под руку. Был разгар лета, и город изнывал от зноя. Асфальт дышал жаром, как печка, и, казалось, пружинил и прогибался под ногами.

- Может поедем за город, куда-нибудь на природу? - в очередной раз смахнув со лба пот, спросил я.

- Поедем, - легко согласилась она, - давно пора тебя на дачу свозить, с родителями познакомить.

Москва опять собиралась что-то праздновать. Мыли улицы, поперек Тверской натягивали транспаранты. Уже отметили трехсотлетие тульского самовара. На очереди было двести пятьдесят лет московскому бублику. Атмосферу вечного праздника портила лишь кучка к чему-то призывающих демонстрантов со знаменами и плакатами, пристроившаяся у памятника на площади. Зато с другой стороны открывали какую-то контору. Поперек распахнутых дверей была натянута ленточка. Два жирных борова в светлых костюмах стояли наготове с портновскими ножницами, снисходительно ожидая, когда поп в размашистой сутане окропит вывеску и порог святой водою.

Жизнь в столице бурлила.

Мы шли молча, пока я, уже на ступенях эскалатора, не спросил:

- Слушай, у тебя друзья оказывается такие продвинутые. Почему же ты не с ними сейчас на той же бээмвухе разъезжаешь, а со мной по жаре ходишь, паришься.

Катя лишь пожала плечами, потом улыбнулась.

- Что, заметил как на тебя Гнидюк смотрит? Как на соперника! Он сколько раз ко мне подкатывался. - Она еще помолчала, словно размышляя. - Понимаешь, они просто другие. Продвинутые, конечно, сейчас без этого никуда, но куда-то не туда. Да ты не переживай, будет и у тебя крутая тачка.

Мы уже стояли на платформе между колоннами. Я обнял Катю и поцеловал. Мимо как-то слишком быстро пролетали поезда.

Наконец, она глубоко вздохнула, словно вынырнув из воды, взяла меня под руку и потащила к поезду.

В вагоне, сквозь шум она заговорила все о том же:

- Да и не только они. Все сейчас, такие продвинутые. Кругом, куда ни глянь, все о любви поют, стихи сочиняют. А в разговорах тема одна - кто кого как и на сколько кинул, кто удачней замуж вышел или женился. Получается, что любви все хотят, а сами умеют лишь ненавидеть, завидовать, шкурничать. А у вас, военных, мой стойкий оловянный солдатик, таких нет.

- О-о-о, - засмеялся я, - просто считай, что тебе на солдатика повезло. Уродов, ты уж поверь, везде хватает.


25.


Михаила я застал на полу спортзала. Он расстелил крупномасштабную карту и, высматривая что-то, ползал по ней на коленях. Увидев меня, поднялся и с радостной улыбкой на лице шагнул навстречу.

- Все! Все. Назначили, пришел приказ и место уже есть...

Только тут я заметил, что на нем новенькая милицейская роба.

- Вот и форму дали...

- Куда и кем назначили?

- Участковым, как и хотел. Район деревень Тьмище, Задырье и Малые Махаловки. А офис на центральной усадьбе в селе Большие Махаловки. Корову и мотоцикл с коляской дают, - похвастал он напоследок.

- Ты бы поинтересовался, на всякий случай, откуда вакансия и куда старый участковый делся.

- А что мне старый? Думаешь не потяну? У меня принцип простой. Нарушил - на кукан! Не нарушил - живи. Пока. - И словно в доказательство Михаил сжал и поднял огромный кулак.

- Не знаю, не знаю, - продолжал сомневаться я. - В одной деревне участковый так половину мужиков пересажал. Драка там в клубе на танцах, за самогонку, за сено украденное, по хулиганке или еще за что. Так его потом в деревенском сортире утопили...

- Кто?! - презрительно поиграл мускулами Михаил.

- Да бабы деревенские. Мужиков не стало, они и озверели. Зато геройская смерть. Подвиг участкового. Журналисты приезжали. Сильная картина.

Мой сосед задумался и озадаченно заходил по спортзалу.

- Ладно, на месте разберемся. Слушай, я гири, штангу и батарею с собой возьму, чтобы качаться или, хочешь, батарею тебе оставлю?

- Да забирай, чего уж там, - широко разрешил я. - Так когда отъезжаешь?

- Вот тебя, зверюга, женю и поеду. Еще с неделю в Москве побуду.

- А медсестра твоя, как? Так и не нашел?

- Да нет, еще сорок больниц обежать осталось. А тут еще, оказывается, госпитали есть, медсанчасти всякие. Но я новый способ придумал. Я теперь не ходить, а обзванивать больницы буду. Ты-то устроился?

- Все, уже работаю на фирме у Катерины. Генеральным вахтером. В понедельник первый день.

- У Кати? - вздохнул он. - Тебе платят или сам доплачиваешь? Вы приезжайте ко мне в Махаловки, на охоту там или рыбалку. Ты вообще держись за это чудо длинноногое, она хоть и молодая, и характер не сахар, но в этой жизни дурацкой гражданской, похоже, волочет. За такой не пропадешь...


26.


В последнее наше свидание перед началом рабочей недели Катя неожиданно взбунтовалась.

- Не хочу в кино. Что ты все, то в кино, то в мороженицу, то в ваш спортзал пыльный... И от "Макдоналдсов" твоих меня уже тошнит. Словно пионеры... Я в десять лет ходила и в кино, и в мороженицу. С кавалерами между прочим. А в бутербродных тогда только ханурики собирались. - И она закончила с чисто женской логикой. - Я тебе что, старуха?

- Ну не знаю? - пожал я плечами. - Тебе не угодишь. Ходили же недавно в ночной клуб на дискотеку.

- Да?! А кто там драку устроил, как не твой дружок. Еле ноги унесли.

- Так ему же там наркотики предложили. А он, ты же знаешь, в милиции теперь, ну и среагировал, как положено.

- Не нравится - не нюхай, - отрезала Катя.

- Да нет, - попытался объяснить я, - к нему двое подвалили. У нас, говорят, для тебя таблетки есть. Ну, Михаил сначала не въехал, говорит, вы что, аптека? Слово за слово, махач и начался.

- Махач?.. - хмыкнула девушка. - Весь ночной клуб на уши поставили. Вот из-за этих вашей махачей теперь в приличное место и не пойдешь. Бог его знает, что от вас там ждать.

- Ну не знаю, - вздохнул я, - пойдем тогда что ли в зоопарк?

- Почему в зоопарк? Ты на что намекаешь? - С подозрением поинтересовалась она.

- Да ни на что. Булку купим, будем зверей кормить.

- В тебе что, материнский инстинкт проснулся? Ладно, пошли зверье смотреть. Я там, кажется, и была только когда в школе училась.

Вырванные из природы звери грустно стояли в своих вольерах.

Лишь одна обезьяна смотрелась за решеткой удивительно к месту. Противная такая обезьяна со знакомыми прозрачными водянистыми глазками, сальной мордой и редкими прилизанными волосами. Я долго думал, кого этот гамадрил мне напоминает, но потом узнал в нем секретаря нашей жилищной комиссии. Обезьяна-секретарь строила рожи, складывала губы дудочкой и косила глазами на мою булку. Она демонстрировала бодрость духа, ясно показывая, что такие и за решеткой не пропадают. Ловко качалась на ветке, потом спрыгивала и старательно скакала по клетке, пока я отрывал и кидал ей куски хлеба.

Живот обезьяны раздувался на глазах, морда лоснилась все сильнее. Булка кончилась, и она, поняв, что у меня за душой больше ничего нет, тут же потеряла к нам всякий интерес, оскалилась, показав желтые зубы, повернулась красным потертым задом и заковыляла в угол к миске.


27.


Михаил в спортзале пел. Он вопил какие-то боевые кличи и после этого дробно и тяжело топал ногами. Снова что-то выл и снова топотал. К окнам прилипли любопытные солдаты.

- Ну ты, мент, даешь...

- Нашел, Игореха, представляешь, нашел!

- Что?

- Не что, а кого! Девчонку свою, Машу. Сегодня в одном месте сказали, что она в больнице "Скорой помощи" работает. Случайно нашел, представляешь?!

- Ну и здорово, хоть узнаешь, какого цвета у нее волосы. Слушай, а вдруг она замужем?

- Как это?! - опешил Михаил.

- Так это... Может, она там, в Чечне, пошутила, что незамужняя, или уже здесь за это время выскочила.

- Ты что такое говоришь?! А чего же я тогда ходил, искал, в Москву вот приехал?

Я неторопливо укладывал в сумку последние остававшиеся здесь вещи, чтобы уже окончательно перебраться к Кате.

- Нет, подожди, - оторвал меня от сумки Михаил, - скажи что пошутил.

- Да я-то откуда знаю? Я вообще медсестру твою не видал ни разу.

Хватка у спецназовца была железная.

- Нет, ты скажи...

- Ну, пошутил.

- То-то, - он отпустил меня и сразу успокоился. - А то сказанул тоже, замужем?!

К нему вернулось хорошее настроение. Он пошагал к выходу, а на прощание пожелал:

- Ты вещи-то совсем не забирай, не пропадай, с подругой своей захаживай, с Машей вас познакомлю. А то и давай две свадьбы, разом...


28.


Пришел мой первый день работы в новой должности. И начался он прекрасно. Мне как начальнику охраны предстояло охранять и сопровождать Катю в ее деловой поездке. Ехать предстояло на границу Подмосковья. Пару часов поездом, а у станции нас уже ждал зеленый военный "Уазик".

По проселку пылили недолго. Уперлись в зеленые ворота с обшарпанными красными звездами. Прапорщик, все это время молча сидевший за рулем, вылез и пошел открывать.

- Досокращались, - бросил я Кате, - на калитку поставить некого.

- "Уазики" ваши, такая гадость, - совсем о другом заговорила она, - до чего мерзкая машина, трясет, как в телеге. Сегодня сделочку провернем, купим нормальную тачку, чтоб салон кожаный, а стекла черные. Готовься, возить меня будешь. У тебя права-то есть? Машину приличную водил?

- БТР водил, Урал грузовой, - загибал я пальцы, - БМП еще могу, боевую машину пехоты.

Катя с интересом глянула на меня. "Пехоты" - фыркнула она.

Тут вернулся прапорщик, и мы поехали дальше.

Дороги по аллее за воротами было еще минут на пятнадцать. Древний, с винтом, самолет, вздернутый на бетонную стрелу над постаментом. Высокие тополя вдоль аллеи перемежались с выцветшими плакатами. Сначала шли ордена, которыми эту часть наградили за долгие годы. Потом портреты Героев Советского Союза, служивших здесь, похоже, совсем недавно. Наконец мы подъехали к зданию штаба.

На крыльце прогуливался невысокий кругленький подполковник с летными эмблемами на погонах. Увидев машину, он заспешил навстречу.

- Ждем, ждем. Как доехали?

Подполковник суетился, как наседка вокруг цыплят, пропустил нас в дверях, потом шустро забежал вперед, показывая дорогу.

Двери многих кабинетов были нараспашку, валялись на полу какие-то бумаги, стояла старая сломанная мебель. Но в кабинете самого подполковника на втором этаже, куда мы наконец пришли, оказалось неожиданно уютно. Даже роскошно. Его кабинет напоминал офис преуспевающего бизнесмена. Черная обтянутая кожей мебель, мягкий однотонный палас на полу, на столе мерцал экран компьютера. Не было только длинноногой секретарши, ее, видимо, заменял встретивший нас на вокзале угрюмый прапорщик.

В кабинете был полумрак. Черные плотной ткани шторы закрывали окна.

Подполковник показал нам на большие кресла, а сам слазил в сейф, достал несколько скрепленных листов бумаги и взмахнул ими словно платочком.

- Ну-с, - потер он пухленькие ручки, - будем подписывать?

- У нас, у металлистов, - вздохнула Катя, - деловой обычай: сначала руками потрогать, на зуб попробовать, а потом уже подписывать.

Подполковник ничуть не смутился, положил бумаги, подошел к занавешенному окну и подозвал нас.

- Алле оп!

Он дернул за шнур, и шторы поехали в стороны.

Фокус получился. В кабинет хлынул свет. За окном было огромное поле, край его терялся где-то за горизонтом. Все поле было заставлено боевыми самолетами.

Подполковник смотрел на нас, наслаждаясь произведенным эффектом.

- Вот товар, можете щупать, трогать. Тут этого добра... - он махнул рукой, - подписывайте, как договаривались, на двенадцать тонн лома, ну а сколько заберете, это уж, я думаю, решим в рабочем порядке.

- А?.. Да-да, конечно, - Катя оторвалась от окна.

Я все смотрел на уткнувшиеся друг в друга носами, цепляющихся крыльями, похожих на огромных беспомощных птиц самолеты.

- ...отдел реализации в лице подполковника... с одной стороны... и производственно-коммерческая фирма... с другой стороны, заключили настоящий договор... поставки металлического лома... - доносились от стола высокий голос Катерины и хрипловатый хохоток подполковника.

- Ну что? - подошел он ко мне. - Впечатляет? Нравится? Не оторваться?

- Вы летали? - неожиданно для себя спросил я.

- Голубчик, сейчас все дела не в небе, а на земле делаются. Мечтал, конечно, когда-то, в несознательном детстве. Да только все эти летчики, герои... - он махнул рукой, - пролетели, короче, получается по жизни. Ну, ладно, хватит глазеть, пошли, сделку обмоем.

На столе уже стояла бутылка коньяка, лежали бутерброды. Стол, чтобы не закапать, был застелен какой-то странной красной скатертью. Подойдя ближе я узнал в ней знамя. Большое бархатное знамя гвардейской с перечислением орденов воздушной армии. А сейчас туда тыкали вилкой, подцепляя колбасу.

- Давайте, ребята, берите самолеты, сколько сможете. Хотите, садитесь и улетайте, хотите, - хохотнул он, - лобзиком распиливайте и уносите. Мы с вами, - подполковник разлил по рюмкам коньяк, - целую воздушную армию распилим. А это, - он поднял вверх указательный палец, - если прикинуть, больше чем фашисты за войну сбили.

Они уже подняли рюмки и ждали. Катерина толкнула меня в бок. Я поднял рюмку и послушно выпил вместе с ними.


29.


Капитан Михаил Портнов у метро успел сделать массу покупок. Большой букет высоких колючих роз упакованный в целлофановую пленку. Торт "Мираж" - шоколадно-вафельный с кокосовой стружкой. Духи "Шанель ь5", польский вариант. На нем была новая еще необмявшаяся милицейская форма, голова и шея помыты, щеки и подбородок выскоблены бритвой до синевы.

Подошел автобус, длинный желтый "Икарус" с черной резиновой гармошкой посередине. Михаил поднялся и устроился у широкого заднего окна. Пассажиров было немного, лишь через пару остановок ввалилась в переднюю дверь шумная толпа подростков в яркой одежде со стильными рюкзачками за спиной. Следом вошла контролер - женщина с усталым лицом в нелепой форменной куртке. Кто-то торопливо застучал компостером. Остальные равнодушно доставали и совали контролеру зеленые, красные, бордовые книжечки удостоверений.

- Ваши билеты? - подошла она к подросткам.

Те словно и не слышали. Из своего угла Михаил видел их странные заторможенные лица, неестественно блестевшие глаза.

- Ваши билеты... - нараспев проблеял кто-то в толпе.

Крайний стриженый парень резко повернулся спиной к контролеру, его рюкзак с пристегнутым блестящим диском с размаху ударил контролера по лицу. Парни засмеялись.

Пассажиры сидели с каменными непроницаемыми лицами, некоторые отвернулись и равнодушно смотрели в окна.

Михаил вздохнул, с сожалением глянул на цветы, торт в другой руке и решительно зашагал по салону. Автобус остановился, дверь открылась, и парни посыпались на остановку. Контролерша схватила, ударившего ее парнишку за рюкзак. Тот попытался вырваться, потом, не глядя, лягнул контролершу и выскочил из салона.

Михаил прыгнул мимо охнувшей и согнувшейся контролерши.

- Атас, мент! - увидев его, крикнул кто-то из парней, и они рванули по тротуару.

Свернуть им было некуда. Слева сплошным потоком мчались машины. Справа бесконечно тянулось какое-то здание. Редкие прохожие прижимались к его стене, пропуская бегущих.

- А ну стой! - на ходу рявкнул Михаил.

Бежать было неудобно, огромный, обернутый хрустящим на ветру целлофаном букет парусил, да и второй рукой с тортом на бегу особенно не помашешь.

"А идиотский верно у меня вид?" - подумал капитан и прибавил ходу.

Он обошел одного, самого худосочного из парней, второго...

До стриженого, на рюкзаке которого болтался блестящий кругляшок лазерного диска, было еще далеко.

В здании оказалась арка, поравнявшись с ней, парни, как по команде, свернули. Михаил забежал следом.

Небольшой двор. Брошенная, ржавая, без стекол и колес машина, помойка, пара скамеек и песочница. В глубине двора ломали небольшой дом. От него остался лишь кусок стены с провалами окон. Под ногами валялись битые кирпичи, куски штукатурки, в стороне грудой лежала выброшенная за ненужностью развалившаяся мебель. Парни группой стояли у помойки, вовсе не испуганно, кто-то уже закурил. Дымок от сигарет был странным, сладковатым и тягучим.

Михаил остановился перед ними, перевел дух.

- Ну-ка ты, лошак лягучий, иди сюда.

Неожиданно на него нахлынуло: полуразрушенный дом в Грозном, заваленный битым кирпичом двор и подростки, в нелепых позах лежащие на земле...

Михаил потряс головой. Пацаны у помойки засмеялись.

Капитан взял цветы и торт в одну руку и шагнул прямо в толпу. Попавшегося под ноги низкорослого паренька просто отбросил в сторону. Парень с рюкзачком, ударивший контролершу, заметался перед ним, не зная куда деться.

Михаил почувствовал, что кольцо парней сзади сомкнулось. "Не на войне", - успокоил он сам себя и положил тяжелую руку на плечо стриженому. Сграбастал его и потянул к себе.

Легкий укол пришелся откуда-то сзади, прямо под сердце. Михаил удивился, что стриженый парень неожиданно легко выскальзывает из его руки.

Оседая на грязный асфальт, капитан успел увидеть только спины убегающих парней. Уши словно заложило ватой, мир неожиданно стал глухим, и только сердце все еще наполняло его гулкими ударами. И еще цветы, много цветов вокруг, с резким тягучим запахом... "Шанель, для Маши", - пронеслось в голове, но сил, чтобы дотянуться до кармана и нащупать флакон, уже не было.


30.


Больница дежурила по "Скорой". С утра белые машины с красным крестом стали съезжаться сюда со всего города, то и дело заворачивая с дороги к больничным корпусам. Они взлетали по бетонному пандусу прямо к широким дверям приемного покоя. К часу дня, когда поток машин спал, дежурный врач, распихав по палатам алкоголиков, которых похмельный синдром довел до сердечного приступа, граждан, умудрившихся поломать с утра пораньше руки и ноги, пошел обедать.

- Маша, все, - категорично заявил он. - Для больных я умер. Пойду пообедаю и посплю часок в ординаторской. Ты у нас девушка опытная, со славным боевым прошлым, сама разберешься, кого куда.

Рафик "скорой помощи", осев на рессорах, подрулил ко входу и замер. Фельдшер - девчушка лет двадцати в белом халате - подняла вверх широкую заднюю дверь машины, из-за дверей приемного покоя выкатили каталку. Под тяжелым телом колеса противно тягуче скрипели.

- Ножевое, пока жив, - деловито сказала Маше фельдшерица, видно, лишь недавно начавшая выезжать на вызовы, и, не удержавшись, похвасталась, - а я капельницу сама поставила.

Позвонив врачу, Маша привычно сначала глянула на рану, поправила неумело наложенную повязку, потом на лицо.

- Боже!.. Михаил?!.. Господи, как же это, почему тебя?

Она вновь, посмотрела на тяжелую от впитавшейся крови куртку, на повязку с ржавым пятном, на бледное лицо. Фельдшер "скорой" уже уехала, и в приемном покое они были вдвоем.

- Миша, Мишенька, подожди, сейчас, только врач подойдет.

- Маша... - Он, собравшись с силами, улыбнулся, - так много больниц в Москве.

- Ты не говори, не надо, потерпи немножко.

- Я же без тебя...

- Не надо, Мишенька, все будет хорошо.

- Там... там дети же.

- Мишенька, ты только вытерпи, все будет хорошо.

- Больно...

- Ты только потерпи, Мишенька, ты же сильный.

Медсестра не выпуская его руку, растерянно оглянулась на шкаф с медикаментами, большие круглые часы на стене, равнодушно отсчитывающие время.

- Миленький, сейчас, все будет хорошо, только дождись. Ведь ты же меня нашел, миленький...

За окнами приемного покоя нетерпеливо сигналила машина "Скорой помощи".

Врач, что-то еще дожевывая, на ходу вытирая руки, зашел в приемный покой, подошел к каталке с лежащим на ней Михаилом, быстро и деловито приподнял веко на его лице.

- Что ты над ним бормочешь? Он же умер давно. Давай быстрее, там сбитого алкаша привезли.


31.


В кармане мишиной куртки оказался листок бумаги с моим номером телефона. Мне и позвонили из больницы. Уже больше года шла война, и механизм похорон в нашем округе давно отработали. И не было в похоронах лейтенантов и старлеев никакой пышности. Обходились без орудийного лафета и минуты молчания. Одна-две медали лежали на уже потертой подушке. Их друзья оставались на войне. А здесь, все знали и привычно выполняли закрепленные обязанности. Кто выделяет машину и автобус под катафалк, кто оркестр дежурный венок и ленты. Комендантский взвод с автоматами был не нужен. Салюта убитому в мирной столице капитану не полагалось. На самом дальнем кладбище за окраиной, предложили выбрать любую из десятка отрытых заранее могил. Вся процедура заняла от силы несколько часов, в основном на дорогу от больничного морга.

Ночевать я остался в спортзале и вечером разбирал его вещи. Никаких капиталов за войну и службу Миша не нажил. Парадный камуфляж с орденом Мужества, медалью "За отвагу" и знаком "За отличие в службе". Несколько фотографий друзей. Успевшие выцвести, сделанные на войне квадратики полароидных снимков. В завязанном в носовой платок бесформенном железном комочке с трудом можно было узнать расплющенную пулю, выпущенную из снайперки. Было несколько исписанных неровными строчками листков. Один со стихами.


"Мы про Россию песни пели

И умирали за Арбат,

Где строй матрешек на столах

И сувенирные шинели.


И за Россию шли мы в бой,

Нам генералы объяснили,

Что счастья в жизни больше нет,

Погибнуть в 18 лет.


Тот, кто живой, окончив бой,

Вернется все-таки домой,

И будет вспоминать войну,

Тех, кто погиб и кто в плену.


А может, надо все забыть?

И хватит раны бередить.

Стереть войну, отвыкнуть мстить.

Но если это все забыть,

то как же будешь дальше жить?"


Под стихами на машинке было напечатано:

"Уважаемый Михаил, благодарим вас за стихи, присланные в журнал "На боевом посту". К сожалению, напечатать их мы не можем по причинам художественного характера. Советуем вам побольше читать классической литературы, особенно классиков русской поэзии: Тютчева и Фета.

Успехов вам в боевой службе!"

Дальше шла закорючкой подпись какого-то майора.


32.


Телефон долго отвечал лишь длинными тягучими гудками, пока наконец трубку не сняла Катя.

- Вот что, дружок, - с ходу начала она выговаривать, - то что ты дома не появляешься - это твое личное дело, но если ты с первых дней думаешь работу прогуливать, то в нашей фирме тебе не место. Здесь тебе не армия...

- Мишу убили, - перебил ее я.

- Да? - растерялась Катя и вздохнула. - Жалко... Он, в общем-то, хотя и недалекий, но безвредный был. А я-то думаю, где тебя носит, бросил меня что ли?

- Катя... - начал я и замолчал.

- Как? Слушай, приезжай ко мне, все обговорим. Тут по твоей части столько работы появилось.

- Катя, а ты действительно теперь всегда со мной будешь? И ждать, если что, и поедешь, если куда надо?

- Ну вот, - вздохнула она, - уже торговаться начал. Ох, а мне ведь говорили наши, что не надо тебя брать. Ты от этой службы своей, как порченый.

Я молчал, и она, выждав, продолжила:

- Ну почему вы такие? Сколько тебе еще втолковывать нужно? Да ты пойми, жизни твоей для всех, кроме самого тебя, цена копейка. Твой же милицейский друг собой это доказал. Ну что, я не права? Да и тебе, что есть пойти еще куда? У тебя выбор-то есть?

- Не знаю, наверно, ты права... и выбора нет.

- Вот видишь, - неожиданно обрадовалась она, - давай приезжай, у нас офис теперь есть. Пиши адрес...

Я, не дослушав, повесил трубку.


33.


Я сидел в знакомом кабинете "товарища полковника", который мне не друг.

- Да что там, зовите меня просто Александр Васильевич... Отдохнули, значит, вот и славненько, - суетился он, споро оформляя бумаги. - Так мы вас включаем в группу и в Грозный на подмену. Сейчас и вылетите. Там с июля перемирие, отсидите два месяца где-нибудь на блок-посту, да и деньжат подзаработаете. У вас ведь, хе-хе, я слышал, скоро свадьба. А "Уазик" на Чкаловский через полчасика пойдет. Ну, капитан, готов? Вещи с собой?..

- Да, то есть нет.

Вещей у меня не было вовсе.


* * *


Офицеры шли строем по кромке летного поля. Издали все они казались одинаковыми. За зеленой полоской травы приникли к бетону самолеты. Крайний в ряду транспортник "Ил-76" стоял с опущенной рампой. Вокруг копошились люди в камуфляже, таская в чрево самолета какие-то ящики. Летчики торопили солдат, поглядывая на садившееся солнце. А его багровый диск уже цеплял деревья, разливая темно-красный, как запекшаяся кровь, цвет по их верхушкам.

Запустили двигатели самолета, воздух за ними задрожал, дробя и смазывая лес за аэродромом. Последний в строю капитан огляделся, зажмурился на солнце, подумал, что судя по приметам этот август в Грозном обещает быть горячим, а конца войне все не видно, и, наконец, шагнул в черный проем за поплывшей вверх рампой...

На бетонке уже ничего и никого не было.

Прощай, капитан.


55


44