# Кишмишовый афганец.

Игорь Петрович Некрасов

Самый старший февраль как две капли похож на тридцатый...

Феврали-близнецы, расскажите чуть-чуть о себе...

Рассказали...И вышло: разнятся погоды и даты,

Неизменна лишь тайна заветных "т.п." и "т.д."


Феврали, феврали... - школяры, футболисты, солдаты,

Пять студентов...семь в радости...тридцать с лихвою в труде...

Держат строй и равненье, разнятся доходы и траты,

Неизменен лишь дебет бесценных "т.п." и "т.д."


Выпадает один - невзначай из шеренги поддетый,

Выдается как штык, и захочешь, да не утаишь:

Девятнадцатый - наглый - он в горник песчаный одетый,

Поедает с особым цинизмом афганский кишмиш.


Ну, ни взять и ни дать - отщепенец судьбы конопатый,

Мог бы мирно крутые задачки решать с "А и Б...",

Но, поди ж ты, зудело плечо по ремню автомата,

По священному долгу кому-то, по "т.п." и конечно, "т.д."...

Самый старший февраль помнит каждого в этой шеренге,-

Он по званью готов за любого из них отвечать...

Кто-то вышел не так, а другие достойны легенды...

Может, это о них так молчит, догорая, свеча...

Сколько в этом молчанье таится о трехе в дисбате,-

Арестанское счастье довеском сиротской беде,-

Сколько этих молчаний настояно в бывшем солдате

На афганской закваске, сдобренной "т.п." и "т.д."...

Молча жрали кишмиш, запивая изысканным кофе,

Молча кару несли с несмываемым званьем "синдром"...

Лишь кричали следы вдоль тропинок, ведущих к голгофам,

Голосами родных, награжденных венком похорон...

Помолчал. За окном отсвет рос в наступающей рани,

И по росам в рассвет как когда-то по горной тропе,

Уходил тот родной кишмишовый романтик-афганец,

Унося в рюкзаке все, что нажил: "т.д." и "т.п."...