# Пять добрых дел

Андрей Викторович Макаров

Андрей МАКАРОВ


Пять добрых дел


Лучшие в классах "а", "б" и "в" летом поедут в Америку. Ничего себе приз! И для обычных "б" и "в", и даже для продвинутого гимназического "а" класса. Десять счастливчиков будут там три месяца балду пинать - отдыхать и в пригласившем их колледже защищать подготовленные здесь проекты. И хоть в Америке Паша уже был, все равно завелся. Тогда с родителями, на папины деньги, две недели под присмотром, да еще батя всё больше по каким-то дырам таскался, дела делал, а здесь на все лето и сам себе хозяин.

Правила отбора - систему зачетов - установили сами америкосы. Успеваемость, знание языка - здесь все в норме, Паша в своем классе на первых ролях. Язык - без проблем, ну не как родной, но и читает, и кино их смотрит. Тот же батя тогда на переговоры прихватывал, вроде как, чтобы среди солидных людей побыл, а сам потом все выспрашивал, о чём партнеры за его спиной между собой говорили. Только идиомы подзубрить, чтобы там поговорками сыпать. Он теперь даже дома спутниковые каналы американские и английские гнал по телеку, и что CNN, что СВС - врубался с лёту. Кроме, разве что узкоспециального и словечек, когда репортаж из какого-нибудь Гарлема. Ну, так и здесь никакой их переводчик не ухватит, о чем говорят на перемене пацаны за трансформаторной будкой или строители, ставившие в здании школы стеклопакеты.

Пункт третий - подготовить проект, который надо представить в Америке. По экономике, политологии или социологии, на российском материале. Кое-что здесь Павел сам набросал, спецы у бати в фирме всё проверили, экономическую часть просчитали. Не придерешься.

Когда подвели предварительные итоги, то из шести отпущенных на гимназический "а" класс мест Павел честно занял третье. Вот за оставшиеся четыре места в классах обычных вышла драчка, но и там всё, в конце концов, поделили. И здесь одно из мест досталось его закадычной подружке Оксане.

Правда предстояло еще подтвердить, что кандидат на поездку участвует в социальной работе. Это американцы оговорили особо.

Дело оказалось несложным. По просьбе колледжа собес раздал путевки с адресами стариков и даже обзвонил опекаемых, сообщив, что ребята не какие-нибудь мошенники, обирающие пенсионеров, а выполняют недельный практикум по социальной работе. Причем подобрали, как и просили, чтобы там никакие лежачие-вонючие, а просто одинокие.

Получается, на пути в Америку осталось лишь принести в посольство три фотки, справку, что у тебя нет СПИДа, да выделенному собесом подопечному притащить кефир, картошки с рынка и микстуру из аптеки.


* * *

Оксана вышла из колледжа вместе с Пашей. Отдала ему свою сумку и на ходу распускала волосы. С каждой вынутой заколкой, словно пружинка выстреливала, и она с растущей на глазах гривой становилась похожей на рыжего львенка.

- Тебе кто достался? - поинтересовалась она.

Паша слазил в карман, развернул направление и прочел:

- Пасько Мэлор Давыдович. Малая Коммунистическая, 23. Да, антиквариат! - заключил он, наткнувшись на год рождения.

- Мэлор?.. - хмыкнула Оксана. - Испанец что ли?

- Тебе кого дали?

- Бабулька какая-то, тоже за семьдесят. Я ей позвонила, уже ждет, "солнышком" назвала.

Мимо потоком шли с занятий одноклассники. Мода на рюкзаки прошла, все дружно тащили брезентовые псевдоармейские сумки с крупными надписями, кожаными нашлепками и вделанными в ткань кольцами. Кроссовки и ботинки на высокой подошве давно сменили кеды, и выделиться среди остальных можно было разве крутым сотовым телефоном, хотя и это было непросто. У Оксаны телефон уже третий с начала года, украшен стразами и больше напоминает шкатулку. Постоянным в её нарядах оставался лишь вделанный в причудливую оправу небольшой золотой самородок, который всегда качался на своем месте чуть выше груди.

Форма была обязательна лишь для гимназического класса, и на крыльце Павел с удовольствием расстегнул пиджак, снял и сунул в карман галстук.

Отец Павла входил в какую-то там десятку самых крутых бизнесменов в городе. Впрочем, в его классе этим никого не удивишь. Оксана выделилась и здесь, её отец был золотоискателем, бригадиром артели в Сибири. Она сама не раз рассказывала, что отец весь сезон пропадает на разных таежных речках, мать сидит, караулит дом в поселке, а ее отправили сюда, к тётке, преподававшей в их школе английский. После занятий девчонка ходила на факультатив по экономике, и даже для практики, подрабатывала по выходным в банке.

Подружились они спустя месяц или два после появления в школе Оксаны. Та как-то всегда оказывалась поблизости, и на школьных вечеринках они сидели рядом и если удрать с собрания или субботника, то норовили вместе.

Зато и у Павла теперь не было проблемы кого вызвонить, чтобы сходить в клуб или кино. Он знал, что Оксана никогда не откажется составить компанию, не свинтит с кем-то другим, не станет в ресторане или магазине разводить на деньги. А скорее, она просто ему нравилась.

К тому же девушка всегда уступала ему свой потрепанный видавший виды скутер, на который не нужно было ни прав, ни номеров. Он и сейчас ждал её, примотанный тросиком с замком к школьной ограде.

- Подвезти? - Оксана, крутила в руках ключ.

- Да не знаю куда двинуть, - задумчиво потянул Павел, - к себе на "Дикий запад" проект дописывать, к репетитору или к деду этому.

- Ну, тогда в Америку вместе поедем. - Она помахала ему рукой и ушла.

- Лучше в Сибирь золото мыть! - крикнул он вслед и сразу пожалел, что отказался и придется теперь идти на остановку троллейбуса или пешком тащиться до моста, чтобы перебраться в старую заводскую часть города, где остались все эти Коммунистические, Трудовые и Фабричные.

Через реку темно-красные корпуса фабрик смотрелись как бастионы. Троллейбус неспешно катил по крайнему ряду, перевалил через середину моста, и здания с высокими темными трубами надвигались, не столько поднимаясь, сколько растягиваясь вдоль набережной.

Жилой квартал начинался сразу за ними. Паша сошел на Большой Коммунистической и дворами вышел к нужной улице и дому.

Серого кирпича хрущевка так заросла вокруг деревьями, что стояла, словно в кустах. Во дворе висело на веревках белье, задумчиво шастали коты, на лавочке вели бесконечные беседы старухи.

Павел заглянул в выданную путевку и шагнул в подъезд.

Марши лестничных пролетов оказались непривычно узкими и короткими. Он в два счета взлетел на второй этаж. На площадке три двери металлические, с выбранной под тамбур нишей, и лишь одна, нужная ему, старая деревянная стояла утопленной в стену.

Павел позвонил. И сразу приоткрылась дверь напротив. Он оглянулся, но увидел лишь кусочек натянутой цепочки и край халата или платья в полоске между дверью и косяком. Сознавать, что кто-то сзади разглядывает тебя, было неприятно, и Павел нажал кнопку звонка уже надолго.

- Да слышу, слышу... - глухо донеслось из-за двери. Повернулся ключ в единственном замке, и Павел, чтобы уйти из под сверлящего спину взгляда, перешагнул через порог.

Дед оказался совсем старым. Стоял в коридоре в потрепанной рубашке и вытянутых в коленях, давно потерявших форму брюках. Невысокий и щуплый, он смотрел на Пашу снизу вверх, чуть наклонив голову.

Они помолчали, разглядывая друг друга.

- Здравствуйте, Мэлор Давыдович.

- Верно, Павел? - настороженно спросил тот.

- Да, вот направление, - протянул бумагу школьник.

- А документ личный у тебя есть? - поинтересовался дед, повернув путевку из собеса так, чтобы на нее упал свет из кухни.

Документа у него не было, только банковская карточка с именем и фамилией.

Старик повертел её в руках, погладил-нащупал пальцем выдавленные буквы и вернул.

- Иди на кухню, тимуровец.

Ему пришлось вмоститься в узкую щель между застеленным клеенкой с цветочками столом и холодильником. Прямо перед носом оказалась тарелка с недоеденными холодными макаронами, политыми чем-то бурым.

Косясь на неё, Павел бодро расписал, что неделю будет приходить и помогать по хозяйству, отдал дневник социальной практики - тетрадку, в которой Пасько должен был отмечать и оценивать его добрые дела.

Павел что-то говорил, стараясь не смотреть на сидевшего напротив деда. Краем глаза ухватывал белую редкую щетину, впалые глаза, окольцованные в провалах темной кожей век, словно очками. Застегнутый на пуговичку воротник словно поддерживал худую морщинистую шею.

Не понравился ему дед. Слишком старый был. И волосы редкие и тонкие заломаны, словно ковыль ветром. Глаза выцвели.

Старик достал из кармана очки с толстыми стеклами, пролистал чистые листы тетрадки.

- Ты в каком классе учишься? - спросил он.

- В предпоследнем. Мэлор Давыдович, что вам принести из магазина или аптеки? Может в ремонт что-то надо сдать или водопроводчика вызвать? А хотите, я что-нибудь сделаю, чтобы сразу за пять дней зачесть...

Тот словно и не слышал, встал и осторожной шаркающей походкой ушел в комнату.

Павел первым делом отодвинул подальше тарелку с недоеденными макаронами. Огляделся. Такие вещи он встречал лишь на помойке. Они не были грязными или сломанными. Просто, мимо какой не пройдешь, валялись такие же пожелтевшие от времени разбитые шкафчики и столы, крутобокие, словно надутые холодильники. Здесь все это еще жило.

Словно протестуя, в холодильнике заработал мотор, и он зло затрясся. Облезлая красная эмблема на дверце дрожала перед самыми глазами.

Павел поерзал, стул под ним отозвался скрипом. Стало тоскливо, ему захотелось уйти и еще обязательно вымыть руки.

Дед вернулся, в одной руке он держал сторублевку, в другой дрожал листок.

"Картошка - 2 кг, огурцы - 1 кг, морковь - 0,5 кг" - было написано четким ясным почерком с большими, словно по прописи выведенными буквами.

- Уф-ф-ф! - облегченно вздохнул Павел, когда дверь за ним закрылась.

Он сбежал вниз, выскочил из подъезда и заторопился к остановке.

Надо было ехать к репетитору, но не хотелось сегодня вбивать в голову новые фразы. Он пошел к реке, спустился к воде и побрел вдоль берега.

Красные корпуса фабрики вблизи не столь впечатляли. Суровая мрачность осталась, но видно и то, что кирпич выщерблен временем, стекла, казавшиеся издали затемненными, оказались просто покрыты толстым слоем пыли. Зато в следующем корпусе их уже заменили на стеклопакеты, а прокопченные стены закрыли нарядной белой вагонкой.

Он шел к мосту, огибая следы костров, разбитые бутылки и скомканные как бумага пустые пивные банки, торопился, пока не показался мост, а перед ним гранитная набережная, со всеми полагающимися скамейками, фонарями под старину, лотками, гуляющими парочками.


* * *

Последней парой во вторник была физкультура. В зале свели сразу два класса. Павел - парень крупный, к тому же пару лет ходил в секцию бодибилдинга. Разнесло его тогда от занятий, а скорее от специального питания размера до пятидесятого. Год назад бодибилдинг в колледже кончился, Павел еще поездил в спортклуб в другом районе, но времени уже не хватало и с культуризмом пришлось завязать. Но если потягать штангу или гири - тут ему не было равных, правда с прыжками или бегом выходило куда хуже.

Физкультурник - по прозвищу "Свисток" - маленький и сухой старичок, работавший в школе больше сорока лет, принимал зачет как раз по прыжкам. Два класса свели вместе, и в большом зале оказалось неожиданно тесно. Один за другим, кто лучше, кто хуже, школьники прыгали через коня. Оксана так и вовсе ухитрилась сделать кувырок и приземлиться метрах в двух на самом краю мата.

Павел разбежался, трамплин под ним хрустнул и поехал назад, он тяжело взлетел на коня и, наткнувшись на собственные руки, оседлал снаряд.

Кто-то засмеялся, физрук возмущенно засвистел в судейский свисток, потом подбежал, опустился на колени, рассматривая сломанный трамплин. Свисток так и остался во рту, его ленточка стелилась по полу. Вид у него был такой огорченный, что все снова засмеялись. Теперь уже над преподавателем.

Физрук резко вскочил, дал два свистка и махнул в сторону двери, давая понять, что урок закончен.

Довольные ученики, толкаясь в узких дверях, повалили в раздевалки.

- Павел! Убери маты! - крикнул физрук и сам потащил сломанный трамплин в кладовку.

Провинившийся Павел брал маты за лямку у края и, поднимая пыль, волок их в угол, затаскивал один на другой и все поглядывал на турник в дальнем углу.

На нем Оксана отрабатывала соскок.

Они остались вдвоем в зале. Павел закончил убираться, уселся на низкую скамейку и смотрел.

Девушка раскачивалась все сильнее и сильнее, потом резкий бросок на второй турник, пониже, переворот и соскок, когда ни шага вперед, сразу замерла и только руки разведены в стороны как крылья.

Наконец, она открутила "программу", соскочила в последний раз и подбежала.

- Здорово! - только и сказал Павел.

- А такое видел?

Она отошла метров на десять, пару раз качнулась вперед, словно примериваясь, и открутила сальто так, что остановилась прямо перед ним.

Павел дрогнул, подавшись назад.

Они стояли лицом к лицу. Оксана раскраснелась, дышала глубоко, высокая грудь, поднимаясь, казалось, вот-вот коснется его.

Павлу вдруг захотелось обнять её, но он, неожиданно для самого себя, сказал:

- Да я этого коня одним ударом завалил бы, а то еще скакать через него.

Оксана молчала.

Хлопнула дверь зала. Физкультурник поднял, было, свисток, потом передумал и сказал устало:

- По домам, молодежь, а то еще чего поломаете или натворите.

Они разошлись по раздевалкам и встретились уже у выхода.

- Классно ты кувыркнулась, - похвалил её Павел, - как мастер.

- Как кандидат. Пять лет гимнастики.

- Впереди универсиада-олимпиада?

- Да ничего впереди. Позади всё. Дома тренер набрал сразу девок тридцать и гонял как лошадей. Всё думал на ком-нибудь из нас за рубеж выехать. У меня одна подруга разбилась, другая. Я и завязала. Ты сейчас куда?

- К питомцу, картошку-морковку купить.

- Я бабульке еще перед занятиями лекарства занесла. В банк сегодня не надо. Так что свободна, хочешь встретимся?

- Давай. Созвонимся.

Павел помнил, что видел на Большой Коммунистической новый, недавно открывшийся сетевой магазин из недешевых. В него он и свернул перед тем, как зайти к деду.

- Вот, Мэлор Давыдович, все, что просили. Картошка, морковка, еще зеленый горошек, только огурцы в банке, маринованные. Корнишоны.

Пасько принял прозрачный пакет и недоверчиво принялся рассматривать содержимое. Потом выдернул сетку с картошкой.

- Это что она, мытая уже?

- Так удобней. Чистить не надо. Можно вообще уже резаную покупать.

- Это точно на сто рублей?

- Девяносто три, - полез в карман Паша за чеком и сдачей.

- Резаную.., - передразнил его старик, все рассматривая чистые клубни. - Ишь, желтые какие. В земле все витамины, они же в стручок откуда еще попадут, вся сила от земли идет.

- Так вы же не землю едите. Все равно и грязную чистить придется. Вот сдача, чек и распишитесь, пожалуйста, в тетрадке.

- Оставь! - оттолкнул он его руку с мелочью, - Девчонке мороженое купишь.

Паша раскрыл тетрадь и щелкнул ручкой. Дед приложил, было тетрадку к стене, поднес ручку, потом остановился.

- Что мы как телеграмму получили, пойдем, Павел, в комнату.

Парень секунду подумал, потом снял туфли и в носках пошел следом.

Комната была заставлена. Родители Павла недавно поменяли мебель, новая была под старину, нарочито громоздкая, массивная. У Пасько же она оказалась просто старой и никакой. Разве что огромный и явно тяжелый шкаф выделялся. Стенка с облезшей позолотой по краю, мутное зеркало над тумбочкой, разложенный и застеленный когда-то мохнатым, а теперь вытертым до основы покрывалом диван, большой круглый стол посередине комнаты. Полировка давно выцвела и стала белесой. На стене несколько фотографий в рамках. Сам Пасько - еще молодой, какая-то тетка рядом. Потом та же тётка - отдельно. Видно жена.

Вот телевизор в углу на тумбочке был новый, черный, с пультом, вложенным в затянутый резинкой полиэтиленовый пакет.

- Садись, - кивнул Пасько на задвинутый стул, сам сел напротив и, нацепив очки, стал старательно писать в тетрадке.

Закрыл он её так торжественно, что ясно было - хвалил парня.

Они посидели молча, потом Павел спросил:

- А вы испанец?

- Почему испанец?

- Имя странное - Мэлор.

Пасько засмеялся:

- Мэлор - это "Маркс-Энгельс-Ленин", а Давыдович, так я детдомовский. Директора Давидом звали, так всех, кто без документов, Давыдовичами и записали, а фамилию со слов.

- Как это со слов?

- Война подошла, детдом эвакуировали. Нас-то в тыл вывезли, а бумаги наши по пути затерялись. Едем, а навстречу эшелоны-эшелоны. Привезли - документов нет - имя-фамилию спрашивают. А что мы сказать можем? Половины букв не выговариваем. Вот и стал Пасько, после войны фамилию узнал - а что менять уже? Привезли тогда в эвакуацию, в местном детдоме поселили. Спали по двое в кроватке, чтобы теплее было, да и мест не хватало. Вырос, ФЗУ окончил, пробовал родных искать. В город поехал, откуда эвакуировали...

- Мэлор Давыдович! - перебил его Павел, - мне еще к репетитору ехать. Скажите, что купить завтра?

Говорил он нарочито громко и медленно, как часто разговаривают со стариками.

Пасько, сбитый с мысли, некоторое время молчал.

- Ты в какой институт будешь поступать?

- Еще не знаю. Вообще, может, не здесь учиться буду. Это по языку репетитор, по второму.

- Язык это хорошо, это надо, вот в наше время больше немецкий. Больше его. А тогда вернулся, из родных никого не нашел. Жена десять лет как померла, теперь вот только племяши и остались.

Павел с тоской посмотрел в окно, потом на круглые пластмассовые часы на стене.

- Ладно, иди, - недовольно разрешил дед, - вижу, неймется.

Он достал из кармана аккуратно сложенные листки.

- Лекарства принеси, если время будет. Они бесплатные, с рецептами в нашу аптеку надо, там адрес записан. Если от дома идти то...

Паша спрятал рецепты, в коридоре сунул ноги в туфли, выскочил из квартиры и, как ракета, помчался вниз, перескакивая через ступеньки.

Он свернул со двора на улицу и, обойдя мамашу, качавшую коляску, зашагал по забиравшей в гору улице.

Откуда-то сверху доносился лёгкий, словно комариный звон. Потом звук загустел и перешел в легкий рокот.

Из-за поворота на роликах выкатилась Оксана. В наколенниках, защите на локтях она напоминала хоккеиста, ехала, чуть согнувшись и присев, вытянув перед собой руки, словно хотела во что-то упереться, она с испуганным лицом неслась навстречу.

Увидев Павла, чуть повернула, налетев на него и крепко схватив, так, что они едва не упали.

В её глазах еще был ужас, когда она, отдышавшись, затрещала:

- Ой, круто, я ж тормозить не умею, ваще, в кого врежусь, тому хана. Если бы не ты, я бы вон в ту дуру въехала! - показала она на мамашу с коляской.

Толстая мамаша услышала, повернулась всем телом и, угрожающе выставив нижнюю челюсть, процедила:

- Слышь, ты, быдло, только попробуй задеть меня или моего ребенка, я тебе...

Но Оксана её не слушала, ноги на роликах разъезжались, она крепко держалась за Павла.

- Ох-х! Даже сердце закололо.

- Ты как меня нашла?

- Говорил же, что Коммунистическая. Большая - Малая. Час уже катаюсь.

Павел дотащил-докатил её до скамейки, где Оксана отщелкнула пластиковые крепления на роликах и в изнеможении откинулась на спинку.

Её обычно распущенные волосы были собраны в косички-хвостики по бокам головы. Шорты неприлично коротки, майка открывала животик, по которому так и хотелось провести пальцем.

- Ты и к бабусе своей так ходишь?

- Ага, так прикольней. Ролики, во рту чупа-чупс. Здрась! Соцпомощь прибыла! Ну, скажи, можно такую о чем-то серьезном просить, ты её в аптеку или магазин пошлешь, а она все в игровые автоматы проиграет.

- Тебе не кажется, что люди, старея, превращаются в черепах?

- Ага! Такие же медленные и тугодумные.

- Да нет, и внешне тоже.

- У тебя дедушка с бабушкой что, не такие? Вы вместе живете?

- Нет, конечно. Они вообще на даче всегда. Там батя такой коттедж отгрохал! Квартиру свою сдают, да еще у деда дивиденды по акциям, когда завод пилили, он в руководстве был. Бабушка до сих пор красится, в салоны ездит. В Египте только что отдыхали.

- В Египте... Я и не была еще нигде. Банк этот, не вырвешься.

Оксана сняла конек, стала его внимательно рассматривать.

- Ох-х! Ну как на них тормозить-то?

- Вот здесь должен тормоз быть, - показал Павел на пустое место за колесиками.

- Фуфло китайское! - Оксана швырнула конек за скамейку, потом отстегнула второй и отправила туда же. - Как твой питомец?

- Дед? Про войну рассказывал. Детдом, холод-голод.

- Это надолго! То-то, думаю, тебя нет и нет.

- Меня вот бабуся одарила, - Оксана достала из рюкзачка банку варенья. Литровая банка была закрыта плотной бумагой и прихвачена по ободу резинкой, сквозь стекло в темно-красном вареве проглядывали мелкие белые зернышки. - Качусь и думаю, щас долбанусь, всё всмятку, рюкзак можно будет с чаем жевать.

- Зато я на семь рублей на старом поднялся. - Павел достал из кармана мелочь, погремел ею в ладони. - Поехали?

Они встали, банка с вареньем осталась на скамейке.

Если спуститься по Малой Коммунистической до пересечения с Большой Коммунистической и на площади не ждать троллейбус или маршрутку, а взять такси, то по набережной за десять минут долетишь до ресторана "Чердак". Там они скромно, рублей на семьсот, пообедали, съездили в клуб, покатали шары в боулинге. Но в клубе им показалось скучно и потому завалились к Оксане, сидели там, пока не пришла её тетка, потом ещё покатались на скутере, и домой Павел вернулся заполночь.


* * *

Очередь в аптеке тянулась безнадежно долго. В основном стояли старухи, добравшись до окошка, они по спискам набирали пакеты лекарств. К провизорам обращались просительно, спрашивали что-нибудь подешевле, некоторые, покопавшись в кошельке, отходили, так ничего и не купив.

Павел рассматривал витрины. Все таблетки-пузырьки были как на подбор веселенькие - разного цвета и формы, здесь же висели листовки и плакаты, убеждавшие, что хвори - ерунда, надо лишь принять новое чудо-средство, и все беды и печали останутся позади. Наконец, дождавшись, он протянул рецепты.

Провизор выдала ему две ленты таблеток, коробочку с витаминами, часть рецептов вернула.

- По этим бесплатных нет.

- А если за деньги?

- Пробивайте, - пожала плечами тетка-провизор.

Стоя в кассу, Павел услышал, как вздыхала очередная бабуля из очереди:

- Повезло кому-то с внучком.

В этот раз Пасько явно его ждал, встретил в костюме. Старый был костюм. Не вытертый или с дырками, просто дед в нем тонул, усох видно с той поры, когда последний раз одевал. А так и пиджак отглажен, и стрелки на брюках, и медалька "ВДНХ" со взлетающей ракетой на лацкане.

- Мэлор Давыдович, вот лекарства, как просили, - опустошал сумку Павел, - здесь я вам газет свежих прихватил, журналов.

Дед внимательно смотрел, как Павел выгружал все это богатство. Глянцевые журналы разъехались, закрыв цветочки на клеёнке.

- Ладно, - дед аккуратно сложил лекарства в ящик стола. Собрал в стопку журналы и газеты. - Садись, сейчас обедать будем.

- Мне еще уроки делать...

- Садись, а то в дневнике твоем двойку поставлю.

Павел обреченно сел.

Из кастрюльки, когда сняли крышку, повалил пар. Пасько медленно разлил по тарелкам суп. Себе чуть-чуть, Паше так, что капуста с картошкой лежали горочкой. Нес тарелки двумя руками и так же аккуратно ставил на стол.

Суп оказался неожиданно вкусным, а может Паша просто отвык от первого, в будни больше перекусывая, чем обедая. Дома суп готовили только если в выходные. Так что ел он с аппетитом.

Пасько, довольно поглядывая на него, съел несколько ложек и отодвинул тарелку.

Вскоре свою порцию доел и Павел.

Он остановил взгляд на медальке.

- Вы с космосом были связаны?

- С космосом? - Переспросил дед. - Я парень работал с тем, о чем и сегодня говорить нельзя. И на космос наш завод работал. Не весь, а специальный цех. Космонавты к нам приезжали. Космонавтов-то знаешь?

- Гагарин и Армстронг, - моментально отозвался Павел.

- Еще! - потребовал дед.

Парень наморщил лоб.

- Армстронг?! - передразнил Пасько. - А Титов, Быковский, Терешкова?

- Терешкова - да! - Подхватил Паша. - Летчики - Чкалов. Маршалы - Жуков. Писатели - Достоевский, Толстой, Пелевин, Донцова. Композиторы - Шостакович, Шнур, Крутой. Поэты - Пушкин. Ученые - Энштейн.

- А война?

- Какая?

- Такая. Отечественная.

- Так две отечественных, 1812, потом 1941. В первой договор с Наполеоном - Тильзитский мир. Отступление. Оставили Минск, Смоленск. Битва при Бородино, оставили Москву. Пожар. Полководцы: Кутузов и Багратион, Денис Давыдов. Потом битва под Лейпцигом. Влияние России в Европе. Война вторая: пакт Молотова-Риббентропа, отступление, битва под Москвой, Сталинград, высадка американцев. Маршал Жуков, Эйзенхауэр. Ленд-лиз. Штурм Берлина, раздел Европы, навязывание социалистической системы, холодная война. Могу по годам разложить. У меня история не профильная, но я её хорошо знаю.

- История... кому история, а кому и жизнь. - Дед встал, сдвигая посуду. - Думаешь, такая история жизни научит?

Он принес большой обтянутый уже потертым бархатом фотоальбом с силуэтом фабрики на обложке.

- Вот, смотри, - распахнул его Пасько, - вот тебе история. Не по учебнику. К юбилею выпустили.

Дед увлекся и понять, что он говорит, торопясь и причмокивая, было непросто. Когда объяснял, как работает тот или иной механизм, руки с темными пигментными пятнышками на коже ходили над альбомом, как над клавиатурой. На одном снимке оказался и он сам, совсем молодой, во втором ряду на групповом снимке. Между страниц были вложены и отдельные фотографии, на одной Пасько был за рулем мотоцикла.

- Видишь, какое время было? - сказал Пасько, наконец, закрыв альбом.

Павел лишь пожал плечами.

- Хотел бы жить в нём?

- Нет.

- Какое тебе по нраву? При царе?

- Там тоже невесело. В книжках, по программе читали, всё сомневаются, мучаются чего-то. А как не мучиться? Ну, в театр сходить, на бал или в карты на деньги перекинуться. По проспекту взад-вперед проехаться в коляске. Ни телевизора, ни Интернета. Одна тусовка. В деревне вообще труба, со свечками живи, хоть и барин. Вообще непонятно, чем занимались. Потому, верно, и мучились. Жить сейчас надо.

Неожиданно дед засмеялся сухим мелким смешком.

- У вас мотоцикл был?

- Был, - подтвердил дед.

- Какой марки? Скорость сколько, а "кубиков"?

- Да не помню я, - пожал плечами дед, - "ИЖ" назывался. Быстро ездил, девки фабричные покататься в очередь стояли.

- У меня по этой вашей фабрике проект разработан, - наконец, вставил слово Павел.

- Какой проект?

- Мы разработать проекты должны разные - социальные, технические, по политологии. И в моем как раз переустройство старых фабричных зданий. Стоят же без дела. Площади большие, пустуют, сносить и строить новое - невыгодно. Я рассчитал проект. Там будут рестораны, казино, развлекуха всякая, а еще жилье.

- Жилье?! - поразился дед.

- Лофты. Очень распространено на западе. И престижно и модно. Только дорого.

- Это как же в моем цеху будет кто-то жить и еще платить за это немерено, - он покачал головой, не веря. В бараках! Мы в бараках на головах друг у друга стояли, пока фабрика эти дома не построила!

- Так они же там не работать, а жить будут. Престижный район станет.

- А где они работать будут? Ведь фабрики-то не станет.

- Не знаю. Там богатые поселятся, у них свои дела.

Дед захлопнул альбом, сходил в комнату и принес тетрадь, в которой отмечалась практика.

- Иди, - буркнул он, когда расписался. - Иди, раз мы войну по ленд-лизу выиграли и Европу закабалили.

Павел уже во дворе вспомнил, что не спросил о поручениях на завтра.


* * *

Всё верно. Вечером он проверил расчёты: каждый вложенный в переустройство фабрики рубль принесет три. Более того, цены на жилье прут вверх, и прибыль еще вырастет. Конечно, следовало учесть удорожание стройматериалов, суммы "откатов" чиновникам были заложены лишь приблизительно, на положенные десять процентов от бюджета. Но лофты потянут еще кучу проектов. Причал для яхт, клуб, пару ресторанов, подземный гараж. Планы дальнейших инвестиций можно набросать отдельной главой. Потом он часов на пять завис в Интернете и лег спать, когда за окном уже светало.

В школе, к концу последнего урока его совсем разморило. Голова была тяжелой и упорно клонилась к парте. Он подпёр ее рукой, но и с нее голова норовила соскользнуть, чтобы впечататься лбом в раскрытый учебник. Все же, незаметно для учителя, он прикорнул, очнувшись, когда прозвенел звонок с урока.

За пятнадцать минут дремоты сон и усталость как рукой сняло. Он собрал сумку, вышел из класса последним, а когда увидел в коридоре Оксану, помахал ей рукой.

- Ксан! Вчера от деда удирал, забыл заказ взять. Как думаешь, что ему принести?

- Памперсы! - она гоняла во рту жвачку. Оделась сегодня как-то непривычно торжественно. Под рукой держала большую коробку конфет. В сумке среди учебников прятался горшок и наружу торчал яркий цветок среди густо-зеленых длинных как сабля листьев. - Моя бабуля совсем с катушек съехала, говорит, ты ходи ко мне не только на этой неделе, но и дальше, а я на тебя квартиру оформлю.

- Классно! Так что деду взять?

- Ой, ну купи ему бальзам какой, чая пачку, бутылку красивую, носки теплые. Китайское, что-нибудь яркое. Я теперь ни о чем, кроме квартиры той думать не могу...

В аптеке Павел взял граненую толстого стекла бутылку бальзама с прикрепленной к горлышку листом, сложенным книжечкой, в магазине пену для бритья, пачку чая и печенье, и еще толстые белые шерстяные носки на лотке возле остановки. К дому деда подошел уже уверенно, поднялся и долго позвонил дверь.

- Пришел? - то ли удивился, то ли просто подтвердил Пасько, - раз пришел, так заходи. Сколько? - спросил он, принимая пакет.

- Да это я так, в порядке помощи.

- Сколько?! - спросил дед уже строго.

- Пятьдесят рублей.

Пасько недоверчиво глянул в пакет, покачал головой.

- Иди в комнату.

Дед сегодня выглядел хорошо. В квартире было прохладно, и он натянул свитер с высоким воротом. Может от закрывшего шею ворота, а может, свет в комнате так падал, но дед словно помолодел, ходил, не шаркая, и лицо подобралось, разгладилось.

- Садись, - указал он на задвинутый стул, а сам пошел на кухню. Слышно было, как ударила в чайник вода. Дед вскоре вернулся с чашками, сахарницей и распечатанной пачкой печенья.

- Вот, смотри, - расставив все, протянул он открытку.

"Всвязи с возобновлением работы Совета ветеранов, предлагаем сообщить по телефону... или лично свои данные для остановки на учет",

- Понял?

- Да, - кивнул Павел, - "В связи" раздельно пишется.

- Ничего ты не понял, - огорчился дед, - открытка-то не сама по себе пришла. И тебя вот прислали. Помнят, а главное понимают, что опыт, традиции мы должны молодежи передать.

"Странно, - подумал Павел, - вроде и с охотой к нему идешь, а два слова скажет и сразу такая тоска! Только и думаешь, как свалить".

- Чего глаза красные? - поинтересовался Пасько, усевшись напротив, - уроков задают много?

- В Интернете ночью сидел. Я про войну много прочитал. Про вторую отечественную.

- В Интернете - это по компьютеру?

- По нему. В общем, перед войной разведка Сталина предупреждала, а он не послушал. Всех маршалов, кроме тупых кавалеристов посадил. Сам хотел напасть, и Гитлеру пришлось первому ударить, упреждая.

- А если напасть хотел, зачем маршалов умных посадил?

Павел на секунду сбился, потом продолжил.

- Там Берия еще воду мутил. Через него все репрессии шли. Власов в плен попал и там свою армию создал. Только я так и не понял, за кого она была. А Жуков кровью воевал, сотни тысяч солдат на Зееловские высоты бросил, чтобы первым Берлин взять, а сам потом из Германии вывез несколько вагонов тканей, которые прятал на даче...

На кухне засвистел чайник. Дед поднялся, и пока он ходил на кухню, Павел придвинул тетрадку, в которой отмечалась его практика.

Пасько к делу относился серьезно. Понедельник-вторник-среда были не просто отмечены оценками - двумя "пятёрками" и "четверкой", а и расшифрованы: "Хорошо" и "Отлично".

Донеслись шаркающие шаги, и Павел вернул тетрадь на место.

- Ткани, говоришь, вагонами вывозил? - вернулся Пасько, - и сколько?

- Несколько вагонов и еще там разные вещи, антиквариат.

- Может и вывозил, - неожиданно легко согласился дед, - только в этом будет ковыряться тот, кто и сам был бы рад, а возможности нет. Ему доказательство надо, что не полководец маршал, не герой, а такая же вша, как и он сам.

- Зачем? - не понял Павел.

- Жить так легче. Себя оправдывать. Ты пей чай-то, а то остынет. После школы чем заниматься будешь? Работать или учиться?

- Учиться, - ответил Павел с набитым ртом. - Я же рассказывал. Сначала "вышку" закончить, а потом или в фирму какую или дело собственное открыть, может в политику.

- Родители что говорят?

- Говорят, надо сначала образование получить, и не просто диплом купить, а самому поступить и выучиться в серьезном вузе.

- Правильно, - одобрил дед.

- И еще чтобы степень сразу сделать, хотя бы кандидата.

- Что и диссертацию купить можно?

- Да запросто. Но я сам напишу. Только вот придется всё же институт закончить.

- И о чем же ты её писать будешь?

- Да их уже было написано полно, когда ЭВМ не было. Тогда просто результаты просчитать как следует не могли. Теперь старую из библиотеки взять, пересчитать по новому, методы взять экономические или математические современные, и вот ты кандидат или доктор.

- Каких наук доктор?

- Не знаю. Я еще с институтом не определился, может, за границу учиться поеду.

- Все равно, значит, каких. - Дед помолчал. - Ты вот что, Павел. Хочешь, я тебе практику твою социальную разом отмечу, напишу, что надо и гуляй!

- Да нет, - смутился парень, остался-то один день, - вы скажите, что сделать, а то я так только и буду чай пить.

- Пей, что мне жалко, сам ведь принес...

Так незаметно они досидели до позднего вечера. Дед достал какие-то желтые фото, футлярчики с маленькими медальками, грамоты и свидетельства с выцветшими чернилами чьих-то размашистых росписей. Он то снимал, то надевал очки, снова рассказывая про детдом, ремеслуху, армию. Разволновался, часто лазил куда-то в глубины старого дубового шкафа, все хотел что-то найти и показать Павлу.

Тот дважды звонил домой, что задержится и, в конце концов, возвращавшийся с работы отец, заехал за ним в одиннадцать вечера.

Они ехали по пустым улицам. Лимузин шел бесшумно и в нужных местах, казалось, сам начинал вести нос в сторону, чтобы вписаться в узкий и крутой поворот. Впереди с водителем сидел охранник. Отец с Павлом сзади. Строгий портфель и джинсовая сумка между ними.

- Не надоел тебе дед? Что-то ты зачастил к нему.

- Завтра последний день, - деловито сказал Павел.

- Хорошо, а то мать говорила, ты учёбу запустил.

Они помолчали. Машина шла через мост. Свет фонарей скрыл реку, лишь где-то внизу плыл фонарик на мачте невидимого судна.

- Видишь, как встречаться приходится. С этими делами и не пересечешься. Так я тебе сказать хочу. В Америку поедешь - хорошо, уровень. Посмотри, может в штатах и доучишься. Только там поделено все. Сейчас здесь дикий Запад. Хорошо поработаешь и потом, как их старики, по всему свету туристом катайся или перебирайся куда-нибудь в Испанию или Италию.

Они свернули с шоссе и по узкой извилистой дороге покатили к своему кварталу. Отец достал бумажник, выудил тонкую пачку купюр и протянул ему.

- Да мне мать на карточку кладет.

- Бери-бери. Как там этот дед?

- Нормально, - пожал плечами Павел, - говорит, что передать мне что-то должен, фотки показывает, все про жизнь свою, про традиции говорит.

Отец улыбнулся и нажал кнопку поднимавшую стекло, отгородившее их от водителя и охранника.

- Молодцы американцы с этой практикой социальной. Надо чтобы вы посмотрели, как люди живут. Сравнили и поняли. Фотографии... Передавать надо дело, дом, квартиру в центре и дачу у моря. Чтобы руки у тебя были крепкие и все это в руках удержать смог. Это и есть устои и традиции, а если всего этого нет, то и начинается треп и ля-ля.

Шофер впереди был неподвижен как Будда, лишь руки, лежащие на руле, чуть двигались, направляя большую машину.

Они уже подъезжали. Район новых высоток напоминал резервацию. Его так и называли "Дикий Запад". Только там сгоняли и огораживали индейцев, а здесь новые дома для состоятельных граждан на их же деньги обнесли фигурной решеткой с постом охраны на въезде. Их высотка внутри квартала охранялась отдельно, да еще в подъезде днем и ночью бдил бравый консьерж, только что не бравший под козырёк, когда жильцы проходили мимо.


* * *

В пятницу Павел сам дождался Оксану после занятий. Та вышла в прежнем привычном наряде - яркие вещи и взбитая в огненный шар прическа. Она с трудом тащила большую сумку. Виднелись пакеты с кефиром и молоком, еще что-то тщательно завернутое и упакованное.

- Ну, ты затарилась, - только покачал головой Павел, решила мелким оптом заняться или точку открыть.

- Я решила, - поставила сумку девушка, - отныне старушек через дорогу не переводить и место им не уступать, и даже класть ноги на противоположное сиденье, если они заползут.

- И Раскольникову памятник поставить, - подхватил он. - Ты чего злая такая? Ты же бабулю на квартиру раскрутила.

- Отпала халява, - деловито и зло пожаловалась Оксана, - Прогон с квартирой. Разводка классическая. Я по соседям прошла, она еще в прошлом году ее дочери в Саратове отписала. Спасибо, говорю, бабуля, но не надо. Вот она и выкатила заказ напоследок!

- Ты завтра что делаешь?

- В субботу? - Во рту у Оксаны была жвачка, теперь она стала выдувать из нее огромный розовый пузырь. - В субботу в банке работаю. Самый пик.

- Я после занятий к фабрике поеду. Поснимать надо для проекта, виды там всякие. Хочешь вместе?

Оксана задумалась. Пузырь надувался-надувался и оглушительно лопнул.

- Давай. Только после трёх. Раньше не вырваться.

Она потащила сумку к скутеру, пристроила её сзади. Трогаясь, выкрутила газ и сквозь шум движка крикнула:

- Отметим это дело. - И укатила. А Павел пошёл уже привычной дорогой к мосту.

Пасько нездоровилось. Диван в комнате был расстелен. В углу бормотал что-то телевизор. На табуретке лежали распотрошенные таблетки, бутылка с его бальзамом и маленький, словно игрушечный, стаканчик. Он провел Павла в комнату и снова прилёг на диван.

- Вот я принес эликсир какой-то, мне мать дала, он из целебных корней, силы придает.

- Ну, дай Бог, - кивнул старик, - Уезжал вчера, так я в окно смотрел. Машина длинная.

- Это отца.

- Он у тебя директор, небось?

- Член Совета директоров.

- На чем же тогда главный директор ездит?

Парень промолчал, сам не зная, на чем ездит главный.

- Ты вот что, Паша, ты вот добрый, там только на чае ценник, что пятьдесят рублей стоит. Или просто цену деньгам пока не знаешь. Хотя, когда и не знает, жадный он за копейку удавится. Паша, ты ведь последний день пришел, кончилась твоя неделя. А потом - придёт кто?

- Следующий кто-то, - глазом не моргнув, соврал Паша.

- Хорошо. Таблетки принес, я и не посмотрел тогда толком, всё выдали, вот что значит молодой! Я ходил-ходил, все говорят, нет и нет, через месяц, через месяц, а тебе сразу. - Дед отпил из стаканчика и дальше заговорил уже живее:

- На столе квитанции, заплати уж за квартиру напоследок, а то мне и не выбраться и письма вот, ты их на главной почте опусти, так вернее. А то пишу и пишу им.

Павел поднялся и взял бумаги со стола.

- Мэлор Давыдович, вы мне тогда дневник заполните.

- Да вон он, - поднял тетрадку дед, - хочешь сейчас и забирай, только скажи, что вписать.

- Вот, у меня образец есть, - достал из сумки бумагу Павел, - Напишите, что оказана социальная помощь по доставке продуктов питания, сопровожден досуг, обеспечены фармацевтическая и медицинская помощь. И еще ксерокс вашего паспорта или пенсионного нужен, чтобы подколоть.

Дед всматривался в шпаргалку, но, по-видимому, ничего не разглядел.

- Оставь или сам напиши, а я распишусь.

- Я тогда пока в сберкассу схожу.

- И на почту, на почту не забудь...

Зеленую вывеску сберкассы он еще раньше приметил за магазином, в котором покупал деду картошку. Закончился рабочий день, и народ, словно только этого и ждал, повалил платить по счетам, снимать и класть деньги. Зал был набит народом как вокзал летом. Павел занял очередь и теперь томился. Очередей змеилось несколько, и все какие-то безнадежные. Добравшиеся до окошка старушки всё норовили объяснить что-то равнодушной операционистке.

- Девушка мне счет поздно прислали... - уговаривали у одного окна.

- Не звонила я в Тверь... - вторили у другого.

Какой-то дед петушком все пытался проскочить вперед и спросить пришли ли пенсии.

- Пришли! - радостно кричали ему, чуть ли не хором, но дед или не слышал, или не верил и все хотел убедиться, узнать об этом от кассирши.

Оставленный без присмотра ребенок в коляске, методично бил ногой в ботиночке по железным ящикам на стене, потом уронил на пол машинку и заорал.

Его мать застряла у окошка с квитанциями и деньгами в руке. Брошенный ребенок заходился в плаче, и какая-то беззубая бабка в фиолетовом вязаном берете, с трудом присев, о чем-то с ним сюсюкала. Малыш на секунду замолчал, глянул на старуху и заорал ещё громче.

Перед самым носом Павла выставили табличку "технологический перерыв". Он честно отстоял еще пятнадцать минут, но тут подошедший ветеран достал красную замотанную в целлофан книжицу, показал её очереди и встал впереди.

Павел исподтишка разглядывал его. Красное с синими прожилками лицо, усыпанное темными пятнышками. Упрямо сжатые в тонкую полоску губы, кожа на шее, как мятая тряпочка, глаза чуть мутные, пустые. Рука тряслась, и он положил её на полку у окошка. Не по погоде теплые ботинки, старые форменные брюки, выцветший зеленый плащ, затянутый ремень. От него пахло немытым телом, запах был застоявшийся.

Наконец, появилась операционистка, взяла у старика счета, споро отстучала что-то на клавиатуре и вернула квитанции и сдачу.

Старик медленно шёл к выходу, у двери остановился, взялся за ручку и стоял так, то ли собираясь с силами, то ли вспоминая, куда идти.

- Парень, парень!..

Его уже дергали за рукав. Он опомнился, протянул квитанции. Выйдя из банка, прыгнул в маршрутку и поехал домой. Возвращаться к деду не было ни малейшего желания. Только переехав через мост, вспомнил, что провез письма мимо почтамта. На своей остановке он опустил их в синий ящик на столбе. "Передача "Жди меня", "В совет ветеранов фабрики" - значилось на местах для адресата.


* * *

В субботу занимался только гимназический класс. На все их дополнительные предметы с двумя языками пяти дней мало. Зато к звонку с последнего урока Оксана уже скучала у крыльца, присев сбоку на скутер. На коленях лежала толстая папка, по которой она весело барабанила ладонями.

- Отметим? - увидев Павла, она вскочила и замахала папкой, как флагом. Потом раскрыла её и стала доставать бумаги, объявляя:

- Проект - раз! Дневник - два! Письмо - три! Welcome to USA!

- Что за письмо?

- Благодарственное. От ЖЭКа. Что я белая и пушистая, а уж какая заботливая!

- Это что, старушка сама сочинила?

- Сама - не сама, зря что ли к ней неделю таскалась? Твой-то отзыв где?

- Пока у деда.

- И чего он хочет?

- Ну, передать мне что-то.

- Капитал? Недвижимость? Транспортные средства? - заговорила она словно на семинаре по экономике.

- Не. Традиции. Чтобы я его вытертый пиджак с медалькой носил.

- Традиции не хаваем! - заключила Оксана, - поехали к деду.

Павел с удовольствием сел за руль. Дело даже не в том, что родители ему не покупали такую игрушку. Он бы осилил её и из карманных денег, просто предки считали, что кататься на нём среди грузовиков слишком опасно. Побещали в восемнадцать купить машину, а об этой "миникаке" велели и не заикаться. И сейчас он специально заложил пару крутых виражей, а когда выехали на дорогу, на перекрестке пролез-протиснулся между легковушками и грузовиками к самому светофору, чтобы первым рвануть под недовольный визг понукаемого рукояткой газа движка.

Оксана крепко обхватила его сзади и прижалась, словно ища защиты. От этого было как-то особенно тепло и волнительно.

Они остановились на мосту, откуда Павел поснимал на цифровик фабрику, снова оседлали скутер и подкатили к самому подъезду.

- Ксан, я скоро.

Бабки на скамеечке привычно замолчали, проводив его взглядом.

Павел взбежал на второй этаж, нажал на кнопку звонка. Привычной трели не было, и он, подождав, аккуратно постучал.

Открылась дверь напротив. Соседка в этот раз не хоронилась, распахнула её и стояла на пороге, рассматривая Павла. Она оказалась еще не старой. На ней был домашний халат, на ногах глубокие, отороченные мехом тапки. Из-за того, что волосы были стянуты сзади в узел, её острое лицо казалось злым.

- Умер твой дед, не стучи.

- Как?! Когда?

- Ночью.

Павел так и стоял, не зная, что делать, и тётка вышла.

- Племянники с утра прибежали, бегали тут как тараканы. Всё вывезли. И звонок сняли.

- У него там тетрадка должна быть моя. Я за квартиру ему заплатил, квитанции принёс.

- Подожди, я открою.

Она зашла к себе и вернулась, почему-то набросив пальто.

- Таджиков должны привезти, ремонт делать, так племяши ключик квартирный оставили.

Тетка неловко поковырялась в чужом замке. За дверью оказалось неожиданно просторно, лежали на полу отодранные обои, в комнате на паркете остались темные следы в местах, где стояли комод и кровать.

Шкаф одним углом свернули с места, за распахнутыми дверцами было пусто и пыльно.

- И полки сняли, - покачала головой соседка и злорадно заключила, - сам так и не стянули. Умели делать.

Пусто было в кладовке и на кухне.

Она с интересом, хотя явно не в первый раз, прошлась по квартире, заглянув во все углы.

- Телевизор только и забрали. И мебель всю и холодильник, медальки его, все на помойку снесли. Много бумаг было. Может и твоя тетрадка там. А деньги за квартплату ты с племянников стребуй.

Уже запирая дверь, предложила:

- Давай ко мне ходить будешь - продукты принести, прибраться, я заплачу. Подожди...

Но Павел уже не слышал её, сбегая по лестнице.

У подъезда на скамейке со старухами сидела Оксана, и те ей что-то вовсю рассказывали, как своей.

- Ксан, представляешь, а дед умер.

- Да знаю, - встала та. - Пошли.

Оксана подхватила его под руку и повела от подъезда.

На помойке напротив стояли опорожненные баки, рядом валялись знакомые Павлу стол и стулья, шкафчики с кухни. Бомжи курочили холодильник, облепив его как крысы.

- В вещах тетрадки нет?

- Все выкинули, суки. Только шкаф сдвинуть не смогли, дубовый. А на помойке - баки пустые, все вывезли.

- Получается, накрылась Америка?

- Ты что, рада?

- Думала вместе поедем. Помянуть старика надо, - деловито заметила она.

Они зашли все в тот же магазин.

- Подожди. - Павел сунул карточку в банкомат и снял деньги.

В кассе расплачивался уже наличными. Взял коробку, где с виски лежали два стакана, и бутыль ядовито зеленой газировки. Из еды ничего готового не нашлось, не было и ножа, чтобы открыть консервную банку, и Оксана прихватила чипсы и связку бананов.

Из магазина переулками прошли к реке. На замусоренном берегу вросла краем в песок бетонная плита, окаймленная темно зелеными водорослями, которые лениво шевелила вода.

Павел шуганул бомжа, собиравшего бутылки и банки, и выложил покупки на плиту. Коробка не открывалась, он разорвал картон, поставил стаканы и разлил виски до половины.

Оксана села, подложив папку, как бы для верности, ещё и прижала её руками к бетону.

Они помолчали, не зная, что сказать. Потом Оксана вздохнула.

- Мэлор? Вот и умер Маркс-Энгельс-Ленин. Помянем. Не чокаться! - поймала она его движение и, если и отпила, то чуть-чуть. Павел же едва не поперхнулся, но выпил все, поставил стакан и, схватив пластиковую бутылку, стал жадно запивать виски газировкой.

- Гадость, если не разводить! - наконец, сказал он.

- Так разведи.

- А можно на поминках?

- На поминках все можно.

Раскрытый пакет с чипсами придавили бутылкой, чтобы не унесло ветром. Их руки столкнулись в нём, и пятерня Павла сжала Оксанину ладошку.

Девчонка словно этого и ждала, придвинулась, прижавшись к нему, будто замерзла.

- Интересно, его еще где-нибудь поминают? Племянники, сколько их там?

- Трое или четверо, не помню.

- Пьют, конечно, говорят чего-нибудь, а сами радуются, потом перегрызутся из-за этой квартиры. А ты почему в магазине не кредиткой платил?

- Да мать выписку проверит, а там виски. Прокол! Ксан! Вот я вчера в сберкассе в очереди больше часа стоял и всё считал. Складывал: за квартиру, свет, лекарства, пенсию его вспомнил, так её и не хватит. На жизнь-то и нет ничего!

- Не на жизнь, а на су-щест-во-ва-ние. Да ты всё равно не поймешь. Глупый ты. Умный, а глупый. Клёвый, а глупый. Вот "Свисток" - пенсия три штуки, за квартиру отдай две с лишним, остаток на лекарства и макароны. Он и таскается в школу. Всё-таки ещё тыщ шесть, да подарок ко Дню учителя.

Павел снова налил виски и разбавил газировкой. Резкий вкус ушел, пить стало легко.

- Что ж с Америкой делать? - вновь вернулась она к тому же, - узнать, куда мусор вывозят?

- Копаться в нем что ли буду? - отмахнулся он, - Шут с ней, с Америкой, захочу и так туда поеду.

Ему стало неожиданно жарко. Он стянул свитер, расстегнул ворот рубашки.

- Одна съездишь. Ты о чем проект написала?

- Еще не знаю. - Задумчиво покачала она головой - По политологии его обозначить или по географии. Смотри. Есть геопатогенные зоны, а я ввела термин геопозитивные. Первая составляющая - политико-географическая. Некая точка на карте страны, президент оттуда и вдруг как по волшебству оттуда же следом прут все новые министры, силовики, всякие мэны крутые. Вот эту чудесную аномалию и раскладываю. Вторая составляющая - героико-временная. Поскольку ныне время героизма второго рода.

- Как это второго рода?

- Ну, или второго класса. Сама придумала. Первого - массовый банальный, когда герои как в прошлом веке: воины, машинисты тепловозов, ткачихи. А второго рода - особый и научный, он сейчас: все министры, командующие всякие - Герои России или кавалеры "За заслуги перед Отечеством". Нет, правда, я в Инете статистику собирала: обе эти войны чеченские - все министры-генералы Героями стали. Научный и высокоинтеллектуальный, поскольку все шишки теперь доктора наук или академики, ну и так далее. Там страниц на сорок со схемами всякими и графиками. Я уже в штаты заявку отправила: "Географические особенности политической ситуации в России на современном этапе на основе геопозитивного подхода". Грант хочу получить. Думаешь, покатит?

- Схавают! - одобрил Павел.

Неожиданно его стало тошнить. Он отбежал к кустам и согнулся. Разбавленный, с ароматом газировки, виски теперь казался непомерной гадостью. Наконец, он вернулся, взял бутылку с водой и прополоскал рот.

Оксана сидела все там же, натянув его свитер, и словно продолжала прерванный разговор.

- Это ты можешь не поехать. А я не могу.

Она крутила в руках бокал, из которого так и не отпила

- Ты вот в сберкассе счета-пенсии складывал-отнимал, а мои старики так и живут. Мать на двух работах пашет, чтобы я здесь училась. Думаешь мне в удовольствие по выходным в магазинах от банка сидеть - лохов на кредиты разводить? Чтобы в ларьке потом телефон коцаный купить или тряпку и не хуже других быть. Зимой все разъехались, мне Ленка свой пригласительный на бал в мэрию отдала. Я в банке отгулы взяла, сама платье шила. Потом объявляют: приз за лучшее платье - путевка в Египет - Ленке присуждается. Они же по пригласительному смотрели. Ушла, а дома это платье изрезала. Мне бабка квартиру посулила, так я ей полы помыла.

- Подожди, а папа-золотоискатель?

- Да, ищет папа где-то свое золото. Только для себя. Дома в институт на бюджет только нацменов берут. А на платное - денег нет. Вот мать к тётке и отправила. Если б не тетка - фиг бы я поездку эту получила.

Павел остановился взглядом на кулоне-самородке.

- Настоящий. Первых лохов на кредит развела и купила. Как бы от папы. Ты можешь не ехать, а я не могу, - повторила она. - Ты, Паша, эту бутылку купил со стаканами, не задумываясь, а я бы на эти деньги жила неделю. И мне в Америке не развлекаться, а зарабатывать надо.

Павел сунул руку в карман, залез в бумажник и каким-то дурацким виденным где-то в кино или подсмотренным позавчера у отца жестом протянул купюры, сколько получилось ухватить.

- Ты, ты! - подскочила Оксана, - она швырнула бокал так, что только стеклянные брызги разлетелись по плите, сорвала и бросила свитер и побежала наверх к скутеру.

Двигатель взревел по-взрослому. Дороги с берега не было видно, но по рёву было ясно, что машинка несется, прыгая на ямах как самый настоящий кроссовый мотоцикл. Потом звук пропал. Её собранная с таким трудом папка так и осталась лежать рядом.

Павла всё еще мутило. Ему стало холодно, он взял свитер, но не одел, а просто прижал к себе. Так и сидел на бетонной плите. Текла река. Пустые бутылки и банки были причудливо разбросаны среди вытоптанной травы, дальше на косогоре она выгоревшая качалась под слабым ветерком.

Старая фабрика смотрела пустыми окнами с высокого берега. С этой стороны стекол в здании почти не осталось, да и крыша кое-где была разобрана, а может, просто провалилась.

Краем глаза он видел, что спугнутый ими бомж оставил мешок и теперь будто невзначай, словно ища что-то в траве, подбирается ближе.

Почему-то вспомнился не Пасько, а родители, дедушка с бабушкой, которых не видел месяца три. Потом колледж, преподаватель физкультуры "Свисток" и почему-то еще старая географичка Пелагея, боявшаяся своих учеников, а скорее их именитых и богатых родителей, никогда не ставившая в "а" классе "двойки".

Прошло не меньше часа. От воды тянуло прохладой, и он вновь натянул свитер, допил газировку и зашвырнул пустую бутылку в траву.

Какая-то глупость получилась с этим дедом. И он из-за смерти какого-то Пасько, которого и знал-то неделю, теперь не поедет в Америку. И выходит, этот дед, словно цепляет его, не отпуская.

Павел нагнулся, поднял плоский камешек и со всей силы запустил его, и тот заскакал по воде, делая "блинчики".

В это время крутившийся неподалеку бомж подскочил к плите, схватил недопитую бутылку, уцелевший бокал, связку бананов и меленько, торопыжкой потрусил к стоявшим вдали гаражам.

- Стоять! - раздалось ему вслед с высокого берега. - Стоять, падаль!

Оксана не сбежала, скорее съехала по песку и уже у плиты засвистела вслед улепетывающему бомжу.

В руках у неё был свернутый в трубку прозрачный файл с какими-то бумагами.

- Держи! - бросила она его.

Файл развернулся. Павел сквозь пластик прочитал на верхнем листе: "Отзыв на прохождение социальной практики..." И подпись внизу "Пасько М. Д."

Он залез внутрь. Под отзывом лежали ксерокопии пенсионного удостоверения, паспорта, еще какие-то бумаги. Только с копии паспорта глядел незнакомый с вытянутым как месяц лицом старик.

- Что смотришь? Всё я тебе сделала.

- Кто это?

- Какая разница? Ну, база у меня на работе есть. Клиентская. На всех, кто в городе кредиты брал, кто должен. Нашла тебе и Пасько Мэлора. Правда не Давыдович, а Дмитриевич, да кто заметит. Стиральную машину в кредит купил. Сделала за него один платеж, и он всё расписал в лучшем виде. Как ты ему белье стирал и суп варил. Цена вопроса пятьдесят баксов.

Она стояла рядом. Павел чувствовал себя виноватым, ему казалось, что Оксана хочет протянуть руку, просто дотронуться, но не сделает этого первой. Тогда он сам обнял её:

- Рыжик, прости. Вместе в Америку поедем.

Она улыбнулась, подняла руку, взъерошила ему волосы.

- Поехали! И, прихватив папку и файл, уцелевшие чипсы, полезла наверх.

Павел подошел к самой воде, сполоснул руки, протер лицо.

В конце концов, не стоит ломать голову, всё важное и нужное в жизни давно продумано без него и предопределено. И не надо в ней ничего усложнять.

Торопя его, раздался писклявый и резкий сигнал скутера, и он, больше не задерживаясь, полез наверх.