# "Первопроходцы" - Глава 1-1

Станислав Александрович Олейник

В романе, который предлагается читателю, изложенные события не претендуют на действительность. Они сугубо личное видение автора на те далекие времена. В основу его положены услышанные еще в школьные годы рассказы деда по материнской линии Никифора Бутакова, - потомка казака отряда Ермака, Афанасия Бутакова, обосновавшегося в деревне Горы, под острожком Осой. Рассказы уважаемого многими поколениями выпускников местной школы пятидесятых-шестидесятых, учителя истории, фронтовика, Масленникова Федора Трофимовича.


ПЕРВОПРОХОДЦЫ.


"...Все прошло, превратилось в легенду,

Но ведь были и эти года!

Как хотелось, чтоб знали об этом,

Наши дети и внуки всегда!

Не любить и не знать свое детство,

Свою родину, корни свои...

Значит, жить, мимоходом, без сердца,

Просто так.... с пустотою души..."

Автор.


## Глава 1.


... Начало 16 века...


Урал издревле притягивал к себе русских людей. Дремучие леса, полные рыбы, глубокие озера и бурные реки, горы прятающие в себе драгоценные металлы и сказочной красоты камни, манили своей неизведанностью и первозданностью.

Уже в Х1-Х11 веках, в эти края устремилась Русь.... Шла она глухими горными тропами, еле приметными лесными дорогами, плыла на легких лодках-ушкуйках, по рекам, озерам...

Летописи и по сей день, сохранили сведения о ватагах новгородцев, промышлявших на Урале пушного зверя, и выменивавших у "чуди белоглазой", - так называли они местное население, - меха на железные изделия.

После падения независимости Новгорода, Москва не только наследовала его уральские владения, но и существенно их расширила. Московские рати шли уже не просто на Урал, а стремились дальше, за его пределы, - в Сибирское царство.

Сухопутный путь был очень тяжел и не безопасен. И только ликвидация в середине ХV1 века Казанского ханства, открыла на Урал, и дальше, в Сибирь, более удобный и короткий путь по двум великим рекам, - Волге и Каме...

Летописи утверждают, что первопроходцами земли Уральской были братья Калиниковы, которые еще в 1430 году основали в Прикамье город Соль Камскую, открыв там добычу соли, и дав тем самым, начало горному промыслу. В 1483 году на Урал пришел с ратными людьми князь Федор Курбский, который, поднявшись по реке Вишере, и перейдя Уральские горы, покорил Пелымское княжество, одно из крупнейших мансийских племен. Покорив это княжество, он, спустившись по рекам Пелыме и Тавде, оказался со своим войском на Сибирской земле, так тогда называлась территория в низовьях реки Тобол.... В 1455 году епископом Питиримом была предпринята попытка "крестити ко святей вере чердынцев", так называли тогда коренное население земли пермской. Попытка оказалась неудачной. Питирим был убит вогулами, которые активно сопротивлялись принятию христианства. В1462 году епископ Иона предпринимает повторное крещение чердынцев. В этом же году в Чердыни был основан Иоанно-Богословский монастырь, при котором был заложен первый на Западном Урале христианский храм - деревянная церковь Иоанна Богослова.

Летописи также говорят, что важную роль в освоении земли Уральской, сыграли купцы-вотчинники, братья Строгановы. Появились они на Каме в 1488 году. Выходцы из разбогатевших поморских крестьян, они, со свойственной им сметкой и хваткой, основали не реке Вычегде город Соль Вычегодскую, построив там солевые варницы.

Появление в Прикамье братьев Строгановых, сыграло большую роль и в крестьянской колонизации Урала. В 1558 году Анике Строганову и его преемникам, Иван Грозный пожаловал огромные владения по рекам Каме и Чусовой. Заселяя эти земли крестьянами, Строгановы развивали на них земледелие, солеварные, рыбные, охотничьи и рудные промыслы.

Но их стремление идти дальше, в Зауралье, к сожалению, натыкались на вооруженные отряды местных князьков, - осколков некогда могущественной Золотой Орды. Эти пришлые с юга военно-кочевые образования, жестоко эксплуатировали местные племена. И видя в заселявших уральские земли русских людях неминуемую гибель своего владычества, объявили им войну.

Устранить это зло, и тем самым открыть в Зауралье и дальше в Сибирь, поток русской колонизации, история предначертала довольно многочисленному отряду волжских казаков под предводительством атамана Ермака. И первыми, кто привлек на ратную службу Ермака и их казаков, были купцы Строгановы. Это они начали строить вдоль водных и сухопутных путей крепостцы - сторожки, вокруг которых и стали лепиться пока еще совсем малочисленные крестьянские поселения. Именно отсюда, с земли Уральской и начал свой поход Ермак, по рекам Чусовой, Сылве, а потом и дальше, через хребет, волоком в реки Тагил и Туру, а там и в бескрайнее царство Сибирское.

Именно в эти времена впервые и упоминается казачий сторожок, прилепившийся на левом берегу Камы. И прозван этот сторожок был ордынцами за его неприступность, - Осой...


Митька проснулся от негромкого стука в дверь. Спал он на полу, в сенцах, на старом дедовском тулупчике, в котором тот, еще в царствование Василия Ивановича Шуйского, ходил с новгородским ополчением спасать Москву от Тушинского вора. Не открывая глаз, пошарил рукой, нащупал рубаху, подтянул портки и быстро поднялся. Отодвинул засов, приоткрыл дверь. На крылечке стоял его закадычный друг, погодок, Федька. Увидев его, сразу все вспомнил. И то, как вчера на берегу Волги договаривались со Строгановским казаком плыть в далекий Урал, и как потом отреагировал на это его отец.

Митька провел рукой по лицу, кивнул, и, приоткрыв дверь, вернулся в сенцы. Быстро оделся, звякнул дужкой бадейки, забирая ее в руку, стянул с гвоздя утиральник, подхватил ковш и босой вышел умываться во двор. Федька, поигрывая прутиком, дожидался друга, присев на бревно возле сарая.

Родительские дома, в которых проживали два друга, стояли соседями. Разделял усадьбы невысокий, потемневший от времени забор. Дома эти были обыкновенными избами пристанской слободы. Отличие от других все же было. Они относились к тем немногим, что топились по - белому, печью с трубой, а не по-черному, как в курных избах, где печи были без труб, а дым выходил через особую дыру под потолком, который назывался дымником.

Затянутые бычьим пузырем оконца, на ночь закрывались ставнями. Дубовая дранка, покрывавшая крыши, давно почернела от времени. На кривую улочку выходили частоколы заборов с растрескавшимися от старости воротами и покосившимися калитками. За жилой избой стоял сарай, за ним конюшня с навесом. За хозяйственными постройками огород, небольшой сад, черная баня. Чуть дальше, на отшибе, кузня, где Митька помогал отцу. Федька же, помогал своему отцу по торговле, в небольшой скобяной лавке, на пристанском рынке.

Митька обмылся, вернулся в избу, через некоторое время вышел и присел рядом с другом на бревно. Помолчал, пошмыгал носом, и только потом, покосившись на Федьку, спросил:

-Ну, че, баял с тятькой?

-Угу, - гмыкнул тот, - а ты?

-А вот, - загнув на спине рубаху, показал он три широкие полосы.

-Плеткой? - гыгыкнул тот.

-Неа, вожжами...

-Ну, тебе, паря, полегше.... Меня плеткой отходил.

-Ну и че он баял?

-Кто, тятька?

-Ну, а кто ж? - Митька испытующе посмотрел на Федьку.

-Баял нето.... Пошел де я в него, а потому все равно сбегу...

-Значит пустил!? Осклабился в широкой улыбке Митька.

-Угу. А тебя?

-Меня тоже...

Оба друга вскочили на ноги и радостно смеясь, стали бутузить друг друга кулаками.


А началось все три года назад, когда Митька и Федька были еще четырнадцатилетними отроками...

...Митька всегда жил, словно на горячих углях отцовской кузни. Будто какой-то бес сидел у него на загривке и не давал ни минуты спокойной жизни. На какие только проделки не толкал его этот бес. То заставлял забираться на кровлю пожарной каланчи, где потом, дрожа от страха, ждал, когда его оттуда снимут стрельцы, еще более перепуганные, чем он. То на спор с мальчишками, заявлял, что может переплыть рукав Волги, до небольшой песчаной косы на самом быстром месте. То соблазнял бежать в лес охотиться на медведя. И ладно бы сам. А то всегда подбивал на эти проделки своего дружка, соседского мальчишку, Федьку. А сколько плеток получал за все эти проделки от своего отца, - угрюмого, неразговорчивого кузнеца Акима Замахая, об этом могла, наверное, только рассказать его спина, и то, что находится ее ниже.

На слободе порой подтрунивали над угрюмым кузнецом, удивляясь, в кого у того пошел пострел-сынишка. И только когда, взрослея, Митька стал обретать обличие своего отца - коренастую, крепкую фигуру, кудреватые темно-русые волосы и орлиный нос, разговоры эти постепенно затихли. Но в кого пошел его сын характером, знал только сам Аким. А пошел Митька характером в свою мать, красавицу Марфу, - любимую жену кузнеца, которая на всю слободу славилась своим неугомонным смешливым характером, за который и полюбил ее на всю свою жизнь Аким.

Друг же Митьки, Федька, тот наоборот. Статью пошел в дородную, высокую мать,- тетку Пелагею. А характером в отца, дядьку Ивана, - спокойного, уравновешенного и сметливого хитрована, средней руки лавочника - торговца скобяными изделиями, многие из которых поставлял ему для продажи кузнец Аким Замахай. Отличие между молодыми людьми было еще в том, что Митька грамоте учился сам, а Федьку учил грамоте и счету, старенький, давно ушедший на покой, какой-то дальний его родственник по матери, - дьякон Филарет.

И хотя парни были дружны едва ли не с пеленок, настоящими друзьями они стали три лета тому назад...

...Причалили в то лето к пристани струг и две барки. Шли они до Астрахани. Пока заделывали, а потом конопатили трещину, полученную стругом от топляка, мальчишки успели познакомиться с его командой, казаками. Вечерами крутились они нам берегу у костров, слушали рассказы о далеких неизведанных землях, казачьей вольности...

Струг и барки уплыли дальше, вниз по Волге. На них уплыли и казаки, а рассказы их о неведомых царствах, запали им в душу навсегда. Дали тогда Митька с Федькой друг другу великую клятву, повидать эти царства.

Все вокруг для них казалось наполненными дыханием этих далеких, неведомых и дивных земель. Им казалось, что они уже в вольной дружине Ермака, идут с ним через каменный пояс Уральских гор и бьют хищные Кучумовы орды.

Готовились они почти целый год. Весной, как только сошел лед, они тайком от родителей отчалили на взятой у отца Федьки одной из четырех лодок, и поплыли вниз по Волге, ибо знали, что где-то там, у Казани, и есть устье реки Камы, которая и приведет их в те, неведомые земли.

Путь мальчишек не страшил. С собой у них была парусиновая палатка, позаимствованная в амбаре отца Федьки, был старенький самопал, утащенный Митькой у своего отца Акима. Изрядный запас зелья и свинца. Были два топора, ножи, украденные Митькой в кузне. Запаслись они и изрядным запасом продуктов, зимней одеждой, рыболовными крючками и небольшим, трехсаженным неводом, чтобы, было чем добывать рыбу. В случае опасности надеялись спастись от нечисти молитвами, и в помощь ей взяли иконку Пресвятой Богородицы.

В Нижний Новгород они вернулись на лодье, плывшей откуда-то с низовья Волги. Случайно заметив на одном из островов дым костра, плывшие на судне торговцы, решив, что там промышляет какая-то рыболовецкая артель, решили разживиться у ней рыбки.

Свежей рыбкой, их действительно накормили вволю, но оказалось, что вместо рыболовецкой артели обитали на острове два бесстрашных подростка. Осмотрев добротно сработанную землянку, седобородый кормщик, узнав, что подростки вдвоем в ней зимовали, что лодка их потоплена топляком, ошарашено схватился за голову:

-Жаль, что я не ваш тятька. Всыпал бы я вам плетей! Зареклись бы навеки своевольничать! Вы хотя бы вспомнили о своих родителях! Ведь вас, поди, дома-то давно уже оплакали...

...Дома, конечно же, были плети, и материнский плачь, и отцова гордость, что растут у них настоящие мужики. Упреков друг другу их отцов, что кто-то из сынов сманил другого, не было. На радостях, выпив медовухи, они еще долго судачили о своих отпрысках, их смелости, решительности, и только потом, успокоенные, тихо расходились по домам.

Казалось бы, все давно позабыто. Но вот, в Нижнем к пристани причалили два струга. На берегу прибывших встречали почти все жители посада. А то, как же, - струги то от самих Строгановых, с далекого Урала. Сновали вездесущие мальчишки. Были здесь и повзрослевшие Митька с Федькой. Из четырнадцатилетних мальчишек, они превратились в крепких широкоплечих парней. И хотя им было немногим более семнадцати, выглядели они на все двадцать.

Впереди встречавших стоял плотный, среднего роста и окладистой бородой, лет пятидесяти человек. Это был известный в Нижнем Новгороде купец Воробьев. Он же был в этом городе и представителем Строгановых. Рядом с ним стоял дьяк Дерюгин, присланный самим воеводой Третьяковым.

Уж кто-кто, а воевода то знал о могуществе и богатстве купцов Строгановых, хотя и худородных, но всегда, из поколения в поколение, начиная с Ивана Грозного, находящихся на виду российских самодержцев. Он знал и о богатом Сольвычегодске, - столице Строгановых, стоявшей при впадении реки Усолки в Вычегду. Ему было известно и то, что Строгановы занимались не только солеварением, но и то, что они добывали на своих землях серебро, железо и медь. Они торговали хлебом со многими русскими городами. Вывозили товары и в заморские страны. Вели выгодную торговлю и в Сибирских землях. Драгоценные меха, шли не только в государеву казну, но сбывались, как русским, так и иноземным купцам.

Обширный двор Строгановского ставленника на Нижегородщине, купца Воробьева, находился неподалеку от пристанских причалов. Во дворе темнели два огромных амбара, рубленных под одну крышу, и выходивших прямо к реке. Правее, шли жилые купцовы хоромы, гостиный двор. В гостином дворе, - лепились парная баня, поварня и несколько погребов для мясных и рыбных товаров. А все вместе, это представляло собой огромный рубленный из крепкого леса квадрат с крепкими посередине дубовыми воротами.

Ярыжки и судовщики выгружали со стругов товар. Вокруг с пищалями на плечах прохаживались сторожковые казаки. От причала до двора, и снова назад, доверху наполненные, двигались одноконные и двуконные телеги.

Погода благоприятствовала людям. Сверкавшее на чистом небе солнце, словно нехотя бросало свои яркие блики на спокойные воды реки. Редкие облака медленно плыли на север.

Стол в хоромах купца Воробьева ломился от яств. Пироги были и подовые, и с осетриной, и с грибами. Была и зайчатина, и телятина отварная с барашком, и много другой всякой всячины. А про икру и вина, и говорить было нечего.

На почетном месте сидел сам воевода Третьяков. По правую его руку, хозяин, рядом атаман Ершов. По левую, - государев дьяк Ярлыков и приказчик Строганова, - Ножовкин

Пили ели, гуляли весело. Поздно ночью, воевода и дьяк с богатыми подарками разъехались по домам. Уральским же гостям, купец Воробьев отвел гостиный дом.

Покуда строгановский приказчик Тимофей Ножовкин с атаманом охранной казачьей ватажки Ефимом Ершовым гостевали у Воробьева, помощник Ершова десятский Гришка Бутаков, оставив на стругах охрану, гулевал со свободными казаками в пристанском государевом кабаке.

Прослышав, как гулеванят в кабаке казаки, народ, чтобы посмотреть на них, лез друг, на друга заглядывая в окошки. Ворота кабака широко открыты, - заходи, кто хочет. В кабаке в основном казаки. Кафтаны перепоясаны широкими кушаками, через плечи, на широких кожаных ремнях висят кривые татарские сабли. На головах высокие мохнатые шапки. Теснота, давка. За прилавком, здоровенный, с огромными кустистыми бровями и поросший бурым волосом, ручищами, целовальник. На посаде гуляли слухи, что он бывший варнак - убивец.

На заваленных закусками столах, - штофы, оловянные кубки. В углу, с почерневшими от времени ликами, иконы. Перед ними лампады. Шум, гам, ругань. Ловкие людишки шмыгают промеж столов с казаками, торгуются, о чем-то договариваются, бьют по рукам...

Днями Митька с Федькой помогают своим родителям по хозяйству, а вечерами, порой до поздней ночи, пропадают на берегу Волги у костров с казаками. Раскрыв рты слушают сказы про вольные уральские земли, про удалого атамана Ермака Тимофеевича. Особо близко ребята сошлись с казачьим подхорунжим Григорием Бутаковым. Казаку нравились смышленые и не по годам крепкие ребята. Смотря на них, он вспоминал свою молодость, отца, который ушел с Ермаком воевать Сибирь, так и не дождавшись рождения, его Гришки, своего сына, а, узнав, что три года назад эти ребята, будучи тогда совсем мальчишками, отважились в далекое путешествие в неведомые царства, проникся к ним с большим уважением.

Вот тогда-то все и произошло.... Ребята попросили дядю Гришу взять их с собой на Урал...


Вечер был тогда тихий и безветренный. На берегу, как всегда, горели костры. В котлах варилась уха. Рядом, на рогожных подстилках, сидели и лежали захмелевшие казаки. Кое-где звучали песни. Небо было синее, звездное. Митька с Федькой сидели на бревне у костра и хлебали из котла стерляжью уху. Вот тут-то они и решили поведать бывалому казаку про свою давнюю мечту.

Бутаков казалось, не обращал никакого внимания на их взволнованную сбивчивую речь. Он продолжал молча хлебать ушицу. Но вот, наконец, оторвался от котла, огладил живот, облизал деревянную ложку, и, обернув ее тряпицей, сунул за голенище мягкого козлового сапога. И только потом, огладив рукой черную бороду, посмотрел на ребят, и усмехнулся:

-Оно конешно, робята так, но атаман Ершов, похоже, будет не согласный. Родители-то ваши на посаде заметные людишки, а вы ишо отроки.... Вот получите согласие родителев, тогда и сказ будет...

Сколько помнил себя Антип Замахай, он всегда жил на посаде около Волги. Перебрался сюда на жительство еще при Иване Грозном, его прадед, который и открыл тогда у себя кузнечное дело. И дом, в котором жил сейчас Антип со своим семейством, переходил от отцов к сыновьям из поколения в поколение. Достраивался, перестраивался, обновлялся. Казалось все шло, как решил Господь. Любимая жена подарила ему двоих сыновей и дочку. Старшего Митрия он уже видел преемником своего кузнечного ремесла, спрос на который всегда был у посадских людишек. То, что произошло с Митькой и сыном соседа Федькой Дребезгой три лета тому назад, уже как-бы позабылось. Но вот, на тебе, - оба недавно признались, что хотят плыть с казаками на Урал, а там может и повидать другие земли. И он, Антип, и его сосед Петр, с сынами провели соответствующий разговор. И по-хорошему говорили, и по-худому.... А что толку-то. Уперлись оба, и все тут. Крутые оба характером, и Антип, е его друг Петр, но видать и сыны были им под стать. Пришлось смириться. Коли порешили, - все равно сбегут...


Солнце на это утро выдалось ярким. Недаром был воскресный день. Антип был хмур. Недавно, как вчера состоялся сговор его и соседа Петра с атаманом казачьей ватажки Ершовым, который согласен был взять их сынов с собой на Урал, но только с их, родительского благословения.... Пришлось дать то благословение...

Антип сидел на лавке у открытого окошка и невидяще смотрел на порхающих по веткам черемухи воробьев.

Тихо подошла Марфа и позвала к столу.

Обедали в горнице. За столом сидела вся семья. Не было только Митьки. Хлебали щи из кислой капусты, жевали жирную баранину, ели овсяную кашу. Теплый ржаной хлеб лежал посредине стола на деревянном резном блюде. Антип, прижав краюху к груди, всем отрезал по куску, - кому побольше, кому поменьше. Ели неторопливо, чинно.

-Антипушка, - слезливо вдруг всхлипнула Марфа, - что с Митькой-то теперича будет, ведь пропадет окаянный, а?..

Антип поперхнулся, натужно закашлялся и грохнул по столу огромным кулаком.

-Цыц, ворона! Раскаркалася! - выкрикнул он между приступами кашля, и, глянув на рассыпавшуюся по столу соль, прикрикнул на сидевшего напротив младшего сына Гришку:

-Чего рот-от раззявил! Соль подбери! Она больших денег стоит!

-Вот те и вырастил сынка, - в растерянности подумал он о Митьке, - отца родного не чтит.... И горько вздохнув, поскреб мозолистой ручищей подстриженную лопатой рано начавшую седеть бороду.


Базарный день был светел и весел. В сладком ряду бойко шла торговля пряниками. Напротив торговали соленьями, сливами, вишнями и медом. Прилавки рыбного ряда были завалены. Тут можно было купить все, - и язя, и щуку, и стерлядку, и осетра с белугой.... А про икру и говорить было нечего. Полные бочки, - бери, не хочу. В лавках купца Воробьева подманивали своей шелковистостью и теплым блеском, привезенные с Урала Строгановскими людишками, меха.

К помосту, что стоял в центре рыночной площади, ярыжки купца Воробьева подкатили две бочки с вином. На помосте поставили стол, стул. К столу поднялся присланный воеводой молодой дьяк, и, крикнув тишины, стал читать царский указ о наборе вольных людишек на Урал, на казачью государеву службу. Кроме того, дьяк объявил, что для крестьянского поселения Сибирский приказ разрешил выехать на Урал трем молодым бездетным семьям.

Прочитав указ, дьяк сел на стул, и хмуро насупив брови, стал вглядываться, в притихшую было толпу. Рядом, поигрывая темляками сабель, стояли, перебрасываясь репликами, казачий атаман Ершов и его помощник, подхорунжий Бутаков.

Федька было, дернулся к помосту, но Митька, перехватив его за рукав рубахи, хрипло, давясь, прошептал:

-Погодь немного, пошто первыми-то...

-Ладно, нето, - согласился Федька, и оба в великом смущении стали ждать.

-Пиши меня! - Расталкивая толпу, к помосту пробился молодой, лет под тридцать, здоровенный мужик. Одет он был в старый потертый зипун, из под которого выглядывали заплатанные портки. Огромные ноги были обуты в непомерно большие лапти.

Притихшая толпа враз зашумела, заговорила.

-На Урал хошь? - стрельнул из-под лохматых бровей на мужика дьяк.

-А пошто нет?! - мужик хлопнул шапкой об землю.- Мне хоча куда.... Хоча и в царство Сибирское!

-Ну, коли так, - лицо дьяка посветлело улыбкой, - поди, выпей вина за здоровье государя нашего Михайла Федоровича.


Казак стоявший около бочки, зачерпнул из нее ковш вина и подал его мужику. Тот взял ковш, крякнул, перекрестился и, поднеся раскрытому средь густых волосьев рту, медленно стал пить.

Стихнувшая толпа изумленно смотрела, как молодой богатырь опустошает содержимое огромного ковша. И когда вино было выпито, все вокруг сразу загалдело, зашумело.


Дьяк подозвал Ершова и что-то ему сказал. Ершов слушал, кивая головой, и улыбался. Затем протянул мужику алтын и спросил:

-Зовут-то тебя, паря, как?

-Гераська.

-А по прозвишу?

-По прозвишу-то? - мужик почесал пятерней в затылке, и волосатый рот его ощерился улыбкой. - Да покуль был Зайцем.

И выражение лица мужика, и то, как он произнес эти слова, вызвали в толпе неудержимый хохот.

Дьяк вписал мужика в свиток, и только тогда строго спросил:

-Небось, беглый?!

-Вот те Христос, не беглый! - шумливо закрестился Гераська, - все знают в слободе, что я подрабатывал ярыжкой на пристани, спроси вон у прикашика купца Воробьева, - махнул он ручищей, куда-то в сторону берега.

В защиту мужика из толпы раздались выкрики:

-Знам Гераську! Вольной он, сирота!

-Ну, коли так, - дьяк усмехнулся, - поплывешь, паря, на Урал...

Последними дьяк вписал в лист Митьку с Федькой. На вопрос, сколько им годков, зная, что выглядят на все двадцать, те так дьяку и ответили.

Три молодые семьи охочие на поселение в далеких землях, нашлись тут же, на площади. И их обличие, и одежонка, и котомки в руках, - все говорило, что все они пришлые, и наверняка беглые. Догадывался об этом и дьяк, но допросов чинить не стал. Видел он и то, что две бабы были на сносях. Однако дело он свое знал, и все три пары вписал в свой лист. И теперь никто не мог объявить на этих людей свои права. Обжаловать его действия можно было теперь только у царя. Ну, а кто у царя-то обжаловать будет...

На следующий день, с утра, все двадцать новобранцев, столько набрал на государеву службу атаман Ершов, были поверстаны в казаки. А после того, как волосы у всех были подстрижены в кружок, их повели к одному из амбаров купца Воробьева. Каждому тут была выдана казачья одежонка, вручены сабли, пищали, копья, бердыши.

Будущим же поселенцам, были выданы деньги, и все, что необходимо было на первое время на новом месте.

До отплытия оставалось три дня. Судовщики и ярыжки загружали струги всем необходимым для долгого путешествия. Отдельно грузили бочонки с зельем и свинец. Ядра складывали у пушчонок, в специальные корзины, отлитые пули для пищалей, которые были в холщевых мешочках, клали вместе с зельем и свинцом, в специальных каморах на корме струг, под палубой.

Новоиспеченные казаки были поделены на два десятка, в каждый из которых атаман Ершов назначил десятского из бывалых казаков, которые и проводили с новобранцами занятия по ратному делу.


По небу плыли озолоченные солнцем легкие белые облака. На тихой воде покачивались готовые к отплытию струги. Провожали "уральцев", едва ли, не всем городом. В церквах были отслужены молебны. После службы все, и отплывающие, и провожающие, направились к причалам. Судовщики, казаки, и семьи поселенцев, на струги были доставлены баркасами. Когда все было готово, струги развернулись носом по течению, и медленно поплыли друг за другом вперед. На мачтах заполоскались паруса, на берегу, прощаясь, замахали шапками и платками.

Город, с его зелеными макушками церквей, крепостными башнями, стал быстро уходить назад.

Набрав полные паруса ветра, струги шли ходко. На переднем струге, рядом с кормщиком Ерофеем Фоминым, стояли атаман Ершов и строгановский приказчик Тимофей Ножовкин. Немногим было известно, что Ножовкин был из варнаков, а кто знал, - тот помалкивал. Лет пятнадцать тому, он был атаманом лихих людишек, что гулевали верстах в пятидесяти от Осинского сторожка, вниз по Каме. Грабили они зимой обозы, летом, используя легкие лодки-ушкуйки, нападали на одинокие барки. Несли убыток не только торговые люди, но и государева казна. Терпению пришел конец. Сам Никита Строганов настоял, чтобы Чердынский воевода занялся поимкой варначьей ватажки.

Повязали ватажку казаки Осинского сторожка, пустив по стремнине, под крутым утесом, что нависает над берегом красным глинистым обрывом, приманную барку. Живыми тогда взяли пятерых из семи. Четверо были повешены тут же, на вершине утеса, прозванного судовщиками Красной Горкой, а атаман, Тимошка Ножовкин, был привезен в Соль Камскую, к самому Никите Строганову, приехавшему в Уральскую резиденцию, из своей столицы Сольвычегодска. И до сих пор, кроме Тимофея Ножовкина, да старого Никиты Строганова, не знает, чем первый заслужил милость второго. Поговаривают, будто бы Ножовкин откупился немерянным количеством золота.... Так это было, или нет, никто не знает.... Но Ножовкин заслужил не только прощение, чему очень противился воевода, но и поставлен был в Соли Камской, приказчиком под начало Строгановскому там правителю, Игнату Цепенщикову. Воевода же, успокоился лишь после того, как получил от старика Строганова хорошие подарки.

Уже два дня плыли по тихой, спокойной воде, под чистым сверкающим небом. Ночами бросали якоря у берега и становились на ночлег. Кто хотел, сидел у костра на берегу, балуясь ушицей, а кто не хотел, оставался на стругах.

Очередной ночлег застал у небольшой деревушки. Бросили якоря. Ершов и Ножовкин съехали на берег. За старшего остался десятский Бутаков. Митька с Федьшей плыли с ним на втором струге. Под редкими, застилающими берега потемневшими от ночи облаками, чернели крытые лесом холмы. Где-то, невдалеке, сорвались брехом собаки. Потом снова все стихло.

Ночь пришла тихая, звездная. Митька с Федькой на берег не сошли. Несмотря на костры, тучи комаров не давали покоя. Они примостились на палубе носовой части струга, укрывшись парусиной. Тихо шелестел бегущий по водной глади ветерок.

Дежурные казаки зажгли фонари. Сработанные из бычьего пузыря, свет они давали очень скудный.

Утром, на зорьке, снялись с якорей, и медлено выплыли на стрежень.

Вскоре показалась минареты Казани. Как только прошли мимо буяков, кормщики приказали убрать паруса. К причалам шли уже на гребях, за которыми сидели и опытные судовщики, и не менее опытные казаки, котрые хаживали не только по Волге, Каме и Чусовой, но побывали и на северных реках и студеных морях...

Сразу за причалами, по берегу, на холмах, лепились серые домишки посадов, вокруг которых высились деревянные крепостные стены.

Часть казаков, а с ними и Митька с Федькой, сошли на берег. На посадском базаре бойко шла торговля. Юркие смышленые татары звонко зазывали покупателей, предлагая свой товар.

-Бачка! Бачка! - послышался вдруг старческий голос. Остановились. Перед ними на колени упал одетый в лохмотья чуваш.

-Купи, бачка, девку! - заискивающе улыбался он беззубым ртом, - больно хороша!

Казаки переглянулись, покряхтели, оглядывая тонкий стан и льняные волосы четырнадцатилетней девушки, и молча пошли дальше. Старый чуваш еще долго смотрел им в след, надеясь, что кто-нибудь из них обернется.

Посидели в кабаке, посудачили, сравнивая нижегородский и казанский рынки. Выпили медку, и слегка захмелевшие, вернулись на берег к стругам.

Когда взошло солнце, струги уже качались на стрежне. Ветер был попутный, поэтому шли на парусах. Вскоре показалось устье Камы-реки. Волга бежала вправо, широко разливаясь и сверкая серебром. Легкий туман клубился над ее необъятным простором. Слева, надвигались темнотой глубокие воды Камы.

Проходили дни и ночи. Струги шли против течения. Помогал сильный попутный ветер. Но когда было тяжело справиться со встречным течением и гребями, струги, впрягшись за бечеву, тащили все, и судовщики, и казаки, и наравне со всеми, семейные мужики.

Митька с Федькой заматерели, окрепли. Если для Митьки тяжелая работа была не в новинку, то для Федьки, особенно сидение за гребями, она принесла одни страдания. Ладони покрылись кровавыми волдырями. Однако время все лечит. Кровавые ладони стали жесткими, покрытыми твердой натруженной кожей. И работал он уже давно наравне со всеми.

Неожиданно подул северный ветер. Сразу потянулись темные тяжелые тучи. Накрапывал мелкий дождь. Ветер был попутный. К вечеру стало проясняться. Луч заходящего солнца, как ножом прорезал мрачную синеву. Все вокруг сделалось веселым и приветливым. Темнота навалилась, как-то, сразу.

-Вороти к берегу! - донеслось с первого струга. И почти одновременно оба судна упругим поворотом разрезали воду, и замедлили ход. Бросили якоря. Казаки сошли на берег.

Запылали костры, загугукали выстрелы, - в прибрежных камышах казаки охотились на уток.

Стало совсем темно. Река, прибрежный лес, небо, - все слилось в одно. Но как только взошел месяц, все сразу изменилось. На противоположном берегу обозначился песчаный откос. Над кручей, которая нависала над ним, мрачно темнел щетинистый лес.

Ярко и жарко горел костер. Митька с Федькой собирали по берегу сухой плавник. Играя голубым серебром, под лучами месяца тихо плескалась вода. То тут, то там, причудливыми чудовищами из воды торчали коряги.

У костра, на обложенном вокруг плавнике, сидели атаман Ершов и его помощник десятский Бутаков. Ножовкина с ними не было. Сославшись на нездоровость, он остался в своей каморе на струге. Тихо переговариваясь, смотрели в сторону берега, где темнели фигуры казаков.

Где-то в стороне взлаяли собаки.

-Васька Сайгаткин, - отхлебывая из оловянной кружки круто сдобренный смородинным листом чай, - кивнул в сторону темной массы леса Ершов, - годков пять его не видал.

-Ага, - поддакнул Бутаков, - дуя в горячую чаем кружку, - завтрева надобно наведоваться, помочь чем, да и сохатинкой разживиться.... Она у него завсегда есть. Васька мастак ладить на сохатых ямы.

Давай, - согласился Ершов, понаведовайся. Все равно плыть пока нельзя. Недавноть топляка споймали, течь пошла. Конопатить надобно.... И ишо, - возьми парнишок с собой, - кивнул он с улыбкой в сторону берега, где Митька с Федькой заготавливали для костра выброшенный на берег плавник.

Бутаков покосился на подошедших с хворостом молодых казаков, усмехнулся, и вдруг, оживившись, рассмеялся:

-А че? Женихи-то дюже хороши! Любой будет гож. - И смотря на широко раскрывших рты, и ничего не понимающих парней, пояснил:

-В версте отсель, коли по берегу, стоит заимка. Там со своей бабой и дочкой живет вотяк Васька, по прозвишшу Сайгатка...

-Пошто вотяк-то? - не выдержал Митька. - Энто кто?

-Да так прозывают местный народишко, - густо кашлянул в бороду Ершов. - А ишо их

прозывают чудью белоглазой...

-А пошто? - снова спросил Митька.

-А кто знат? - пожал плечами атаман. - Издавна так прозывают. А пошто, никто не знат...

-Смирный народец-то больно, добрый, - встрял в разговор Бутаков.

-Да уж, - согласился Ершов. - Не татарам с башкирцами ровня. Рази што чуваши таки же.

-Только не понятно вот што, - Бутаков достал из кармана кисет и стал набивать самодельную трубку табаком, - и работяшши, и добры, а живут бедно. За че не берутса, все шиворот навыворот...

-Зато бабы больно хороши, да ласковы, - крякнул в бороду Ершов и, рассмеявшись, добавил, обращаясь к Бутакову, - не даром женка-то твоя из энтого народца будет.

В ответ тот лишь шутливо развел руками.

От комаров не было никакого покоя, и чтобы добавить прожорливому костру огонька, Митька с Федькой снова пошли собирать по берегу плавник.

Вышли на заимку старого вотяка ровно поутру, когда солнце еще только-только начало показывать свой багровый край из-за поросших лесом холмов. Шли не берегом, как думали Митька с Федькой, а через известную только Бутакову, еле видимую в чащобе ельника, тропинку.

Остановились на опушке. Внизу, почти на самом берегу вилась тонкая струйка дыма.

Митька недоуменно посмотрел на своего друга, который тоже ничего не понимал. Оба кроме струйки голубого дыма, который вился из-за орешника, ничего не видели. И только когда по косогору спустились ниже, им открылась ярко-зеленая поляна, на которой стояли две небольшие, крытые корьем избушки.

Навстречу с громким лаем бросились две огромные рыжие собаки. Подбежав поближе, сразу замолчали и, завиляв хвостами, бросились к Бутакову.

Узнали варнаки, узнали, - ласково потрепал их по загривкам Бутаков. Затем поправил на плече ремень пищали, и, кивнув молодым казакам, пошагал навстречу семенящему от избушек старику.

-Аа-а, Гришка! Пошто долго не бывал? Здравствуй друга, здравствуй, - протянул он свои заскорузлые костлявые руки. Его слегка раскосые черные глаза молодо поблескивали на широком, поросшем хилой бороденкой, лице.

-А это кто? - кивнул он на парней, - сыны ли че?

-Нет, Васька, то молодые казаки? - Бутаков подмигнул ребятам, которые, приосанившись, горделиво поправили висящие на боку сабли.

-Старик понимающе кивнул, и со словами, - айда со мной, - засеменил тонкими стройными ногами в стареньких лапоточках, в сторону берега, откуда ветром тянуло аромат вкусного варева.

-Куда друга бежишь на струге? Низа? Вверх? Батьке царю, али домой? - выспрашивал Бутакова вотяк, стараясь не отставать от того.

-Домой, Васька, домой, - улыбнулся Бутаков, и дружелюбно похлопал старика по плечу.

Сорвавшийся с речной глади порыв ветра, окутал гостей густым запахом варева. Запах был таким, что у Митьки с Федькой, сразу засосало под ложечкой, и едва не потекли слюни.

Почти у самой воды пылал костер. Возле костра суетились две женщины, - старая и молодая. Старая помешивала варившееся в большом котле мясо, Рядом, на свежесрубленных еловых лапах, лежала разделанная туша лося. Молодая ножом нарезала на вытесанном из дубовых плах столе какие-то травы, и кучками бросала их в котел.

- Это моя баба и дочка, - сказал старик, скорее молодым гостям, чем Бутакову, знавшего семью старого вотяка уже много лет.

Поднявшееся солнце припекало не на шутку. Молодой женщине и от солнца и от костра было жарко, и поэтому она стояла почти по пояс обнаженной. Только грудь ее была едва прикрыта каким-то подобием кофточки украшенной мелким бисером.

Открыв рты, Митька и Федька стояли словно завороженные. Воровским взглядом они сверху донизу ощупывали стройную фигуру, - от темных волос, до маленьких, с прилипшими к ним травинкам с речным песком, босых ступней.

-Это моя дочка, - снова повторил старик, явно уловивший похотливые взгляды молодых казаков, и тут же добавил:

-Мужик ее помер недавно. Только женилися, а ево вскоре медведя задрал. Одна баба осталася, - вздохнул он, - плохо совсем, пропадет без мужика, однако.... Рожать нада, мальчишку нада.... Помру, кто хозяина будет? - и неожиданно, заговорщически подмигнув Бутакову, оценивающим взглядом окинул молодых его спутников:

-Оставь, Гришка, мал-мало одного, - ощерился он в улыбке, - пусть мал-мало поживет. Изба есть. Она шибко хорошо обнимат, хе-хе-хе.... А че, плохой баба?! - схватил он костлявой рукой за рукав Митьку. - Оставайся, любись, родит мальчишку, уйдешь толды...

Митька от неожиданности растерялся. Лицо его охватило жаром. Услышав, как отец навязывает ее молодым людям, молодая вдова кокетливо изогнула свой тонкий стан, отчего бисерный нагрудник ее приподнялся, и украдкой стрельнула огромными, обрамленными длинными ресницами, слегка раскосыми глазами на Митьку.

Положение спас Бутаков. Он от души посмеялся над предложением старого вотяка, и только потом, с трудом успокоившись, пояснил, что Митька и его друг стоят на государевой службе, и просто так, остаться никто из них не может. Но если девка кому-то их них по нраву, он, Бутаков, может ее посватать. Но тогда девку заберут с собой в Осу, а может, куда и подальше, а там обоих повенчают в церкви.

-Нет, Гришка, - замотал головой старик, так я не согласный.... Че я буду один со своей старой бабой делать?

Девушка вдруг что-то бросила старику на своем языке, и быстро побежала в сторону избушек.

Через какое-то время, вновь появилась. Она шла с ведром в сторону реки. Шла молча, не обращая ни на кого внимания. Ее горделиво поднятая голова была повязана ярко-зеленым платком. Усыпанный бисером красно-огненный сарафан плотно облегал ее гибкую фигуру. На ногах цветастые, шитые из лосинной кожи сапожки.

Шла девушка быстро, чуть подрагивая бедрами, и рдела под солнцем в своем ярко-красном сарафане, как столб пламени.

У Митьки захолонуло в сердце. Федька, широко раскрыв рот, как истукан стоял рядом.

Старик хлопнул Митьку по плечу, рассмеялся и прищелкнул языком:

-Эх, сладка девка! Женися, твоя будет!..

Митька невразумительно что-то пробормотал, и смахнул рукавом выступившую на лбу испарину.

Старик безнадежно махнул руками, и горестно вздохнул:

-Эх, жалко, пропадет совсем без мужика баба-то.... Еще раз вздохнул, и вдруг, хлопнув руками по тощим бедрам, весело воскликнул:

-Эй, бабы! Жрать скорея давай! Гостей кормить нада! Шибко скорея!..

Ночь была тихая, звездная. Митька лежал возле костра. Подстилкой им с другом служила брошенная на еловый лапник рогожа. Рядом тихо посапывал Федька.

Митька никак не мог заснуть. Из головы не выходила красавица - вотячка. Вспомнились огромные глаза девушки, ее гибкий стан, крутые бедра, стройные ноги.... Митька потянулся, тихонько крякнул, и сладко зажмурился. Он вспомнил, как радовалась вотячка подаркам, которые достал из заплечного мешка Бутаков. Довольно улыбался, что именно он, Митька, нес этот мешок, а потому и он имел отношение к этим подаркам.

Послышался шорох. Митька насторожился. Кто это мог быть? Они с Федькой одни. Ершов с Бутаковым давно ушли на струги. Но нет, снова тишина. Должно быть, ветерок пробежался по траве...

-Эй.... Проснись, эй...

Митька открыл глаза, и от неожиданности дернулся.

-Тихо, тихо, - мягкая рука легла на его рот. Склонившись над ним, сидела та, о которой он только что думал. Маленькие яркие губки ее улыбались, а прекрасные глаза, были полны слез. В свете затухавшего пламени костра, она казалась каким-то внеземным существом.

Митька вскочил на ноги, воровато покосился на спящего товарища, и, схватив девушку за руку, потянул ее дальше от костра, в тень ночи.

-Значит, хочешь уплыть? - прошептала девушка.

-Ты че, ты че? - жарко зашептал он, не слыша вопроса, - как пришла-то.... Вот так, вдруг?

-Значит, уплывешь, - снова прошептала девушка.

-Дак, че делать-то? - растерялся Митька. - Может, с нами поплывешь? Ты же слыхала, че баял дядя Гриша.

-Нельзя, милый. Меня отец караулит. - Девушка хорошо говорила по-русски, и голос ее был нежный, воркующий, словно у лесной горлицы.

-Как тебя звать-то? - прошептал Митька, воровато касаясь рукой ее вздрагивающей груди.

-Сайга. Когда я родилась, отец вышел из избы и прокричал это слово...

Звезд на небе было много, но разноцветных бусинок на сарафане девушки, было еще больше. Митька ласково прошелся рукой по бисеринкам, обсыпавшим грудь. Девушка неожиданно прижалась к нему, нашла его губы и, заглянув в его глаза, поцеловала.

-Милый мой, - в голосе Сайги звучала боль, тоска, молящий стон, - Возьми меня..., - и, обхватив Митьку руками, потянула его за собой на буйную поросль травы...

-Эй, Митька, вставай! Пора, паря! - будто издалека донесся до него голос друга.

Лучи солнца слепили глаза. Прикрывая их рукой, Митька поднялся.

-Ну, че орешь-то? - пробурчал он недовольно, оправляя кафтан. Не вишь, што ли, встал?

-Мне-то че, - широко зевая, откликнулся Федька, - вон со струга кличут.


Чем выше поднимались по Каме, тем веселее становились ее берега. Для людей, впервые попавших в эти края, открывались поистине новые земли. По берегам кудрявились не виданные ранее орешники, радовали глаз могучие дубы, липовые и березовые рощи. Густой темнотой проплывали мрачные ельники, да сосновые леса. По лугам зеленели сочные своей девственностью, травы. Изредка, в распадках, проглядывали, то одна, то две избенки.

Берега, то опускались к самой реке поросшей ивняком отмелостью, то выходили к ней густыми дремучими лесами. Все чаще стали подниматься высокие обрывы. Берега порой сходились так близко, а течение становились таким быстрым, что преодолевать его приходилось только с помощью усилий всех, и судовщиков, и казаков, и будущих поселенцев.

Кормщик крикнул всем сидящим за гребями, быть настороже. Струги шли именно по такой быстрой протоке, которую образовали, с одной стороны два поросших густым лиственником острова, с другой, высокий обрывистый берег.

Версты через две, берег резко перешел в крутой, нависающий над темной стремниной красным глинистым обрывом, утес. Далеко, на его вершине, темнели могучие ели. Утес был такой крутизны, что казалось, еще немного, и он рухнет прямо в крутящуюся у его подножья стремнину.

-Ну, вот и Красная Горка, - проговорил неожиданно Ершов. Он с опаской прошелся взглядом по утесу, поскреб пятерней бороду и покосился на стоявшего рядом Ножовкина. Он знал, что где-то там, за этим утесом, родная того деревушка. Однако, видя, что Ножовкин никак не реагирует на его слова, Ершов повернулся к кормщику.

-Не забывай, Ерофей, - повысил он голос, - скоро чалиться! Там, по левому берегу, где стоит избушка Пашки Фотина, того, которого кержаки из Барановки прозвали Пашкой Капустой...

-Че не помнить-то, помню, - кашлянул в густую бороду кормщик, - И Пашку помню. Помню и кержаков, Афоньку Барана, да Ваньку Брюхо. Как же их не помнить-то, коли они три лета тому, опоили нас с тобой медовухой...

Ершов кивнул в ответ и, крикнув десятского, спросил, готовы ли новоселы к выходу на берег. Правда, спрашивать-то было нечего, он и так видел, что те вместе со своими бабами стояли на носу струга и в волнении всматривались в берега, гадая, который из них, правый, или левый, станет их новой родиной, - родиной их будущих детей.

Слева, сразу за утесом, берег резко переходил в пологую низменность, почти до горизонта поросшую густым лиственным лесом. Никаких проплешин, полян, луговин. Их просто не было.

Зато природа правого берега радовала собою глаз. Не высокий и не низкий берег порос березовыми и липовыми рощами. Ярко зеленел под лучами солнца осинник. Чуть дальше, берег уходил круто ввысь. По нему тянулся густой ельник. А прямо перед ним, в Каму впадала не очень широкая, быстрая речка. Ее устье было обрамлено золотистым песчаным берегом, который крутым обрывом уходил вверх. И было такое впечатление, что густой ельник, покрывавший его, казался каким-то сказочным щитом, за которым жило какое-то неведомое царство.

В верстах пяти выше, по руслу, посреди реки зеленели два острова, почти таких же, что остались там, ниже утеса. И создавалось такое впечатление, что берега, и оба острова, сливаются в один бескрайний, поросший лесом простор.

Струги уткнулись носами в берег. Сразу были брошены якоря и сходни. Ершов с Ножовкиным спрыгнули на берег. Со второго струга подошел Бутаков.

Со стороны высившейся на косогоре невзрачной избенки, навстречу гостям спешил одетый в холщевую рубаху и портки здоровенный мужик. Ноги его были босы, растрепанная борода клоками торчала в разные стороны. Из под густых, выцветших на солнце бровей, радостью светились голубые глаза. На косогоре, не смея идти к гостям, стояли, повязанная платком полная женщина, лет четырнадцати простоволосая девочка, и лет десяти мальчуган.

-Принимай гостей, Пашка, - шагнул навстречу улыбающемуся мужику Ершов. - Рыбы-то, небось, полно споймал? - кивнул он на растянутый, на кольях для просушки невод, и лежащие рядом несколько сплетенных из лозняка морд. Ухой-то как, угостишь?

-Милые вы мои гостенечки! - загудел басом мужик. - Да для вас мне ниче не жалко!..

-Ну-ну, - ухмыльнулся Ершов, лукаво посматривая на Ножовкина и Бутакова, ой-ли, не жалко? Орава-то у нас большущая!..

-Ниче, - не растерялся Пашка.- Невод есть, морды есть да, небось, и у вас снастев хватат, наловит орава-то...

-Даа-а, - протянул вдруг Ножовкин, глянув из-под кустистых бровей на косогор, на котором недалеко от избушки стояло все семейство Пашки, - скушновато одним-то тута, да и страшновато, небось. Татары, да башкирцы-то не балуют?

-Конечно скушно, особливо зимой.... Барановка-то верст пять отсель будет. Да и на што мы имям, кержакам-то? Мы ужо новой веры-то, трехперстные.... Бывам иногда, хоча далече, в скиту у старцев Пимена да Назария на Фаоре. Гостинцев имям принесем.... Рыбки там, грибков, хлебушка. Помолимся.... Церква-то далеко отсель. Покуль до Осы-то добежишь.... А татары-то с башкирцами, нет, не балуют.

-Припасы-то ишо осталися, которы мы оставляли в прошлый-то раз? - встрял в разговор Бутаков.

-Есть ишо маленько. Пулек бы поболе, да зелья не мешало бы. Пишаль-то добру мне тодысь дали. Шибко метка. Зимой сохатого завалил, да двух волков с лисой. Вот ишо бы железных наконечников до стрел. Никишка, пострел-то мой, приладился луком охотиться, башкирец, как-тось даровал. Бьет паршивец и утку и зайца, и белку. А в зиму-то и соболя взял.... А татар не было. Башкирцы-то проходили зимой кудысь за Каму, лук-то и подарили тогда Никишке. Обещали в энту зиму снова побывать и привести для продажи лошаденку. А так, не забижали...

Ну, ладноть, Пашка, - оборвал словоохотливого мужика Ершов. - Теперича скучать боле не будешь. Привезли тобе новых поселенцев. Вона, гляди, - кивнул он с улыбкой в сторону струга, с которого осторожно помогали спускаться по сходням беременным женщинам их мужья и казаки.

-Мать чесна! - гукнул басом, Пашка.- Бабы-то на сносях! - И повернувшись к косогору, крикнул:

-Дунька! Че шары-то вылупила? Не вишь бабы-то каки, беги, помогай!

Было слышно, как женщина ойкнула, и, подхватив рукой, подол длинной юбки, стремглав кинулась к стругу.

К вечеру по всему берегу пылали костры. Казаки с судовщиками варили уху из пойманной днем рыбы. За длинным столом, который сладили перед избушкой хозяина казаки, сидели Ершов, Ножовкин, Бутаков, сам хозяин Пашка Фотин, и трое новых поселенцев.

Посреди стола стоял небольшой, принесенный со струга бочонок с вином, и деревянная бадейка с брагой, которую совсем недавно сварила Авдотья, - жена хозяина. В деревянных мисках дымилась наваристая из жирных налимов уха, стояли пока пустые оловянные кружки, на блюде, сплетенном из лозняка, горкой лежали ломти свежеиспеченного хлеба.

Сидящий во главе стола Ершов грузно поднялся. Огладив руками бороду, сурово глянул на новоселов, гулко кашлянул в кулак, и только потом заговорил:

-Государь-батюшка наш, Михайлa Федорович, пустил вас мужики, сюды, на Урал, крестьянствовать. Дарует вас земелькою, штобы жили вы тута семейно, сеяли хлебушко, занималися промыслом, каким кто совладат, и конечно рожали дитев. Грамота, котора дадена мне на вас и ваших жонок, ослобоняет вас на три лета от всех податев. Пашка вон знат все, - Ершов кивнул на хозяина заимки, он все вам обскажет. И теперича над вами тута, только я, атаман Осинский, а поверх меня воевода Чердынский, а там,- указательным пальцем Ершов стрельнул в небо, - ужо сам царь-батюшка. И ишо, - Ершов достал из-за пазухи кафтана свиток и развернул его, - на то, што вам сказал, даю кажному грамоту. Храните ее пушше глазов своих. По ней вы людишки только государевы, и боле ничьи, - скорее для Ножовкина, чем для новоселов, сказал Ершов.

Отобрав из свитка три листа, он стал читать:

-Ипат, сын Иванов, по прозвишу Кустов; Иван, сын Ерофеев, по прозвишу Жуланов, и Яков, сын Игнатов, по прозвишу Сальников.

Закончив читать, Ершов вручил каждому названному бумагу и, ухмыльнувшись, подвел черту:

-Ну, а здеся, над вами старостою будет Пашка Фотин, - показал он рукой на хозяина заимки, который едва не поперхнулся от услышанного. - И если от ево станет мне ведомо, што кто-то из вас станет на варначий след, али будет жить не по христиански, от того грамота будет отобрана, сам будет бит плетями, и отправлен будет в железах в Соликамск на солеварни, али за Чердынь, на рудники.

Ершов закончил, вытер рукавом вспотевшую лысину, и опустился на лавку.

-А топеря, - он с улыбкой окинул всех взглядом, - давайте порешим, как будет название энтой деревеньки. Один домишко, энто заимка, а три домишка, - ужо деревенька.

-Может Фотино? - подал голос Бутаков, кивнув на Пашку. - Он зачинатель-то...

-Дозволь слово молвить, Ефим Кондратьевич, - поднимаясь c лавки, посмотрел на Ершова Пашка. - Мы тута промеж собой, то исть я, Дунька моя, да ребятишки, порешили прозвать деревеньку, коли, суждено ея тута быть, Еловкою.... Тута вона какой ельник-то, - кивнул на поросший густыми елями косогор. - А речку-то, что промеж ево текет, мы ужо давно прозвали Еловкою...

-Ну, на том и порешили, - Ершов хлопнул ладонью по столу, и, кивая на бочонок с вином, скомандовал, - а топеря, хозяин, давай угощай гостев!

На утро уже вовсю стучали топоры и визжали пилы. По приказу Ершова, казаки и судовщики строили для новоселов временное жилье, - землянки. Для быстроты, использовали тут же стоящий осинник. Никто не роптал. Все были рады работе, за которой соскучились за столь длительное плавание.

Пашка показывал Ершову свое подворье, огород, пашню, - все то, что сумел поднять за три года. Сразу за огородом, Ершов разглядел огороженный частоколом от ельника, лоскут земли. Лоскут колосился густым ровным колосом.

-Вот оно, Ефим Кондратьевич, мое жито! - с гордостью показал он рукой на кустистую рожь. - Вона, как густо колосится. Клин даст пудов шесть-семь. На весь год хватит.

Облокотясь на изгородь, Пашка с Ершовым любовались полем. Налитое жито, густо выставило свои копья. У Ершова будто снялся с души камень. Оставляя здесь три лета тому семью, бежавшую от боярина Квашнина из под Подмосковья, он переживал, приживется ли тут беглый крестьянин. Воевода Чердынский поставил ему задачу, именно здесь зародить селище, а потом и пристань. Но все обошлось, - Пашка прижился. Значит, приживутся и новые поселенцы.

Ершов был благодарен Пашке, что тот привел его сюда. Ему вдруг вспомнилось, как еще мальчонкой помогал отцу, - сыну казака, пришедшего на Урал с самим Ермаком Тимофеевичем, и сгинувшему с ним в далекой Сибири, - раскорчевывать недалеко от казачьего сторожка, прозванного татарами Осой, лесные заросли. Гадали, примется или нет на новой пашенине, рожь. Вспомнил, как они рыхлили землю, разбрасывая потом из торбы семена, упрямо надеясь, что они взойдут. И вспомнив, как радовались они появившимся зеленым побегам, вдруг почувствовал, как горло у него перехватило от волнения.

-Ты вот што, Паша, - высморкавшись в сторону, сказал он, - помоги новым-то. И зерно, и семена, и деньги, - им все дадено. И посмотрев на крутые обрывы за речкой, которые глинистой краснотой казалось, нависали над ельником, добавил:

-Мотри, какой там, на круче сосняк. Из него избы-то и рубите. Осина-то в труху через несколько годков превратится. Струмент вам даден...

-Далековато будет, Ефим Кондратьевич, - Пашка посмотрел в сторону обрывов.

-Ниче, справитеся. У башкирцев лошадок купите. Через речку мосток сладите. Бугор-то один сройте, чтобы полог стал, вот и дорога станет, прямо в гору. Вот и будете волоком лес-то сюды тянуть.


В этом году конец августа благоприятствовал северному краю. Чистое небо, словно умытое дождем, сверкало солнечным светом, освещая темные, тяжелые воды реки Вычегды.

Редкие кудрявые облака медленно плыли над богатым и знатным городом Сольвычегодском. Ветра не было. Яркое солнце бросало свои лучи на сверкающий белой громадой Воскресенский храм. За храмом тянулись жалкие курные избушки, между которыми чернели варничные дворы и отдельные варницы. Именно здесь, в Сольвычегодске, и занималось не одно поколение Строгановых, - солеварением. Помимо этого промысла, добывали они на своих землях железо, и медь. Вели торговлю хлебом, вывозили много товаров в заморские страны, а для того и владели большой флотилией морских и речных судов. Вели Строгановы и выгодную торговлю в Сибирских землях, неслыханно обогащаясь за счет торговли драгоценными пушными мехами.

Строгановские хоромы, огражденные бревенчатыми крепостными стенами, начинались сразу за северной стеной Воскресенского храма. Хоромы охраняли рослые стрельцы, вооруженные саблями пищалями. Двор был вымощен деревянными кедровыми плахами. Горницы были украшены коврами, иконами. Кабинет Никиты Григорьевича поражал огромными размерами и великолепием.

В конце кабинета, у сложенного на голландский манер камина, в глубоком кресле сидел высокий старик с длинной белой бородой. Глаза его были прикрыты.

Без малого шестьдесят лет прошло, как он, Никита Григорьевич, появился в этом кабинете перед очами грозного дяди, Семена Аникиевича.

-Сколько лет, сколько лет, - вздыхал про себя старик, - а будто все было только вчерась.... И бунт солеваров, и убийство дяди Семена, вот в энтом кабинете.... И он, тогда двадцатилетний молодой человек, вдруг в одночасье стал одним из самых богатых людей на Руси. Правда, двоюродный брат его Максим, сын дяди Якова, который с отцом Никиты, Григорием, вместе правили на Прикамье, стал предъявлять свои права на наследство дяди Семена, и даже ездил с жалобой в Москву, к правителю Борису Годунову. Но, слава Богу, все обошлося. Максиму отошла тогда дедовская Архангельская вотчина, да земельки по Каме, да Чусовой - реке. По первой, конешно было тяжело. Правда, Максим, когда был рядом, помогал советами. Ну, а потом.... Потом пообвык, втянулся. Правда, к тому времени, ставший царем Василий Шуйский, отобрал в казну все Прикамские земли, что даровал их деду Анике, еще царь Иван Грозный.

-Охх-хо-хо, - снова вздохнул старик. - Сколько государев-то пережил, а кажный, новый, только приходит и норовит, што-то ишо отобрать в казну. А пошто? Государи-то всегда были довольны податями всех Строгановых. И деда, и отца с дядьями, и его Никиты с братом Максимом. Почти от самой Вычегды до самой Егошихи, а это без, малого, триста верст, людишки их, Строгановых, огнем и вырубкой освобождали от лесов землю, на которой сейчас живут крестьяне. А государи почти все взяли в свою казну. А все завистливые Чердынские воеводы.... Што один, што другой, што третий..... Все слали и шлют государям наветы про воровство Строгановых. Вот и сейчас, в Соликамске-то осталась всего одна варница. Остальное все отошло в царскую казну.... Но ничего. И племянникам, сыновьям двоюродного брата Максима да внукам его, ишо осталось на молочишко.

Повезло ему, Никите, тогда с наследством. У дяди Семена потомства не было. У дяди Якова, - сын Максим, у которого из потомства-то, два сына, Ванька, да Максимка. Максимка-то там, на Архангельской вотчине, а Ванька-то на Москве, у самого царя на виду. Своих-то детишек, Бог Никите не дал, вот он свою неиспользованную отцовскую любовь и отдал племяннику Ваньке, который женился на дочке боярина Юрьева. А сын-то Ваньки двоюродный внук его, Никиты, Федька, сейчас большой человек в Посольском Приказе...

Никита Григорьевич открыл глаза. У высокой печки стоял в ожидании слуга в красном кафтане и красных козловых сапогах.

-Ну, што, Митрий, есть вести-то с Камы-реки, от Яшки Цепенщикова, али нет?

Каждый месяц, именно в эти августовские дни, приезжал из Соликамска, или сам Цепенщиков, или его приказчик Ножовкин, верный его, Никиты Григорьевича, человек. Привозили они отчеты по варнице, положенной прибыли от продажи соли. И хотя он уже знал, что гостей ждать нечего, все же спросил своего служку Дмитрия, по старой, годами выработанной привычке.

Еще вчера, здесь, в этом кабинете, поведала ему жонка Ножовкина о воровстве его Соликамского правителя в сговоре с Чердынским воеводой, чтобы очернить его старого Никиту Григорьевича перед самим государем, Михаилом Федоровичем. И замышляют они для этого учинить розыск Ножовкина, когда тот вернется из Нижнего Новгорода, куда сопровождал на стругах соль в государеву казну, а оставшуюся часть на продажу. Поведал де об этом жонке Ножовкина верный человек из стрелецкой сотни воеводы. Узнав об этом, и бросив все нажитое в Соликамске, она добралась сюда, в Сольвычегодск к сыну, который служил у старого Строганова в приказчиках.

О воровстве Цепенщикова и сговоре его с воеводой против его, самого Строганова, Никита Григорьевич, уже давно ведал от верных людей в Чердыни и в Соликамске, но до последнего в этом имел сомнение. Однако на этот раз пришлось поверить. А чтобы упредить воров, он еще три дня, как послал к племяннику Ваньке на Москву верных людей с подарками для государя и дарственную о вольной передаче последней его в Соликамске, варницы, в государеву казну. А вот упредить своего верного слугу о готовящемся ему розыске, он уже никак не успеет. Теперь приходилось надеяться только на Божью волю...

-Эх-хо-хо, - тяжко вздохнул Никита Григорьевич, - грехи наши тяжкие.... Нельзя, штобы Тимошку взяли в розыск, ох нельзя.... Прознают воры про его варначье прошлое, а там и на его, старика, облыжье донесут царю-батюшке...

-Нет, батюшка, Никита Григорьевич, прервал его думы слуга Митрий, - не было покудова никаких вестев.

-Ну ладно, Митька, иди, - старик недовольно махнул костлявой рукой, и снова прикрыл глаза.

Он невольно стал перебирать по памяти, скольких государей пережил. Зная, что грешит, он, перебирая всех, остановился на Борисе Ивановиче Годунове, который был правителем при царе Федоре Ивановиче, - сыне самого Ивана Грозного. Вспомнил, как много лет назад они, внуки знаменитого Аники Строганова, двоюродные братья, - Никита Григорьевич и Максим Яковлевич, оба в дорогих красных кафтанах предстали перед Борисом Годуновым. Вспомнил, как удивился тогда правитель, что они от Сольвычегодска до Москвы за шесть дней сумели добраться. - Вот так и сумели, - с поклоном ответил тогда брат Максим, - раз понадобилися государю, надобно было поспешать.

А повезло тогда братьям лишь потому, что дорога была зимняя, да и тройка, запряженная в легкие санки, была резвой.

Вспомнилось старому Никите Григорьевичу, как обеспокоился тогда правитель, спросив, по хорошему ли они живут по приезду на Москву. И как ответил тогда он, Никита, что живут-де по-хорошему, поскольку на Москве у них четыре двора.

Поговорили они в тот день о житье-бытье на Вычегде. Спросил их правитель про промыслы северные, торговлишку. Остался довольным, что подати в царскую казну шлют богатые. А в заключение вдруг порешил им с братом взять на себя всю заморскую торговлю, да торговлишку с Сибирскими народцами.

-Эх-хо-хо, - вспоминая прошлое, вновь вздохнул Никита Григорьевич, не чувствуя, как по морщинистой щеке побежала и спряталась в белой бороде предательская старческая слезинка...

Сольвычегодские владения Строгановых, находясь в относительно мирном уголке России, были в сравнительной безопасности от нападений и грабежей со стороны инородцев. А вот пермские земли в этом отношении были далеко в неблагоприятном положении. Окруженные со всех сторон инородцами, даже в значительной степени населенные ими, они неоднократно подвергались набегам, как со стороны ближайших туземных племен, которых Строгановы постепенно вытесняли и ограничивали в пользовании несметными богатствами, которыми наградила природа эти земли, так и со стороны улусов сибирского хана Кучума. Близость к тем и другим Строгановых, и возводившиеся ими укрепления, рассматривались теми, как угроза целостности их владений.

Набеги татар, вогулов, башкирцев, и других, подвластных им племен на осторожки, деревеньки поселенцев, заставили Никиту и Максима Строгановых, серьезно призадуматься, как защитить свои владения. В их распоряжении были значительные запасы боевых средств, заготовленных еще их родителями, но был большой недостаток в людях способных к ратному делу.

И вот, будучи на Москве, братья прослышали, что на Волге и Хвалынском море, так тогда называлось Каспийское море, подвизается варначья шайка казаков. Своими грабежами иностранных и русских купцов, и даже царских послов, она навлекла на себя царский гнев, и жестко преследовалась царскими воеводами. Взвесив все, за и против, братья надумали воспользоваться для своих целей услугами именно этих казаков. Узнав все подробности про эту шайку, кто ее возглавляет, братья послали на Волгу к Ермаку Тимофеевичу, Ивану Кольцо, Никите Пану, Якову Михайлову, Матвею Мещерякову, своих послов поступить к ним, Строгановым, на "службу честную". В посланной казакам грамоте, братья убеждали их быть не разбойниками, а воинами царя Белого.... И примириться с Россией.

-"Имеем крепости и земли, - писали они в грамоте, - но мало дружины: идите к нам оборонять Великую Пермь и восточный край христианства".

Казаки приняли предложение, и осенью того же года, по Волге, Каме и Чусовой, прибыли к Строгановым в числе 540 человек, и почти сразу вступили в бой с татарами брата Кучума, Маметкула. А уже на следующий год, снабдив казаков стругами, пушками, пищалями, порохом и продуктами, братья отправили Ермака в поход на Сибирь.

У Чердынского воеводы Василия Перепелицына, были старые неприязненные отношения к Никите и Максиму Строгановым. Он вынашивал обиду, за их пренебрежительное отношение к нему, как к воеводе, назначенному самим государем. Но первопричиной, конечно же, была большая зависть.

И тем, что не удался первый поход Ермака в Сибирь, а также непрекращающиеся набеги на русских поселенцев, вогуличей и татар хана Бехлебея, воевода использовал в своих корыстных целях. Воевода отправил донос на Строгановых, где осветил события на земле пермской с самой неблагоприятной стороны для Строгановых, обвинив их в самовольных действиях. Следствием этого доноса, на имя Никиты и Максима Строгановых, царем послана была гневная грамота о том, что Строгановы, дав Ермаку своих людей, оказались будто-то бы не в состоянии защищаться от нападений хана Бехлебея, и позволили ему многое разорить, пожечь и разграбить, и тем самым стали на путь измены Белому Царю.

К этому времени братья, получив от Ермака, который уже имел несколько удачных сражений, самые утешительные известия о походе, поспешили в Москву оправдываться. Там они изложили государю историю похода во всех подробностях, рассказали об успехах и завоеваниях Ермака и просили "взять под высокую руку" новые земли. К тому же времени подоспел в Москву и посланный Ермаком Иван Кольцо, с большими и дорогими, для государя, подарками.

Тогда государь не только снял опалу с братьев, но и подтвердил грамоты, жалованные Строгановым, еще Иваном Грозным, и пожаловал Никите Григорьевичу земли ниже по реке Каме, чтобы тот варил соль. Там Никита Строганов построил острожки и основал селение Охань (ныне Оханск) и монастырь под именем "Оханской Богородской пустыни". Стал населять земли пришлыми, беглыми с Руси людьми, а также плененными инородцами, приводя последних в христианство, и открыл новые соляные варницы.

Вспомнил Никита Григорьевич, как они с братом Максимом, по просьбе царя Василия Шуйского, послали отряд своих людей в Данилевскую слободу для обороны ее от нового, появившегося на Руси, Лжедмитрия...


Утро было погожее, ясное. Струги шли медленно. Кама текла с ленивой негой, словно еще не пробудилась от ночных грез. Берега были, то пологи, то менялись поросшими лесом взгорками, между которыми изредка проглядывали поляны. Доносился голос ранней кукушки, всполошено перелетали с места на место стаи уток и гусей.

Слева от стругов тянулся топкий, заросший редким березняком и осинником берег. Справа берег синел густым хвойным лесом, был крутой и местами обрывист. Раскинувшаяся за ним цветущая долина, обрывалась почти у самого берега высоким, похожим на перевернутую чашу, холмом. Посреди холма высилась рубленная из леса высокая крепость. Прямо над ней торчала макушка деревянной церкви.

Это и был казачий сторожок, прозванный еще издревле ордынцами, Осой.

Первые поселенцы появились здесь, толи с Новгородских, толи с Псковских земель, и жили себе вольными, не знавшими кабалы, землепашцами. Шли сюда и те, кто был старой веры, за что подвергался суровым гонениям, там, у себя в далеких, родных местах. Избенки строили из осинника, а порой и корявой ели. Крыши крыли соломой, а то просто дерном. Жили большими семьями в тесноте, но светло и вольно, отважно отбиваясь от нередких набегов ордынцев. Потом появились казаки, которые, соорудили охранный пост. Кто остался тут, кто пошел охранять другие поселения, кто с Ермаком ушел завоевывать Сибирь. Оставшиеся поженившись на дочках поселенцев, создали свои семьи. Шло время. Поселенцы становились коренным населением. Трудом, сметкой и хваткой, богатели. Дома рубили себе уже не осиновые времянки, а из сосны, большие, пятистенные, с дворовыми постройками, усадьбы.

Ершов еще со струга увидел среди встречающих свою жену Марью, сына Васятку и заневестившуюся дочку Варьку. Рядом с ними стояло семейство его друга и помощника Бутакова

В отличие от Ершовых, проживавших в острожке, в атаманских хоромах, Бутаковы жили верстах в трех от Осы, в богатой казачьей деревеньке Горы. Сам же острог стоял на левом берегу Камы, на отвесном косогоре, и со стороны реки был недоступен любому неприятелю. Палисад из крепкого сосняка и дуба, защищал его со стороны леса. Из-за стен палисада проглядывали крыши нескольких домов, конек казачьей казармы, шест с петухом-вертушкой над атаманской избой, да зеленая маковка рубленной из добротной сосны церквушки, венчанная чугунным крестом, подаренным Чердынским владыкой.

Всего острожок не насчитывал и дюжины строений. Лишь несколько семейных казаков, подобно атаману, срубили там себе избы. Неженатые казаки, жили в казарме. Большинство же семейных казаков жили вместе с поселенцами, в лепившихся вокруг острожка деревеньках. В свободное от государевой службы время, казаки занимались, как и все крестьяне, хлебопашеством, промышляли зверя, гнали деготь, бортничали, а то и вели выгодную торговлишку с татарами, башкирцами и другими инородцами.

Неожиданно Ершов замер. В толпе встречающих, он увидел своего давнего недруга бывшего казачьего десятского, а ныне служившего при Чердынском воеводе, Яшку Ярлыкова. Рядом стояли трое стрельцов, вооруженных пищалями и бердышами.

Охватившее предчувствие беды, сразу отбросило куда-то далеко, всю радость его встречи со своими близкими. И предчувствие это усилилось, как только он оказался на берегу, и к нему сразу подошел Яшка Ярлыков со стрельцами.

-Вот што, Ефимка, - сказал он поздоровавшись. Здоровкайся со своими, да снова прощевайся. Воевода тебя, да Тимошку Ножовкина ждет...

-Што так-то, вдруг? Што случилося-то? - оторопело уставился на Ярлыкова Ершов.

-Неведомо мне, Ефимка, неведомо, - бывший подчиненный смотрел на Ершова свысока.

-Дело мое сказать тебе, да Тимошке, волю воеводы. Где Тимошка-то?

-На струге, - кивнул Ершов на стоявшее у причала судно.- Ему чаво спешить-то. Ему плыть с товаром к самому Никите Григорьевичу...

-Ну-ка, Афонька, - Ярлыков повернулся к одному из стрельцов, - поди, поклич ево сюды. И ишо, - он снова посмотрел на Ершова.- Ты должон был набрать в казаки двадцать человек. Так вот, воевода распорядился оставить на Осе пятерых, остальные поплывут на струге до Чердыни. Когда все сделашь, седлай коня. Для Тимошки мы лошаденку сыскали. Поедем верхами. Итак, запаздывам.... Двое ден вас тута ждем.

-Погодь, Яшка. А как же Никита Григорьевич, ведь к нему струги-то поплывут дале-то? - с беспокойством посмотрел на Ярлыкова Ершов.

-Не наше то дело, Ефимка. Так порешил воевода самого государя Михаила Федоровича.

Скакали два дня и одну ночь. Чердынь встретила их свежим солнечным утром. Постепенно отступали куда-то предвестники осени, хмурые тяжелые облака, освобождая место ярким лучам солнца.

Остановились на гостином дворе, куда Ершова с Ножовкиным сопроводили стрельцы во главе с Ярлыковым. Предупредив, чтобы они двора не покидали, а ждали вызова воеводы, он оставил с ними двух стрельцов, и вышел.

Ершов с Ножовкиным переглянулись. Им никак не удавалось поговорить наедине. В дороге не пришлось, да и здесь, в горнице, на лавке дремали утомленные дорогой стрельцы.

Ножовкин задумчиво сидел за столом. Ершов, походив по горнице, подошел к окну. Рядом с двором стояла приказная изба, за ней проглядывал речной простор...


...Чердынский острог стоял на малой речной дороге. Высокие стены, которые были воздвигнуты еще при Борисе Годунове, как были в те годы, так и стояли. Правда, глубокий ров, который когда-то защищал острожок от ордынцев, стал совсем мелким. На посаде по берегу стояли купеческие дворы. У причалов стояло несколько барок, и стругов...

Неожиданно со двора донеслись пронзительные вопли.

-Наверное, правеж тута, должников бьют, - вздрогнув, предположил Ножовкин.

-Поглядим, - кивнул Ершов, и, покосившись на дремлющих стрельцов, прильнул к окошку. Недалеко от приказной избы, на небольшой посыпанной речным песком площадке, стояли до десятка людей. Пристава усердно колотили палками по икрам привязанных к столбам должников. Мужики вопили на разные голоса и корчились от боли.

-Я тута частенько бываю, - снова подал голос Ножовкин. - И кажное утро бьют здеся по суду мужиков, покуль долги не заплатят. Потом дают год, штобы насобирал денег. Не заплатит, - жену его, да детишек в кабалу заберут.... Вот так-то, Кондратич. Жестоко, конешно, однако в торговлишке-то иначе нельзя.


Слуга провел Ярлыкова в горницу. Воевода трапезничал. Стол яствами не блистал. На нем стояла лишь деревянная миска жидкой пшенной каши с кусками жирной свинины, да жбан с квасом. Тут же, у миски, лежали два ломтя свежеиспеченного хлеба.

-Хлеб да соль, - остановившись у порога, поклонился воеводе стрелецкий пятидесятник.

Воевода отложил ложку в сторону, сыто рыгнул, посмотрел на стрельца из-под насупленных бровей, и сурово спросил:

-Ну?!

-В гостином дворе они, батюшка...

-Не сбегут?!

-А куды? - ощерился в улыбке Ярлыков. - В горнице я двоих стрельцов оставил, да и приказна изба тамо рядом.

-Ладно, - воевода поднялся из-за стола. - Тимошку Ножовкина сам знашь куды девать, а Ефимку Ершова шли ко мне. Да без стрельцов, дурак!

Характер у воеводы был жестоким. Служилых людей, слуг, да работных людей, он мог наказать за всякую мелочь. Был вспыльчив, часто несправедлив, и противоречий не терпел вовсе. Но бывает так, что коса иногда находит на камень. Так вышло и него и в этот раз.

А случилось все лет тому пятнадцать назад, когда пермскими землями правил его предшественник. Появилась тогда на Каме ватажка варнаков, которая нападала на обозы, да одиноко плывущие по реке купеческие барки. Отымали все ценное, но людей не губили.

Взяли тогда варнаков всех. Кого побили сразу, кого казнили позднее, а атаману, которым и оказался Тимошка Ножовкин, сохранили жизнь и доставили на розыск в Чердынь.

Никто не знает причину, но атамана вдруг взял под защиту всесильный тогда Никита Строганов. И не просто взял под защиту, но и оставил у себя на Соликамских варницах приказчиком. Об этом воеводе и поведал недавно Строгановский правитель в Соликамске, Игнат Цепенщиков.

С недавнего времени Цепенщиков попал к старому Строганову в опалу. Старик обвинил своего правителя в воровстве. Цепенщиков, хотя у него не и было прямых доказательств, заподозрил в навете Ножовкина. А чтобы убрать того, и решил рассказать о его прошлом самому воеводе.

Воевода, имевший на Строганова великую обиду, за отношение к себе, как к холопу, ухватился за полученную информацию. Свалить старого Уральского владыку он, конечно, был не в силах, но подорвать доверие к нему государя, решил попробовать. И начать все решил с Ножовкина.


Ершов вышел со двора, перекрестился на церковь, и зашагал через рыночную площадь в сторону хором воеводы. Голод давал себя знать. И проходя мимо харчевни, он не удержался и зашел.

Холодновато што-то у тебя, - поздоровавшись с хозяином, которого знал еще по прошлым в Чердынь наездам, - сказал он поежившись.

-Так ведь, Кондратич, на реке стоим, да и холодает тута рано, вот и прохладно, - ответил хозяин, и спросил в свою очередь, надолго ли тот в Чердынь-то приехал. Ершов пробормотал в бороду что-то невразумительное, и попросил сбитень. Ему не нужно было рассказывать, что, находясь в вотчине старого воеводы Перепелицына, говаривать даже просто так, было опасно...

У ворот хором воеводы, Ершов отряхнулся, оправил кафтан, поправил саблю, и позвонил в небольшой колокол, висевший на воротной башне. Веревка от колокола свисала у самых ворот.

На звон вышел рослый стрелец, вооруженный саблей и пищалью.

-Чаво тебе, казак?

-К воеводе, по сказу стрелецкого пятидесятника Якова Ярлыкова.

-Самово-то, как звать?

-Ефимка Ершов.

-Стрелец окинул внимательным взглядом посетителя и, бросив коротко, - подожди, - скрылся за воротами.

Ершов прокашлялся, и огляделся по сторонам. Площадь постепенно наполнялась народом.

-Проходи, - открыл ворота стрелец. - Иди за мной.

Идя вслед за стрельцом, Ершов по сторонам не смотрел. Он бывал здесь неодиножды. И деревянные хоромы воеводы с двускатной крышей и круглой башней справа, его уже не удивляли. Если бы кто не знал, что в хоромах живет воевода, наверняка решил бы, что ими владеет богатый купец. В разных местах двора стояли амбары для товаров, небольшие избушки и чуланы, где проживали слуги и стрельцы.

У входа в хоромы, Ершова ждал еще один стрелец. Одет он был в синий кафтан и синие козловые сапоги. Оставив гостя за порогом, стрелец вышел, затворив за собою дверь.

Всмотревшись в полумрак, Ершов увидел воеводу. Тот сидел за столом и исподлобья смотрел на вошедшего.

-Ну! - послышался глухой голос из глубины гостиной. Как там Нижний-то Новгород? Как плавалось? Видал ли воеводу Третьякова? Сколько товару на стругах, какого, и все ли в Сольвычегодск?! И не стой под порогом, садись, - кивнул он на стоявшую под стеной лавку.

Зная, что у воеводы везде соглядатаи, Ершов рассказал все без утайки, да и таить - то было нечего. Спрашивал воевода и про Ножовкина, и довольно подробно. Как тот вел себя там, в Нижнем Новгороде, каковы его отношения с тамошним купцом Воробьевым. Ершов и про Ножовкина тоже рассказал все, что знал, но хулы на него не возводил.

Затем разговор перешел на то, что стали пошаливать татары с башкирцами. Ими недавно было разорено несколько деревушек. Мужики были побиты, а бабы и дети были угнаны с собой. В заключение воевода сказал, чтобы Ершов готовил своих казаков к походу и ждал отряд стрельцов, которых он вскоре пришлет ему на помощь. Нужно будет идти на Барду, там татары подняли смуту.


Ножовкина втолкнули в полутемный подвал приказной избы. Он осмотрелся, сел на утоптанный земляной пол, прислонился спиной к стене, и, сунув в кудлатую бороду ладонь, задумался. Еще в Осе, увидев на берегу Яшку Ярлыкова со стрельцами, понял, - это за ним. Однако то, что вместе с ним взяли и атамана Ершова, его немного успокоило. А то, что вместо того, чтобы идти к воеводе, его бросили в этот подвал, сразу вернуло его к мысли, что дело тут все в Цепенщикове...

-Што голубок, как словили, так и закручинился?- прошелестел вдруг из темноты вкрадчивый голос.

Ножовкин поднял голову, осмотрелся. Сводчатый потолок подвала удерживался дубовыми толстыми столбами. Под потолком два маленьких узких оконца. Оба оконца заделаны железными решетками. Из темноты, кряхтя, показался заросший седым волосом горбатый старик. Он подошел к Ножовкину, и уселся рядом.

-Гляжу я на тебя православный, и понять не могу, толи ты служивый, толи купецкого люду.... Кафтан-то у тебя больно богат, да сапоги-то вон каки, - козловы...

Голос горбуна мешал мыслить.

-Ну, чаво прилип, будто банный лист, уйди от греха подале, убогий!

-А ты не гнушайся, милок, и убогим, и бедным, и юродивым, - невозмутимо продолжал старик. - Здеся мы все убогие.... А ты сам-то, што сюды попал, за што схвачен псами-то наместника?

Ножовкин вскинул взлохмаченную голову, и сжал кулаки.

-Сказываю тебе, отвяжися горбатый черт, и без тебя тошнехонько.... - И, выругавшись черным непотребным словом, отвернулся.

Глухой топот над головой, заставил обоих посмотреть на потолок. Даже сквозь толстые дубовые своды подклети, был слышен отчаянный, смертный человеческий вой.

-Пытают, - неопределенно произнес горбун. - Недавноть, до тебя тута был энтот человек.... Тоже в богатом кафтане. А чичас вон, как воет. Небось, всю подноготну выложит. Больно громко вопит.

Ножовкин промолчал. Он отчетливо представил рвущегося из рук палачей этого, неведомого ему человека, его зажатые в тиски руки и маленькие гвоздики, загоняемые ему под ногти...

-Што, паря, мороз по коже продират? - усмехнулся горбун. - А ну, как тебя зачнут ломать, да выспрашивать, устоишь ли?

Ножовкин злобно покосился на старика, но сдержался и промолчал.

-Молчишь? - ухмыльнулся недобро старик. - Ну-ну, молчи. А уж коли попал сюды, легко не отделашса. Тута виноватого в темну яму столкнут, и безвинного сладят виноватым.... Не знаю, пошто тебя взяли, но знать должон дьяк. Он не глядит на вину, а глядит на мошну.... Коли не дашь дьяку, виноватым будешь...

-Эх, старик, - усмехнулся про себя Ножовкин, - знал бы ты за што меня взяли-то.... Тута никака мошна не поможет. Отсель, как ни крути, живым не выпустят. А выпустят, Никита Григорьевич сказнит. Рази поверит он, што я под пытками ниче не сказывал...

Горбун неожиданно подвинулся поближе к Ножовкину, зыркнул на него зоркими очами, и жарко зашептал:

-Бежать тебе надобно молодец на волю. А не то опустят в яму гнить заживо.... Пропадешь. Понравился ты мне, паря. Если хошь, помогу тебе, а ты и мне, когда сгодишься...

Лязгнул отодвигаемый железный засов, заскрипела тяжелая дубовая дверь.

-Который тут Ефимка Ножовкин? - прокричал охранный ярыжка.

Ножовкин поднялся с полу.

-Я это.

-Ступай быстрея за мной.

Его повели узкими переходами, втолкнули в полутемное помещение к старому дьяку, важно восседавшему за столом. Зеленое сукно стола было заляпано чернильными и сальными пятнами.

Ножовкин остановился. По бокам его замерли ярыжки.

-Ну, сказывай, холоп, как ты варначил на Каме. Куды девал отобранное у купцов добро? Как над тобою был Никишка Строганов?

Дьяк сидел неподвижно, положив спокойно руки на стол.

-Эх, Игнашка, Игнашка, - пронеслось в голове Ножовкина о Цепенщикове. Он догадался, откуда дует ветер. - Ты не на меня поклеп ведешь, ты пошел противу своего благодетеля Никиты Григорьевича.... А зря.... Все это к тебе и повернется.

Будучи уверенным, что у дьяка нет свидетелей о его прошлой жизни, - кто убит, а кто и сам умер, и пользуется дьяк наветами одного Цепенщикова, собранными со слухов, Ножовкин решил идти на дерзость.

-Господин мой судья, справедливый дьяк, наветы все энто завистливых людишек. Я знаю, кто тебе наговорил, - Игнашка Цепенщиков. Не верь его наговорам, он вор! А холопом я никогда не был. Мой дед пришел в энти края из вольных новгородских земель. А чичас я, хоча и работаю на Строганова, но коли он государев человек, значит государев человечишко и я.

Дьяк нахмурился.

-Дерзко говоришь, холоп, не по чину. Себе вину прибавляешь! А потому, ты опасный вор, именем Ефимка, прозвишом Ножовкин, прикашик купца Строганова, будешь подвергнут расспросу с пытки, дабы дерзок не был, и штобы рассказал все про воровство свое!

-Стража! - дьяк грузно поднялся. В пытошну ево! Но без меня не трогать!

Дьяк появился в пыточной и махнул рукой палачу.

Здоровенный ярыжка проворно подскочил к Ножовкину, вывернул тому локти, и втолкнул в застенок.

Избитого его втолкнули в подвал. Воду он пил из поднесенной горбуном оловянной кружки с трудом, стуча зубами о края. Кровь с разбитых губ и носа, капала в кружку, окрашивала воду.

-Вот гады, ползучие, - с хрипом выдавил из себя Ножовкин, порываясь подняться. Но старик удерживал его.

-Лежи, лежи, милок, не шуми. Ты вот поведай мне, в чем вина-то твоя, может, и помогу чем.... А?

-Нету на мне вины, - злобно пробормотал Ножовкин, - наветы все, завистника.

Он никогда никому не доверял, а тем более какому-то, никому неведомому горбуну.

-Наветы, говоришь, - старик усмехнулся. - Так тем паче бежать надобно. Кто тебе тута поверит? А где царев суд, там и неправда. Не убежишь, живота лишисся.

-Подожди, старик, ты вот бежать меня подбивашь, а сам што здеся застрял?

-За меня не бойся, - горбун недобро усмехнулся, - я тута долго не задержуся.

Он придвинулся еще ближе, и зашептал в самое ухо Ножовкину:

-Я догадываюсь, пошто ты тута в разбойном, а не земском приказе. И слыхал из разговора ярыжек, што сам воевода наблюдат за твоим розыском. А раз так, знамо долго тебе не ждать.... Не сегодня-завтрева поведут тебя к самому воеводе.... Вот так-то.... Я ведь знаю, откуль ты. Глядишь, ишо и пригодишша. А теперича слушай, што буду говорить. Как поведут тебя к воеводе-то, а поведут через торгову площадь, котору никак не обогнуть, - там всегда людно. Где-нибудь здеся и беги.

-А коли руки-то, спутают? Далеко не убежишь...

-А не боись, я шепну знакомому ярыжке, он узел-то и завяжет послабже. А когда поведут, руки-то распутывай, бей стражника без жалости, и беги во весь дух.

-Ну, а дале-то?

-Дале-то? Дале-то, так. Как отстанут стражники-то, беги к каменной церкви. Городишко - то знашь хорошо?

-Хорошо, - кивнул Ножовкин.

-Ну, раз хорошо, тогда будет полегше.... У церкви той, у паперти стоит калека, слепец с поводырем, мальчонкой. Подойди и молви ему тихонько, что-де поклон ему от Афоньки-горбуна. И тот слепец тебя укроет на перво время, покуль искать будут.... Я ведь знаю, откуль ты. Да и встречалися мы с тобою, правда, давненько. Ты, конешно, меня не помнишь, но я тебя запомнил тогда хорошо...

-Не помню, - помотал кудлатой бородой Ножовкин. - Вот те крест, не помню, - перекрестился он.

-Ниче, может ишо и вспомнишь...


Два стражника с бердышами вели Ножовкина к набережной, где стояли хоромы наместника. Руки его наполовину были развязаны. Он облизал пересохшие губы, и незаметно посмотрел по сторонам. На углу рыночной площади, к которой они подходили, стояла квасная лавка. Рядом краснощекая толстая торговка пирогами, зазывала прохожих.

-Што-то не похоже на осень-то, - вздохнул один из стражников. - Жара-то, какая, - покосился он на квасную лавку. - Гришака, я сбегаю кваску испить.

-Ладно, давай испей, только быстрея...

Стражник, который остался с Ножовкиным, остановился рядом с торговкой пирогами, и схватился обеими руками за упертый в землю бердыш.

Ножовкин незаметно пошевелил руками. Путы ослабли.

Стражник пробежался взглядом по лицу задержанного, насторожился.

-Ты што-то не такой, паря, сделался, - удивился он, обратив внимание на изменившееся лицо Ножовкина. - Уж не надумал ли ты...

Он не успел договорить. Ножовкин тяжело ударил стражника кулаком прямо в подбородок. Тот, роняя бердыш, опрокинулся прямо на лоток с пирогами. Дымящаяся жаром стряпня, рассыпалась по земле.


Воевода не находил себе места. Десять дней, как сбежал Ножовкин, а о нем, ни слуху, ни духу. Все, что было задумано, в одночасье, с исчезновением главного соучастника в воровстве Никиты Строганова, рухнуло. Теперь нужно было позаботиться и о себе. Конечно, Строганов стар, и не сегодня-завтра может преставиться, но где гарантия, что он не дал знать обо всем своему племяннику, который на Москве сейчас в большой милости у государя.... Да ведь и я уже далеко не молод, - мелькнуло вдруг у него.

-Где Ярлыков?! - отбрасывая ненужные мысли, неожиданно крикнул он в приоткрытую дверь горницы.

-Я тута, батюшка, - в проеме вынырнула волосатая рожа стрелецкого пятидесятника.

-Ну?!

-Ничего, батюшка, - виновато развел тот руками, - как в воду канул. Нигде нету. Все дороги перекрыты заставами.... Ничего.... Нет и в Сольвычегодске, - там у меня есть свои людишки. Нет и в Соликамске. Жонка-то ево, - сказывал Цепенщиков, - перебралася к своему сыну в Сольвычегодск.... По всей Каме, батюшка, ищем, покуль нету...

-Ищи, Яшка, а то вместо ево на дыбе будешь!

Ярлыков не слышно скрылся за дверью.

Воевода схватился руками за голову. Все пошло наперекосяк. Даже ночью покою нет,- одолели дурные сны..... Вот и вчерась.... Снились ему варнаки, во главе их будто сам Ефимка Ножовкин. Будто убежал он от них в маленькую часовенку, стоит там, на коленях и молится. Икона перед ним будто большая. И вдруг икона начинает хлопать глазами, и вдруг вместо святого лика, он видит там Ефимку Ножовкина в образе дьявола с вилами...

Дико закричал воевода, и проснулся. Было уже утро. Дом услышал крики хозяина, и весь на цыпочках. Вскочил тогда он, вспомнив лицо Ефимки в иконе, и как закричит:

-Ножовкин, Ефимка! Эй-й-й!

Влетели в спальню двое стрельцов.

-Взять!

Стрельцы метнулись вон, грохая сапогами, а потом вернулись обратно.

-Ково, брать-то?- робко спросил один из них.

Воевода тупо и подозрительно смотрит на стрельцов, потом машет на них рукой.

-Пошли!

Днем воевода отправился осматривать свои амбары. Справа,- государевы. Слева, его, - воеводы. В государевых-то, добра было меньше, чем в его амбарах. Для себя добро-то он брал взятками, покупал с обманом. А в государевых, добро ясачное.

Воевода оглядывал свои богатства и думал мрачно:

-Москву могу всю купить...

Не высказывал словами, а про себя знал, - нехорошо в Москве говорят о нем, воеводе земель пермских Ваське Перепелицыне. Будто бы нового собираются послать. Вот и пришла ему недавно, не без помощи Цепенщикова, мысль выслужиться перед государем, сделав Никиту Строганова вором. Но все пропало.... Ему уже временами стал мерещиться государев сыскной приказ. Вспомнив об этом, воевода вдруг пошатнулся и схватился рукою за угол амбара. Тяжко защемило в груди.

Когда немного оправился, велел позвать стрелецкого пятидесятника Яшку Ярлыкова. Сидел на кровати, рядом была сенная девка. Когда появился Ярлыков, воевода взмахом руки выгнал девку из спальни.

Ярлыков стоял у дверей и почтительно молчал. Воевода гулко прокашлялся, и довольно громко заговорил:

-Вот што, Яшка, покуль ты прокаркал Ножовкина, да врал мне, што ищешь ево и в Сольвычегодске, да на Каме, я тута говорил с Ефимкой Ершовым. Ты знашь про татарву Бардымскую. Они не хотят платить ясак в государеву казну, да палят наши деревеньки. Ножовкин-то подождет, потом ево споймаешь. А вот дело-то государево надобно решать чичас. Возьмешь пятьдесят стрельцов, три пушки, припасы, и выходи к Ефимке Ершову. Тобе не впервой решать таки дела. Ефимка ужо все знат, и ишо вчерась отправился к себе в Осу. Как дело-то сделаете, вот тогда и ищите Ножовкина-то там, на Каме...


Вернувшись в Осу, Ершов собрал казачий сход, где поведал повеление Перепелицына идти походом на Барду, "дабы навсегда искоренить поднявшуюся там смуту противу Царя Белого"...

Двадцать казаков, и пятьдесят, прибывших из Чердыни стрельцов, с обозом из трех пушек, верхом на конях, рано утром, субботнего дня, отправились в поход на Барду. Впереди отряда, гарцевали на своих жеребчиках атаман Ершов, и пятидесятник Ярлыков.

-Что-то мало ты, Яков, стрельцов-то с собой взял. Ты же знал, сколько у нас тута казаков-то.... Надобно было воеводе сказать об энтом. Ты же знашь, сколько татар в Барде, и каки они воины. Тяжко будет с имя драться-то....

-Ниче, Ефимка, Бог даст все будет нормально. Сначала переговорим со старостой улуса, узнам, в чем их недовольство, а там и порешим, што дале делать будем.

Отряд казаков и стрельцов бесшумно подошел к улусу и, встав там лагерем, затих. Рано утром, когда с минарета муэдзин стал призвать правоверных к молитве, с белым полотнищем в руках, верхом на коне, к ограждению поскакал сам атаман Ершов. Навстречу ему вышел вооруженный пикой, и саблей на боку, рослый татарин.

-Зачем бачка, кынам приехал? - спросил он, выставив перед собой копье. Ершов, прошелся взглядом по татарину, по ограждению, из-за которого торчало до десятка голов, и громко ответил:

-Передай старосте улуса, что мы, посланники Белого Царя, казачий атаман Ершов, и стрелецкий пятидесятник Ярлыков, дабы избежать войны, намерены провести с ним переговоры, о причине поднятой татарами смуты, выявить и наказать виновных. И неважно, чья сторона виновата, или татары, или русские. Виновники должны быть наказаны.

Татарин кивнул головой. Попросил подождать, и скрылся за ограждением. Через непродолжительное время вернулся.

-Мулла Атазай, он же староста улуса, согласен на переговоры, - сказал татарин, и тут же продолжил. - Он согласен вести переговоры здесь, в поле и уже дал распоряжение поставить юрту.

За достарханом, за которым сидели мулла Атазай, его помощник Муртаза, а так же Ярлыков и Ершов, стояли чашки с кумысом, и отварная баранина. Но к угощению никто не притрагивался. Переговоры шли тяжело. Мулла Атазай вел себя высокомерно, предъявил претензии о большом ясаке, который платили татары в государеву казну. О том, как стрельцы, собирающие его, обижают татарское население улуса. Когда Ярлыков стал спрашивать о конкретных фактах, мулла, замялся и поспешил перевести разговор совсем на другую тему. Но Ярлыков, неожиданно поднялся, и, посмотрев в упор на татар, жестко сказал: "Вот, што, Атазай, ты уходишь от наших вопросов. Вы, татары, нападаете на наши деревушки, убиваете мужиков, угоняете женщин и детей! Это што, вы татары объявляете войну белому царю!? С нами сейчас немного казаков и стрельцов, но если я не получу от тебя сейчас ответа, в Барду завтра же придет триста стрельцов и сто казаков! О большом ясаке ты бы лучше помолчал. Какой ясак твой дед платил хану Кучуму? Молчишь! Раза в два больше. Все! Мне с тобой не о чем говорить. Пошли отсель Ефимка. Будем ждать ответа там, - кивнул Ярлыков на выход из юрты. И оба, не попрощавшись, вышли.

Ярлыков и Ершов, вышли из юрты, и, перебросившись словом, остановились недалеко от входа. За юртой, перед ограждением, стоял конный отряд татар, человек в сто. Казаки и стрельцы стояли по другую сторону юрты, были все на конях и готовы к сражению. Ждать пришлось недолго. Атазай и Муртаза, вышли из юрты почти сразу же, и низко поклонившись русским посланцам, попросили передать Белому Царю, что вышло недоразумение. Нападавшие на русские поселения татары будут найдены и наказаны. Женщин и детей, которые будут обнаружены, вернут. Ясак будет выплачиваться своевременно. Татары хотят жить в мире с Белым Царем. Ярлыков и Ершов молча переглянулись и облегченно вздохнули. Сколько им стоили эти переговоры, знали только они. Но, как ни как, это была победа....

Когда возвращались назад, Ершов, неожиданно попридержал коня, и спросил: "Яков, ты, хотя верил, што договоримся с татарами? Их ведь было боле, чем нас, тяжко бы пришлося нам-то".

-Знашь, Ефим, - Ярлыков неожиданно назвал Ершова уважительно, Ты видно мало знашь татар. Я с имя говорю часто. Их на Пермской земельке-то полно. Они противу царя нашего не пойдут воевать. Кишка у них стала тонка. И оне об энтом знают. А нападают-то на деревеньки не бардымские, я об энтом тоже знаю. С дальних улусов приходят. Ты не зря предупредил казаков, штобы были настороже, кто знат, можливо и засаду где могут устроить. Я стрельцов-то своих тоже предупредил...


Старик Холодушев был высокого роста, с окладистой седой бородой и строгими большими серыми глазами Его загорелое широкое лицо было изборождено глубокими морщинами. Лежал он на лавке у печи, закрывшись старым тулупчиком, сшитого из вылезших бараньих шкур. Поздно было, или рано, - он не знал. Стояли последние дни августа. Солнце вставало поздно, а небо еще с вечера было затянуто низкими тяжелыми облаками, и поэтому трудно было понять, - пора вставать, или еще, не пора. А вставать очень не хотелось. Уже несколько дней болели спина и ноги. Да и куда было торопиться-то?

Мерцающий в печи огонек тускло освещал угол избушки, и лавку, на которой лежал старик. Из полутьмы выступали закопченные, местами тронутые плесенью, стены, рубленные когда-то из крепкой смолистой сосны. Единственное окошко, залепленное рыбьими пузырями, едва пропускало свет.

С трудом поднялся, сунул ноги в растоптанные лосиные чуни. Подбросил в печку дровишек. За дверью повизгивала старая, как и он, собака.

-Сейчас, Мишка, не торопись, - пробормотал старик, подвигая к огню чугунок с водой.

Он неторопливо набросил на плечи шубейку, и вышел из избушки. Просыпающееся утро, затянутое тяжелыми тучами, занималось с трудом. Собака, радостно повизгивая, бросилась к нему в ноги.

За одну ночь казалось, все изменилось, - и лес будто опустился в лог, к самой избушке, и темные воды Камы, будто бы приблизились к логу, и только низкие осенние облака, как и вчера, продолжали ползти над самой землей, и только не цеплялись за верхушки елей и пихт.

Подумал, было, что вчера забыл вытащить на берег зачаленную к колу лодку-ушкуйку, и хотел было идти уже к реке, но раздумал.

Опустившись на колоду, он невидяще смотрел вдаль, охваченный тяжелой стариковской думой, которая в последнее время не давала ему покоя, - думой о прожитой им жизни...

...Он вспомнил себя мальчонкой в деревеньке Пихты, что была когда-то на реке Чусовой, а потом исчезла, как и многие другие. Со слов отца, деревушка была зачата пришлыми из далеких Псковских земель людишками, которые бежали тогда от поляков. Среди этих людишек и были отец и мать, его, тогда просто Ваньки Холодушного, уже потом ставшего Холодушевым...

Место, где стояла деревенька, было глухое, лесистое, безлюдное. Хлеб не родился, и мужики промышляли, кто охотой, кто рыбной ловлей, а кто и приторговывал с татарами. Жить было тяжело. Многие ушли на солеварные промыслы Строгановых, а те, кто был помоложе, - подался с казаками в Сибирь.

Отец промышлял охотой. И Ванька с ним, еще мальчонкой, прошел всю Чусовую. Добывали они и рябчика, и белку, и куницу, и оленя, и медведя, - что попадет. Ванька вырос, женился на соседской дочке и зажил своим домом, и как отец промышлял охотой. Стала потихоньку подрастать семья, - мальчик и девчонка. Все казалось, шло хорошо. Но Богу видно, понадобилось другое.... Ушел он на промысел с артелью других охотников в горы за оленями. Ушел семейным человеком, а вернулся, толи бобылем, толи, не известно кем. Деревня превратилась в пепелище.... Татары, толи выжгли всех, толи угнали в полон. Иван тогда словно тронулся умом. Ушел куда глаза глядят. Пришел в себя только здесь, на Каме. Долгое время проживал у старцев в скиту на Фаоре. Потом занемог душевно, ушел от старцев и, наконец, обосновался тут, в логу, у берега Камы, где и прожил всю жизнь бобылем. Построил заимку, прозванную Холодушевой...

Заморосил дождик, а старик все сидел и сидел на рассохшейся от времени колоде, уставившись в неведомую темную Камскую даль. Пес лежал рядом и изредка подкашивал слезящимися от старости глазами на своего хозяина.

Поймав умный взгляд собаки, дед Иван вздохнул, улыбнулся и положил свою заскорузлую ладонь на ее голову. Он вспомнил, как лет десять тому назад, уговорил приходившего к нему на заимку старого знакомого вотяка, подарить ему этого, тогда еще совсем молодого пса. Пес, которого он назвал Мишкой, прижился на заимке быстро. Был он небольшого роста, с острой мордой, стоячими ушами и загнутым вверх хвостом. А сколько он находил старику белок, сколько выследил сохатых, а про глухарей, и говорить было нечего.

Неожиданно пес замер, подобрался, и, повернув голову в сторону заросшего ельником откоса, глухо заворчал.

Старик тяжело поднялся. Поднялся и пес. Оба наблюдали, как с откоса, по еле видимой тропе, опираясь на посох, спускается путник. На нем одет старенький, залатанный зипун. На голове облезлая стрелецкая шапка. На ногах облепленные влажной хвоей и пожухлым листом, стоптанные яловичные сапоги. Был он немного ниже старика, но довольно широк в плечах. Черная, окладистая с проседью борода, мохнатые кустистые брови, из под которых внимательно смотрели острые глаза, - говорили о решительном норове нежданного гостя.

-Будь здрав, дедко Иван, - слегка поклонившись, глуховато поздоровался путник.

-Здравствуй, мил человек, здравствуй. Только откуль ты знашь меня?

-Не узнаешь, дедко, не узнаешь,- усмехнулся в бороду путник. Он прислонил посох к колоде, и потянул за лямки висящую за плечами котомку.

-Неужто запамятовал, кто столь годков бывал у тебя в гостях, и кто прятался у тебя в пещерке от ярыжек воеводы?

-Осподи! Тимошка?! Неужто ты? А я слыхивал будто ты в прикашиках у самого Никишки Строганова.... Опять што ли в бегах? От Никишки, али от воеводы?

От воеводы, дедко, от воеводы...

Осподи, Тимошка, - старик всплеснул руками, не веря своим подслеповатым глазам, - а я ишо, старый дурень, думаю, пошто Мишка-то в лай не пошел. Признал он тебя, паршивец, признал.... А ведь немало годков-то минуло, а вишь, признал.... Ну пойдем в избу гостенек, - старик кивнул в сторону избушки, - охолонешь немного с дорожки-то, а потом пойдем на Каму, рыбки свежей возьмем, да ушицы сготовим.

Отплыли на лодке-душегубке. Старик встал на корму с веслом, гость разместился на носу. Лодка ходко шла к небольшому заливчику, на берегу которого, на каменном откосе и была пещерка, в которой когда-то прятался от ярыжек воеводы, Ножовкин.

Снасть состояла из брошенной поперек заливчика бечевы с поводками из тонкой волосяной лесы. На каждом поводке сидел крючок, с заправленной на нем приманкой. Подплыв к снасти, старик опустил в воду руку и приподнял бечеву. Он осторожно ее выбирал, а Ножовкин снимал с крючков улов. Добыча была хорошая, - две большие щуки, несколько сазанов, и штук пять стерлядей.

Когда поднялись к зимовью, было совсем темно. Старик отбросил кол припиравший снаружи дверь, и оба, набожно перекрестившись, шагнули в избу.

Уха получилась на славу.


Прошли две недели, как струги скрылись за островами в верховьях Камы. Решив, что переселенцы немного освоились, Павел Мефодьевич Фотин, староста только что народившейся деревеньки Еловка, решил собрать мужиков на сход. Как только забрезжил рассвет, и едва из-за леса глянуло солнце, он велел своему сыну Никишке идти по землянкам будить мужиков, наказав не трогать баб, созывать их к своей избушке.

-Здорова, мужики! - встретил староста мужиков на косогоре.

-Благодарствуем, Пал Мефодьич! И тебе хорошего денечка! - кланялись мужики, ломая шапки и обнажая заросшие длинным волосом головы.

Фотин предложил подняться на высокий поросший густым сосняком откос, начинавшийся сразу за речкой. Речка довольно широкая, здесь, при впадении в Каму, но мелкая, и мужики, сняв обувку, перешли ее вброд. Шли осторожно, боясь поранить босые ноги о ракушки.

Поднявшиеся на откос, мужики, сняв шапки, оторопело смотрели на раскинувшуюся внизу, величавую реку. Река дымилась утренним туманом. На правом берегу, вниз по течению высился крутым глинистым откосом высокий утес, прозванный, как они уже знали, Красной Горкой.

-Вот красотиша-то! - охнул высокий мужик Ипашка Кустов, хватая рукой за бороду. - Вот где неводить-то, - кивнул он вниз, на широкое устье речки.

-Ишо успеешь, поневодишь, - опасливо покосился на стоявшего рядом старосту, пробурчал в смолистую бороду циганоподобный Яшка Сальников.

-Конечно, поневодим, - широко улыбнулся Фотин. И на озера, што тамо в лесу, напротиву Красной Горки, сходим. И на ту сторону сплавам на лодке. Тамо тоже озера есть. А карасев, да линев там, мать чесна, скоко! А уток, да гусев, ну прямо там тьма тьмушшая.

-Ну ладно, поболтали, и, будя! - вдруг оборвал он разговор. - Пойдем оглядывать лес. Пора заготовлять ево на срубы, коли по весне думам избы себе рубить.

Возвышенность, на которой стояли поселенцы, была обширной, по обрыву поросшей молодым лесом, в глубину переходившем, во взрослый стройный сосняк. Кое-где виднелись старые сломы от поваленных ветрами деревьев.

Мужики были довольны. Строевой лес вперемежку с ельником и лиственным, был на возвышенности в изобилии. Версты через две оказались на опушке. Дальше шли поросшие ельником редкие овраги. Перемеживаясь с поросшими буйными травами полянами, они плавно вписывались в огромную, закрытую темным лесом гору.

Показывая на гору рукой, Фотин пояснил, что гора называется Фаором, и там, в скиту, проживают два старца, - Пимен и Назарий. А поскольку церкви поблизости нет, помолиться можно сходить и к ним. Старцы и грехи снимут, да и полечить, коли, надобность есть, могут травами и молитвами.

-А вон тамо, - староста махнул рукой правее от горы, где за речкой виднелись несколько изб, - деревня Барановка. И проживают в ней со своими семьями кержаки. А тамо, - он показал на небольшую гору, что была левее Фаора, - Липова Гора. Тамо полно лип. Коли понадобится лапти делать, надобно идти туды и драть лыко...

-А зверя-то тута, как, много? - робко покосился на старосту Ванька Жуланов.

-Зверя-то? А пошто нет? Полно, - усмехнулся Фотин, - ишо поохотимся. Вот дело сделам, зимой-то и будем охотиться.


Лежа в постели рядом с Авдотьей, на широкой, сколоченной из плах кровати, Павел думал, какая тяжелая предстоит ему и мужикам работа. Все мысли были там, в будущем. Теперь некогда было думать и раздумывать, хорошо тут, или худо, а надобно работать и работать, сколько хватит сил. А по весне нужно будет помогать и переселенцам в поднятии целины, чтобы, где было посеять хлебушко.

На следующий день все были на заготовке леса. На хозяйстве оставлены были только две беременные бабы. Фекла, - жена Ипашки Кустова, да Пелагея, - жена Ваньки Жуланова.

Не смотря на последние дни августа, в лесу было тихо и душно. В облаках горело томящееся солнце. Было, похоже, что собирается дождь. Влажный воздух дышал пряной душистой лесной прелью. Комары не давали покою. Мужики, расчистив подлесок, рубили большую стройную сосну. Топоры чередуясь, врубались в желтовато-белую древесину. Смолистые ветки отлетали далеко от дерева. Авдотья, жена Павла, да Марфа, жена Яшки Сальникова, расчищали от кустарника место, чтобы было, где складывать лес, а дети Павла, - Танька и Никишка, таскали срубленные ветви, и складывали их в кучу, чтобы потом сжечь.

Сосна, которую рубили Павел с Яшкой, вздрагивала от каждого удара. Ипашка с Иваном упершись вырубленными из молодых березок слегами, клонили его в безопасную сторону. Павел еще раз ударил топором, и сосна начала крениться. Все отбежали. Дерево переломило несколько молодых березок и, сокрушая вокруг себя кустарник, тяжело рухнуло на землю.

Обедали на берегу, где у костра хозяйничали Фекла и Пелагея. Еще вчера вечером мужики неводом наловили рыбы. Бабы наварили ухи и напекли на огневище хлебцов...

День за днем, от восхода до заката, Фотин с поселенцами рубили лес. Понемногу край обрыва все дальше и дальше отдалялся вглубь леса, превращаясь в поляну. Крутой обрыв постепенно становился покатым. По нему и скатывали вниз к речке, уже готовые бревна.

Брезжил мутный рассвет. Утро было сухое и прохладное. Туман протянулся по реке к самому лесу. По лесистым распадкам тянулись рваные, тяжелые облака. Где-то в стороне от берега взлаяла собака.

Ипат поправил на спящей жене дерюжку, и тихо, чтобы ее не потревожить, поднялся с нар. Взял в руки топор, и вышел из землянки. Дойдя до землянки Яшки Сальникова, услышал того голос:

-Это ты там, Ипат?

-Я. А кто тамо, на берегу?

-Сам не знаю. Я на всякий случай пишшаль свою сготовил, - тихо ответил Яшка, - не ровен час, как бы не варнаки.

Сквозь туман на берегу нарисовались две расплывчатые фигуры. Одна высокая, согнутая. Другая, чуть пониже, плотная. Постояв немного, высокая пошла в сторону заимки старосты, вторая направилась к лодке. За высокой фигурой трусила собака.

Туман начал редеть. К лодке со взгорья шла женщина. Встретившись с высоким человеком, женщина остановилась, немного постояли и вместе пошли на косогор.

Когда туман рассеялся, Яков с Ипатом, и подоспевший к ним Ванька Жуланов, не сговариваясь, направились к избушке старосты. Около нее ярко пылал костер. Рядом стояли высокий седобородый старик, староста, и его жена Авдотья, которая помешивала в котле вкусно пахнувшее варево.

-Бог в помощь, добрые люди, - снял шапку Яков. За ним обнажили головы Ипат и Ванька.

-Слава богу, - недовольно пробурчал Фотин. Но, быстро справившись с собой, улыбнулся, - знакомьтесь, мужики, это наш сосед дедко Иван Холодушев. Проживает на заимке вверх по Каме, верстах шести отсель. Вот попросил помочь ему. Там в лодке его старый знакомец, вотяк. Вотяк повредил ногу и не может сюда подойти.... Когда надобность будет, помогайте ему мужики, старику-то. Один он совсем.... И он вам завсегда поможет, и делом, и советом. Ладно, идите, зовите баб, исть будем, еды тута на всех хватит...

Когда мужики с бабами возвращались к избушке старосты, лодка со стариком Холодушевым и его знакомым, уже ходко бежала к середине Камы...

Завтракали у костра всей деревней. Варево было вкусным и сытным, правда, как показалось поселенцам и их женам, с каким-то неясным привкусом. И только, когда обед был закончен, староста пояснил, что все угощались барсучьим мясом, которым угостил их все дедко Иван.

Когда уже все разошлись по домам, Павел спросил Авдотью, не видел ли кто из поселенцев Ножовкина, а то приедут из Осы или Чердыни казаки, да стрельцы, и будут наводить в деревне розыск. Бабы-то на сносях, как бы чего плохого не вышло.

-Нет, Паша, - успокоила мужа Авдотья, - никто не видал. А кто и видал, то видал только мужика, а кто энтон мужик, в тумане-то не было видно.


Дедко Иван переправил Тимофея Ножовкина на противоположный берег Камы, передал тому котомку с едой, что cготовила в Еловке Авдотья, и, попрощавшись, погреб против течения в сторону темнеющих вдали двух островов, за которыми по левому берегу и пряталась впадина с его заимкой.

До деревушки, что лежала среди поросших лесом холмов, верстах в семи за Красной Горкой, Тимофей добрался только к вечеру. Боясь наткнуться на стрельцов, которых наместник наверняка пустил на его розыск, Ножовкин, шел осторожно, с оглядкой. Сестра, которая его не видела более десятка лет, встрече была неимоверно рада. Чего нельзя было сказать про ее мужа Кондрата, высохшего тщедушного мужичонку. Встретил он своего шурина настороженно. Зато дети их, две десятилетние девки-близняшки и парень лет шестнадцати, были рады увидеть родного дядьку, о котором они так много наслышаны от своих родителей и хорошего, и плохого...

Жили родственники Тимофея в деревушке основанной еще его дедом, справно. Да и как не жить было справно, если многое из того, что наварначил в молодые годы он, оставил все здесь, в отчем доме, у сестры. Оставлял он ей и двух жеребчиков с кобылкой, отобранных в свое время у башкирцев. Правда годков-то прошло уже не мало, и лошадок-то тех давно уже не было. То ли продал их Кондрат кому-то, то ли пустил на мясо, Тимофею было неведомо, да и не интересно. Интересен был только молоденький жеребчик, да пара таких же молоденьких кобылок, которых он увидел на конюшне. Кондрат, было заартачился, когда речь пошла о жеребчике, но Тимофей, так глянул на своего зятя из под насупленных бровей, что тот сразу замолчал.

Из ямы в подвале Ножовкин извлек завернутые в промасленную барсучьим салом холстину пищаль, пистолет и саблю, которые пролежали там без малого, почти пятнадцать лет. Все проверил. Состоянием оружия остался доволен. Припасы, зелье и пули, одолжил ему прошлой ночью Пашка Фотин.

Рано утром, оставив сестре два алтына, и предупредив Кондрата, если тот будет много болтать про него стрельцам, то те снимут с того шкуру, Тимофей со всеми распрощался.

Гоня на жеребчике вдоль берега, неожиданно выехал на рыбачий костер. Рыбаки, их было трое, увидев вооруженного человека, да еще и в стрелецкой шапке, с испугом повскакали. Котелок с рыбой опрокинулся в огонь.

-Ну, чево спужалися, - ощерил волосатый рот Тимофей, осаживая жеребца, - беглые, што ли?

-Господь с тобой, батюшка! - наперебой заговорили мужики, - вольные мы...

-А коли вольные, то што спужались-то?- поправляя шапку, усмехнулся Ножовкин и, прерывая жестом руки, пытавшихся что-то сказать мужиков, слез с коня. Бросив повод на куст, и, положив руку на торчащий из-за пояса пистолет, медленно подошел к костру.

-Не беглые? Так откуль будете? Тута я в округе-то всех знаю. Не помню што-то таких-то, как вы.... Но-но.... Будя баловать-то! Топор-то пошто лапаешь, - Ножовкин направил пистолет на потянувшегося за топором мужика.

-Кхе, кхе, - сзади Ножовкина раздалось старческое кряхтение. - Энто хто у нас тута в гостях-то? Ножовкин резко повернулся, и замер: Перед ним стоял горбун Афонька, тот, который помог ему бежать из Чердынского острога. Рядом стоял мужик с пищалью.

-Ну, вот и встретилися, Тимоша, - осклабился в седую бороду горбун. Я говорил, тебе свидимся, вот и свиделись.... Мы вот с подельшиками-то аж от самой Чердыни сюды на струге попутном плыли. Ничего, доплыли. Я знал, што ты тута будешь, вишь и угадал. Опусти пистоль-то, тута все свои.... Эй, Федьша, нако котомку, там баранина от башкирцев, - обратился он к мужику, который тянулся за топором. Сняв с плеч заплечный мешок, он подал его мужику, - готовь обед. Да не на троих, а на четверых.

Ножовкин облегченно вздохнул, засунул пистолет за кушак, и подошел к горбуну.

-Вспомнил я тебя, старик, вспомнил, - он обнял горбуна за плечи и улыбнулся. Это тебя годков-то пятнадцать мы нашли на дороге около Егошихи крепко побитого, думали уже в земельку зарывать, а ты взял да ожил. Потом, как оклемался, взял да сбег от нас. Пошто так-то сделал? А? А за помощь, што помог сбежать, кланяюсь я тебе. Ножовкин слегка отстранился и поклонился горбуну в пояс.

От горбуна, разговор с которым длился долго, Ножовкин узнал, что воевода слег, почти сразу, как тот сбежал тогда из-под стражи. Встанет, нет, никто не знает. На Москву, его жонке отправили стафет. Вся челядь в растерянности. Всем правит дьяк, который тогда допрашивал Ножовкина. Сбежать горбуну тогда не составило трудностей. Пять алтын страже, и он на свободе. Горбун долго уговаривал Ножовкина вступить к нему в ватажку, и промышлять по Каме. Ножовкин ответил твердым отказам, и наоборот, сам уговаривал того идти с ним в Сольвычегодск к Никите Строганову, обещав перед тем замолвить слово за тех, кто придет с ним туда.

-Не надоело тебе, старому черту, варначить? Пора бы подумать и тихом уголке. Пойдем со мной к Никите Григорьичу. Ему такие людишки, как ты, нужны завсегда.

-Нужны баешь? Могет быть.... А как с робятами-то, - кивнул он в сторону костра, вокруг которого сидели трое крепких мужиков.

-А и они сгодятся, не боись. А если надумаете, то давай сразу и пойдем. Идти надо быстрее. Сам знашь холодат быстро. Снегом все покроет, реки встанут, тяжко будет добираться-то. Как-никак триста верст дороги, да все почти лесом.

До Егошихи добирались верхами, благо лошади у варнаков были. Лошадей оставили у знакомых горбуна в прибрежной деревушке. Оттуда переправились на лодке, на левый берег Камы, где и стояла Егошиха, с дымящим на ее окраине медеплавильным заводиком. Там у горбуна в прибрежных плавнях был спрятан шитик, на котором и решили плыть дальше. Запаслись продовольствием, теплой одеждой, огнеприпасами, помолились, и на зорьке, отправились в путь.

Погода стояла мрачная, холодная. Накрапывал мелкий дождь. Темные воды Камы наводили на Ножовкина тоску. Мысли его возвращались к Никите Григорьевичу. Как он встретит их.

За веслами сидели трое. Горбун был на носу, смотрел, чтобы не поймать топляка. Ножовкин на корме за рулевым веслом.

Неожиданно небо прояснилось. Стало светлее и на душе у команды шитика. Заулыбались лица. Посыпались шутки.

К вечеру стало быстро темнеть. Река, густой лес и темное небо слились в одно целое. Ножовкин круто повернул рулевым веслом к берегу. Резким поворотом шитик прорезал воду, и дно его сразу зашуршало по прибрежному песку.

Разложили жаркий костер. Просушили намокшую на дожде верхнюю одежду. Закипятили чай, на вертелах, изготовленных из веток тальника, зажарили трех, застреленных по пути, уток. Ужинали молча. Чувствовалась усталость, и всех тянуло на сон. Мужики нарубили лапник, и положили его вокруг костра. Ножовкин с горбуном подошли к шитику, проверили привязь и присели на лежащий, рядом на берегу топляк.

Взошел месяц, и сразу все преобразилось. На противоположном берегу обозначилась щетина темного леса, песчаный откос и торчавшие в реке коряги. Словно светлячки вокруг закружились редкие снежинки.

-Ну что, Тимоша, - вздохнул наконец горбун, кажись осталось плыть нам верст пятьдесят. Вон вишь, белые мухи полетели, глядишь к утру, воду-то ледком может накрыть... Я ведь тоже, энти места-то знаю. Пристанем к селищу вогулов, обменям шитик на лошадок, а коль не хватит денег-то, приплатим, а там верхами и доберемся до Никиты-то Григорьича.... Осталось- то совсем немного. Бывал я там, в Сольвычегодске-то, когда ишо Никита был совсем молодой...

-Не каркай, Афонька, - Ножовкин зло посмотрел на бледное, при свете луны, заросшее густым седым волосом лицо горбуна. - Ишо рано леду-то появляться. Ниче, успеем доплыть по чистой воде.

Рассвело, но заря не занималась. Река казалось, за ночь стала шире. Она стала похожей

на густой туман. Ножовкин проснулся рано и сразу пошел осматривать шитик. Постепенно стали просыпаться и подниматься с еловой постели и другие путники. Кто зябко передергивал плечами, кто вполголоса ругался непотребными словами. Горбун скомандовал собрать по берегу сухого плавника и подбросить в затухающий костер. Позавтракали остатками вчерашних уток, запили горячим, заваренным на рябиновых ягодах чаем, и повеселевшие, снова отправились в путь.


Рано утром, основную часть стрельцов под началом десятского Бурнышева, Ярлыков отправил на Чердынь, а десяток, тщательно отобранных им, под его командой, готовились к походу по Каме, искать сбежавшего из под стражи, Ножовкина. Провожал их атаман Ершов с казаками.

-Вот што, Ефим, тебя с твоими казаками не беру. Ты хорошо знашь Ножовкина, но не знашь про ево прошлое. Без обиды, но не беру тебя потому, што могешь все спортить. Вот так-то, Ефимка, прощевай! - Ярлыков гикнул, ударил татарской камчой по крупу жеребчика, и не оглядываясь, поскакал в сторону леса. За ним устремились его стрельцы.

К обеду были уже у старика Холодушева. О нежданных гостях дед Иван узнал по поведению своей старой собаки Мишки. Мишка лежавший рядом на полу неожиданно поднял голову, злобно заворчал, и несколько раз взлаял.

-Тихо, тихо, Мишка, - опустил на голову собаки слабую руку старик. Предупрежденный Ножовкиным, он знал, что на поиски того воевода бросит стрельцов. И вот они пришли. Старик решил пойти на хитрость, и представиться нежданным гостям, больным и немощным. Когда Ярлыков зашел в темную избушку, ее хозяин лежал на нарах под старой шубейкой, и смотрел на нежданного гостя подслеповатыми глазами. Понравилось деду, что стрелецкий начальник, снял шапку, перекрестился на угол, где стояла старая, подаренная еще старцем Пименом, икона и только потом поздоровался.

Они были знакомы уже много лет. Еще с тех времен, когда Ярлыков был на Осе казачьим десятским.

-Не вижу, што за гость ко мне пожаловал, - едва слышно, проговорил старик. С добром, али с плохими вестями....

-Яшка Ярлыков, дедко Иван, пришел к тобе. Забыл, как десять лет тому, мы с Ефимкой Ершовым бывали у тебя в гостях, уху ишо хлебали....

-А, Яшка.... Помню, помню. Как не помнить-то, помню.... Только вот, Яшка, вишь, помирать собрался я. Не до гостев топеря мне.... Коли согласны похоронить, оставайтеся.

Наловите рыбки, сварите ушицу, помяните меня.... Много, гостев-то с тобою?..

-Неколды дедко Иван, хоронить-то тебя, - оборвал хозяина Ярлыков. Ишо проживешь пяток-то лет. А пожаловали к тебе с таким вот делом - то. Не бывал ли у тебя тута беглый Тимошка Ножовкин?

-Не помню такого-то, - прохрипел тихим голосом старик. У меня уже много годков никто не быват. Правда, был, как неделю тому старый друг мой вотяк Васька, просил перевести на ту сторону Камы. К родственникам направился. Вот ево то и перевез. Правда побывали и в Еловке, Васька-то подарил тем Пашке-то Фотину барсука. Вот поездил с ним по Каме-то, и простудился...

-Ладно, дедко Иван, - Ярлыков решительно поднялся с лавки, - поправляйся, давай. А покуль, прощевай. Неколды мне тута с тобою лясы-то точить, государево дело делам...

-Ну, што Яремка, - посмотрел Ярлыков на десятского, - нашли чево, али нет? Он специально оставил стрельцов, чтобы они обыскали пристройку, и всю округу.

-Нет, ничего не нашли, и следов-то никаких нету, Яков Иваныч, - почтительно ответил здоровенный, краснолицый стрелец.

-Ладно, по коням, - скомандовал Ярлыков, садясь на жеребчика, - надоть ишо успеть засветло, побывать на Фаоре, Барановке, да Еловке. Там и могет и заночуем, в Еловке-то.

Побывали на Фаоре, Барановке и Еловке стрельцы впустую. В Еловке мужики запуганные стрелецким начальником, сразу покаялись, что ночью был в деревеньке какой-то дедко Иван. В лодке его сидел вотяк. Видели ли его мужики этого вотяка, все наперебой закивали: "Видели, видели!!". Павел с Авдотьей облегченно переглянулись, - на мужиков можно положиться.

Ярлыков махнул рукой, и дал старосте команду готовить стол. Напоили, накормили нежданных гостей от души. До поздней ночи на берегу стоял шум и гам. А на следующее утро, позавтракав, гости ускакали назад в Осу.


Зима пришла неожиданно, как-то сразу. Проснулся народ поутру, глянул за дверь, а там белым-бело, аж глаза режет.

В горах, полях и на дорогах легли глубокие снега, завыли метели. В Осу, к атаману Ершову, нет-нет, да поступали сведения о рыскающих на дорогах татарских конниках, которые нападали на маленькие деревеньки, жгли дома, угоняли в полон жителей. Казаки не знали покою. Все время в походах, в погоне за татарами, коротких и быстрых схватках с ними.

Кажется, только вчера обучали Митьку Замахая, Федьку Дребезгу, Гераську Зайца, да еще двух молодых мужиков, поверстанных недавно в казаки, строю, стрельбе, рукопашному бою. А теперь эти пятеро оставленных по приказу воеводы в Осе казаков, представляли собой заматеревших, проворных, смелых, ничем не отличавшихся от старых казаков, воинов.

Стоял хмурый зимний день. Кружила легкая метель. Неожиданно из белесой мглы появились башкирские конники. Они на рысях подошли к крепостце, один из них постучал камчой в ворота. Стоявший на часах Федька Дребезга, послал стоявшего рядом Гераську Зайца за атаманом.

Ершов поднялся на башенку и сурово спросил у крутившегося у ворот всадника, что нужно.

Башкиры закричали по-своему. Знавший башкирский язык Ершов понял, что те прибыли с миром, и просят оградить их поселения от лихих русских людишек, которые убивают их мужчин, угоняют с собой табуны лошадей. А если атаман не найдет на тех людишек управу, башкирцы возьмут осадой Осу, и спалят ее.

Атаман вскипел от такой наглости. Он, какое-то время молчал, словно переваривая услышанное, потом прокричал ответ по-башкирски:

-Вы вот, што, сабельками-то не больно машите. Вы поднимаете руку на государевых людей! И коли будете и далее воевать с нами, не знать вам пощады! А с теми, кто нападат на вас, разберемся!

Башкиры присмирели. Старший, что был у ворот, вдруг улыбнулся и прокричал по-русски:

-Хорошо баешь бачка! Шибко хорошо!

Затем, что-то прокричал конникам на своем языке, и все в одно мгновение, как появились, так быстро и исчезли в крутящейся белесой мгле.