# Обрыв

Виктор Иванович Носатов

Носатов Виктор ИвановичОбрывСоздан: 21/06/2007, изменен: 17/02/2009, 103kОчерк: Афганистан============================================================

Обрыв

20 июля 1988 года в высохшем русле речки Большая Алма-Атинка, под Алма-Атой, под обрывом, невдалеке от поселка Энергетик найден в бессознательном состоянии гражданин Юрий Е. 1 августа 1988 года он скончался в больнице, не приходя в сознание.

Согласно акту медицинского обследования смерть Юрия Е. наступила от ушиба головного мозга в результате черепно-мозговой травмы. Повреждения получены от действия тупых предметов, вследствие падения с большой высоты. В саду, примыкающем к краю обрыва, найдена футболка и свидетельство о праве на льготы "А N 48/550"; выданное Каскеленским райвоенкоматом 30 мая 1985 года на имя Юрия Е.

Что это -- несчастный случай или самоубийство? Ответ людей проводивших расследование однозначный: самоубийство. Только вот причины, побудившие молодого пария свести счеты с жизнью, для многих до сих пор остались неясными.

Старшин оперуполномоченный уголовного розыска, который вел дело о смерти Юрия Е., основной причиной самоубийства назвал желание погибшего досадить своей жене. Районный прокурор, которому направлена копия дела, был более сдержан в своих выводах, резюмируя самоубийство на бытовой почве. А родственники

229

Юрия Е. считают, что парня просто довели до самоубийства.

Кто?

Здесь мнения расходятся. Одни винят существующую бюрократическую систему, другие жизненные обстоятельства, третьи то, что армия неузнаваемо изменила парня. Юрий Е. после армии стал замкнутым, излишне раздраженным, вспыльчивым.

Так кто же или что же побудило Юрия Е., бывшего сержанта воздушно-десантных войск, с честью выполнившего интернациональный долг в Республике Афганистан, на этот непредсказуемый, не укладывающийся в мозгу поступок -- добровольный уход из жизни?

Кто или что толкнуло двадцатичетырехлетнего "афганца" сделать свой последний трагический шаг за кромку обрыва?

Этот вопрос в различных вариациях я задавал себе сам на протяжении всего своего журналистского расследования. И чем больше узнавал я о Юрии, его родственниках и друзьях, той обстановке, в которой он рос и мужал, тем больше убеждался в мысли, что основной виной его самоубийства стала война в Афганистане. Это -- мое субъективное мнение, я не хочу навязывать его читателям и потому, рассказывая о Юрии, буду придерживаться только фактов.

Характеристика

на ученика 10"в" класса СШ N 76 с-за "Алатау" Каскеленского района Алма-Атинской области, члена ВЛКСМ Е. Юрия.

Е. Юрий учится в данной школе с первого класса. Мальчик способный, к учебному труду относится недобросовестно, поэтому знания удовлетворительные.

В общественной жизни класса, школы участия не принимает, но разовые поручения выполняет добросовестно.

Характер спокойный, выдержанный. Со старшими вежлив, предупредителен. Отношения с товарищами ровные, дружелюбные.

Если Юрий будет работать над силой воли, разовьет добросовестность, принципиальность, то сможет стать командиром.

Е. Юрий занимается спортом, любит музыку, много читает.

20 января 1981 года.

230

В общем, обычная характеристика для мальчишки, и у меня, наверное, была такая же. Вот только взгляды на жизнь у нас были немного разные. Я закончил эту же школу на одиннадцать лет раньше Юрия и потому, наверное, воспринимал жизнь такой, какой она была представлена на кумачовых лозунгах и транспарантах. Юра же был намного реалистичнее меня, и, когда перед ним встал вопрос, куда пойти после школы работать, он, почти не задумываясь, устроился учеником продавца в магазин. Для него, так же как и для многих его сверстников, эта профессия была тогда самой уважаемой и приоритетной. Матери говорил:

-- Мама, ты теперь можешь немного отдохнуть, ведь я теперь работаю.

Хозяином был справным, без него ни одного дела по дому или в огороде не делалось, ко всему любил руки свои хозяйские приложить.

В ноябре 1982 года пришла повестка из военкомата, и вскоре Юра, такой незнакомый, без своей обычной пышной шевелюры, стриженный под "ноль", уходил в армию.

Девушка, которая ему нравилась больше всего на свете, почему-то на проводы не пришла. Он тосковал по ней в тот последний свой гражданский вечер, но гордость ему не позволяла направится к ней домой. Выручил друг.

-- Пошли, -- решительно сказал он, -- может быть, ее встретим. Пошли. Вскоре навстречу им выскочила из-за поворота легковушка.

-- Я же говорил, что встретим твою Иринку, -- сказал друг, показывая на хорошо знакомый обоим автомобиль.

-- Иди, останавливай.

Юра вышел на середину дороги. Машина остановилась. Отец Иринки погрозил ему кулаком, мол, что посреди дороги шляешься. Надолго запомнились глаза девушки, чуть настороженные, но искренне доброжелательные. Клятвы они друг другу не давали, еще до конца-то и в чувствах своих разобраться не успели. Ведь связывала их допрежь только школа да редкие походы в горы, а впереди ведь еще целая жизнь. Не хотели они над будущим задумываться. И потому, наверное, расстались добрыми друзьями.

В учебке воздушно-десантных войск, куда Юра попал сразу же после военкоматовского накопителя, жилось сносно. В общем-то, старшие ребята, которые уже успели послужить, больше всего стращали призывников учебками и "дедами". Юра был ко всему готов. Крепкий,

физически развитый парень, он мог за себя постоять, но этого ему, к счастью, не потребовалось.

...В часть летели самолетом, одиннадцать часов, -- писал Юра матери в своем первом, на несколько недель задержавшемся, письме.

"...Попал в учебку, здесь недалеко города, где служил отец. Скоро будет присяга. Насчет еды не беспокойся, здесь всего хватает, есть и сахар, и белый хлеб, и масло. Только вот лезвий нет, ты не подумай, что дембеля забрали, здесь "дембелизма" нет. Насчет погоды -- здесь еще не очень холодно, снега еще нету, только очень сыро, воздух влажный.

С огромным приветом, Юрик".

Так началась его ратная служба. Тяжелая, напряженная и интересная. Он с гордостью пишет об этом своей Иринке.

"...Наша учебка ВДВ единственная в Союзе и готовит специалистов десантных войск. Я учусь на командира отделения. Сегодня у нас была переукладка, и утром в пять часов будут прыжки. Дописываю письмо уже после прыжков. Отпрыгали все удачно, правда, прыгали в сложных погодных условиях, была низкая облачность, нижняя кромка доходила до трехсот метров, а это, можно сказать, высота маленькая.

Прыгали мы, и я вспомнил, как я прыгал на гражданке. Первый месяц я вообще часто вспоминал дом, друзей-До свидания! С огромным десантным приветом, твой друг Юрик. 5 февраля 1983 г."

После первых весточек от сына успокоилось материнское сердечко, хотя нет-нет да и кольнет, когда, где там сынок Юрочка, что делает, сыт ли, тепло ли одет. Сын старался в письмах своих не тревожить мать, писал коротко, только о самом важном. Но в скором времени, как не пытался скрыть он тревогу за описанием природы и щедрых солдатских разносолов, материнское Сердце начало предчувствовать надвигающуюся беду.

"Привет!

Здравствуй, мама, получил твое письмо и посылку. За деньги большое спасибо, они оказались очень кстати и

232

пригодились мне. Вот только носки у меня забрали. Тебе их надо было завернуть во что-нибудь, а то у нас прапорщик все посылки проверяет.

Дела у меня идут нормально, время летит, уже пошел пятый месяц моей службы. Учебный период подходит к концу, до экзаменов остался месяц, день сейчас загружен полностью, ты не обижайся, что я сейчас так мало пишу, у нас даже помыться и то времени не хватает. Погода у нас не поймешь какая, снег уже почти весь растаял, а сегодня утром опять навалило, а к обеду шел дождь. Чем там наша родная Алма-Ата дышит.

Да, и самое главное, я извиняюсь, что вовремя не поздравил тебя с восьмым марта, не было ни возможности, ни времени, ни открыток.

До свидания, с огромным десантным приветом, ваш любимый Юрик. 7 марта 1983 года."

Следующее письмо лишило матери покоя и днем, и ночью.

"Привет!

Йдравствуй, мама. Сегодня было немного времени, и я написал письмо. У меня уже кончаются" конверты с марками, обязательно пришли и пару лезвий в конверт положи. Мама, сходи к Валерке (друг Юрия. -- Авт.) и спроси, если он сможет, то пусть попробует достать бабину капроновых ниток для вязания рыболовных сетей. Мне обязательно надо, только я не знаю, бколько она стоит, но все равно попробуй достать. У нас есть прапорщик, он из Киселевска, и ему срочно нужны нитки. Ты не подумай, что за просто так, он нас будет распределять в войска. Мама, ты извини за почерк, я пишу после отбоя. До свидания, ваш Юрик."

Уже непосредственно перед экзаменами и окончанием учебки мать получает еще одно письмо.

"Здравствуй, мамочка!

Письмо мое будет коротким, потому что о себе сейчас писать некогда, надо срочно его отправить. Такая срочность вызвана вот чем, мне срочно нужны обои для стен, вернее, не мне, а командиру роты, он получил новую квартиру. Наш прапорщик вчера мне сказал, что если будут обои, то я получу звание не младшего сержанта, а сержанта и в войска поеду по своему желанию,

233

куда захочу. Обои мне нужны моющиеся, есть финские на пленке или такие же югославские. Съезди в шестой микрорайон, где я работал раньше, спроси там или зайди к заведующей, скажи, что ты моя мама, и спроси у них обои, а заодно и профсоюзный билет возьми. Постарайся достать 14 рулонов моющихся импортных обоев в постарайся как можно скорее, а то уже начинают составлять списки, кто куда едет. На этом письмо заканчиваю, до свидания, с приветом, Юрик. 1983 год."

Профсоюзный билет матери отдали, а за остальное извинились, нет, мол, мамаша, обоев, дефицит. Ухмыльнулись продавщицы и разошлись по своим закуткам. Куда матери-то пойти, податься, как просьбушку сыновнюю выполнить. Ведь чуяло сердце материнское беду, чуяло. Недаром ночи бессонные в слезах топила, недаром сны страшные видела.

Даже глядя по телевизору на цветы в руках афганцев, встречающих воинство русское, в глазах азиатов она успевала заметить не радость, а холодный блеск. В эйфории оказания Афганистану интернациональной помощи, большинство этого не замечали. А мать замечала. Замечала и ждала, отчаянно отгоняя страшные мысли.

Когда она поняла, что дефицитных обоев, о которых писал сын, ей не достать, она окончательно поняла, что ее Юрика зашлют в Афганистан. Отгоняла эту мысль и ждала самого худшего. Мне трудно передать словами все то, что перечувствовала мать за те несколько месяцев, за которые так и не пришло от сына ни одного письма. Мне трудно осознать ту связь, которую мать провела в своих думах.

Никто не знает, по желанию попал в Афганистан Юрий или по принуждению, выполняя требования воинской присяги, об этом можно лишь только догадываться. Но факт остается фактом. Ротный, не получив вовремя обоев, отправил младшего сержанта в Афганистан. Это видно из письма однокласснице.

"Здравствуй, Ирина,

Служу я в ДРА. Жизнь здесь полна приключений, а вообще здесь каждый день полон опасности и риска. Я особенно много расписывать не буду, да и незачем это, так что ты не обижайся, что письмо будет коротким. В общем, попал я сюда не в свою отправку, ротный удружил. Если бы я уехал в свою отправку, то

служил бы сейчас на Украине, но что поделаешь, такой случай. Уже трое наших ребят погибли, двое из них такие же, как и я, уехали не в свою отправку. Живем мы здесь в палатках, вокруг одни горы, жара до плюс 50, высота 2 400 метров над уровнем моря и ни одного деревца вокруг. Я думаю, ты можешь представить, как здесь живут. Вот где часто вспоминается зелень наших садов. Часто вспоминается дом, здесь я узнал еще одну болезнь, о которой не знал на гражданке. И как-то не понимал, как можно болеть этой болезнью, болезнь эта называется ностальгия. Здесь я узнал, как остро она переносится. Иногда бывает такая тоска, что хочется на стену лезть или убежать куда-нибудь, где нет людей, лечь и ни о чем не думать. Очень часто вспоминаю школу, друзей, наш поход в горы, как было тогда здорово. Вспоминаю еще наш выпускной вечер. Но ничего, как говорят, жизнь прекрасна, главное -- надо только выжить, не поймать шальную пулю. Но я надеюсь, что выживу, и мы еще увидимся. Соберемся через полтора года все вместе, вспомним былые годы. А пока я свое письмо заканчиваю, с нетерпением жду ответа. Передавай привет всем нашим знакомым и постарайся, чтобы о том, что я служу в ДРА, никто не узнал, иначе если дойдет это до моей мамули, то я не знаю, что с ней будет, с ее-то здоровьем. В общем, до свидания, пиши мне.

С нетерпением жду ответа. С огромным десантным приветом, твой друг Юрик.

1983 г".

Первое время, по себе знаю, дни в Афганистане пролетают быстро, особенно во время операций, просто некогда задумываться над тем, что видишь, чувствуешь, слышишь. Во время операции все нацелены только вперед, побыстрее вперед, чтобы только успеть проскочить в светлое время опасные участки дорог, сумрачные ущелья и лабиринты кишлаков, иначе смерть. Сзади, спереди, справа, слева, а иногда и сверху и снизу. Размышлять начинаешь потом, после операции, и тогда тошно становится за свою афганскую жизнь, приходит тоска и разные дурные мысли, которые можно выбить лишь делом или бражкой.

Видимо, через все это прошел и Юра. Восторженный вначале, он становится задумчивым и немногословным в своих письмах позже, когда к нему приходит осознание всего происходящего в Афганистане.

235

"Здравствуй, Ирина!

Опять, не дождавшись ответа, пишу тебе уже третье письмо. Напиши, что произошло, может, ты не хочешь, чтобы я тебе писал, так ты напиши, и я больше не буду тебе писать. Теперь немного о себе, у меня все нормально, служба потихоньку идет. Вчера бригада пришла с операции, я, правда, не был. У нас в нашей роте подорвалась одна БМД, один парнишка убитый, у одного выбило лопатку и несколько человек контужены. У машины снесло полностью один борт. В общем, побили, потрепали наших. Ну, а я пока на операции не хожу. У меня дома узнали, что я в Афганистане, так мои предки в обмороке от этой новости. Теперь вот в каждом письме успокаиваю их. У вас, наверное, там уже все спеет, овощей и фруктов полно. А здесь, если куда-нибудь кто поедет и оборвет за каким-нибудь дувалом яблоню, то, значит, пробуем витамины на десерт. Сейчас у бабаев сбор урожая, так они не очень агрессивны, наши колонны хоть меньше обстреливают, а то недели три назад они так обстреляли городок советников в Гардезе, что у них в некоторых домах крыши досыпались. Наши тоже из парка танки выкатили, дали залпов десять, в парке в домиках все стекла пообсыпались.

Ну а как там ты живешь, как у тебя дела на трудовом и жизненном фронте? Напиши, встречаешь ли кого-нибудь из наших. На этом свое письмо заканчиваю, передавай привет всем, кого увидишь из наших. Пиши, я с нетерпением жду ответа. А эта открытка в твою коллекцию, ты ведь, насколько я помню, собираешь открытки и календарики, но календариков нету, поэтому посылаю открытку. Я специально просил советников, чтобы они купили в дукане в Гардезе для меня.

Ну, в общем, до свидания, надеюсь, что мы еще встретимся. От меня привет Светлане. С огромным десантным приветом, по прежнему твой друг Юрик. 1983 г."

"Здравствуй, Ира!

Получил твое письмо с открыткой. За поздравление большое спасибо, за открытку благодарю вдвойне, великолепная открытка.

Знаешь, я ведь очень люблю открытки с веселыми смешными зверюшками и персонажами из мультфильмов. Так что ты тоже, в своем роде, угадываешь мое настроение, У меня дела идут пока нормально, Я пока

236

жив-здоров. Для четыре назад у меня был день приключений. Приключения начались с обеда, началось с того, что меня и моего друга обстреляли наши же советские летчики, чуть не пристрелили в своей же родной бригаде, еле ноги унесли. А к вечеру, в четыре часа, упал вертолет прямо в расположение бригады, что там было, просто описать невозможно, это надо увидеть. Баки с горючим рвались точно в кино, а потом начали рваться бомбы и ракеты. Короче, у нас в модуле вылетели стекла. На этом мои приключения в этот день закончились. До свидания. С огромным десантным приветом, твой друг Юрик. 3 сентября 1983 года."

Чем больше проходило времени со дня последнего письма Юры из учебки, тем больше волновалась мать. Долгое молчание сына подтверждало самую ее страшную догадку. Она писала в часть, ходили на прием к окружному генералу, и наконец письмо пришло. Сын нашелся!

"Здравствуй, мамочка!

Вот только что получил твое письмо и сразу же пишу ответ. Сообщаю тебе, что приходил запрос, но только не с округа, а из Москвы, и мне чуть-чуть не попало, помогло твое письмо, которое пришло как раз вовремя. Насчет твоих сведений я тебе сообщаю, что и на этот раз они неверны, служу я не в Кабуле, а в г. Гардезе. Ну, а в том, что ты узнала, что я в Афганистане, я сам виноват, если бы я начал тебе сразу писать, ты так и не узнала бы до конца службы, что я в Афганистане. Ну а письма не через кого не отправлял, они шли по почте, это правда. На операции я сейчас не хожу, так что не беспокойся. За все время я был всего на одной однодневной операции, и то не сделали и одного выстрела. А на крупных операциях, а такая была здесь всего одна, и вот как раз сегодня уходят на вторую операцию, я не участвую. Да это и к лучшему. Насчет стрельбы у нас спокойно, не так, какое представление имеешь ты да и большинство у нас дома. У нас в бригаде спокойно. Если здесь и можно погибнуть, то только по глупой случайности и по своей дурости. За все время, что я здесь, я знаю, погибло только двое, один подорвался на мине, а другого застрелили. Но ты это близко к сердцу не принимай, на ближайшее время мне это не грозит.

237

Ну а с Валерой мы поссорились, видно, но зря говорят, что дружба проверяется в трудную минуту, я так случилось, что во взводе сложилась конфликтная ситуация, не подумай, что у меня с Валерой. Ну, в общем, наша дружба, можно сказать, не выдержала и лопнула по швам. Прошу, не плачьте, пожалуйста, не расстраивайтесь. На этом письмо заканчиваю, жду ответа, пиши чаще. Передавай привет всем соседям. Целую крепко. Твой любимый сын Юрик. 7 августа 1983 г."

"Здравствуй, дорогая мамочка!

Извини, что я долго не писал тебе, у нас было несколько выездов и поэтому написать тебе я не мог. У меня все нормально. Ездил на две операции, все обошлось нормально, без единого выстрела. Получил я твои письма и молитву, но, мам, ты не обижайся, нр я ее выучить не могу, у меня уже есть одна молитва, правда, не из Библии или Евангелия, а из Корана. Кстати, Коран здесь может больше помочь, были такие случаи, когда душманы отпускали наших солдат, когда те им читали молитвы из Корана, они здесь все верующие, На этом я свое письмо заканчиваю, до свидания, за меня не переживай, у меня все нормально. Твой любимый Юрик."

Бот одно из последних писем Юрия, отправленное из Афганистана. Это письмо человека, до глубины души потрясенного войной. Своим участием в этой войне.

Здравствуй, Ирина.

С огромным приветом к тебе твой друг Юрик. Сегодня первое апреля, день шуток и розыгрышей, первый день второго месяца весны, первый день первого месяца из тех шести, что остались до моего дембеля. Да, до моего дембеля осталось каких-то шесть месяцев, а по тому исчислению, которое ведется для нас, осталось служить восемнадцать месяцев, ведь у нас здесь год за три идет. У нас скоро, примерно через неделю, крупная операция намечается, уедем примерно на месяц, будем стоять возле пакистанской границы,

Недавно у афганцев прошел новый год, и теперь у них идет 1364 год, новый год у них здесь 20 марта. У них только новый год, а весна в самом разгаре, на улице тепло днем как летом, вот только ночью здесь прохладно и сейчас начался сезон дождей, дождь идет через

238

день, и с дождем бывают сильные ветра, паша палатка чуть не улетает. А один раз с нашего навеса для машины унесло крышу. Наши ребята смеются, еще пару раз так подует, и мы улетим вместе с нашей палаткой. Да, погода здесь, как и эта страна и люди, очень загадочная. А их детей, их здесь бача называют, таких больше нигде не встретишь, они прирожденные торговцы. Продают и покупают все, что попадет на глаза. Казалось бы, простой алюминий, для чего его покупать, а он у них очень дорого ценится. А по-русски они разговаривают не хуже меня. Но все-таки они люди ненадежные, может тебя называть другом, братом, а потом тебе же в спину и выстрелит. Недавно четверо наших ребят с разведки_ вот из-за таких гадов погибли. Подорвались на мине, все четверо моего призыва, всем через полгода домой, а они из-за кого-то погибли. Изуродовало их до неузнаваемости, жестокая смерть, а ведь всех их ждали дома: мать, родные, любимые девушки. И после этого говорят, почему наши солдаты такие жестокие, да как тут не будешь жестоким, посмотришь на такое, что они с нашими ребятами творят, и такая злость в душе, стреляешь всех подряд, не щадя никого, даже бывает что и детей. Все-таки очень много наших ребят в Афгане гибнет, и не зря ведь нам льготы после армии дают за Афган. Вот и после этой операции, которая будет, кого-то не дождутся. И никто не знает, что с тобой будет завтра, ведь всякое может быть, никто ведь не застрахован.

Ты извини за такое скучное и грустное письмо, но знаешь, так это в душе наболело, особенно после четырех наших ребят, которые подорвались. И даже в такой весенний веселый день не до шуток. Но я думаю, ты меня поймешь и не обидеться за такое невеселое письмо, ведь домой-то этого не напишешь.

Ну ладно, теперь немного о себе: у меня, в общем-то, все в порядке, готовлюсь к предстоящей операции, здоровье тоже в норме, голова на месте, вот только не знаю, как будет после операции, но будем надеяться на лучшее. Да, Ирина, в прошлом письме я обещал тебе свою фотографию, в общем, я отправил домой негативы фотопленки, и если- они дойдут, и если сделают фотографии, то я тебе одну вышлю. Сегодня мы опять фотографировались, уже в летней форме. Если получатся фотографии, мы фотографировались в плохую погоду, то я вышлю тебе фотки. Ну, больше вроде новостей нету, если только то, что я получил новую машину ГАЗ-66, если ее только

239

можно считать новой", со старыми дырами и вся простреленная.

Да, и еще, ты, наверное, знаешь, что вышел приказ МО СССР о демобилизации, так вот, у нас вышел тоже приказ, чтобы задержать еще на полгода песенников, так что они будут увольняться в июле, августе, и вполне возможно, что такой же приказ распространиться и на нас, тогда мы будем увольняться и январе, феврале месяце.

Вчера получил письмо от мамы, пишет, что была у вас в магазине, говорит, что тебя она не узнала, сильно изменилась. Ну, у меня, в общем-то, все, а вот что у вас там нового есть, Алма-Ата, наверное, очень сильно изменилась, мне недавно прислали открытки с видами Алма-Аты, но на них все то, что было еще при мне. Как у тебя дела, в этом году не думаешь в институт поступать, а то моя сестра на старости решила в пединститут поступать. Как Светлана живет, как у нее дела, передай ей от меня огромнейший, самый-самый горячий привет.

Ну вроде все, на этом писать заканчиваю, до свидания, я надеюсь, что мы с тобой еще встретимся. . Посылаю тебе на память бабайскую открытку, кстати, посмотри на свет бумагу, на которой написано это письмо, на такой бумаге они пишут важные государственные документы. На этом все, передавай привет всем, кого увидишь из наших. Да, и еще: вышли, пожалуйста, свою фотографию. Еще раз до свидания, с огромным десантным приветом, твой друг Юрик. 1 апреля 1984 года."

Предчувствие чего-то страшного и неотвратимого преследовало Юрия с раннего утра, еще, когда он, часа за два до выступления из лагеря, осматривал свою боевую машину десанта. Вроде все было готово к операции, и все-таки чего-то не хватало. Юра еще и еще раз проверил пушку, пулемет, осмотрел снаряженные патронами коробки. Все было тик-так. Начали подходить ребята из его отделения, а он все еще ходил вокруг да около своей машины. Зачем-то отер от пыли белые цифры бортового номера, еще раз осмотрел натяжение гусениц, Все было в порядке. Не первая же операция, каждый из его отделения знал свое место и в походе, и в бою. Этому научила солдат тяжкая афганская служба, когда от малейшей неисправности движка или тем более бортового оружия мог погибнуть и экипаж машины, и десант.

Прошло уже много месяцев с тех пор, как Юра увидел искореженную БМД, почерневшие, полуобугленные

240

трупы солдат. Машину подбили душманы, когда она остановилась из-за неполадок в двигателе. Погибли все. Юра до сих пор чувствовал сладковато-приторный запах сгоревших человеческих тел. Все было готово к походу, но его не отпускала тревожная мысль. Он отгонял ее, а она навязчиво приходила снова и снова. - "Зачем тебе эта операция. Скажи, что болен, наплети еще чего-нибудь. Ведь так прекрасно жить, даже в этой богом забытой дыре"... Засушливая девять месяцев в году степь, расцвела особенно ярко именно в день их предстоящего похода. Трава, полевые цветы лезли, казалось, из таких мест, где и жизни-то быть не могло, -- из-под камней и из трещин. Из плит, как попало разбросанных вокруг их лагеря. Даже глубокие воронки -- последствия падения вертолета -- покрылись изумрудной зеленью. Весна, этим все сказано. Даже ветер, несущийся с гор в долину, кружил неведомым ароматом весны голову. Может быть, это только казалось Юрию. Может быть. Перекрывая подленькую мысль о том, чтобы любыми путями остаться в лагере, трехэтажным матом в адрес молодого солдата, который, неуклюже садясь в боевую машину, саданул автоматов по броне, Юра торопливо юркнул на свое командирское место. Надел шлемофон, включил радиостанцию. Эфир пока что безмолвствовал.

Было время подумать, разобраться со своими думами. Он уже не раз ловил себя на мысли, что перед каждой операцией испытывает жгучий дискомфорт. Пока что ему везло. На минах подрывались машины или впереди, или сзади его, обходили стороной машину и гранаты. Чиркали, правда, много раз по броне пули да осколки, но это мелочь. Не может же это продолжаться постоянно, думал он.

И тогда приходил леденящий душу страх. Ведь ему так хотелось жить, любить свою Иринку, быть отцом, в конце концов.

Чем тяжелое ранение, лучше -- смерть. Эта мысль не раз приходила ему в голову. Кому он нужен будет калекой? Иринке -- вряд ли. Матери, конечно, он любой дорог, но зачем ей лишняя обуза. Так думал он, так, может быть, думал и я, ожидая команды на движение.

Колонна, двигалась по пустынной пыльной дороге уже в течение нескольких часов. Внимание, заглушаемое однообразием местности и беспощадно палящим солнцем, постепенно притуплялось. И потому обстрел "духов" гря-

241

нул для колонны внезапно. Юра увидел, как от пули или от осколка покрылось решеткой морщин лобовое стекло и тут же осыпалось ему под ноги. Громко заверещал механик-водитель -- ему оторвало палец, и он ошарашенно уставился на кровавый обрубок.

-- К машине! -- успел крикнуть десанту Юрий, когда почувствовал, как миллионы иголок обожгли сначала его левую, а потом и правую ногу. Перед глазами поплыли круги. Боли он еще почти не чувствовал, но понял -- это конец. Смутно запомнил Юра, как тащил его водитель из БМД, как потом, уже в промоине в нескольких метрах от машины, их нагнала взрывная волна, обдав гарью и тротиловым духом. Взорвалась боевая машина. Очнулся Юра только в госпитале. Он был жив, сильно потрепан, искалечен, но жив. Это было самое главное. Уже потом от сослуживцев он узнал, что в том бою погибло 40 человек. Свое первое письмо из госпиталя Юрий отправил своей любимой.

"Здравствуй, Ирина!

И опять у меня все не как у нормальных людей. Собрался я хоть один раз сделать тебе приятное в такой прекрасный для тебя день (ее день рождения. -- Авт.)', по такой я, видно, копченый человек, что поздравить тебя и то не могу. А началось все четвертого мая. нашел я красивую открытку, подписал ее, и потом мы поехали с колонной в Кабул, и вот это письмо я пишу тебе из госпиталя, только я прошу тебя, не пугайся, пожалуйста. Кризис уже позади, и мне стало уже намного лучше. И вот уже два дня я лежу под капельницей с перебитыми ногами, а ведь могло быть и хуже, ощущение не из приятных, когда пуля попадает в лобовое стекло и перед твоим лбом это стекло рассыпается. И теперь неизвестно, сколько я проваляюсь в госпитале. Сегодня меня должны были отправить в Союз, но эвакуации не было. Сейчас хоть нога правая успокоилась, не сильно болит, прострелены только мышцы, а вот левая мне покоя не дает, перебита кость, в общем, везет как утопленнику. У меня к тебе будет небольшая просьба, о том, что со мной случилось, никто не должен знать, я вот не знаю, писать домой пли не надо.

До свидания, веселись и не грусти, ведь жизнь прекрасна! С пламенным десантным приветом, твой Юрик. 6 мая 1984 г."

242

Здравствуй, Ирина!

Завтра будет твой праздник. Я не хочу тебе его испортить и поэтому не буду писать тебе, что со мной служилось. Напишу только, что лежу я сейчас в Ташкенте. О том, что со мной было, я тебе писал еще из Кабула, то письмо ты должна получить числа 11 --12-го. Правда, рот только открытку тебе ко дню рождения отправить, такую, какую я хотел, у меня не получилось. Я даже нашел уже для тебя пакистанскую открытку, хотелось сделать тебе что-нибудь приятное, но, к сожалению, у меня из этого ничего не получилось, она во время перестрелки осталась в моей машине и, наверное, сгорела вместе с машиной. Но ничего, я напишу ребятам, они мне пришлю сюда открытку, и я ее тебе пришлю. Это письмо, наверное, к твоему дню рождения не успеет, и мое поздравление будет запоздалым, но что поделаешь, так уж получилось, как говорят, лучше поздно, чем никогда. И я думаю, ты на меня обижаться не будешь. У меня, в общем-то, все уже нормально, понемногу зашивают, заштопывают. Лежу в одном положении, уже надоело, но что поделаешь, поворачиваться на бок я не могу, а вставать нельзя, вот и приходится постоянно лежать на спине. В госпитале мне, по-видимому, лежать придется очень долго, и если очень повезет, то меня, может быть, переведут в наш Алма-Атинский госпиталь. Ну ладно, об этом хватит, а как у тебя дела идут, как работа. Чем думаешь летом заняться, в институт поступать не думаешь? А как у Светланы дела, передай ей от меня огромный привет. Ну, на этом я свое письмо заканчиваю, пиши, я очень жду твоих писем. Мой новый адрес: 700202, г. Ташкент, ул. Володарского, 4, ОВГ-340, 22 отд. До свидания, с пламенным десантным приветом, Юрик. 9 мая 1984 года."

"Здравствуй, Ирина!

С приветом к тебе, Юрик. Сегодня уже двенадцать дней, как меня подстрелили. Завтра меня отправляют в Ленинград. Нам уже выдали парадку. Завтра с утра, наверное, и отправят. Дела у меня вроде нормально идут, вот только вставать пока не разрешают. Я уже сгибаю левую ногу, правда, дырки пока не зашивают. Правая у меня в гипсе, но чувствую, она у меня не сгибается, снимут гипс, придется долго разрабатывать сустав, чтобы нога сгибалась в колене. Мне говорят, что я уже в Афган навряд ли попаду. После госпиталя я приеду домой в отпуск, так что скоро мы с тобой встретимся. Ну, больше

243

вроде писать нечего, на этом я свое письмо заканчиваю. Свой новый адрес я пришлю тебе в следующем письме из Ленинграда. До свидания, с пламенным десантным приветом, твой Юрик. 16 мая 1984 года."

"Здравствуй, Ирина!

Только что принесли почту, и я наконец-то получил долгожданное письмо от тебя, мне его прислали из Ташкента. Сейчас я уже в Подмосковье, куда только не заносит судьба за два года службы. Ты знаешь, эти два года многое изменили, многому я научился, стали совсем другими взгляды на жизнь, в чем-то я стал чуточку умнее, а в чем-то чуточку дурнее. Но ты знаешь, я не жалею, что провел эти два года в армии, тем более в Афганистане. Там я научился многое ценить, узнал, что такое настоящий друг. И это отлично, что я знаю, что у меня есть верные, преданные друзья: Магомед и Хабибуллах, они мне теперь как братья.

Теперь я узнал цену настоящей дружбы, и как тяжело бывает, когда рядом с тобой погибает твой друг. В этой последней моей колонне совершенно случайно остались в живых я и мой друг, как меня, так и его спас бронежилет, подробностей я, правда, не знаю, но сегодня я получил письмо от ребят из бригады, они пишут, что у него пуля застряла в бронежилете на месте сердца, а другая попала б руку. Ну а то, что остался я живой, я не знаю, как можно объяснить, наверное, это объясняется тем, что я большой счастливчик. И то, что пуля попала мне в ноги и больше никуда, объясняется тем, что фортуна вновь улыбнулась мне. В общем, теперь мне приходится прохлаждаться в госпитале. И знаешь, все эти двадцать месяцев моей службы мне не хватает тебя. Везде, в горах, на боевых выездах, в колоннах, да и просто во время передышек в бригаде я вспоминал тебя. Ты можешь считать это дерзкой выходкой, можешь даже обидеться на меня, но все равно, я тебе это напишу, чтобы ты знала. О моем отношении к тебе ты знаешь и, думаю, поймешь меня.

Я надеюсь, что ноги мои скоро заживут, кости срастутся, и я еще надеюсь, что я пройду комиссию, что меня не комиссуют, а оставят годным к службе в ВДВ, и надеюсь, что еще вернусь обратно в Афган. Ну а что со мною там будет, это уж никому не известно, а поэтому я хочу, чтобы ты все знала. Кто знает, повезет ли мне еще раз, улыбнется ли мне фортуна снова. Ну а сейчас у меня

244

дела идут нормально, вот только кость на ноге срастается медленно, а может, это только мне так кажется. Вообще, врачи говорят, что такой перелом, как у меня, срастается четыре месяца, а у меня прошел всего лишь месяц, но зато я уже могу немного наступать на ногу и даже уже пробую ходить с одним костылем, вроде получается. Недавно у меня была мама и моя сестренка, уехали от меня 30 мая. В общем, все идет отлично, понемногу выздоравливаю, все серьезное уже вроде позади.

До встречи, с огромным десантным приветом, твой друг Юрик. 8 июня 1984 г."

"Здравствуй, Ирина!

Получил твое письмо, честно говоря, я думал, что ты на меня обидишься. У меня все идет по-старому, и скорее всего летом мне не придется побывать дома, мое лечение затягивается. Придется лежать в госпитале дольше, чем я предполагал, я рассчитывал выписаться в конце июля и в августе уехать обратно в бригаду, но, видно, у меня ничего не получится. Мой врач говорит, что только в августе мне снимут гипс, а потом еще отправят в санаторий на Черное море в Евпаторию, так что летом придется тебе отдыхать без меня, но я думаю, что в октябре уже точно я приеду. Честно говоря, я думал, ты на меня обидишься за мое письмо.

Знаешь, я никогда не был к тебе равнодушен, как говорят, первая любовь не забывается. И я даже и не думал, что ты будешь писать мне. Но раз уж вышло так, что ты начала писать мне, то я пишу тебе всю правду. О том, куда пойти учиться, я тоже думаю, что лучше поступать на юридический. Насчет моего возвращения обратно в Афган пока молчат, по, наверное, меня комиссуют, а жаль, хотелось бы вернуться назад. Ведь и я еще не отстелялся за свои ноги, как говорят на Кавказе, "кровная месть". Ну а о том, что вдруг больше не повезет, я как-то даже и не думаю, чему быть, того не миновать, как говорят, риск -- дело благородное.

И все-таки там интересно. Афган -- это единственное место, где советский солдат может запросто убить человека, и за это ничего не будет, я даже и не думал, что убить человека это так легко и просто, нажал на курок автомата, и перед тобой уже лежит труп. Что-то я вдарился в глухие дебри, тебе это не интересно да и настроение, наверное, портит. И все-таки жизнь прекрасна,

245

так что живи, радуйся, улыбайся, смейся. Побольше счастливых, радостных, веселых дней в твоей жизни, ведь хорошее настроение зависит от себя самой. На этом свое письмо заканчиваю, пиши, я жду ответа. До свидания. С огромным десантным приветом, Юрик. 1984 год."

Потом была военно-врачебная комиссия. Юра отказался от третьей группы инвалидности, ему с радостью пошли навстречу. Говоря об этом, я никак не могу понять, почему Юра отказался от инвалидности и приложения к ней -- хоть мизерной, но пенсии. По-моему, в его выборе было больше эмоций, чем обдуманности, это и понятно, парень молодой, жизнью не обтертый, но были же на этой комиссии взрослые, солидные люди - доктора, профессора, как они-то умудрились пойти на поводу у излишне эмоционального солдата с тяжелыми ранениями? По сути дела, они оставили его без средств к существованию. Ведь все прекрасно понимали, что парень не сможет полнокровно трудиться...

Что же, пусть это все будет на совести тех, кто так или иначе причастен к этому вердикту.

Вот выписка из справки, выданной Юрию в госпитале;

... 22. Ранение и контузии (дата и характер ранения, контузии) -- сквозное пулевое ранение левого бедра и голени, правой голени, консолидированных!: огнестрельный перелом правой большой берцовой кости...

Здесь сказано только о ранах видимых и ни слова нет о ранах душевных. Ведь человек, перенесший тяжелый груз войны, видевший смерть товарищей и друзей, гибель мирных жителей, исстрадавшийся в госпиталях, получает такую душевную травму, которая с годами не зарастает, а углубляется и ширится, заслоняя, в конце концов, человека от всего мира.

После госпиталя получилось так, что Юра шагнул в мирную жизнь без костылей и в прямом, и в переносном смысле. Первые шаги давались ему с большим трудом. Простреленные ноги вызывали у него боль физическую, а первые столкновения с нашей действительностью -- боль духовную.

Он сильно изменился. Куда-то пропала его обычная

246

общительность и жизнерадостность. Потускнел в глазах жизнерадостный огонек. Почти за четыре года (после госпиталя) его страданий в миру, огонек этот то разгорался, то еле-еле теплился.

Юра был несказанно счастлив, когда Ирина согласилась стать его женой. Тогда он в глазах его появился радостный блеск, приподнялись опущенные плечи, даже хромота уменьшилась и была почти незаметна. Первые месяцы их семейной жизни пролетели словно одно мгновение.

Юрий ожил, словно тополек к солнцу, тянулся он к своей Иринке, улавливая в ней все -- и движения глаз, и животворность губ. Он готов был исполнить любое ее желание. Он знал, что Иринка хочет жить своей семьей, отдельно от родственников. Знал и ничего не мог сделать, чтобы выполнить это заветнейшее желание их обоих. На пути семейной жизни возникли первые препятствия. Сначала они казались Юрию пустяком, потом выросли до размеров непробиваемых крепостных бастионов.

Еще там, в подмосковном госпитале, наслушавшись бравурных речей о заботе и участии государства в судьбах "афганцев", Юра, обдумывая свое дальнейшее житье-бытье, решил написать письмо-просьбу министру обороны СССР Д.Ф. Устинову. Вот оно:

"...Заставило меня написать это письмо трудное положение. Я, гв. ст. сержант Е. Юрий, прохожу срочную службу в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Во время боя, при обстреле нашей колонны, получил ранение в обе ноги м вот уже больше трех месяцев лежу в госпитале. Скоро меня комиссуют, Я живу с больной мамой-пенсиоперкой и сестрой. Живу в сельской местности. После увольнения я хочу поступить в институт, да и пора обзаводиться семьей, буду жениться. Но двум семьям в двух комнатах жить будет невозможно, Ввиду создавшегося положения и из-за трудностей с жилым фондом я прошу Вас помочь мне с квартирой. Если возможно, то помогите, пожалуйста, разрешить мне этот вопрос.

Как ни велико было желание Юрия отправить это письмо министру обороны, он его так никуда и не отправил. Видимо, кто-то из соседей по палате, а может быть и врачей-офицеров, объяснил ему всю абсурдность подобной затеи,

247

В общем, письмо Устинову не попало.

Хождение по квартирным мукам началось у Юрия с того дня, когда он пришел отметиться в райвоенкомат. Заодно он попросил военкома, чтобы он в тот же день выписали ему свидетельство о праве на льготы, потому, что он-де не может часто ездить в райцентр. А без свидетельства на очередь на квартиру не ставят.

Подполковник наорал тогда на него, и выгнал из кабинета.

От секретарши Юра узнал, что его документы в военкомат не прибыли. Ему сказали, чтобы он пришел попозже, через месяц.

Пришел. Военком его даже слушать не стал. Обозвал бездельником и симулянтом.

Секретарша сказала, чтобы Юра пришел через две-три недельки.

Пришел. Документы еще не пришли из облвоенкомата, заявила секретарша.

Юрий, хлопнув дверью, еле сдерживая себя, выбежал из военкомата. Попросил тестя поехать в следующий раз с ним. Юра боялся сорваться, потому что нервы его были на пределе.

Документов не было. Не пришли из облвоенкомата, повторила секретарша, не допуская ни его, ни тестя к военкому.

Так продолжалось около года, пока в дело не вмешался председатель совета ветеранов совхоза Алатау Никита Гаврилович Борисов.

Свидетельство Юрию выписали сразу же, после обращения Совета ветеранов.

Наша справка

... 12. 20 октября 1984 года па основании приказа министра обороны СССР N 202 от 27.9.84 Е. Юрий уволен в запас.

...VII..Особые отметки (дополнительные сведения). Е. Юрию выдано свидетельство о праве на льготы А N 48/550 30.05.85 года...

Возникает вопрос, зачем нужно было военкому более восьми месяцев издеваться над инвалидом. Может быть, он испытывал от этого особую радость? А может быть, ждал взятки или подарка? Кто знает. Нет уже в военкомате этого подполковника, да и имя его уже там забыли. Все эти мытарства, учиненные "афганцу" военными людьми, которые, казалось, должны были, как никто другой, знать его проблемы и, в конце концов, протянуть

руку помощи собрату по армии, тем более изувеченному в бою, вызвали у Юрия ненависть ко всем чиновникам вообще. Это был первый удар по его мировоззрению, который когда-нибудь должен был привести его сознание к переоценке существующих ценностей.

Получив свидетельство, Юрий начал обивать пороги сельского Совета. В течение года собирал нужные справки. Не потому, что был ленив или бездеятелен, совсем нет. Пока доставал одни бумажки, у других проходил срок действительности, и так могло продолжаться до бесконечности, тем более что сельский Совет был не заинтересован ставить на очередь за квартирой льготника, своих хватало. К этому добавились и болезни. Начали пухнуть простреленные ноги, это и неудивительно, сколько Юрию пришлось исходить дорог, чтобы свои данные правительством льготы получить. Летом 1985 года ему стало совсем плохо. Из города вызвали "Скорую". Бригада скорой помощи, узнав, в чем дело, отвезла Юрия в город, бросила (в буквальном смысле бросила) в приемном покое четвертой городской клинической больницы. Оттуда, не выдержав стенаний страждущего, медсестры привезли Юрия в палату реанимации, обработали раны и забыли.

Четыре дня к нему никто не подходил. Дежурили родственники. По большому блату матери удалось устроить Юрия в военный госпиталь, где ему благополучно сделали операцию. Он начал понемногу поправляться. После госпиталя у Юрия появилась какая-то необоснованная подозрительность, которая вылилась затем в необоснованную ревность к жене. Бытовые неурядицы, психическая неуравновешенность стали причинами ссор в молодой семье. Юрий чувствовал, что ничего, почти ничего не может сделать для своей семьи, и во всем винил себя. Стал замкнутым, раздражительным. Немного ожил, когда родилась дочь. Только она скрашивала жизнь Юрия до самого его трагического шага.

Ко всему прочему нередкими стали и неприятности на работе. Юра трудился продавцом в магазине культтоваров. По работе претензий к нему не было, а вот в отношении к коллективу были. Частенько возникали конфликты. Юрий болезненно воспринимал все, что напоминало ему об Афганистане. На эту тему он для себя и для своих друзей и родственников наложил табу, а сослуживцы, не зная об этом, зачастую нервировали его своими подковыристыми вопросами. Его невзлюбили. Все

249

кончилось тем, что у него образовалась недостача. Юрий ушел с этой работы, сказав матери, что его чуть ли не втянули в махинации с радиоаппаратурой. Об этом говорил матери и следователь, который искал Юрия как свидетеля. Юра в это время был в Москве. Анализируя этот период жизни Юры, я отметил для себя, что он как бы старался уехать подальше от трудностей, проблем и невзгод, которые густым потоком хлынули на его неокрепшие плечи и голову.

Он убегал от невзгод и горьких воспоминаний не раз. Сначала в Москву, потом в Донецк, в Ростов, даже в Хабаровск. Долго он там не задерживался. Рано или поздно возвращался домой, мирился с Иринкой, играл с дочерью и был счастлив даже этой кратковременной радостью.

Когда он все-таки собрал все нужные на квартиру справки и отнес их председателю сельского Совета, тот внимательно их прочитал и в заключение сказал:

-- Мы поставим тебя на очередь, но ты не радуйся. Ждать придется лет десять, не меньше.

-- Но я же имею льготы, -- пытался заикнуться Юрий, но председатель, снисходительно глядя на него, добавил:

-- Молодой человек, твои льготы -- это фикция, все здесь зависит только от меня. Если будешь ерепениться и права качать, вообще из очереди выкину.

На очередь его поставили 7 апреля 1986 года, десятым в льготной очереди. Юрий вышел из кабинета председателя местной Советской власти как побитая собака.

Наша справка:

В Больше-Алма-Атинском сельском Совете "афганцы" Лукьянчук А. И. и Чуркин С. А. стали на льготную очередь в мае 1984 года. Вот уже в течение шести лет они стоят первыми в очереди и до сих пор квартиры не получили. Обещают до конца 1990 года дать.

Но мы прекрасно знаем цену обещаниям. Прошло два года мирной жизни Юрия, а у него по-прежнему не было ни своего угла, ни специальности, ни постоянной работы. Постоянно давали о себе знать только раны.

После операции в госпитале Юрий решил восстановить инвалидность, от которой он отказался перед уволь-

250

нением в запас, обратился в врачебно-трудовую экспертную комиссию Каскеленского райсобеса. Его внимательно выслушали, осмотрели, но в инвалидности отказали. Юрий по глазам врачей догадывался, что те видят в нем симулянта. Но в открытую ему сказали, что не хватает какой-то справки из военкомата. В военкомате ему сказали, что часть его документов утеряна, что им некогда заниматься восстановлением этих документов.

Больше Юрий в райвоенкомат не ходил. Знал, что бесполезно.

Все это, вместе взятое, привело Юрия к первому срыву, когда он пытался убить себя таблетками. Безысходность борьбы с бюрократическими бастионами привела к повторной попытке самоубийства. Он резал себе вены. Еле-еле откачали.

Психиатр, к которому Юрия привела мать, долго обследовал своего юного и уже успевшего поседеть пациента. В заключение сказал:

-- Он здоров и в то же время болен. Расшатана психика. Излишне возбужден. Все это пройдет, -- и выписал разных таблеток и микстур.

Почему врач не захотел проникнуть в душу парня, узнать истинное его психическое состояние? Об этом сейчас можно только догадываться.

Ведь симптомы болезни были налицо. И сейчас нереально винить кого-то, что это именно он толкнул Юрия к самоубийству, прошло слишком много времени. Поэтому я и не называю имен людей, причастных к трагедии. Многие из них на пенсии, а иных и имя позабыли, и вспоминать не хотят.

Когда Юра стоял на краю обрыва, он, мне думается, вспомнил недобрым словом тех людей, которые в течение всей самостоятельной жизни толкали его к краю. Кто сильнее, кто тише. Кто нагло издеваясь, а кто и пряча свои чувства за иезуитской улыбкой. Сколько их было, много или мало? Эту тайну Юра унес

с собой.

Система, декларирующая все блага для человека и заставляющая его с протянутой рукой выпрашивать эти блага. Система, призванная защищать права человека и тут же попирающая все, даже самые маленькие его права и свободы. Система, твердящая о равенстве каждого отдельно взятого человека, а на деле словно клоп впитывающая в себя привилегии для избранных и закрывающая глаза на нищету и трущобы остальных.

251

Только сегодня мы начинаем раскрывать глаза на болезни, которые уже довольно давно прогрессировали и продолжают прогрессировать в нашем обществе. Кто их может лечить?

Мы должны лечить их сами, всеми доступными и недоступными способами. Но все это возможно лишь тогда, когда мы откажемся от принципа: не пишут, не говорят -- значит, этого в природе не существует. Пора вытаскивать свою "страусинную голову из песка" и с высоты немалого роста оглянуться. Ужаснуться, но не отчаиваться и не прятать голову снова в песок. Я это говорю к тому, что о проблемах "афганцев" почему-то говорят и пишут кампанейски, наплывами и, естественно, отражают лишь поверхностные процессы, происходящие в неоднородной среде ветеранов афганской войны.

Летом 1988 года бросился с обрыва Е. Юра, осенью этого же года выстрелом из ружья покончил жизнь самоубийством "афганец", бывший прапорщик П. Михаил. Летом 1989 года облил себя бензином и через секунду вспыхнул пылающим факелом "афганец" Павел Д. Что это, разрозненные, ничем не связанные, произошедшие в разных уголках страны единичные события или напоминание нашему обществу о грядущей расплате за невнимание к прогрессирующей в среде "афганцев" психической болезни? Слишком мало фактов, чтобы отбросить первое и утверждать второе. Но, с другой стороны, откуда взяться этим фактам, когда никто и никогда еще не исследовал и не прогнозировал болезнь. Наверное, кто-то заинтересован в том, чтобы не вытаскивать на свет божий эту проблему и по привычке пустить ее на самотек.

Но до каких пор мы будем жить по принципу: пока жареный петух не клюнет?

Разве мало нам Чернобыля? Разве недостаточно Спитака, Чечни и Дагестана? Я не хочу повторения трагедии ветеранов вьетнамской войны в США.

Многим из нас только совсем недавно стало известно, что возвращение американских ветеранов с вьетнамской войны в лоно американского общества тоже было нелегким. Были трудности с получением пособий, были проблемы с трудоустройством. Медицинское обслуживание было никудышным. Услуги психологов, предоставленные Управлением но делам ветеранов поначалу были минималь-

252

ными. Не сразу, но через годы ветераны поняли, что цинизм, нигилизм и утрата смысла жизни -- столь же широко распространенное последствие войны, сколь и смерть, разрушения и увечья. Многие американские ветераны испытали трагедию отчаяния, прежде чем пришло исцеление. Немало ветеранов, едва ли не столько же, сколько погибло в бою, покончили жизнь самоубийством. Америка не сразу занялась проблемами своих ветеранов -- и потеряла многих. Уже много позже врачи придумали название самой страшной болезни ветеранов - посттравматический синдром.

Период реадаптации, после возвращения из Вьетнама, был довольно длительным. Многие ветераны бились против недуга, без помощи общества и государства, в одиночку. Депрессия, гнев, злость, чувство вины, расстройство сна, омертвение души, навязчивые воспоминания, тенденции к самоубийству и убийству, отчуждение и многое другое. Психиатры, обученные традиционным методам лечения, тут не годились. В начале 70-х годов лишь несколько американских психиатров имели хоть какое-то понятие о лечении психиатрических расстройств, вызванных войной, они-то и стали нашими главными союзниками, а их влияние оказалось решающим в изменении подхода всех медиков к ветеранам. Теперь психиатры понимают, что во время боев все чувства солдата подавляются ради того, чтобы выжить, но позже чувства эти выходят наружу и на них надо реагировать.

Война поставила перед молодыми солдатами вопросы, на которые нелегко ответить. Можно ли убивать гражданских лиц? Можно ли вообще убивать другого человека? Как избавиться от чувства вины?

Большинство американцев старается жить в согла-

253

сии с моральными и религиозными нормами, так что для них пет успокоения, пока на эти вопросы они не получат ответа. Время идет, и все больше ветеранов находят способ разобраться с такими тревожащими душу вопросами.

Пришло время врачевать, пришло время собирать камни, те самые камни, которые щедрой рукой разбрасывались в период так называемого застоя, Пришло время всем, и "афганцам", помочь друг другу преодолеть метастазы войны.

И этот призыв останется пустым звуком, если государство, которое посылало нас в Афганистан, примет очередное ничего не значащее постановление или выделит дополнительные льготы, вместо того чтобы разработать правительственную программу борьбы с "афганским" синдромом, с целым комплексом реабилитационных центров,

254

квалифицированным штатом психологов и психиатров.

С большой надеждой встретили "афганцы" решение Верховного Совета СССР об образовании Комитета Верховного Совета по делам воинов-интернационалистов. Но эта очередная бюрократическая структура ничего, кроме льгот созданным под его эгидой организаций воинов-интернационалистов, ничего существенного и не совершил. "Комитетчики" так и не решили вопрос официального признания болезни ветеранов -- посттравматического стрессового синдрома. Так и не разработана, по примеру США, программа борьбы с этой страшной болезнью. В отличие от нас там в 28 из 172 госпиталей для ветеранов лечат вьетнамский синдром. Правительство и общественные организации ассигнуют на это лечение свыше 30 миллиардов долларов в год. Это ли не пример для подражения? И самое главное - семьям, в которых "афганцы" покончили жизнь самоубийством на почве посттравматического синдрома, так и не даны права семей погибших в Афганистане.

Не решены эти проблемы и сегодня. До сих пор "афганцы" решают свои проблемы самостоятельно. Мало того, льготы, данные этим организациям Верховным Советом СССР. перессорили их и теперь даже святые для молодых ветеранов дни ввода и вывода войск в Афганистан, отмечаются на разных площадках. Вместо того, чтобы решать насущные проблемы "афганцев", ветеранские организации занялись политикой и теперь раскол между ними только расширяется...

До сих пор вирус афганского синдрома живет в каждом из пас и в любой момент может проснуться, и не говорите, что мы молоды, здоровы и прекрасны. Все мы, "афганцы", на протяжении всей своей жизни останемся заложниками афганской войны, но наши семьи не должны от этого страдать. Так, как страдает сейчас одинокая, больная мать Е. Юры, так, как страдает его дочь без отца, жена без мужа. Юры не стало, а ведь ему бы еще жить да жить.

Но как жить, если нет квартиры, и Ирине с дочкой приходиться ютиться в доме матери, как жить, когда приходит старость, а в доме некому наколоть дров, растопить печь для Юриной матери, когда пенсия мизерная, сельская. Как дальше жить?

Ирина пыталась встать в очередь на квартиру. Обратилась в сельский Совет. Ее отфутболили в военкомат.

Знающие люди объяснили, чтобы ее восстановили в льготной очереди, в которой стоял Юра, надо военкому судиться с сельским Советом. А суд -- это опять справки, это опять беготня, это опять канитель. Военкомату эта канитель ни к чему, и поэтому Ирина с дочерью до сих пор без квартиры и даже без перспективы на жилье.

Может быть, кто-нибудь подскажет семье погибшего от афганского синдрома Е. Юрия какой-нибудь другой путь?

Виктор НОСАТОВ