# На площади

Андрей Викторович Макаров

Андрей МАКАРОВ


На площади


Ранним утром на площади пусто. Моросит дождь, тускло блестит мокрая брусчатка. С краю, рядом с красного кирпича музеем стоит большой зонт. Такие ставят на пляже или на улице в жару торговцы мороженым. Под зонтом ежатся от холода и сырости двое.

- Николаша!..

Худой с аккуратно подстриженными усами и бородкой мужчина со строгим чуть припухшим лицом в накинутой на плечи офицерской плащ-накидке не отозвался. Опустив голову, он сидит на напоминающей барабан тумбе.

- Николаша... - снова потянул приземистый мужичок в допотопном картузе. Его небольшая борода словно приклеена к помятому лицу, - Николаша, купи сапоги.

На мужичке ватник, на ногах легкие туфли. Места присесть ему не нашлось, и он от холода притоптывает, словно танцуя. Большой пакет с красной надписью Ашан, видимо с теми самыми сапогами, лежит рядом.

- Николаша, твои совсем расклеились, а эти настоящие офицерские на гвоздиках. Где еще найдешь?

- Уйди!.. - голос у Николаши хриплый. Он поднял голову и с ненавистью смотрит на мужичка.

Деться некуда. Пустая площадь, дождь, один зонт на двоих.

- Плохо, Николаша? - посочувствовал мужичок. - А ты потерпи, скоро приедут.

На больших часах на башне ровно восемь. На табло электронных на здании гостиницы напротив - восемь пятнадцать, мужичок, задрав рукав ватника, глянул на часы - восемь десять.

- Где же Феденька? - покачал он головой.

Словно услышав, крепыш в красной бейсболке выволок из дверей гостиницы большой, напоминающий мольберт, щит. На улице щит разошелся на две равных половинки, крепыш встал между ними, водрузив его на себя словно деревянные латы, и пошел к ним.

Идти нелегко, щит парусит, с каждым шагом то раскрывается, то складывается, к тому же на плече висит тяжелая сумка.

- Здорово, мужики! - он дошел до зонта и, отдуваясь, снял щит.

Николаша остался сидеть, а тот, что в картузе выскочил из-под зонта навстречу.

- Феденька! - Сколько сегодня? Много?

Он помог расставить щит и заботливо укрыл его полиэтиленовой пленкой.

- Сейчас японцы. До обеда три группы и после две. Ну и "дикие"...

Из-за домов вынырнул огромный белый автобус с непонятной надписью во весь борт. Остановился перед площадью, отъехала дверь, и посыпали туристы. Все как на подбор невысокие узкоглазые, с фотокамерами, с любопытством оглядываясь, они дружно принялись фотографировать все подряд: площадь, старую церковь, музей. Экскурсовод, возвышаясь над их головами, смотрелся как вожатый в пионерлагере. Он что-то объяснял, показывал рукой, и они дружно поворачивались в нужную сторону.

Потом все двинулись к зонту.

Подпрыгивающий в нетерпении мужичок сбросил ватник. Под ним оказался черный пиджак с красной искусственной гвоздикой в петлице и галстук в крупный горошек.

Теперь ясно, что он как две капли воды похож на Ленина, и не просто похож, а успел скопировать знакомые по фильмам манеры, походку, речь.

- Николаша, - произнес он уже другим слегка картавым голосом, - тугисты.

Николаша резко, как по команде, поднялся и сбросил на тумбу плащ-накидку. На нем неизвестно какого полка мундир, белый френч, на плечах эполеты, на груди аксельбант, несколько крестов. Руки сложены на груди. Похоже и он в образе. Фильмов с царем не так много, и статист играет его, как Бог на душу положит. Голова задрана, смотрит куда-то вдаль, на лице выражение величественное, чуть брезгливое. Он напоминает какой-то памятник.

Феденька давно распаковал сумку, повесив на грудь несколько фотоаппаратов, щиты под снятой пленкой усыпаны снимками, на каждом Ленин или царь позируют в разных компаниях.

Японцы приблизились, и навстречу им быстрой походкой, слегка наклонив голову, вышел Ленин. Он прошелся взад-вперед, словно не замечая туристов. Потом остановился и, выбросив вперед руку, грассируя, произнес:

- Товарищи! Социалистическое отечество в опасности!

В ответ засверкали вспышки камер. Ленин воодушевился:

- Все на борьбу с Деникиным! Учиться, учиться и еще раз учиться! Цусима стала военным крахом царизма, - тут он указал рукой на Николашу, - Эх! Ни фига вы, товарищи японцы, не понимаете, япона-мать!

В группе зааплодировали.

У царя роль без слов, и он просто то и дело подходит к Ленину, всматривается в него с разных сторон, задирает как взнузданная лошадь голову и смотрит на вершины башен, серое небо, с которого перестал капать дождик.

Начинается фотосессия. Феденька суетливо расставляет японцев, щелкает их протянутыми камерами. Впрочем, желающих немного. Одну вырученную купюру Феденька незаметно отдает экскурсоводу.

Тот что-то громко объявил, и японцы послушно как школьники засеменили к автобусу.

Напряжение сразу спало. Ленин надел ватник, первым успел занять место на тумбе, и царь в своей плащ-накидке прохаживается по брусчатке.

Фотограф, пересчитывая и сортируя купюры, ворчит:

- Японцы... У любого старикашки никон-зеркалка. Это ж по-нашему двадцать пенсий. Два года не пить не есть. А оптика?!.

- Сколько там, Феденька? - вкрадчиво поинтересовался Ленин.

- Сколько-сколько?.. Мало! - огрызается тот, пряча деньги. Потом извлекает из кофра и протягивает Николаше маленькую обтянутую кожей фляжку.

К полудню площадь не узнать. Откуда-то появились лотки с сувенирами. На них значки, медали, открытки, путеводители, буденовки, лохматые зимние шапки с длинными ушами, серый кролик украшен армейскими кокардами.

Не стесняясь милиции, торговцы с огромными сумками, впаривают приезжим подозрительно дешевые утюги, кастрюли и хлеборезки.

Днем здесь многолюдно. Местные, торопясь, минуют площадь не задерживаясь, не обращая внимания на торговцев и троицу у зонта. "Дикие" - туристы, приехавшие без путевок и экскурсовода, окружили её, едят мороженое и с любопытством рассматривают.

- Фото на память, - бубнит Феденька, - готовы через час, высылаем в любой город.

Но снимаются мало, предпочитая просто пообщаться. Царя лишний раз беспокоить не решаются, с Лениным норовят поспорить, задеть или предлагают выпить.

- Ильич, Крупская где?.. Ты зачем революцию затеял? Ильич, "по пиву" с рабочим человеком?!

Ильич терпит, не реагируя, потом не выдерживает.

- Это все архиерунда и архиглупость! Мы шли правильным путем, товарищ!

Усвоенная из фильмов манера утрирована, все жесты и ужимки чересчур театральны.

- Декреты - говно! Совнаркомы - говно! Только рабочий контроль, товарищи! Архиважно вернуть и реорганизовать Рабкрин!

Спорить с сыплющим цитаты начетчиком невозможно и оппоненты хамят.

- Верни партвзносы, живоглот! Сам-то по Швейцариям прохлаждался. Прибыл в запломбированном вагоне.

Амбала Феденьки нет - ушел печатать снимки, царь отошел, глядит на небо. Заступиться некому.

Из музея с пачкой свежих фотографий выходит Феденька, и Ильич сразу смелеет.

- Шли бы вы, товарищ! А то ведь можно и по шее, - вкрадчивым голосом, говорит он.

Молодежь, которую Ленин не успел обидеть, охотно позирует рядом.

Какой-то пробегавший мимо прохожий остановился напротив царя.

- Безобразие! - тычет пальцем, - ну ладно форма, ладно эполеты, но аксельбант зачем?! Он же царь, а не адъютант!

Тот брезгливо отворачивается, а Ленин, взяв знатока под локоток, отводит в сторонку и вкрадчивым голосом предлагает:

- Товарищ, вы абсолютно правы. Купите карты: "Ленин-Брежнев-Сталин".

"Товарищ" покупает карты, и Ленин, оглянувшись, и, не увидев Феденьки, прячет деньги в карман жилетки.

Очередной автобус подвозит немцев, остановившись прямо у лотков. Спустя пять минут они, напялив зимние шапки с солдатскими кокардами, гурьбой идут фотографироваться. У одного на полосатой фуфайке приколоты орден "Мать-героиня", знак "Ударник коммунистического труда" и медаль "За победу над Германией".

Ленин доедает хот-дог и ногой стучит по тумбе:

- Царь, вставай, туристы идут.

Царь успел не раз приложиться к фляжке, и потихоньку отмяк. Снял фуражку, подставил лицо солнцу.

- Что ты все треплешься, треплешься? - укоряет он Ленина, - Зачем? Перед кем?

- Эх, не любишь ты народ, Николаша! - режет правду матку вождь, - ни тогда не любил, ни сейчас.

- Когда тогда? - недоумевает статист, - ты уже вообще того, крыша поехала. Предприниматель без образования юридического лица. ООО Ленин. Лавочник.

- А ведь ты, Николаша, коммунист! - бьет в поддых обидевшийся вождь, - Как же так, в армии замполитом был, а теперь царя изображаешь.

Дальше идет по-нарастающей:

- Сифилитик... царь-душегуб... коммуняка... сатрап...

- Ша! - прекращает склоку Федя, - марш работать.

Подъезжает очередной автобус, и они выдают привычную программу.

К концу дня Ленин охрип и откровенно халтурит.

- Товарищ, идите на..., - все чаще выдает он вместо лозунгов самым назойливым.

Наконец, площадь опустела. Феденька звонит куда-то и дает отбой.

- Все, сегодня больше не будет.

Он честно делит деньги на троих, складывает щит, берет его подмышку, другое плечо оттягивает сумка.

- Покедова, до утра, - бросает он и тащит свое добро к музею.

Темнеет. Утренний дождик вернулся и чуть моросит. Ленин натянул ватник, взял пакет с крупной надписью Ашан. Сидящий на тумбе царь просит:

- Покажи.

Ленин суетливо достал из пакета длинные переломленные в голенищах офицерские сапоги.

Царь стянул и отставил свои со сбитыми каблуками, пошевелил пальцами ног. С трудом натянул новые, встал, притопнул, прошелся.

- Сколько?

- Пять тыщ! - сказал Ленин и сам испугался.

Николаша, ни слова не говоря, садится, стягивает сапоги и швыряет их Ильичу. Потом с отвращением натягивает старые. Он встает и идет с площади четко, как на параде, чеканя шаг, каблуки звонко впечатываются в диабаз. Плечи развернуты, полы плащ-накидки отлетели назад.

Следом семенит Ленин с ашановским пакетом в руке. Они удаляются, и еле слышен картавый говорок:

- Николаша!.. Четыре тысячи! Ну, три. Николаша, купи сапоги...