# "Первопроходцы" - Глава 1-2

Станислав Александрович Олейник

Прошло три месяца, как Чердынский воевода Василий Перепелицын, отправил государю на Никиту Строганова свой очередной донос. Никите Григорьевичу об этом почти сразу доложили его верные люди, и он решил воеводу опередить.

В последнее время старик жил как на углях. Успокоился только тогда, когда буквально, как два дня назад, вернулись из Москвы его посланцы. Они рассказали, что были у племянника Никиты Григорьевича, Ивана Максимовича. Передали тому челобитную для государя, и поторопили поспешить к тому, как и просил Никита Григорьевич. Ответ привезли успокаивающий. В послании, которое племянник Иван передал Никите Григорьевичу, государь благосклонно принял все доставленные для него дары. Особенно передачу в государеву казну, соликамской солеварни. По поводу доноса воеводы Перепелицына, посланцы рассказали, как велел передать племянник на словах, - государь не принял в серьез свару двух стариков. Просил их не свариться, не отрывать его, государя, по пустым сварам, от дел государевых, а верою и правдой служить земле русской. Но воеводу оставил на старом месте.

Казалось, все стихло. Никаких вестей, ни хороших, ни плохих, ни с Чердыни, ни с Соли Камской не поступало. Никита Строганов оправился от недомоганий, и теперь, совсем, как в молодые годы, с присущей ему энергией, взялся за свои дела. Затребовал с мест своих приказчиков, чтобы заслушать, как идут там дела.

В этот день Никита Григорьевич сидел в своем кабинете и разбирал бумаги о походе ватажки казаков на реку Печору. Стук в двери оторвал его от бумаг. Поднял голову. В дверях, у порога стоял казак Митька.

-Батюшка, Никита Григорьич, - Соликамский прикашик Тимошка Ножовкин появился, - взволнованно и довольно громко прокричал он, и сразу замолчал. Повисло тягостное молчание. Никита Григорьевич не моргая, молча смотрел на казака Митьку, а тот, также молча, на своего благодетеля.

-Где он? - Наконец подал голос Строганов. Получив послание от племянника Ивана, он уже совсем по иному отнесся к этому известию, более-менее спокойно.

-Тута, на дворе ждет.

-Давай его сюда, и быстрее. - Старик выпрямился в кресле и замер в ожидании.

-Так он не один, батюшка. С ним еще трое мужиков. Они все грязные, батюшка, да оборванные, наверное, вошей на них полно. Я сказал дворовым людишкам штоб сготовили баньку. Надобно обмыться имям, да переодеться в чистое, а потом к тобе, батюшка, - Митька бесстрашно смотрел в суровые глаза Никиты Григорьевича.

-Много воли взял на себя, Митька, - сурово проговорил старик. И помолчав, добавил, - ладно, порешил правильно. Помой, переодень, накорми, а потом давай сюда. Сначала Тимошку. Потом подумам, што с теми тремя делать-то будем.

Никите Строганову, ватажка Тимошки Ножовкина, впервые в поле зрения попала лет двадцать назад. Тогда всего пятеро слабо вооруженных варнаков, впервые заговорили о себе, на реке Каме. На лодке - ушкуйке, в вечернее время они напали на купеческую барку, обезоружили хорошо вооруженную охрану, связали ее, и пристав баркой к берегу, быстро сгрузили весь груз, и бесследно исчезли. Второй раз варнаки показали себя не реке Чусовой. Там они ограбили на берегу лабаз купца Лямина. Забрали много дорогих меховых шкурок, и снова бесследно исчезли. А когда, года через два, варнаки взяли барку с товаром самого Никиты Григорьевича, тот уже решил за них взяться сам. Взяли ватажку только тогда, когда, пустив по Каме приманную барку, распустили слух о находящемся на ней золоте и серебре. Вот тогда-то впервые и познакомился Никита Григорьевич с Тимошкой Ножовкиным.

Приехал тогда Никита Григорьевич в Чердынь специально, чтобы посмотреть на главаря варнаков, который так смело, захватывал купеческие барки, да лабазы. Привели к нему в пыточную комнату, закованного в железные кандалы, довольно молодого человека. Высокий рост, черные волосы, смелый открытый взгляд, произвели на Никиту Строганова положительное впечатление. Отправив охранных стрельцов за дубовую дверь, Никита Григорьевич проговорил с пойманным варнаком почти целый день. О чем они говорили столь длительное время, знали только они двое. В этот же вечер Ножовкин был освобожден из под стражи. Правда, пришлось дать тогдашнему воеводе довольно большую взятку. Поехали они тогда верхом на конях куда-то только вдвоем, в известное, только одному Ножовкину, место. Отсутствовали где-то неделю. Вернувшись, сразу отправились в Сольвычегодск. После этого Ножовкин переехал с женой и сыном, которые жили тогда в Усолке, приказчиком, самого Никиты Григорьевича Строганова, на солеварню в Соль Камскую.

Понравился Никите Строганову тогда Тимошка своей грамотностью, умом, смелостью и хваткой. Строганов уже к тому времени знал о Ножовкине многое. Дед Тимошки, Трофим Ножовкин, был из тех, первых ходоков-ушкуйников, которые ходили на Урал еще с Псковских и Новгородских земель, меняли на железные изделия меха, драгоценные камни. Встретив красивую вотячку, дед, тогда был совсем молодым, влюбился и решил взять ее с собой. Но вотячка категорически отказалась. Вот так, дед Трофим, и остался на земле пермской. Основал деревеньку, которая впоследствии стала называться Ножовкой.

Отец Ножовкина, Степан, ушел с Ермаком покорять Сибирское царство, да так там и сгинул. Мать Тимошки, тянула все хозяйство одна. Подрастающие дети рано втянулись в тяжелую крестьянскую работу. Правда, иногда семье помогал отец матери, дед Тимошки, старый вотяк Иннокентий, который бывал наездами в деревеньке. То сохатинкой, то кабанятинкой, баловал дочку и своих внуков, а иногда приносил и барсука....

Шло время. Тимошка превратился в высокого, красивого и сильного мужика. Грамоте учился в скиту у старцев на Фаворе. Летом переправлялся через Каму на отцовской ушкуйке. Зимой ходил на лыжах. Его ищущий ум искал всегда, что-то нового, но не находил. Вот так он и стал охотником. Женился, появился сын. Стал думать, как разбогатеть. То, что оставил отец, давно уже было проедено. И не видя никакого для себя выхода, взялся за варначье дело. Подобрал толковых, сильных молодых парней. Сначала все шло хорошо. Брали купцов по - божески. Не калечили, и не убивали. Изымали добро, но не все, только самое дорогое и ходкое для торговли. Сбывали только особо проверенным людям. Ножовкина не отпускала мысль, прекратить этот преступный промысел, и взяться за купеческое дело. Тем более, на реке Чусовой он случайно обнаружил залежи серебряных и медных руд...

-Ну, Тимофей, здравствуй,- Никита Григорьевич внимательно посмотрел на стоявшего у порога кабинета того, кто доставил столько забот и переживаний, и кто, сбежав из застенок воеводы Перепелицына, сразу все их снял. О том, что подарил государю соликамскую солеварню, Никита Григорьевич не жалел. Он нашел большее, - вернул пошатнувшееся к нему доверие государя.

Проговорил Никита Григорьевич с Тимофеем Ножовкиным без малого часа три. Расспросил того все подробно: сначала о том, как встретил караван с солью и другими товарами в Нижнем Новгороде купец Воробьев. Как шли по Волге и Каме обратно. Как его захватили в Чердыни, что он говорил в пыточной комнате дьяку Мышкину. Как удалось сбежать, где скрывался. Как добирался в Сольвычегодск, и кто те люди, с которыми он сюда пришел. Ножовкин рассказывал все подробно, ничего не скрывал. Да и что ему было скрывать от своего благодетеля, который в трудную минуту, не отвернулся от него, не выгнал из своих слуг сына Федора, и принял сбежавшую из Соли Камской его жену Марфу. Долго расспрашивал о Цепенщикове. А к концу разговора, Никита Григорьевич подвел черту:

-Вот што, Тимофей. С твоими людишками, что пришли с тобой, мне не след говорить. Вижу варначьего они племени. Вот доставите сюды ко мне Цепеншикова, тогда и порешим куда тебя с ними девать. Задумка-то у меня на вас есть большая.... Вот вернетесь с Цепеншиковым, и поговорим тогда...


Жили варнаки во главе с горбуном в усадьбе сына Ножовкина уже четыре дня. Все уже было обговорено, приготовлены двое саней, лошади, каждому тулуп, топоры, ножи и пистолеты, пищали, дорожные продукты. Ждали только погоды.

Стоял сильный мороз. Деревья заиндевели. С Вычегды дул жестокий ветер. Чтобы отправляться в такую погоду за триста верст, нечего было и думать.

Жили варнаки с горбатым Афонькой в гостевой избенке, и ждали только команды Ножовкина. Помогали хозяевам по хозяйству, пилили и кололи дрова, огребали снег. Кормили их на славу. Была и бражка.

Как-то в один из вечеров, они сидели за столом, на котором дымила небольшая лампадка, а рядом с ней большая миска с только что отваренной сохатиной, тут же стояла лохань с брагой и четырьмя оловянными кубками. Сидели молча, сосредоточенно пережевывали сохатину. Каждый обдумывал только что обговоренное. Только избушку покинул Ножовкин. Он заходил предупредить, чтобы к утру все были готовы. Ветер стал тише, мороз спадает.

Тишину нарушил звероподобный Федьша. При колеблющемся свете лампадки, растрепанная рыжая борода, и длинные космы волос, делали его похожим на лешего. Он посмотрел из под насупленных бровей на горбуна, и глухо спросил:

-А не послать ли нам, атаман, Тимошку Ножовкина, куда подале, а то и порешить ево, а на двух-то санях, с провизией да припасами, мы, куда хошь могем поехать...

-Цыц, дурак! - грохнул, привскочивший со скамейки, кулаком по столу горбун. И покосившись на дверь, тихо добавил.

-И думать-то об энтом забудь! Куды мы зимой-то денемся. Да нас в энтих - то краях, никто не знат. А погляди, кака у Никитки-то Строганова здеся свора слуг-то. Вмиг словят. У него и на Каме-то все схвачено.... Вот сделам порученное нам дело, послушам, што он нам потом будет предлагать, тогда и поглядим.

Еще было темно, а Ножовкин уже был в гостевой избушке. Пока собирались и выносили на улицу к саням поклажу, стало светать. На восходе по правому берегу Вычегды нависала темно-синяя туча. Ветер утих. Падал редкий снежок. Из печных труб домов начали виться дымки. Потянуло вкусным запахом свежеиспеченного хлеба.

Обоз их двух розвальней, наполовину закиданных охапками сена, выехал за ворота усадьбы Ножовкина младшего. Провожать никто не вышел. Ножовкин еще с вечера предупредил и жену, и сына, чтобы никто их не провожал. Настоявшиеся в конюшне кони, резво бежали по наезженной санями лесной дороге.

На передних санях сидели Ножовкин и рыжий Федьша. На вторых санях горбун и двое его подельников, Ванька и Емелька. Зная, что могут подвергнуться нападению волков, все держали ружья наготове.

Управляя лошадью, Ножовкин весь был погружен в предстоящую встречу с Цепенщиковым. Казалось бы, все было обговорено, обдумано, но мысли, чтобы ничего не упустить, его не отпускали.

Под вечер, впереди показалась кержацкая деревенька из трех крепко срубленных домов. Решили на ночь остановиться в ней. Хозяева были уже довольно пожилыми, и Ножовкин, ранее делавший у них такие же остановки, знал что когда-то у них было много детей. А потому и спросил у хозяина, довольно крепкого, с окладистой белой бородой Федора, куда подевались его сыновья.

-Дык куды имя подеваться-то, вздохнул старик, - хто на охоте, а кто невестушек пошел искать себе. Ты же знашь, Тимоша, девок-то у нас в деревеньке нету. Одни отроки понародилися. Вот энта беда-то и послала их искать собе девок-то. Кто в Соль Камскую, кто к вогулам подалися. Все четверо и подалися. Уже две седьмицы, как ушли. Кто на лыжах, кто на санях. Мои-то на санях поехали. Вскоре должны возвернуться. А с невестами, али нет, то одному богу известно. И выкуп-то хороший у кажного. И мех чернобурок, и соболь с белками, - все с собой взяли. Мы с Матреной-то одне чичас. - Старик вздохнул и надолго замолчал.

К исходу второго дня сани путешественников подъезжали к Соли Камской. Не доезжая версты две, Ножовкин повернул в просеку. Лошади с трудом пробирались по глубокому снегу. Пришлось сойти с саней, и помогать им. Ножовкин шел впереди. Держа лошадь под уздцы, он с трудом пробивался через сугробы. Сзади сани подталкивал рыжий Федьша. Остановился Ножовкин, когда обоз оказался на небольшой поляне. Кругом стояли накрытые снегом высокие ели и сосны, вокруг высились огромные сугробы.

-Ну, вот и приехали, - Ножовкин снял с головы мокрую от пота папаху, и, стряхнув ее рукой, оглянулся на подошедших к нему попутчиков.

-Куды приехали-то? - Горбун Афонька оглянулся вокруг и непотребно выругался. - Ты куды нас завел-то, Тимошка? - злобно окрысился он, - ты што пошутковать с нами порешил, али ишо што надумал? И где та заимка, про котору ты нам баял?

-А гляньте, получше. Заимка-то перед вами.

Горбун и его ватажники внимательно посмотрели по сторонам. Среди покрытых снегом еловых лап, как огромный белый гриб, сугробом высилась крыша строения. Огороженный кольчатым забором двор, был накрыт снегом. Догадаться, что они видят перед собой заимку, можно было лишь по черной от времени полоске избы, которая шла между крышей и окружавшими ее сугробами. Ни окон, ни двери не было видно. Все они были занесены снегом.

Пробравшись во двор, обозники, с трудом освободив от сугроба ворота сарая, достали оттуда старые, вытесанные из досок лопаты, и стали очищать от снега двери избы, окна, конюшню, куда поставили распряженных из саней лошадей, и дали им корму.

Изба встретила их холодом. Промерзшие и покрытые инеем темные стены, говорили о том, как давно она не видела у себя человека.

Натопили избу жарко. Из подвала Ножовкин вытащил полмешка муки, связку сушеной рыбы, маленький бочонок с квашеной капустой. Мужики принесли со двора снега, натопили воды. Замесили тесто, и приготовили капустных пельменей. Поужинали, и завалились спать.


Степка Цепенщиков проснулся ночью. Он лежал и тревожно вслушивался в темноту. Было тихо, ни звука. Бушевавшая несколько дней январская вьюга утихомирилась. Эта непривычная тишина, видимо, и разбудила его. Небо прояснилось, луна заглянула в окна горницы.

Сон окончательно пропал. Цепенщиков, осторожно, чтобы не разбудить свою постаревшую жену Меланью, встал, и, не зажигая огня, подошел к иконе. Икона висела над столом, в углу, на кованом гвозде. Осторожно оглянувшись в сторону сопевшей в постели жены, он повернул поддерживавший ее гвоздик влево, и несильно нажал. За иконой раскрылся тайник. Он вынул из него заветные бумаги, в которых годами накапливал доносы на своего благодетеля Строганова. Таких доносов за долгие годы служения Строганову накопилось немало.

Цепенщиков склонился над листами и заскрипел пером. Теперь он писал уже на Чердынского воеводу Ваську Перепелицына. Видя, что воевода не справился со Строгановым, и вскоре нужно ждать ему замену, управитель соликамской солеварни, заботясь о своем будущем, решил подготовить донос и на него. За окном что-то мелькнуло. Откинувшись от стола, он посмотрел в черное оконце. Ему почудилось там неясное движение. Цепенщиков посунулся к окошку. Слюда, вставленная в оконце, приятно холодила разгоряченный лоб. За окном ни души. Но тревожное чувство не отпускало. Накинув на плечи шубу, он вышел на крыльцо. Спохватившись, вернулся, убрал в тайник листы. В спешке забыл погасить свечу. И опять ему показалось, что чьи-то глаза смотрят на его тайник.

Ночь была тихой. Яркие звезды обсыпали небо. Снова крепчал мороз. Цепенщиков запахнул шубу и окликнул ходившего по двору стражника. В ответ послышалось какое-то непонятное бормотание. Насторожившись, Цепенщиков перевел дух, осмотрелся, и тихо побрел вдоль длинного ряда солевых амбаров. Неожиданно весь двор осветился бледным светом. Это взошла луна. Кто-то крадучись, держась в лунной тени, пробирался через наметанные сугробы в его сторону. Вот он повернулся спиной к высокому резному крыльцу и посмотрел в сторону управителя. Глухой стук упавшего рядом с крыльцом тела

стражника, вывел Цепенщикова из оцепенения. Увидев над лежащим охранником какую-то темную фигуру, он совсем потерялся.

-На помощь! - попытался закричать он, но вместо громкого крика, из его рта послышалось только неясное шипение...

Очнулся уже в горнице, на лавке. Рядом стоял звероподобного вида с взлохмаченной бородой мужик. На столе светила свеча. За столом сидела темная фигура чернобородого человека. Что-то знакомое показалось в его обличье. Ему и в голову не могло придти, что перед ним сидел тот, которого не так давно он предал вместе со своим хозяином. Рядом с незнакомцем стоял зловещего вида горбатый человек. Он положил на стол кипу бумаг и полный кошель с серебряными алтынами.

Цепенщиков похолодел. Он узнал изъятые из тайника доносы и кошель припрятанных там денег.

Незнакомец взял кошель, подбросил его в руке, и, протягивая горбуну, тихо сказал:

-Это тебе Афонька и твоим мужикам. А энто мне, - взяв доносы, он тщательно завернул их в холстину, и сунул себе за пазуху. Затем поднял голову и внимательно посмотрел на Цепенщикова.

-Ну, здравствуй, Степка, - глухо произнес человек, вставая из-за стола. - Узнал, небось, тово, ково ты с воеводою ладил на перекладину-то? Узнал, узнал.... А теперича давай собирайся, поедем к Никите Григорьичу Строганову, который тебя поднял из грязи, да поставил в князи. Ждет он тебя, а ты все не едешь да не едешь.... Не хорошо поступашь, Степка, заставляшь ждать свово хозяина-то.

Цепенщиков с ужасом смотрел на медленно подходившего к нему, не кого нибудь, а самого Тимошку Ножовкина. Зная, что пощады ждать не приходится, он заверещал, пытаясь вырваться из рук звероподобного мужика. Неожиданно закатил глаза, дернулся и с перекошенным лицом повалился на пол. Из перекошенного рта катилась слюна. Ножовкин наклонился к лицу Цепенщикова. Внимательно посмотрел на него, поднялся и глухо сказал:

-Удар схватил ево. Не долгий жилец Степка теперича, - вздохнул он и, кивнув горбуну, добавил, - поехали отсюдова быстрея, Степка Никите Григорьичу такой-то уже не нужон. Бог ево уже наказал. Давай быстрея, - поторопил он замешкавшегося Федьшу, - дворня сполошится, а энтого нам не надобно...


Так в заботах и походах прошло три года. Помощник атамана Бутаков написал челобитную Чердынскому воеводе о выходе с казачьей службы, и вот, уже год, как занимался торговлей пушниной, пенькой, дегтем, который гонят для него наемные работники. В деревне Горы, где он проживал с семьей и до выхода со службы, он отстроил новый пятистенный дом с множеством хозяйственных пристроек.

Митька Замахай с другом Федькой Дребезгой расстались. Где-то год тому назад появился в Осе по каким-то делам государев дьяк из Чердыни. Прознал он, что молодой казак Федька Дребезга знает грамоту и счет, проверил, а через два месяца, приехал из Чердыни верховой стрелец, который передал атаману Ершову грамоту с повелением воеводы направить казака Федьку Дребезгу, вместе со всей казачьей амуницией, в Чердынь.

Уехал тогда Федька в Чердынь, и стал там, у дьяка писарем. И уехал не один, а с дочкой атамана Клавдией, с которой вкрадше встречался уже более года.

Ничего не оставалось делать атаману Ершову, как сыграть быстренько свадьбу. Девка-то уже два месяца, как на сносях. Венчали тут же, в Осинской церкви. С молодыми постоянно находился в качестве дружки, закадычный друг жениха, Митька Замахай, который и помогал организовывать им тайные встречи.

-Воистину, в тихом омуте черти водятся, - качали на свадьбе головами казаки, имея в виду тихого и скромного на вид Федьку Дребезгу.

А чуть позднее, и в самом острожке произошли изменения. Вместо атамана Ершова, которому пришлось командовать и казаками, и заниматься административными вопросами, в Осу был назначен воеводой Филарет Мишанин, - суровый мужик из приближенных Чердынского наместника, приказчиков. Вот ему то и стал теперь подчиняться Ершов, оставленный командовать казаками.

Прошла одна зима, за нею другая, и вот уже и лето на исходе. Тихим ранним утром Ершов с пятью казаками верхами приближались к району, где среди лесов прятались две небольшие деревеньки Барановка, да Еловка. Воевода поставил задачу организовать на Еловке, которая гнездилась на берегу Камы, строительство причала.

На высоком холме Ершов объявил привал. Казаки спешились, и, оставив коней на коновода Герасима Зайца, расположились на пахнувшей клевером поляне. Развязали заплечные мешки, расстелили на влажной еще от росы траве огромный кусок холстины, и разложили на ней снедь.

-Ох, и красотиша-то кака! - вздохнул широкой грудью Ершов, - глянь-ко Митька, положил он тяжелую руку на крепкое плечо стоявшего рядом с ним молодого казака.

-Да уж, и впрямь красотиша, Ефим Кондратич, - шмыгнул носом Митька, покосившись на атамана.

На востоке, далеко по ту сторону Камы, прямо над заросшим лесом горами пылал утренний пожар зари. Просыпались птицы, стрекотали кузнечики. С холма открывались волнистые гребни гор, а в низине, среди поросших лесом полей, виднелись две деревеньки. Одна поближе к огромной, темнеющей пугающей мрачностью горе, другая, - на самом берегу Камы. По ту сторону реки, над темной лентой глади, краснел откосом высокий утес.

-Вишь, Митька, вон ту гору, - показал на темную гору атаман, та гора называтса Фаором. Вот туда сначала и поедем. Повидать надобно старцев Пимена, да Назария. Ужо много годков-то не виделись.... Кто знат, может, и померли обое.

Согласно кивая головой, Митька ошарашено смотрел вниз. Казалось, прямо под ногами распахнулась широкая зеленая долина, по которой, отливая темным серебром, несла свои воды река Кама.

Заслышав конский топот, Пимен открыл глаза и, кряхтя, поднялся с лежанки. Покосившись на лежанку, где, повернувшись к закопченной от времени и дыма стене, находился старец Назарий, он мелко засеменил к выходу.

Никто не знал, сколько годков этим старцам. То ли девяносто, то ли более ста. Старожилы, живущие в близлежащих кержацких деревеньках, таких, как Барановка, Кресты, говаривали, что старцы появились в этих местах, то ли при Иване Грозном, то ли Борисе Годунове. И были они, то ли из беглых, то ли из казаков пришедших в Прикамье еще с Ермаком Тимофеевичем.

Ершов с казаками гостили у старцев три дня. За это время навели в скиту порядок. Все помыли, убрали со стен годами копившуюся паутину, заготовили на зиму дров, прочистили бивший у подножия горы, родничок.

Старец Назарий был совсем плох, и с лежанки уже не поднимался. Причастил всех старец Пимен. Прежде чем попрощаться с казаками, старик обратился к Ершову с просьбой:

-Соколик мой, - с хрипотцой пробормотал он. - Вернетесь в Осу, закажите там, в церкви у батюшки сорокоуст. Пусть поминает рабов Божьих Назария и Пимена.... В миру мы были Иваном, да Никитой. Прозвиша-то не нужны.... Богородица-то про нас и так все знат.... Подумав мгновение, пожевав губами, старец поднял на атамана взгляд. - Одначе наверное запомни, мол рабы Божии, Зверев Ванька, да Никитка Аристов, из донского казацкого роду.... Помре мы вскоре, атаман, помре... Могилки-то я давно уже приготовил, обое. Ждут нас. Скажи там, в деревеньке-то, што б пришли вскоре, да похоронили нас, да кресты поставили...

Казаки с умильным удивлением смотрели на старцев.

-Да ведь ты, дедушка, да и старец Назарий, еще живы! - не выдержал по своей молодости Митька, и осторожно покосился на атамана.

-Горя мало.... В покров помре, - спокойно ответил старик. - Матерь моя приходила за мной. В покров, говорит, я за тобой и твоим товаришом приду, покрою, приготовитеся...

-Што ты, дедушко, - тихо сказал Ершов, - ишо свидимся с тобою...

-Верно, атаман, свидимся. Только не здеся, на земельке... Господь вас благослови, Господь вас благослови, - неожиданно перекрестил он казаков, и добавил. - А теперича все. Прощевайте...

В Барановке у кержаков пробыли мало. Отобедав под хмельную бражку густыми щами с мясом, предупредив, чтобы зимой ждали податный обоз, казаки поскакали пролесками, а где и берегом речки, в сторону реки Камы, в деревню Еловку.

Казаки не узнали Еловку. Три года, что они здесь не были, деревня очень изменилась. Фотин с семьей жил в большом пятистенном доме, окруженном многочисленными хозяйственными пристройками. Дома его соседей, хотя и были поскромней, но тоже были добротными. Стояли дома в один ряд, образовывая как-бы начало улицы. Окна смотрели на восток. Затянутые пузырем, добытым из внутренностей добытых на охоте зверей, они тускло светились на солнце.

Не узнать было и косогор, когда-то выходивший крутым обрывом, как к реке Каме, так и к впадающей в нее речке Еловке. Обрыв, который выходил на речку, превратился в пологую дорогу идущую наверх, туда, где когда-то стоял густой сосновый лес. Сейчас там, раскинув кроны, стояли только осинки, да березки.


Конец августа был тихим и теплым, и, казалось, ничего не предвещало холодной дождливой осени. Иван-чай стоял в белом пуху. На рябине краснели гроздья ягод. Высоко летали стрижи. Малина с ежевикой уже отходили, но на смену им пришла уже поспевающая голубика. Было очень много грибов.

Ершов с Павлом долго ходили по берегу, высматривая место для причала. Остановились у косогора рядом с заливчиком, куда впадала Еловка. Место было удобным, как для чалки стругов и барок, и для того, чтобы перед ледоставом было, куда вытащить причальный сруб.

Когда стоявший перед ними вопрос посчитали решенным, Ершов велел Фотину собрать деревенский сход. На нем он объявил бывшим переселенцам, а на данный момент крестьянам, повеление воеводы о строительстве у них причала и амбара для грузов и товара. Услышав, что строительство причала и амбара возложено на них, мужское население Еловки, насчитывающее четверых мужиков и тринадцатилетнего мальчугана, встретило глухим молчанием. Один староста, знавший, что ответит на это Ершов, ухмылялся в бороду.

Атаман насупил брови. Он в жесткой форме напомнил всем, что по истечении трех лет те должны платить в государеву казну подать. И по зиме к ним из Осы приедет податный обоз. Но те, кто примет участие в постройке причала и амбара, от податей освобождаются еще на год.

Сразу сход оживленно заговорил. Согласие принять участие в строительстве дали все.

Вечером, как и три года назад, вся деревня с казаками сидели за одним длинным столом. Но не на косогоре, перед избушкой старосты, как в прошлый раз, а на его просторном, огороженным частоколом дворе.

За столом шумно, весело. По началу, все как будто призадумались. Наливку, бражку пили с осторожностью, также с осторожностью хлебали и налимью уху. А потом, как-то сразу, все пошло, поехало. Пошли разговоры, хлопки по плечам, шутки в сторону мужиков, чьи бабы опять были на сносях.

Когда стемнело, вышли на берег к костру, который запалил подросший сынишка старосты Фотина, Никишка. Тут же под ногами крутились две босоногие, годков трех девчонки, и на годок поменьше, сопливый мальчишка.

Под звездным небом и речной прохладой, все почувствовали себя бодрее.

Митька весь вечер не отрывал глаз от дочери Фотина, которая с другими бабами обслуживала за столом гостей. За три года, что он ее не видел, из угловатого подростка Танька, так звали дочку старосты, превратилась в писанную русскую красавицу.

Проснулся Митька от ощущения пристального взгляда. Голова болела. Пил бы одну хозяйскую наливку, одно дело. А тут с дурости, приложился и к заправленной лесным хмелем, бражке, что принес с собой сосед Фотина, Ванька Жуланов...

Открыл глаза, а на него смотрит Танька.

-Што, милок, головушка болит? - прыснула она со смехом. - Кваску, небось, брусничного хошь?

-Ага, - приподнял голову, и снова опустил ее на свернутую под изголовье дерюжку, Митька.

-Чичас, чичас, - снова прыснула девушка и скрылась за дверью.

В сенях, где он спал вместе с огромным Гераськой на тулупах брошенных прямо на пол, было прохладно. Других казаков соседи разобрали по своим избам.

Митька осмотрелся. В затянутое пузырями окошко, смутно проглядывало занимающееся утро. Пахло смолистыми стенами, и висевшими на них пучками трав. Укрывшись с головой дерюжкой, Гераська спал не просыпаясь.

Открылась дверь и появилась Танька. Она с улыбкой протянула Митьке ковш квасу. Митька одним махом осушил его.

-Небось, девок-то у тебя полно, - девушка с интересом смотрела на парня. - Куды уж нам до осинских девок-от, - снова улыбнулась она. - Целуешься-то с имя как, часто?

Митька пробормотал что-то невразумительное и не как не мог от волнения застегнуть пуговицу на вороте.

А Танька так и надвигалась на него торчащей под кофтой грудью, виляла дразнящими глазами. А в глазах тех была молодая страсть и настойчивая уверенность, что этот молодой красивый парень, ее, и теперь от нее никуда уже не денется...

Утро было солнечным. Митька осмотрелся. Кругом стояла тишина. Все отсыпались после вчерашнего. Даже над трубами дымки не вились. Кама дышала прохладой. Стряхнув с плеч легкий озноб, Митька спустился к берегу и медленно пошагал по скрипучей гальке в сторону ивняка, за которым Еловка впадала в Каму. Узенькая тихая речка, растворявшаяся в заливе, как бы дремала.

Митька остановился, поднял из под ног гальку, и бросил ее в далекую водную гладь. Тропинкой к воде спускалась Танька. Широкая русая коса лежала на высокой девичьей груди, в руке была бадейка. Грудь приподнималась и колыхалась под голубой свободной кофтой.

-Пусти.... Ишь, загородил дорогу-то, - толкнула она крутым бедром зазевавшегося Митьку.

У Митьки враз вспыхнуло лицо и стало жарко. А Танька, как ни в чем, ни бывало, подобрав юбку, вошла в воду. Было мелко. Она покосилась на Митьку лукавой улыбкой, задрала юбку еще выше и зачерпнула воды бадейкой.

Митька, не отрываясь, смотрел на ее крепкие стройные ноги, и, не желая того, неожиданно раздел ее всю глазами. Но тут же в волнении отвернулся.

-Выкупаться бы, - подумал он, ища глазами место, где можно бы было искупаться.

Подождал, когда девушка уйдет, быстро разделся, и, разбежавшись, бухнулся в воду.

Августовская вода была уже прохладной. Крепкий ветерок с Камы, неожиданно ударивший по заливчику порывом, засеребрил его рябью. Митька, пофыркивая, поплавал немного и вылез на берег. Чувствовал он себя бодрым, и головной боли, как не бывало.

И вдруг встал, как вкопанный. Одежды нигде не было. Он обежал кусты, заглянул в камышовые заросли, - пусто.

-Аушеньки, - вдруг прозвучало серебристым колокольчиком из-за черемухового куста.

-Эй, Татьяна, слышь, отдай!

-Э неет, - снова зазвенел колокольчик, - иди ко мне, миленочек, ко мне...

Митька мысленно матюгнулся, сжался, и, прикрывая руками стыд, двинулся на голос.

Он уже знавал женщин. Первую познал, когда ему исполнилось только шестнадцать годков, там, еще, когда проживал под родительским кровом в Нижнем Новгороде. Вторая была Сайга, вотячка.... И вот неожиданно встретилась Танька...

-Ну-ну, иди.... Ну, скорея.... Миленочек!

Сквозь шелестящую от ветра листву голубело платье Татьяны.

С криком, словно вырвавшийся медведь из берлоги: "Отдашь или нет!? Озяб я!"- Митька кинулся на куст.

В ответ задорный смех. В Митьке закипел азарт. Уже не стесняясь, он перевалился через куст, и как был, в чем мать родила, так и предстал перед Танькой. Его стройное, красивое тело, еще не обсохшее от воды, со свежими красными царапинами, белело на утреннем солнце, как снег.

-Ну, ты и нахалка! - рассмеялся Митька, увидев перед собой покрасневшую и сжавшуюся от стыда девушку.

Неожиданно Танька распрямилась, запрокинула голову, и смело уставилась в Митькино лицо, безмолвная.

-Ох, Танька, Танька.... Што делаешь-то, - осипшим от волнения голосом забормотал он.

-Не знашь меня, а лезешь.... Ведь ты ишо совсем молода.... Што отец-то сделат, как прознат про нас?

Танька, казалось, совсем не слышала его, а лишь молча, привалившись к Митьке, вся дрожала...

...Глаза Таньки были закрыты. Она улыбалась, обнажив свои ровные и белые, словно первый снег, зубы и беззвучно шептала: "Мой.... Мой, Митенька..."


День ото дня все холоднее и злее становились ветры. На Каме день и ночь бушевали седые валы, омывая песчаные косы. Из пролесков летели шелестящие вороха красных и желтых листьев. А в начале октября ударили первые морозы и выпал обильный снег. Река покрылась ледяными заторами, берега стали белыми. Вскоре шуга, прятая под собой волны, скрипом зашуршала о заторы.

Погода менялась каждый день. То начиналась круговерть, - снегопад с диким воющим ветром, то неожиданно все стихало, и сквозь нависшие над землей тучи, неожиданно проглядывало солнце. И вдруг резко ударили морозы. Кама встала. Дни установились солнечные и морозные.

Осинский острожок кипел своей повседневной жизнью. Казаки несли службу. Стояли на часах, закутавшись в тулупы. Делали объезды близлежащих деревушек. Не дай бог,

татары или башкиры появятся.

Своим чередом жизнь текла и в Еловке. Кто занимался своим хозяйством, кто рубил проруби и таскал налимов, а кто промышлял охотой...

На этот раз на охоту староста пошел один, без сына Никишки. Солнце встало, и в глубоком морозном тумане, едва светило. Он шел, волоча по глубокому снегу лыжи. Миновал Липовую Гору, впереди высился Фаор. Чуть ли не каждый день они с Никишкой обходили заросшие ельником логии, проверяли свои ловушки. Он ставил их в логах, в лесу, - там, где много было лисьих и соболиных следов. Там же и брал он белок. В этот день он вернулся домой с тремя белками, зайцем и лисой.

Оставив добычу в сенцах, Павел вошел в избу. Встретила его непонятная, гнетущая тишина. Простуженный Никишка шмыгал носом на полатях, Танька сидела в своей горенке. Павел удивленно посмотрел на хмурую Авдотью, которая, будто в чем-то виноватая, ходила, опустив голову, и прятала от него свой взгляд. На вопросы мужа досадливо отмахивалась, ссылаясь на усталость. И только глубокой ночью, не выдержав, вдруг всхлипнула и, прижавшись к нему, плача поведала, что Танька уже третий месяц, как тяжелая.

-Хто!? - Привскочив на постели, прохрипел ошалевший от услышанного Павел. - Хто сильничал!?

-Да тише ты, - Авдотья схватила мужа за плечо, разбудишь Никишку-то. - И вздохнув, добавила. - Никто ее не сильничал. Она покаялась, што сама полезла к Митьке.... Любит она его шибко...

-Митька!? Казак!? - прохрипел Павел. - Ну, варнак.... Да я ему.... Где Танька!? Я ей чичас!

-Што ты, што ты, Павлуша, заспокойся.... Што уж теперича.... Вот по утре-то и будем думать, што делать...

-Да-а, дела, - закряхтел еще не пришедший в себя Павел, - кому она теперича порчена-то будет нужна, - и горестно вздохнул.

-А ниче, - вдруг жестким голосом проговорила Авдотья. - По утре запрягай Гнедка, забирай Таньку и гони в Осу.... Или венчай ее тамо с Митькой, или .... Ну право не знаю што....- вдруг всхлипнула она, и, уткнувшись в подушку, заплакала.

Павел поник. Жаль, ему было Авдотью. Сколько она претерпела с ним. Была ему и помощником, и советником, и другом. Ее теплота, доброе слово, всегда согревали его сердце, рассеивали все заботы. Погладив по плечу, он попытался ее успокоить.

-Дунюшка.... Ну да ладно.... Как нибудь...

Она завыла еще громче. Сердце ее просило участия и теплоты...


Ущербная луна еще бледнела над лесом, когда Павел съехал с берега на широкий Камский лед. Рядом с закутанной в тулуп Танькой, лежал, сунув ноги в ворох сена, сосед Фотиных, Ванька Жуланов. Павел уговорил Ваньку поехать в качестве охраны, пообещав хороший магарыч. Тут же лежали две пищали, два топора, а для подарков, - мешок с мороженным лосинным мясом, и мешок с беличьими, лисьими, да соболиными шкурками.

Настоявшийся конь шел крупной рысью. Дорога Павлу была знакома, и он ловко управлял Гнедком объезжая попадавшие навстречу торосы.

Прямо по реке навстречу дул едкий морозный ветер. Дорога, едва помеченная проезжавшими тут санями, то виляла между торосами, то уходила под обрывы левого берега. К полудню открылся вид на лесистую пойму, за которой на высоком обрывистом холме завиднелись рубленые стены Осинской крепости...


-Охранный! - крикнул в сторону двери атаман Ершов.

-Я тута, - в приоткрывшуюся дверь просунулось бородатое лицо казака.

-Немедля сыщи мне Митьку Замахая!

-Чичас, Ефим Кондратич, - гукнул казак, и, покосившись на сидевшего, на лавке незнакомого мужика, прикрыл за собою дверь.

-Звал, Ефим Кондратич? - Митька медведем просунулся в дверь, и, хлопнув снятой шапкой о колено, сбивая намерзший снег, замер у порога.

Ершов угрюмо смотрел на него из под насупленных бровей, и молчал.

Митька повел взглядом на сидевшего на лавке незнакомого мужика, и вдруг замер. - В мужике он узнал отца Татьяны...

-Здравствуй, дядя Паша, - поздоровался он, неожиданно осевшим голосом. Но, услышав в ответ, какой-то непонятный рык, в растерянности замолчал.

-Ну, сказывай, Митрий, каких делов ты летом, когда мы были в Еловке, натворил? - загудел смотревший на него волком Ершов.

У Митьки захолонуло в груди.

-Ну, точно из-за Таньки, - тоскливо мелькнуло у него в голове. - Вот те и казацка вольница, про которую они мечтали когда-то с Федькой.

-Ково натворил? - Митька попытался, было увильнуть от ответа.

-А тово! - атаман повысил голос. - Спортил, сукин сын, Таньку, а теперича спрашивашь, ково!

-Так это, Ефим Кондратич.... Дядя Паша.... Павел Мефодьич.... Как было-то...

-Ты не юли, Митька! Ты не просто спортил девку, ты обрюхатил ее!

Холод в груди превратился в ледяные мурашки.

-Сказывай, што делать-то будешь!? Али жениться, али как!?

Митька знал, что такое "али как". Это порка плетюганами на лобном месте крепости, а то хуже, - вон из казаков.

-Жениться.... С трудом выговорил Митька, и почувствовал, как холодный пот побежал по спине.

-Ну вот, Паша, - заулыбался волосатым ртом атаман, обращаясь к растерявшемуся от столь быстрой развязки Фотину. - Я тебе сказывал, што Митрий настояший казак!

-Ну, што стоишь! - повернулся он к Митьке, - иди, ждет она тебя, не дождется, - кивнул Ершов на дверь съезжей горницы.

В тот же день пьяненький поп Илларион повенчал молодых в жарко натопленной церкви.

Свадьба гуляла три дня. Угощение было обильное. Народу было много. Дружкой у Митьки был его новый друг Гераська Заяц. Ершов, и приглашенный из деревеньки Горы хорунжий, он же купец, Бутаков, стали посаженными отцами.

Митька счастливо улыбается, принимает от казаков, их жен, поздравления, подарки. Он не знает, куда девать от смущения лежащие на белоснежной скатерти, свои сильные мозолистые руки.

Красивое лицо Татьяны залито жаром. Рядом улыбается счастливый отец.

-Горько! Горько! - кричат гости.

Отгуляли свадьбу в Осе, теперь надо было ехать в Еловку.

На Митькиной свадьбе побывал и Осинский воевода Мишанин. Подарками, что привез ему Еловский староста, остался доволен. Однако разговор, который провел по строительству причала и амбара, был суров. Воевода стразу предупредил, что если строительство будет сорвано, на деревню будет наложена двойная подать. А кто ее вовремя не выполнит, будет приписан с семьей на Соликамские солеварни, или в Егошиху, на медный завод.

-Да, беда, - рассуждал про себя после этого разговора Еловский староста Фотин. - Из кожи вон, но нужно все будет сделать. Слава Богу, что лес еще прошлым летом заготовили впрок. Сейчас осталось только срубы сготовить. А што о податях-то говорить. Поднятая земелька-то больно скудна. Хорошо запасы-то были, да и то пришлось поделиться с поселенцами.... А то в прошлую-то страду, к пресвятому покрову, в закромах-то шиш был с маслом.... Эх, мать чесна, - вздохнул горестно Павел, вспоминая разговор с воеводой. - Поднять бы земельку-то по-хорошему, засеять ее всю, да дитев растить, а там дай Бог, и внуков.... Ладно, что лес мясцом, да река рыбой подкармливают. Да и рухлядишка попадат, - то лиса, то белка, а то и соболь.... Павел привык добывать лис да соболя в лесах и перелесках под Фаорской горой. Бывало, попадали и чернобурки. Без добычи он домой ни разу не возвращался. Вот и воеводе по совету Ершова дал рухлядишку.... А как жо.... Все надобно, авось, когда и вспомнит о нем...


Медовый месяц с молодой женой Митька провел в Еловке. Изба бала просторной, и молодым была отведена отдельная горенка.

Время летело быстро, и Митьке пора уже было возвращаться на государеву службу. Тесть ни в какую не соглашался отпускать дочку с ним в Осу. И угла там своего не было, да и Танька на сносях, а кто там за ней присматривать-то будет.... Вот так и порешили, Митька будет наезжать в Еловку, как порешит атаман Ершов. А когда родится ребенок, разговор будет особый. Либо Митька уходит со службы и перебирается в Еловку, либо ставит свой дом в Осе.

Незаметно подступила весна. Кругом стояли широкие лужи. Еловка вспучилась льдом. Талые воды бежали в Каму, образуя на ледяном еще панцире, широкие чистые озера. На рассвете была подвижка льда. Павел проснулся от грохота и треска доносившегося с реки. Поднялся, выпил кваску, оделся и вышел из дома. В лицо залпом ударил верховой ветер. Остроносые льдины теснились, и с грохотом лезли на берег. Двигались медленно, толчками. Груды льда громоздились на косе залива, подпирая торосами вспученный лед речки Еловки. Ледяное поле с почерневшими торосами неожиданно дернулось и передвинулось вперед.

На берегу к обеду собралась вся деревня. Мужики обсуждали, как будут сталкивать в воду причальный сруб, который стоял тут же, на косогоре, под самым амбаром.

Снова раздался грохот. Это ударил о льдину огромный торос. Стоявший рядом с отцом Никишка, глянул под обрыв и обомлел, - лед зашумел и зазвенел по всей реке.

-Тятька! Тятька! - с восторгом закричал он, - Кама тронулася!

Под берегом ползла ледяная скала. Падали и звенели торосы. Громадное ледяное поле лезло на мыс, запирая впадавшую в залив речку.

Павел снял шапку, перекрестился: "Ну, слава Богу, - вздохнул он, - весна началася..."

Подошел Яшка Сальников. Он был навеселе. Постоял, поохал, и вдруг с живостью подмигнул Павлу: "Пошла Кама-матушка.... Теперича жди гостев.... Чалку сладили, амбар сладили, - кивнул он на причальный сруб и амбар, - торгованы к нам потянутса...

-И торгованы будут, - кивнул Павел, - и новоселов надобно будет встречать.... Митька давеча, когда бывал в последний раз, сказывал, одна семья должна ноне приплыть.

-Эх, Мефодьич, - согласно кивнул Яков, - пущай едут, веселея, будет. На торговой реке живем, на вольной земле стоим.

День и ночь мимо деревни плыли ледяные поля, которые тащили с собой пни, коряги, а то и великаны-деревья.

На другой день, к вечеру, Кама очистилась, набухла. Лишь кое-где одинокие грязно-серые льдины проносились по ней мимо. Неожиданно потянуло теплом ветерком, который сразу нагнал первый дождь. А на утро над деревушкой потянулись караваны гусей.

Землю обрабатывали всем миром. Сначала у одного, потом другого, и так глядишь, огороды и пашни готовы к севу.

Мимо по Каме пробегали пока еще редкие барки и струги. А на противоположном берегу, там, где над рекой нависала Красная Горка, седой щетиной выступал березняк. Выше, по реке, где темнели два острова, уже метались белоснежные чайки.

В Воскресенье Христово все взрослое население Еловки было пьяным. Дочка старосты Фотина, Татьяна, или, как ее прозвали в деревне после свадьбы, Замахаиха, разродилась сыном. Конечно, и раньше Еловка прибавляла население, правда, девчонками. А тут, на тебе,- мужик.

Митька, прискакавший в Еловку на рыжем жеребчике за неделю до родов, был пьян не столько от вина, сколько от радости. Он ходил по деревне растерявшийся, не зная за что браться. Растроганные от привалившего счастья Павел и Авдотья, не знали, как угодить зятю, который все порывался пройти к Татьяне в горенку и поглядеть на своего сына. Когда, наконец, к нему вынесли полотняный сверток, из которого выглядывало, что-то красное сморщенное и пищащее, Митька сначала растерялся. Только потом до него дошло, что это его сын, его кровь от плоти к плоти. Это его, Митьки Замахая сын. Назвали новорожденного в честь Георгия Победоносца, Егором.

Через три дня в заливчик причалила барка. На берег вышел незнакомый высокий мужик, которого, встречавший гостей Митька, представил деревне, как Осинского приказчика Кошкарова. За приказчиком, поддерживая рукой рясу, на берег выбрался батюшка Осинской церкви Илларион.

Бабы сразу побежали по избам готовить угощение, прихорашиваться.

Гости направились в дом старосты Фотина. Авдотья с Татьяной хлопотали у печи и стола. Печь пылала жаром.

После обеда поселенцы собрались в большой горнице Павла, и тихо расселись по лавкам. Батюшка стал проводить молебен. Бабы завытирали глаза платками, мужики засморкались. Всем молитва напомнила о далекой родине. Только ребятишки незнавшие еще церковной службы, смотрели на попа с интересом, пораскрывав рты.

Когда все разошлись, батюшка окрестил новорожденного. Крестины были справлены на славу. Митька сразу ставший Митрием Акимовичем, не успевал принимать поздравления.

Гости толклись в большой горнице дома старосты весь вечер и последующий день. Авдотья и помогавшие ей бабы хлопотали на кухне, гостей чествовал хозяин.

Посреди горницы большой, грубо сколоченный стол. Во главе стола на почетном месте отец Илларион, по правую руку хозяин, рядом с ним Митька, а по левую, приказчик Кошкаров.

-Дорогие гостенечки, наливайте, наливайте!- подсовывал хозяин рябиновой настойки. - А вот кто бражки желат.... Эх, хороша бражка! А вот кумышечки, пожалте.... Ох крепка. - Принял он из рук Авдотьи принесенную четверть выпаренной из браги самогонки.

-Кхе, кхе, кхе, - крякнул отец Илларион, - а мне што? Мне што то, што другое, абы нутро веселило, - и, елозя рукавом рясы по соленым рыжикам, потянулся к бутыли с кумышкой.

Приказчик Кошкаров, поджарый, борода темно-рыжей лопатой, икнул и пьяно хохотнул:

-Ох, и крепок ты, отец Илларион, Бог тебя храни, шибко крепок. - И выхватив из чашки вареный кусок лосятины, другой потянулся к бадейке с бражкой.

Новоселы Ванька Жуланов, Ипат Кустов, да Яшка Сальников, сначала конфузились Осинского начальства, но когда те пропустили по одной, а потом и по третьей, осмелели, и пили все подряд. Не отставали от мужей и крутившиеся тут же у стола их жены.

Со стола сметалось все. Гости вкусно чавкали, наскоро глотая, и старались ухватить руками самые большие куски.

-Татьяна Павловна, - икнул отец Илларион, увидев выходящую из горенки молодую мать, которая только что закончила кормить ребенка, - поздравляю тебя и Мить.... Митрия Акимовича.... И давай выпьем...

К вечеру затеяли плясы. Но куда там пьяным ногам, которые плели бог, знает что.

Поутру отец Илларион и Кошкаров отпивались огуречным рассолом, а Митька с тестем выгоняли похмелье банным паром и редькой.

По полудню Кошкаров осмотрел причал и амбар. Остался доволен. Теперь осталось только побывать в соседней деревушке Барановке. Отец Илларион сославшись на занятость, - нужно было осмотреть и освятить жилые и хозяйственные постройки новоселов, окрестить их народившихся уже здесь детишек, - ехать в кержацкую деревню, отказался.

Кошкаров отправился в Барановку с Митькой. Митька на своем жеребчике, а гостю староста заседлал своего Гнедка.

Барановка встретила их тишиной. Дома стояли, будто сами по себе, среди черемухи, берез и тополей, отчего казалось, что деревня была разбита на отдельные заимки.

Домов было пять. В большинстве своем они были крестовые и пятистенные. У многих были резные наличники, говорившие, что в деревне есть добрые мастера топора и пилы. И было совсем нелепым видеть среди этих хором лепящуюся в низине приземистую избушку с крохотной сараюшкой.

Всадники спешились у ворот дома старосты. Где-то в глубине двора взлаяла и сразу замолчала собака. Митька постучал черенком плетки по темным доскам ворот.

-Хозяева! - крикнул он, - принимай гостев!

Навстречу вышел благообразный старик с бородой библейского пророка. Суровые, но умные глаза удивленно уставились на нежданных гостей, в одном из которых он сразу узнал казака, который и раньше бывал в деревне с осинским атаманом. Второй представился сам.

Старик, а это был старейшина рода Барановых, и основатель деревеньки, повернулся в темноту двора.

-Прошка! - надтреснутым голосом крикнул он, - айда сюды! Прими конев!

Прошка,- крепкий парень в длинной в распояску косоворотке, серых полотняных портках и яловичных сапогах, по виду погодок Митьки, появился сразу, будто из-под земли. Было ясно, что парень стоял рядом, за воротами и слушал разговор.

-Овса дай имя поболе, - крикнул вслед парню, уводящему коней во двор, старик, и добавил, поясняя, - это внук мой, Прошка.

-А што, старосты-то, Афанасия Евлампиевича, дома-то нету? - повернулся к старику Митька, и покосился на Кошкарова.

-Нетути, милок, нетути.... Ужо седьмица, как поехал Афонька по торговым делам в Барду, к татарам.

Когда уже были в горнице, Кошкаров попросил старика собрать всех деревенских мужиков. Старик послушно кивнул, и послал за ними своего внука Прохора.

Первым появился кряжистый, седобородый Иван Брюхов. За ним его младший брат Афиноген со своим соседом, высоким и худым мужиком Пахомом Аристовым, редкая бороденка которого делала его похожим на церковного служку. Последним пришел, недавно перебравшийся на жительство в Барановку откуда-то из-за Камы, высокий, широкоплечий, лет сорока мужик. Назвался он осинскому начальству Мишкой Непряхиным, который и проживал в том, неприглядном домишке, на краю деревни.

Не смотря на то, что староста деревни Афонька Баранов отсутствовал, Кошкаров довел до всех, и повелел довести до него, когда тот вернется, назначенный воеводой размер подати, которую должен теперь вносить в государеву казну каждый двор. Сообщил, когда ждать летний податный обоз. Долго говорили о торговле с башкирами и татарами, спрашивал, не бывает ли на торговых путях варначьих ватажек.

Когда стали прощаться, мужики предложили закусить. От бражки государевы люди отказались, а вот медком с брусничным кваском, побаловались с охоткой.

Не отказался Кошкаров и от рухлядишки, - нескольких беличьих шкурок, двух лисьих и трех собольих.

Провожали гостей всем миром, уважительно. Кланялись едва не в пояс. Один только Прошка стоял в стороне с независимым видом и бросал злобные взгляды в сторону Митьки.

Только проехали с полверсты в сторону Фаора, - Кошкаров хотел побывать на могилках старцев, как Митькин жеребчик, неожиданно поджал уши, испуганно всхрапнув, боком полез на кусты жимолости. Из бурьяна выскочила исхудалая с облезлой шерстью волчица. Висящие под брюхом наполненные молоком соски говорили, что где-то рядом волчье логово.

-Што случилося? - догнав Митьку, спросил Кошкаров.

-Да волчица, вспугнула Орлика, - Митька усмехнулся, и потрепал вздрагивающую шею жеребчика, - выскочила из бурьяну, Орлик-то и понес...

-Послушай, Митрий, - Кошкаров подъехал ближе к Митьке, - пошто на тебя Прошка злобно смотрел, не поделили што?..

-Ага, не поделили, - снова усмехнулся Митька, сдерживая рвущегося вперед жеребчика. - Таньку не поделили. Ухлестывал он за нею, а тута я дорожку-то пересек.... А ить уже и сватов присылал.... Вот и бесится, што вышло непоивонному. Энти-то, кержаки и Павла-то Мефодьича не за што "капустой" прозвали, а тута, гли-ко, сватов посылают! - Митька выматерился и со злостью сплюнул в сторону.

-А пошто "капустой-то"? - Кошкаров пришпорил снова отставшего Гнедка.

-Да ни за прошто.... Как только они поселилися на Каме-то, а энто прошло ужо годков шесть кажись. Ходил он по округе-то, присматривался, да и набрел около речки на грядку с капустой. Взял, да и кочанчик-то один и срезал. А тут, на тебе, откуда не возьмись, дед Евлампий.... Павел-то Мефодьич по-хорошему, дал ему за кочан полушку, а прозвишшо-то так и осталося.

Митька взглянул в сторону, куда скрылась волчица, и снова огладил вздрагивающую шею Орлика. Откуда ему было знать, что эта волчица вскоре спасет ему жизнь...


...Матерая линялая волчица появилась внезапно. Выскочив из бурьяна, она остановилась, и несколько секунд зорко и настороженно смотрела на Прошку. Но неожиданно, словно кто-то ее напугал, резко отпрянула в сторону, и мгновенно исчезла в буераке. Не успел Прошка опомниться и сорвать с плеча ружье, как лобастая морда волчицы замелькала в примятой полыни, уже по ту сторону буерака.

-Ага, - догадался Прошка, - хитрит тварь! Отводит от логова...", - и с заколотившимся от азарта сердцем, ломая сапогами сухой бурьян, оглядываясь по сторонам, устремился туда, откуда только что выскочила волчица. Шагов через десять он почувствовал густую псовую вонь и запах падали. Сначала Прошка растерялся, однако азарт победил.

-Здесь, - запульсировало у него в голове, - где-то здесь логово.... Сначала он увидел в бурьяне небольшую протоптанную лежку. Там валялись, издавая вонь падаль, кости, клочья чьей-то шерсти и перья, а потом он увидел и волчье логово. Оно находилось в небольшой ямке, под будыльями полыни и будяка. Там, в ямке, устланной волосистой стеганиной и шерстью, беспокойно скулили и ворочались в плотной кучке темно-серые волчата. В стороне два волчонка с заостренными ушками, совсем, как щенята, играючи грызли и душили друг друга.

-Пять! Пять штук! - сосчитав взглядом волчат, воскликнул, ошарашено Прошка, и, воровато оглядываясь по сторонам, бросился к логову.

Только успел засунуть волчат в заплечный мешок, как раздавшийся невдалеке шорох, заставил поднять голову. От неожиданности, он обомлел. Перед ним, впереди, шагах в пяти, из густоты бурьяна торчала лобастая остроглазая звериная морда. Выронив из рук волчонка, Прошка испуганно вскрикнул и схватился за ружье, которое на этот раз держал наготове. Вскочил на ноги и выстрелил в бурьян, из которого только что торчала голова волчицы.

-Слышь, Митрий, стреляют, - Ванька Жуланов поправил на плече ремень ружья. Митька с Жулановым шли на Фаорскую гору за барсуком. - Знать кто-то опередил нас.... Небось, и барсука-то нашего перехватил... Он вышел на откос лога, и внимательно посмотрел в сторону, откуда раздался выстрел.

- Барановский кто-то, - согласился Митька, - боле некому тута быть.... Только бы наши петли не проверили. А так што, пущай охотятся, местов-то тута на всех хватит.

Волчица, боясь приблизиться, безумно металась позади Прошки. Она выла, царапала землю лапами и тихонько, словно плакала, скулила.

-Ну-у, тварюга, - цыкнул в ее сторону Прошка, - полезь ишо, прибью!

Завязав мешок, в котором копошились, поскуливая, волчата, он закинул его на плечо, и, держа ружье наготове, зашагал залежью в сторону пролеска.

Не успел шагнуть и десятка шагов, вдруг услышал треск сухого валежника.

-Неужто медведь, - испуганно подумал он, нырнув в калинник. Присел и взял ружье наизготовку. Но вместо медведя, со стороны валежника появились двое охотников. Прошка облегченно вздохнул, хотел, было подняться навстречу, но вдруг замер. В одном из охотников он узнал своего заклятого врага, Митьку. Будто какая-то пелена застлала ему глаза. Он выпрямился, поднял ружье к плечу, прицелился...

Митька успел увидеть, как что-то темное огромное прыгнуло из бурьяна в калинник, откуда почти сразу полыхнуло пламя, и раздался выстрел. Что-то тяжелое сильно толкнуло его в левое плечо, отчего он едва не упал. Он притронулся рукой плеча, ладонь сразу покрылась кровью. В кустах, откуда раздался выстрел, шла какая-то борьба. Оттуда доносился хрип, рык, стон, ругань, и, наконец срывающийся в хрип голос отчаянно прокричал:

-Помогите!

Митька с Жулановым бросились в кусты.

Он сразу узнал линялую волчицу. Она мертвой хваткой держала за горло какого-то человека, лица которого, залитого кровью, узнать было невозможно. Рядом валялось ружье, и шевелящийся заплечный мешок. Ванька Жуланов с трудом разжал челюсти волчицы, и оттащил ее от лежащего без сознания человека. Волчица была мертва...

Прошка выжил. Выжил, но стал для окружающих Прошкой Кривым. Линялая волчица, на всю жизнь оставила ему свою отметину, порвала рот и сделала его шею кривой...


Через два месяца, столько хватило Митьке, чтобы срубить себе избу в деревушке Горы, он перевез в него семью. Рубили дом всем миром, с шутками прибаутками, весело. Приходил посмотреть и Осинский батюшка, отец Илларион. Когда дом уже был готов, он, освящая его, с улыбкой предрек:

-Жизня в энтом новом твоем доме, Митрий Акимович, будет така, как он и строился - веселой и шумной, богатой. С шутками и прибаутками и с достатком...

Новоселье справляли также шумно и весело. По началу как будто гости призадумались, пили, ели с осторожностью, словно пытая себя, - а хватит ли в животе места для пирога, который испекла молодая хозяйка Татьяна Павловна. А некоторые просчитались. Отец Илларион, да несколько казаков, в смущении повставали с лавок и куда-то поспешно скрылись. Атаман Ершов и его бывший заместитель Бутаков, глядя им вслед, только посмеивались. А когда те вскоре пожаловали вновь, красные, приводя в порядок бороды, не выдержав, захохотали. Больше всех досталось отцу Иллариону. В ответ захохотал и отец Илларион. Выпив чарку медовухи, он вытер рукавом рясы волосатый рот, свистнул, и с криком, - давай плясы, - по-молодому выскочил из-за стола, и пустился в пляс.

На следующий день все, кто был на новоселье, мучались, - кто животом, кто головной болью.


Зима нагрянула, как-то сразу. Сначала густой снег, потом мороз, пурга.

Из Чердыни, от воеводы Перепелицына, в Осу, атаману Ершову, поступила команда, выделить десять казаков, для сопровождения каравана с грузом от Егошихинского завода.

Старшим был назначен десятский Митька Замахай. До Егошихи добирались почти сутки. Трое казаков были на санях, да семеро верховых. Нужно было получить на заводе две отлитые пушки. А что будут грузить на третьи сани, об этом было не известно.

По одной пушке разместили на двух санях. На третьи, загрузили два мешка с серебряными слитками. Сверху навалили сена, и отправились в обратный путь. Весь груз должен был храниться в Осе, до первого струга, на котором он будет отправлен на Москву, сразу же после ледохода.

После полудня, пурги как не бывало. Тишь, да гладь, только хмурый лес стоит по бокам санной дороги. Стемнело быстро. Чтобы не рисковать, Митька принял решение заночевать в лесу. Последнее время обозы стали подвергаться нападениям, как варнаков, так и татар. С лошадей спешились. Из саней сделали полукруг, в центре разожгли костер. Трое казаков на конях, кружились дозором вокруг стана. Через каждый час менялись. Митька время от времени отходил от костра, и глухо кричал в темноту: "Охранные!"

-Есть! На месте! - ответно звучал глухой голос из темноты.

-Митрий Акимыч! Подь сюды, ужин готов! - донеслось до Митьки от костра.

Когда с кашей было закончено, приступили к густо заваренному смородиновым листом, чаю. Месяц медленно катился по бахроме темного леса, креп утренний мороз. Казалось, ночь проходит, и можно было снять очередную смену казаков с дежурства. Только Митька хотел их позвать их к костру, конский храп, раздавшийся в противоположной стороне, заставил его насторожиться. Он взял наизготовку пищаль, и осторожно разбудил задремавших в санях казаков. Показывая в темную сторону леса рукой, он вполголоса приказал быть наготове. Казаки приготовили оружие и затихли в ожидании. Трескучий варначий залп раздался из-за деревьев. Казаки ответили в темную стену леса своим залпом. Потом, с той и другой сторон, началась беспорядочная стрельба. Исход боя решили подоспевшие с тыла охранные казаки. Раздались громкие крики, непотребная матерщина, стоны раненых.

Митька, вскакивая на своего жеребчика, крикнул казакам: "На коней, взять живыми варнаков!". Он уже знал, что на них напали варнаки. Татары так не нападают. Те сразу, с криком, визгом.

-Держи, держи! - орет казак Ванька Шилов, настигая одного из разбойников. Ловко брошенная им петля поймала варнака за шею и разом валит его с коня в снег.

-Ага! Есть! Готов!

Но резкого сильного рывка сам кувыркнулся с лошади.

-Попался, варначья душонка, подбежал в варнаку Ванька, держа в одной руке конец аркана, в другой нож. Подбежавший Митька помог тому скрутить лежавшего на снегу бандита.

Скрутили троих, двое убитых чернели на снегу возле опушки леса.

Снеговой наст плохо держал коней и они, проваливаясь с трудом, пробивались к санной дороге. К обеду были уже в Осе.

Убитых зарыли на затворках кладбища. Пойманных же варнаков, затолкнули в подвал складского помещения. А через день, Осинский воевода Мишанин, столковавшись с атаманом Ершовым, решили отправить их в сопровождении пятерых казаков в Чердынь, к воеводе Перепелицыну. Старшим охранной команды был назначен опять же Митька Замахай.

Атаман Ершов так и сказал в то утро Митьке: "Ты Митрий их брал, тебе и доставлять их к воеводе на допыт".


Прошло две недели после этих событий. Десятский Митька Замахай спал эту ночь в казацкой казарме. Его казаки несли этой ночью охранную службу. Он лежал на топчане и вслушивался в темноту. Было тихо, ни звука. Бушевавшая несколько дней февральская вьюга утихомирилась. Эта необычная тишина, видимо и разбудила его. Небо прояснилось, луна заглянула в маленькое оконце казармы.

Сон окончательно пропал. Митька медленно поднялся, встал, не зажигая огня, подошел к иконе, что висела в углу, и перекрестился. Набросил полушубок, затянулся кушаком, сунул под него снаряженный пистоль, повесил через плечо кривую татарскую саблю и натянул на голову мохнатую волчью папаху. Окинул взглядом полупустую казарму, снова перекрестился и вышел во двор. Было время проверять посты.

Великолепие ночи поразило Митьку. Луна, скрипучий снег, тишина. Он бездумно вдыхал бодрящий воздух, смотрел широко раскрытыми глазами на все вокруг и тихонько шагал вдоль деревянных строений с темными окнами.

За углом направо стала видна крепостная стена. Митька приостановился. Кто-то крадучись, держась в лунной тени, пробирался по деревянным ступенькам к верхнему ярусу стены, по которому мерно вышагивал взад и вперед казак. В руках у него была пищаль.

Митька понял замысел притаившегося на лестнице человека, и, подкравшись поближе, бросился на него. Глухой стук упавшего тела, заставил встрепенуться казака. Он испуганно повернулся и, наставив на Митьку пищаль, прохрипел: "Кто здеся? Стрелять буду!".

-Цыц, Антипка, я те стрельну! Не узнаешь свово десятского? А ну, подь сюды, помоги мне...

Вдвоем они перевернули лежащего без сознания лицом вниз человека. В правой руке его был зажат кривой татарский нож.

В темноте, при свете луны, широко открытые глаза казака с испугом глядели на Митьку.

-Так энто што, Митрий Акимыч, хрипло пробормотал он. Выходит ты спас меня от неминуемой смертушки?

-Тише, - остановил его Митька, - он тута могет быть не один. Крепко видать приложил я ево, не приходит ишо в себя. Вот што, беги в дом к атаману, буди ево и веди сюда. Вишь татарин, - Митька, приподняв малахай, показал на скуластое, с закрытыми глазами лицо человека. - Похоже, татары што-то задумали...

Атаман Ершов прибежал на стену в сопровождении Антипки Булыги, да еще четверых вооруженных казаков. К этому времени татарин пришел в себя. Он сидел со связанными сзади руками на холодном, покрытом снегом настиле стены, и непонимающе смотрел на казаков.

-Вот што, казаки, ташите ево в подвал, я чичас приду. Будем допрос вести. Мы с Митрием Акимычем расставим казаков на стене, и я сразу буду. Митрий, - атаман повернулся к десятскому, - пошли казака разбудить воеводу Мишанина, пусть идет ко мне в подвал.

Двое крепких казаков подхватили невысокого худенького лазутчика под связанные руки, и легонько, как куль, потащили его со стены.

К татарину не пришлось применять силы. Увидев перед собой огромного казака Гераську Зайца, который в остроге уже как год был пыточных дел мастером, тот сразу во всем признался. Забрался он, по стене, закинув аркан с кошкой. Убивать никого не хотел. А нож держал при себе для самообороны. В Барде узнали, что известный им казак Митька убил двоих, и захватил троих варнаков, которые сидят сейчас в Осинской крепости в подвале. Эти варнаки недавно напали на татарскую деревню. Напали тогда, когда мужчин в деревне не было. Обыскали все дома. Забрали все ценное, меха, изнасиловали женщин и убили аксакала, вступившего на их защиту. Вернувшиеся мужчины собрали сход, и решили убить варнаков. Но, прознав, что захваченные казаками варнаки сейчас в подвале Осинского сторожка и, не надеясь на справедливое возмездие, татары решили с ними расправиться сами. Для этого и послали его, Мустафу.

Выслушав исповедь татарина, атаман переглянулся с воеводой Мишаниным и десятским Замахаем и, переведя взгляд на Гераську, сказал: "Развяжи ему руки, и дай воды напиться".

-Да, паря, - подождав пока тот напьется, - усмехнулся он, оглядывая небольшого, но жилистого татарина, - зря ты старался. Уже две седьмицы, как десятский Митрий Замахай, кивнул он ни сидящего рядом казака, отправил варнаков к воеводе Перепелицыну, в Чердынь. Не боись, там спрос с варнаков будет дюже срог. А вот то, што ты нам поведал, передай свому старосте, чтобы направил послов до воеводы и поведал через них тому, што энти варнаки наделали, с вашей деревней.

-Ну, а теперича, - атаман посмотрел на Митьку, - проводи ево до лесу, я то знаю, там ево ждут, и отдай нож, который у ево отобрал.


Весна наступала быстро. В лесу стояли широкие лужи, а низины все были затоплены водой. По оврагам шумели ручьи. На Каму набегали талые воды, из которых образовывались обширные озера. И создавалось такое впечатление, что льда на реке никакого уже нет. В ясный день казалось, что вода сплошь голубая, как летом. Но вся иллюзия сразу пропадала, как только ударял мороз. Озера на льду замерзали, северный ветер приносил снежную бурю. Снова, как зимой, сквозь буран, были видны лишь темные полоски берегов.

Стихала пурга, снова теплело. Вода все дальше выступала на отмели. Грязно-белые льдины отрывались от основной массы льда, и со скрежетом ударяясь друг от друга, медленно проплывали вдоль берега.

Все население Еловки проводило дни за работой. Каждая семья на своем паю. Мужики за чисткой пашни. Свежие крепкие пеньки отрубленных еще зимой деревьев, выжигали. Когда сердцевина выгорала, принимались за корчевку. Хотя и работали, каждый на своем паю, когда, кто-то попросит, все дружно приходили на помощь.

На рассвете была подвижка льда. Груды льда громоздились на косе речки. Остроносые льдины, похожие на лодки, теснились и с грохотом налезали на берег.

Вечером уставшие от корчевки мужики, собирались около дома старосты Фотина, и подолгу обсуждали, что будут сеять на новых пашнях, огородах. Бабы вели разговоры о том, как высаживать капусту, огурцы. Рассада у всех росла в ящиках стоявших на подоконниках.

Мужики рассуждали о корчевке, пахоте, посевах, говорили о коровах, обещанных этим летом доставить до Еловки на барке. Коз кто хотел, прикупил еще прошлым летом у башкир. Так что деревня этой зимой, хотя немного, но с молоком все же была.

Работали всей деревенькой, не покладая рук. И вот, пашни новоселов запаханы. Мужики, бабы, детишки, стояли и смотрели, как над черными клиньями плыл, мерцая, теплый весенний пар. Мужики в чистых рубахах, новых лаптях. Бабы в сарафанах, на ногах пошитые доморощенным умельцем Ванькой Жулановым, из выделанной кожи сохатого, чуни.

Долго спорили, кому бросать первые семена. Единогласно остановились на старосте Павле Мефодьевиче Фотине. Жена Павла Евдокия, положив руки на головы соседских девчонок, вздохнув, сказала: "Молитесь, девки, просите бога, чтобы дал урожай на Каме-матушке. - Бог детску - то молитву быстрея услышит".

Огород для каждой семьи переселенцев был самым заветным местечком. Каждую весну бабам хотелось плакать от радости, когда появлялись на грядках зеленые всходы. Мужики принесли из леса выкопанные там кустики малины, и с осторожностью высаживали их, каждый на своем огороде. А перед домом, посадили, кто рябинку, кто черемуху. А кто и калину. Зато у каждого по заборам вился дикий хмель. Лес стоял поблизости, и тучи комаров, каждый вечер клубились над деревушкой. Спасал от них только легкий ветерок. Вечерами над Камой клубился туман. Ночи стояли безлунные, а над верхними островами, ярко светила луна. А днем, над самой рекой, с криками летали чайки и коршуны.

Когда в конце июля на барке доставили четыре коровы, две стельные и две телки. На селе сразу стало веселее. А поскольку, в деревне уже были четыре козы, да еще появились четыре коровенки, старостой Павлом Фотиным, было принято решение избрать пастуха. На деревенском сходе пастухом выбрали Яшку Сальникова. Корм для скота был заготовлен заранее. А через неделю, у каждого во дворе появились по петуху и по две курицы. Их привез, побывавший на днях у своей дочки и зятя в деревне Горы, Павел Фотин. Привез он и двух щенят. Сучку и кобелька. Кобелька оставил себе, а сучку подарил Яшке Сальникову со словами: "Это тебе Яша. Пусть растет помощница пасти тебе скот. Подрастут кобелек и твоя сучка, сведем, а там собаки и у всех будут. На охоте-то будут первые помощники".

И деревня зажила полноценной деревенской жизнью. По утрам пели петухи, мычали коровы, блеяли козы. А потом залаяли и собаки.

В воскресенье мужики с утра пошли на охоту. Взяли нагулянного за лето сохатого. Дома лося освежевали и поделили на части между всеми семьями. Вечером сообща, за огромным столом во дворе старосты, лепили пельмени.

Когда после ужина с пельменями, все разошлись по домам, Павел с Авдотьей лежал в постели, он, как бы советуясь с ней, рассуждал: "Когда мы оказались здесь, я не думал, што охота тут будет большой помощью, штобы набить досыта брюхо. Мы пришли сюды на Каму за землицей, а не зверей бить. Охо-хо-хо, - вздохнул он тяжко. - Ты же знашь, глянул он лежащую с закрытыми глазами Авдотью, - я и ружье-то не хотел брать..."

-А ты што думал, без ружья-то, как бы перво-то время мы прожили. С двумя-то детишками.

Павел промолчал. Он знал, что права его женка Авдотья. Но казалось ему, что чем больше он тут положит сил, чем трудней ему будет, тем лучше будет жить его род. Поэтому он не жалел себя и не жалел свою семью. Но без ружья, действительно было бы тяжко.

Наступила осень. Ветры дули злые, холодные. На Каме день и ночь бушевали седые валы, накатывая на песчаные косы. Ветры гнали из леса вороха красных и желтых листьев. А в октябре ударили уже первые морозы, пошел снег.

По прожитым уже здесь годам, Павел знал, что первая половина зимы будет пуржливая и выпадут глубокие снега.

Трескучие морозы ударили сразу. Встала Кама. За окном была безлюдная снежная пустыня. Авдотья старалась не смотреть на реку. Там кроме крепкой стужи, да студеного ветра, ничего не было. А нужно было идти в конюшню, управляться со скотом. Павел с сыном Никишкой поехали на санях в лес, заготовлять дрова.

Дорожка к коровнику уже была прочищена ее мужиками. Взяв с собой приготовленную заранее болтушку, Авдотья прошла в коровник. Буренка мычала радостно, чувствуя, что хозяйка принесла корм. Раньше с коровой в коровнике жила и коза, но ее еще осенью забили на мясо. Авдотья, мысленно поблагодарив мужа и сына, которые с утра вычистили коровник от навоза, и застели его чистым сеном, гладила корову, и прочищала грязные от навоза, завитки шерсти. Подоив буренку, она вернулась в дом, и, достав с печи квашню, приступила к стряпне. Муки было вдоволь. Никишка еще два дня тому, как помол зерна на ручной мельнице. Ее сделал еще в первый год жизни на этой земле Павел. Выпилил он из крепкого дуба пару одинаковых кругляшей, набил в них осколки набитого чугуна, выдолбил желобки и приделал ручку. Между кругляшами, как между жерновами, насыпалось и перемалывалось зерно. Такие же мельнички, Павел помог смастерить и остальным переселенцам.


Свалив очередную березу, и очистив ее от веток, Павел с Никишкой переглянулись. Пора было и передохнуть. В лесу, за ветром, было тепло. Никишка сел на сваленную березу, Павел подошел к коню, чтобы подбросить сена. Солнце, спрятавшись в морозный туман, светило тускло. В вершинах, стоящего рядом сосняка, прыгали белки. Под соснами валялись выпотрошенные ими шишки.

Никишка, превратившийся за последний год из подростка в настоящего мужика, в отличие от отца, любил охоту. Вот и в этот день, проигноривав неодобрительный взгляд родителя, он все же взял с собой ружье. Он поднялся с березы, и пошел следом за отцом к саням.

-Тять, а тять, - посмотрел он на Павла, подбрасывающего Гнедку сена, - ты запали костерок, а я с ружьишком пройдусь по округу. Могет зайца возьму, к ужину-то как раз будет.

-Куда без лыж-то? Утопнешь в снегу-то. Вон, какой глубокий, - Павел неодобрительно покачал головой.

-Ниче, как - нибудь, - Никишка, хитро улыбнулся отцу, и вытащил из под вороха сена в санях ружье, припасы, и на удивление отца, лыжи. Неспеша сунув носки валенок в петли, побрел в сторону сосняка. Собаки в этот день с Никишкой не было. Запретил ее брать с собой отец.

Холода стояли целую неделю. Потом сразу потеплело. Повалили снега, начались сильные ветры. Пурга была такой, что ничего не было видно. Ветер дул с верховьев Камы. Снег несся сплошной лавиной. Пурга, то, ослабевая, то, усиливаясь, пробесновалась целый день, и к вечеру стихла. Установились ясные морозные дни. Как-то поутру, когда было еще совсем темно, семью Павла Фитина, разбудил лай Морозки, а потом послышались глухие удары в ворота. Павел быстро оделся, сунул ноги в валенки, набросил на плечи полушубок, на голову волчью папаху, взял топор, и вышел во двор.

-Хто тамо, в такую рань в ворота ломится!? - Крикнул он, подойдя к воротам.

-Так энто мы, Мефодьич, соседушки твои собралися. Сговорилися мы седни по утру поехать в Барду по торговым делам, вот и порешили спросить разрешения у старосты, а то и позвать ево с собою.

-А что, вчерась с вечеру-то молчали, ниче не баяли? - Павел, вытащив жердину из скоб, вышел за ворота.

Увидев громадного старосту с топором в правой руке, мужики стушевались.

-Так энто мы, только поутре сговорилися, а бабы-то вчерась, ишо с твоею Авдотьей об энтом говорили. Мы и порешили, што ты все знашь, - робко проговорил Ванька Жуланов.

-Ладно, - пробасил в ответ Павел, - проходьте в избу, там и говорить будем обо всем.

Зашли в горницу. Павел глянул из подлобья на Авдотью, и недовольно крякнул. Разговор длился не долго. Решили оставить на деревне одного мужика Яшку Сальникова, да помощником ему, сына Фотиных, Никишку. Поехали на двух санях. Павел с Ванькой Жулановым на своем Гнедке, а Ипашка Кустов, на своей кобылке, сзади. На коленях у каждого лежало по ружью, в ногах топоры.

Приехали в Барду до полудня. Базарный день был в разгаре. Все способствовало этому дню. И ясное солнце, и тихий, с легким морозцем, день. Направились все в скобяной ряд. Сторговались на гвозди, которые были всегда нужны в хозяйстве. Кто приобрел окованную железом соху, а кто борону. Хотя у всех все это было, но запасец должен быть всегда. Особенно соха. Бабам купили цветастые татарские полушалки, сарафаны. Детишкам сладостей.

Только собрались уезжать, неожиданно наткнулись на знакомого торговца конями и коврами, Курмангазы. Курмангазы неоднократно прошедшим летом бывал в Еловке, где торговал с проезжими купцами. Ночевал всегда у Павла Фотина. Вот и сейчас, встретившись со старым знакомым, он обрадовался и потащил всех к себе в гости. Дом его находился недалеко от мечети, минарет которой, как игла устремлялся в небо. Привязали коней к коновязи, которая была перед домом.

Гостей Курмангазы усадил за достарханом. Хороший бешбармак и по чашке кумыса подняли у всех настроение. Брат Курмангазы Зарбай, хотел было взять домбру и спеть песню для хороших гостей, но Павел решительно поднялся, поблагодарил хозяев за доброе гостеприимство, пригласил их в гости в Еловку, а мужикам сказал, что пора ехать. - Ночь застанет в дороге, а сейчас волков много, кабы чево плохое не случилося,- коротко сказал он, и направился к выходу. Но Курмангазы попросил немного подождать, и принес в подарок каждому по туеску с медом.

Кони шли ходко, легко. Павел время от времени оглядывался назад, не отстает ли от них Ипашка. Разговор с Ванькой Жулановым Павел завел о том, что пора бы в деревеньке и кузню свою срубить. Все делали бы сами. И сохи и бороны и гвозди. А то, чуть что, езжай в Осу, и вот сейчас, в Барду. Железо-то у купцов проезжих всегда можно прикупить. Ванька соглашался с Павлом, кивал согласно утонувшей в малахае головой. И только однажды задал вопрос: " А кто кузнецом-то у нас будет? Не ты ли, Павел Мефодьич? Ты покуль один среди нас здоровяк-то, знамо тебе и быть на кузне-то".

-Я Иван, думал об энтом, - пробасил Павел. - Могу и я попробовать, а потом и Никишка подрастет...

-Так он у тебя ужо вон каков вымахал, всех нас перерос, скоро и тебя догонит...

-Вырос, да недорос он ишо, Ваня, - Павел попридержал рванувшего вдруг вперед Гнедка, натянув вожжи. - Думаю отправить ево к зятю в Осу. Пусть поучится там, у Осинского кузнеца. Поеду и я с ним туды, погляжу, да поспрошаю, как делать, кузню-то. А ну-ка, Ванька, приготовь-ка ружьецо свое, што-то Гнедко наш несет, - Павел снова натянул вожжи, придерживая коня.

- Тпрру,- неожиданно остановил он лошадь.- Вот, што Ваня, пойди к Ипашке, сам знашь, трусоват он немного, так што давай.... Да топор то свой не забудь, - напомнил он, когда тот вылезал из саней, - ружье-то взял, а топор забыл. - Што-то мне поведение Гнедка не ндравится. Што-то он недоброе почуял. Могет волков, а могет ишо ково...

Подождав, когда Иван усядется на сани к Ипашке, Павел взмахнул кнутом. Было уже совсем темно. Кроме скрипа под полозьями снега, да изредка всхрапывающих лошадей, ничего не нарушало окружавшую их тишину леса. Но вот слева, когда сани выехали на просеку, мелькнули огоньки Барановки.

-Слава тебе, Господи, - перекрестился Павел, успокаиваясь, скоро и наша деревенька...

-Сто-о-ой! - неожиданно раздался впереди окрик. Павел попридержал Гнедка, и, взяв ружье на изготовку, вышел из саней. Сзади остановились сани с Ипашкой и Ванькой Жулановым.

-Што там? - подбежал запыхавшийся Ванька. В руках у него было ружье.

-Похоже варнаки, - Павел сверху вниз на утонувшего в тулупе Жуланова. Вот, што, Ванька, вы чичас проезжайте вперед, и што есть мочи гоните прямо на тех хто стоит на дороге. Небоись, они все равно отскочат в сторону, - Павел остановил попытавшегося что-то сказать Жуланова. - Давай быстрея! Стрелять оне не будут, имям лошади нужны. А я пущу Гнедка за вами, и прикрою вас...

Кобылка Ипашки всхрапнув от получившего от хозяина кнута, как бешенная рванула вперед. За ними пустил своего Гнедка и Павел. Приготовив ружье, он смотрел, как от саней Ипашки в разные стороны отлетели темные силуэты, и как, выплескивая из себя непотребную брань, снова устремились к дороге. Шарахнувшись от всхрапнувшего Гнедка, они стали что-то кричать вдогонку. Раздался один выстрел, второй... Павел выстрелил в ответ только раз. Он увидел, как один темный силуэт взвыл благим матом, и упал на дорогу. Пришли все в себя только в деревне. Бабам своим договорились ничего не рассказывать.

Утром все поехали туда, где их повстречали варнаки. Там, как и следовало ожидать никого не было. Справа от дороги cвежие санные следы, да посередине несколько красных пятен. Вот и все...

Ночью Павел все думал, откуда варнаки узнали, что они выехали из деревни. В деревне, со слов Никишки, в их отсутствие, никого не было. В Барде, они побоялись бы показаться. А может быть все случайность.... Нет, наверняка их видели из Барановки. Значит варнаки из Барановки, или кто-то и Барановских с ними знаком.... Ладно, буду в Осе, Митьке все обскажу. С этими мыслями Павел и заснул.


Проснувшись, Павел приоткрыл глаза, осторожно, чтобы не разбудить Авдотью, пошарил рукой, нащупывая рубаху. Стараясь не шуметь, ступил на дощатый пол, осмотрелся. Из угла глядят исконные лики святых Петра и Павла. Павел поднялся, перекрестился на святых, оделся, звякнул дужкой бадейки, и умылся над лоханью. Еще под утро, проснувшись, он вспомнил вчерашний день, и намерение рассказать все Митьке. Но как сказать? Нет его рядом-то. В Осе он. И откладывать нельзя. А вдруг варнаки нападут на деревушку, вот тогда беда-то будет большая.

-Тятя, - позвал его тихим молодым баском сын Никишка, - ты че так рано-то встал. Али куда-то собрался?

Павел словно очнулся. Он посмотрел на сына, помолчал, потом тихо сказал:

-Никишка, пойди к Ваньке Жуланову, скажу, чтобы собирался, поеду с ним в Осу. И еще, позови сюда Яшку и с Ипатом.

Когда зашел в горницу, Авдотья уже была на ногах. Она встревожено смотрела на Павла. Поймав ее взгляд, Павел тяжело опустился на лавку. Он решил ей все рассказать...

Когда все были в сборе, Павел сообщил о своем намерении рассказать о вчерашнем нападении на них варнаков в осинским казакам. Иначе ждать им большой беды. Раз варнакам нужны лошади, они могут понаведываться и к ним, в деревушку. Поэтому они с Ванькой и едут в Осу просить помощи, а Яшка, Ипат, да Никишка, будут охранять деревню. На том и порешили...

К обеду были в Осе.

Весть о нападении на Еловский обоз, атаман Ершов и воевода Мишанин восприняли со всей серьезностью. Выбор на поимку варнаков выпал на казаков десятского Митьки Замахая. Сам Замахай неплохо знал округу Еловки, крестьян, населявших близлежащие деревушки, да и казаки его там бывали неодиножды. Сначала казаки должны были объехать все близлежащие деревни, и провести тщательный розыск по обнаружению раненного варнака, учинить тому тщательный допыт, а потом выйти и на основную ватажку. Павел Фотин даже не повидал дочку с внуком, так все спешили. Поскольку санная дорога была переметена, решили ехать по Каме. Впереди на санях Павел с Жулановым, за ним верхами десяток казаков во главе с Митькой Замахаем. Добрались до Еловки поздно ночью. На ночевку казаки встали в гостевой избенке старосты. Дмитрий со своим заместителем Гераськой Зайцем остановились в избе своего тестя. За ужином, розыск ватажки варнаков решили вести под предлогом поиска сбежавшего с соляных варниц работного человека.

Рано утром, когда только забрезжил свет, наскоро перекусив, проверив оружие, казаки уже были на конях.

Решили начать с деревни Барановки. Тихо подъехать к деревушке не удалось. Собаки почуяли нежданных гостей еще на околице, и встретили их лаем. Остановились, и по два казака, отправились по всем домам сразу. Митька с Гераськой Зайцем спешились у ворот старосты деревушки, Баранова. Татарским арапником Митька постучал в ворота. Во дворе, захлебываясь лаем, рвалась собака. Наконец, кто-то вышел во двор. Раздался глухой крик, после чего, взвизгнув, собака умолкла.

-Хто там, в такую рань? - по голосу Митька узнал старосту Афанасия Баранова.

-Открывай, Афонька! Десяцкий Замахай с казаками, по государеву делу! - гукнул басом Гераська, толкнув при этом стоявшего рядом Митьку.

-Осподи! - Охнул староста, и, вытащив из петель жердину, раскрыл ворота.

Увидев перед собой двух казаков, - знакомого Митьку Замахая, и громадного незнакомого казака, держащих под уздцы коней, староста испугался не на шутку.

-Што стряслося, Митрий Акимович? - спросил он охрипшим от волнения голосом.

-Чичас узнашь! Прими коней, а нас веди в избу, там и будет разговор, - Митька строго посмотрел в глаза старосты.

-Ванька! - крикнул староста в сторону крылечка, откуда, почти сразу выскочил младший его сын. - Конев возьми, да корму дай имя.

Ванька подхватил переданные ему уздцы и повел коней под темный еще навес двора.

Из горенки, куда привел казаков Баранов, выпорхнули две испуганные дочки старосты.

-Погодьте немножко, чичас я, - неожиданно засуетился хозяин, и быстро вышел.

-Што-то оне больно спуганные, Митрий Акимыч, - тихо проговорил Гераська, наклонившись к уху десятского. И вон, глянь-ко, - повел он глазами в угол, где лежала грязная, и, похоже, окровавленная полотняная тряпка.

-Вижу, Гераська, - коротко ответил Митька, и тут же замолчал, увидев возвращающегося старосту. За ним семенила с подносом его жена Марфа.

-Выпейте гостенечки медочку, с устатку-то, - поставив поднос на стол, поклонилась она сидящим за столом гостям.

-Спасибочко, Марфа Ивановна, но не в гостях мы у вас, а по государеву делу. С солеварен сбежал работный человек. Прошел слух, што он прячется где-тось в энтой округе. Не видали ли кого тут у вас, в деревеньке постороннего?

-Нет, милостивый государь, у нас ни ково не бывало,- ответил староста Афанасий, и, поймав, направленный в угол, острый взгляд Гераськи сразу засуетился:

-Марфа! Пошто не заставляшь девок прибирать за собой! - и бросился в угол.

-А ну стой!- остановил его басом Гераська. Встав со стула, он, оттолкнув в сторону старосту, поднял с пола тряпку, и вернулся к столу.

-Вот, Митрий Акимыч, Глянько, похоже кровь энто.

-Вижу, Герасим, - кивнул Митька, беря тряпку.

-Сказывай, Афанасий Евлампич, откуль энто? - сурово глянул он на старосту.

-Да девок энто.... Толи нос разбил кто, толи по женскому делу, - заюлил тот глазами.

-А ну, тетка Марфа, давай девок сюды! - крикнул Митька в сторону проема дверей.

-Герасим, пойди-ка, сам приведи их, - толкнул он в бок своего помощника.


В сопровождении Гераськи и отца с матерью в горнице появились две девочки-подростка.

-А ну, сказывайте, девки, хто из вас кому нос разбил три дня тому? - сурово глянул на них Митька.

Зардевшиеся девчонки, в смущении переглянулись с отцом и матерью и потупились.

-Так, значится никто из вас нос не разбивал, - Митька перевел взгляд на старосту.

-А ну, Афанасий Евлампич, сказывай правду, чья энто кровь? Кого вы у себя прячете? И где чичас ваш старший сын Прошка? - поднялся он со стула.

-Пойдем, Герасим, осматривать хоромы старосты.

-Марфа, жена старосты завыла в голос, - Прошенька-то наш, болен чичас. Лежит на печке.

-А ну, тетка Марфа, веди нас к свому сыну Прошке, - Митька решительно шагнул в сторону дверного проема. За ним пошагал Герасим.

Остановившись у печки, посмотрев на ее лежанку, Митька удивленно посмотрел на тетку Марфу.

-Ой! Я совсем забыла, што мы ево еще вчерась положили в спаленке, - запричитала тетка Марфа, бросая виноватый взгляд то на казаков, то на своего мужа.

Митька подошел к кровати, на которой лежал Прошка. За годы, что они не виделись, тот почти не изменился. Шрам не щеке идущий ко рту от уха, скрывала небольшая бородка. Сверкающие злом глаза с ненавистью смотрели на своего старого врага.

-Ну, здравствуй, Прошка, давно мы не виделись с тобой. Сказывай, чем ты приболел. А могет ты и не болен вовсе, а ранетый лежишь тута? - Митька нагнулся над кроватью, и резко сбросил с него служивший одеялом тулуп.

Увидев перевязанную холстом ногу, через который проглядывало красное пятно, Митька все понял. Он понял, кого ранил тому три дня его тесть Павел Фотин. Он молча запахнул на место тулуп, и, бросив злой взгляд на старосту, глухо сказал:

-Вот што, Афанасий Евлампич, запрягай кобылку и готовься с Прошкой на Осу. А не хошь, мы сами запряжем, а там и прощевай твоя кобылка.

-Энто што, Митрий Акимыч?! - неожиданно взвыл староста. - Он ни в чем не виноватый. Энто ево на охоте подранили... Тетка Марфа и обе девки, завыли в голос.

-Все! - обрезал Митька, в Осе разберемся. А признают невиновным, привезешь свово сына назад.

-Герасим, - посмотрел он на своего помощника, - поди, подай сигнал казакам, и запрягай хозяйску кобылку.

Со двора раздался выстрел. Это выстрелом из пистоля, Гераська подал казакам сигнал сбора.

Красный от возбуждения староста, посмотрел на Митьку, глухо сказал жене. - Кончай выть! Собирай ево. Я пойду запрягать кобылу.

В Осе Прошка во всем признался. Это он организовал варначью ватажку. Признался, что в ватажке, кроме него были еще два молодых парня, оба из близлежащих деревушек. Признался, что напали они на Еловский обоз из-за лошадей...

Все трое были отправлены в разбойный приказ в Чердынь. Там следы всех троих и потерялись. Кто рассказывал, что их повесили. А кто, что отправили на рудники, где они и сгинули...


В хоромах старика Строганова, за одним с ним столом сидели атаман Тимофей Ножовкин, и, не так давно смирившийся с новым статусом его помощника, горбун Афонька. Одеты они были в добротную казачью одежонку, чисто обмыты и подстрижены под кружок. По левому боку висели казачьи сабли.

На столе лежал большой лист китайской бумаги, по которому проходили какие-то линии, нарисованы маленькие избушки, елки.

-Ну, што казаки, простил я вам грехи за ваше варначье, благодаря тому, что остановили Игнашку Цепенщикова и доставили мне доказательства его воровства. Много он мне крови попортил.... Ну, да ладно.... Произвел я вас в казаков. Теперича вы на государевой службе. И по воле государя нашего направляетесь на реку Печору. Вот она тута нарисована. - Он ткнул корявым большим пальцем в карту нарисованную на бумаге. Под вашим началом будет пятнадцать казаков. Пойдете по первому снегу, на санях. Все будете хорошо вооружены, будет вам дадена и теплая одежонка, и припасы. Думка такова.... Государю стало известно, что в устье Печоры в летнее время заходят иноземные корабли и воруют у местной чуди, пушнину, лес, рыбу, хлеб.... Вам нужно все проверить, а при обнаружении иноземных кораблей, заставить их хозяев не воровать наше добро, а вести торговлю с нами. Купцом ставлю тамо, - Строганов помолчал, внимательно посмотрел на собеседников, и неожиданно ткнул пальцем в горбуна Афоньку, - а вот тебя.

Афонька от неожиданности поперхнулся, вскочил со стула и упал перед Строгановым на колени.

-Да неужто не шуткуешь, благодетель ты наш, - с перепугу он с трудом выговорил эти слова. - А если не шуткуешь, да я все сделаю, штоб торговлишка с иноземцами наладилась, а в казну государя пошла прибыль...

-Вот и ладно, - резко остановил его Строганов. Знамо, вор-то ты хороший, а из хорошего вора завсегда получатса знатный купец. А доглядать за тобою будет Тимошка Ножовкин. Он тамо сорганизует таможню для торговли с иноземцами. Вот так-то. Отправляетесь через десятину днев. На реке Нянда, вот здеся, - корявый палец Строганова снова ткнулся в лист бумаги, - стоит деревушка Урдома. Там живет мой человечишко, Степка. Тамо оставите лошадев, а дале пойдете на собаках, их вам и даст энтот Степка. Как раз, к энтому времени тамо уже будет снег. Доберетеся до села Оксино, там вас Степка познакомит с местным старостой Еремеем. Тот вам и даст, государеву барку. У ево найдете и пушки на барку, и припасы к ним.

-Кхе, кхе, кхе, - старчески покряхтел Строганов - раз нету вопросов, идите и готовьтесь. Што будет непонятно, Тимошка, - старческий глаз Строганова сурово пробежался по лицу Ножовкина, - обращайся к свому сыну, он тебе все обскажет. Он у меня сейчас старший прикашик. Вот так-то, Тимошка. Сын-то твой, теперя над тобой стоит. А што он тебе ничего не баял, значитса невелено было.... А бумагу-то возьмите с собой, у меня таких нарисовано много. Да, не забудьте взять поболе наконечников для стрел. Энто ненцам в обмен на меха. Они шибко любят стрелы из железа. Вот и пользуйтеся имя. В кузне их сготовлено много. Тамо знают кому оне, вот и возьмете. И ишо, вот што...- Строганов на минуту задумался, - я долго думал и сомневался, - он внимательно посмотрел на Ножовкина, - и решилса дать тебе в помощники Федьку по прозвищу Дребезгу. Он тоже из казаков. Хоча и молодой, но дюже грамотен. Я его отобрал у Васьки Перепелицина, он тамо был в помощниках у ево дьяка. Он женат, и пока он тамо не обустроитса, его женка с ребенком побудет тута.


Деревенька Урдома встретила санный поезд путешественников собачьим брехом. Метель занесла все домишки, разбросанные так, как думалось хозяевам, когда они их строили. Домишек было около полутора десятка. Одни стояли к затянутой молодым льдом реке - боком, другие - лицом, а третьи - накось. Вокруг каждого дома, располагались амбары, сарайчики, навесы для скота, вешала для юколы.

Казаков поразило почти полное отсутствие домашней птицы и мелких животных. Это объяснялось довольно все просто, что ездовые собаки, которые были в каждом дворе, уничтожают всю живность, особенно к концу зимы, когда истощаются запасы юколы и собак держат впроголодь. Эти собаки, красивые мохнатые звери виднелись вокруг всех домов. Они лежали тут же на снегу, а при приближении санного поезда, настороженно поднялись и, оглядываясь на стоявших рядом хозяев, лениво взлаивали.

Благодаря зигзагам, которые приходилось постоянно делать между далеко стоявшими друг от друга домами и их пристройками, казакам добираться до дома старосты Урдомы, Степки, пришлось около получаса.

Степан расселил казаков по домам. К себе взял Ножовкина и горбуна Афоньку. На подготовку к дальнему походу к устью реки Печора, ушла неделя. Прошла она вся в заботах. Наконец настал день, которого все так ждали. На берегу реки Нянда стояли попарно связанные тридцать собак. Все они были запряжены в нагруженные грузом нарты. Собаки стояли, сжавшись словно пружины, и злобно повизгивая, смотрели на своих хозяев, и тех, кому были переданы. Они явно не хотели путешествовать. Проводником был опытный каюр, огромный бородатый старовер Ванька, который быстро сорганизовал собачью свору, и санный поезд направился в дальний путь. Путешественники шли вслед за нартами на лыжах с палками в руках. Одеты были в одинаковые кухлянки, меховые шаровары, и меховые мягкие торбаса - сапоги. Этой одеждой казаков обеспечили по приказу самого Строганова.

Река, по которой шел санный поезд, была покрыта рядами выбоин, застругов, созданных зимней пургой, что очень затрудняло путь. Для ночлега расставляли юрту.

Уже шел четвертый день пути. Густые тучи, скрывавшие небо, плыли, казалось, над самой землей. Погода оставалась пасмурной, Южный ветер помогал путешественникам своим теплом.

Неожиданно погода ухудшилась. Подул северный ветер, поднялась метель. На следующее утро, поставленная на ночь юрта, оказалась занесенной снегом так, что пришлось откапываться. Выбравшись наружу, казаки обнаружили, что нарты и собаки исчезли. Вместо них возвышались только большие сугробы. Услышав голоса людей, собаки с радостным визгом сами начали выкапываться из сугробов. Шли тяжело. Особенно доставалось собакам. Рыхлый снег не позволял им ходко двигаться, и они быстро выдыхались. К вечеру ветер ослабел, метель прекратилась, путь шел пол ровному снежному полотнищу реки. Темнело быстро. Нужно было готовиться к привалу.

-Ну, што, Афонька, седни-то как, боле прошли, чем вчерась, али как? - Отбрасывая с головы малахай, - спросил Ножовкин, у остановившегося рядом горбуна.

-Нет, Тимошка, меньше. Вчерась было верст тридцать, а седни верст двадцать пять. Казаки ставили юрту. Угомонивший ссорившихся собак, и накормив их, каюр Иван, подошел к казакам.

-Ну, што, казаки, - сиплым голосом он обратился к Ножовкину, - в пути уже три седьмицы. Осталося еще три, а там и губа Печорская.

На следующий день погода улучшилась. Дул легкий морозный ветерок. Собаки бежали дружно, поэтому чтобы не отстать от санного поезда, казаки сидели на нартах, по временам вскакивали и бежали рядом.

В обед сделали обычный привал. Во время обеда и отдыха все гадали, какая их ждет погода на Печорской губе. Как-никак там море Карское, да ветры дуют сильные. В ответ каюр Ванька сказал, что про погоду скоро все узнают, до губы Печорской осталось еще двести верст.

-Ты вот, што, Ваньша, обскажи нам всем, кака она эта река-то, Печора? Долго ль идти то нам ишо по ней. А то все идем, идем, с одной стороны горы, с другой лес, не пройдешь через ево. Ветер такой, што с ног порой сбиват.

-Обсказать, говоришь? Што ж, коли просишь, обскажу. - Он попросил казака налить еще чайку в освободившуюся кружку. Сделав из не глоток, продолжил. - Хожу я на Печорскую губу уже лет двадцать. Знаю тут кажду речку, котора впадат в Печору. Зимой река-то спрятана под лед. Тиха. Не видно ее. А летом-то, мать чесна, что творит-то, - крякнул он, не - узнать ее вовсе. А идти-то по ней, я уже сказывал, ишо двести верст. Энто как бы две седьмицы не набежало. А то ишо боле могет быть. Можно было б прямиком, да куды там. Горы - то вон каки, по правому-то берегу, а по левому-то не пройдешь. Леса - то вон каки густы. Выше-то нас, - Иван махнул волосатой ручищей в сторону юга, - есть така гора Гечер-ур, а ишо левее, гора Мотью - ур. Потом гора Печер-я-толья-ур. Вот из энтих - то гор из, трех начал и берет свое начало река Печора. А летом-то, она шибко буйна. Мчится напролом, будто медведь, через камни, пороги. А потом впадат в нее речка Унья, а ишо дале, река Илыдзь.... А потом ишо много рек, и река Нянда, она впадат в Пижму, котора и привела нас сюды. А ниже, река делится на два рукава. У деревеньки Оксино, куды мы идем, оне сходятся в один. А ишо дале, у деревни Куи, большущая гавань, котора закрыта от всех ветров куды и приходят иноземные барки с купцами.... А летом-то там, красотища! Островов полно! А сколь там морского зверя, гусей! А рыбы - то! Мать чесна! Рыба-то семга называтса. А ишо там полно сига, сельди, омуля, щуки, нельмы.... Э, да што там говорить, - Иван провел рукой по вспотевшему лицу. Все увидите сами. В половодье-то все затоплят. Потом река - то сходит. Вот тогда-то и надо начинать лов рыбы...

-Слыш-ко, Ванька, а пошто ты-то такой большой вырос, - неожиданно вступил в разговор горбун Афанасий. - Народец-то, вроде и не шибко большой, таки, как мы, а ты вон какой, большой.

-Так мой родитель-то был из казаков Ермака Тимофеича. А матушка-то, коренная мансийка. Вот я такой и получился. В батюшку видать пошел. Он бают, ишо больше меня был.

-А куды он делся, батюшка-то твой?

-Дак, куды он делся-то? А ушел с Ермаком Тимофеичем, дале, в земли сибирские, и боле ни разу не объявлялся...


К далеким северным берегам необъятной Московии, давно приглядывались промышленные купцы Англии. Покупая у пиратов парусники, они нанимали на них в команду этих же пиратов, и шли к северным берегам богатой страны. Скупая за дешевую выпивку, а иногда за охотничьи припасы пушнину, и редкие сорта рыбы, вырубая мачтовый лес, набивая ими трюмы, и быстро, чтобы не попасть под ледостав, покидали ту или иную, облюбованную ими бухту. Зная, что Московским правителям до этих земель далеко, действовали они нагло, ничего не боясь, словно эти земли уже давно были их колониями.

Ходили по северным морям в эти годы только два английских парусника. Бриг - двухмачтовое судно, каки правило торговое, вооруженное только шестью пушками. И шхуна - торговое судно с пятью мачтами и вооруженное десятью пушками. Владельцы этих парусников, хозяева двух торговых контор, никогда вместе не ходили в одну и ту же бухту. Один обосновался на побережье Карского моря, другой ближе, другой дальше, - около устья Лены.

Уже месяц шхуна "Орион", находится в плавании. Как корабль вышел из порта Ливерпуль, у него не было ни одной стоянки в каком-либо порту или бухте. Выйдя из Ливерпуля, шхуна, обогнув южное побережье Англии, повернула на север, в Норвежское море, которое встретило корабль сильным снегопадом, и штормовым ветром.

Капитан шхуны, одноглазый ирландец Джон Моррис, уже длительное время служивший торговой компании "Джекобс и Джекобс", набрал команду из тридцати добрых молодцов и отъявленных негодяев. Эти матросы, татуированные с ног до головы, и знающие толк в погоде, старый боцман, прозванный за свою свирепость Бобом Акулой, и помощник капитана Виктор Морелли, заслуживший в пиратских походах прозвище Пантера, - вот таков был экипаж "Ориона".

День близился к концу. Ветер стал понемногу затихать. Обогнув побережье Норвегии, шхуна резко повернула на юго-восток, к берегам Московии. С утра капитан, учитывая довольно холодную погоду, уменьшил порции воды и вина, выдаваемые команде. Холодный воздух заставлял людей работать быстро и слаженно. Зная, что всех на берегу ждет хороший приз, никто не роптал и не высказывал недовольство.

Дуновение сильного ветра качнуло шхуну, и прямо в борт сильно плеснула волна. Обтерев мокрое лицо рукавом морского плаща, стоявший у штурвала здоровенный рыжий верзила, он же матрос Пью, внимательно посмотрел в сторону горизонта, где сквозь туманную мглу стала просматриваться темная масса берега.

-Земля! - крикнул он хриплым голосом, повернув голову, в сторону бака.

Капитан Джон Моррис был опытным мореплавателем. С ним матрос Пью, прежде чем ходить по северным морям, прошел и Средиземное море, и Индийский океан. Одноглазый Джон был храбрым и беспощадно жестоким в бою пиратом. Но он быстро понял, что превращение крови и пота в золото всегда грозит опасностью потерять свою жизнь. И он для себя открыл, что это золото должно извлекаться из купеческих карманов, прямо в карманы его, и его команды, безопасным путем. И не там, где моря и океаны кишат борющимися друг с другом пиратами, а в северных морях, и не путем абордажа других судов, а путем обмана и грабежа живущих в прибрежных землях аборигенов.

-Ну что, старина, Пью, - донесся до него сиплый голос капитана Морриса, - еще неделя, две, и мы будем на месте. Шхуна ходко шла вдоль затянутого мглой побережья. Капитан стоял слевой стороны от рулевого, чтобы правый единственно целый его глаз, мог спокойно смотреть вперед, и на своего рулевого.

-Вот что, Пью, сходи ко мне в каюту, там, на столе кувшин с разогретым ромом, выпей стаканчик, и возвращайся назад. А я постою пока за штурвалом...

Резко похолодало. Чертыхаясь, капитан Моррис отбрасывал с морского плаща замерзающие на ветру водяные брызги. Вернулся порозовевший Пью. Передавая ему штурвал, Моррис предупредил рулевого, - держись подальше от берега, Пью. - Он постоянно напоминал об этом рулевому, как только они сменили вахту, которую несли его первый помощник Морелли, и рулевой Джо Мортон.

-Слушаюсь, сэр, - ответил Пью, принимая штурвал от капитана. Он и сам видел, что у берега идти опасно. Было очень много торосов, и любой из них мог пробить борт "Ориона". Да оно и было понятно. Шла яростная борьба зимы с весной. Настигавшая сзади волна, била в корму шхуны и, словно специально, пыталась развернуть ее к берегу.

Мыслями он давно уже был там, на берегу огромного залива, в доме свой Мари, так он называл местную красавицу.

...Прошло ровно два года, как шхуна "Орион", покинула залив Печорской Губы. Забрав приготовленную для них аборигенами пушнину, связки вяленой юколы и заготовленный мачтовый лес, ушла назад в Британию. Второй год рыжий Пью спешит встретиться со своей возлюбленной Мари, которой на этот раз везет дорогие подарки.

Знала про любимую женщину Пью, вся команда шхуны и естественно, капитан Моррис. Но, зная про крутой нрав рулевого, его никто не трогал.

Ему сразу тогда понравилась статная аборигенка со странным именем Марфа. В один из вечеров, он пришел к ней домой. Отец ее Мефодий, рубил небольшой сруб, под новую баню. Марфа собирала разбросанные вокруг сруба щепки, и относила их поленнице.

Мефодий давно заметил, что рыжий моряк с английского корабля положил глаз на его дочь Марфу. Он был конечно не против, - женихов - то на селе не было, в округе конечно найти было можно, но какие там женихи. Ладящие парни, и в подметки не годившиеся для его статной красавицы дочки. Но чтобы она поехала с этим рыжим куда-то на корабле? Нет. Этим Мефодий согласиться не мог. Парень конечно видный, как раз под стать его Марфе.... Да и он ей видать понравился. Тут уж его отцовское сердце не проведешь. И посоветоваться-то не с кем. Жонка-то его, Пелагея, умерла от глотошной три года тому. А с соседями-то с кем поговорить. Живут все, как бирюки, каждый в своей норе. Имя то у этого рыжего какое-то странное, - "Пью". А кого пью и што пью, не знамо. Стал он называть рыжего ухажера, как представила его дочь Марфа, - Павлом. Сам Мефодий, да и его соседи, вино, так все называли вонючее виски, не употребляли, вера не позволяет. А брали его у английских моряков только для того, чтобы самим расплачиваться с ненецкими кочевыми племенами, за пушнину. На уговоры капитана познакомить его с этими племенами, все отвечали просто: " А никто не знат где энти ненцы-то живут. А приходят к селищу-то только зимой. А к весне опять уходят, а куда, не знамо". Вот так и обрезали иноземцам прямой выход на местных аборигенов.


Наступил май месяц. Значительно потеплело, Но ветер, постоянно дувший в спину путешественникам, словно подгоняя их вперед, неожиданно подул с севера. Низкие тучи клубились и засыпали санный поезд снегом. Неожиданно снежный путь уперся в цепь ледяных торосов, - северный ветер нагнал с моря в губу огромные льдины, и весь залив, с его прибрежными деревеньками, оказался закупоренным, как с моря, так и с суши.

-Ну вот, - вздохнул каюр Иван, останавливая собак. Посмотрев на стоящих рядом Ножовкина и Афанасия Сидоровича Жуланова, который после того, как Строганов назвал его купцом, вспомнил, и свое отчество, и фамилию, добавил, - до Оксино-то осталося верст 20, а тут вишь ветер-то, што наворотил. Надобно искать обход. Собакам - то тута не пройти. Повернув в сторону темнеющего лесного массива, санный поезд снова тронулся в путь.

Встретило Оксино путешественников тишиной. Даже собаки молчали.

Зная хорошо деревню, Иван остановился у пятистенного, с большими пристройками, дома. Вся усадьба была обнесена забором из высокого жердевого леса.

Если в селе только лениво кое-где и взлаивали собаки, то во дворе старосты Еремея, они прямо захлебывались злобным лаем.

Открылись ворота, в них показался приземистый, одетый в шубу и меховые торбаса, кряжистый старик. Узнав Ивана, он снял с головы меховой малахай, и, перекрестившись двумя перстами, обмял рукой седину своей бороды, подошел к нему и обнял. Затем, обвел всех остальных острым, совсем не стариковским взглядом, и сдержанно поздоровался.

Иван подозвал стоявших в стороне Ножовкина и горбуна Афанасия, и, обращаясь к старосте, сказал:

-Привел к тебе я, Еремей казаков хорошо знаемого тебе самого Строганова, который прислал их в энти края по воле государевой, исполнять тута свою, особливу справу. Каку, мне не ведомо, Оне тебе, - кивнул он на Ножовкина с Афонькой, - сами все обскажут. А теперя веди нас к себе, нужно собакам дать отдохнуть, штобы завтрева мне идти обратно.

Казакам отвели гостевую избу, в которой сразу затопили печь. Собакам отвели пустующий сарай. Год, как тому в этом сарае стояла редкая для северных краев корова, но вдруг занедужила и сдохла.

После бани, которую протопили работные людишки старосты, казаки были приглашены за богатый от угощения стол. Во главе стола сидел староста Еремей, по правую его руку Ножовкин, по левую, Афанасий Жуланов.

Вино, которое осталось от английских запасов, пили понемногу. Ножовкин категорически запретил напиваться. А хозяин с каюром Иваном вообще не употребляли, - не позволяла старая вера.

Когда казаки и каюр Иван ушли отдыхать, староста Еремей пригласил Ножовкина и горбуна Афоньку, который сразу по прибытию в Оксино, превратился в купца Афанасия Сидоровича Жуланова, в горенку. Там Ножовкин и передал Еремею письмо самого их благодетеля Строганова.

Читал письмо Еремей медленно, и долго. Чувствовалось, что грамоте обучен он был слабовато. А когда, наконец, прочитал, внимательно посмотрел на своих гостей своим острым взглядом. Потрепав рукой свою кудлатую бороду, и только потом, перекрестившись, загудел своим густым басом:

-Знать Митька-то дошел до Москвы-то, раз сам государь распорядился навести тута порядок. Энто ведь я ево туды послал...

-А што благодетелю-то, Строганову, не послал весть-то? А помимо ево, сразу государю! - не выдержав, язвительно спросил старосту Афонька.

-Посылал, как не посылал. Четыре года тому, как посылал. Да видать не дошли мужики-то. Назад-то никто не повернулся. А пошто, один Господь знат. Вот и послал свово надежного мужика прямо на Москву. Раз вы заявилися, знамо дошел он до государя и передал ему мою челобитную. Значитса так, господа хорошие, - староста аккуратно рукой расправил бумагу, на которой было написано письмо, свернул его, и спрятал за пазуху, - на берегу лежит заготовленный для аглицких купцов лес. Берите ево и рубите себе избы, жилые и казенные. Барка-то, про котору написал в письме благодетель наш Строганов, затянута на берег у деревушки Куи, котора стоит прямо на берегу залива, куды и заходит аглицкий корабль. В прошлое - то лето, мужики ее проконопатили, и дегтем залили Так-што, примайте ее, осмотрите, да спускайте на воду. Мужиков вам на помощь я дам. Пушки-то есть, десять штук. Лежат в целости сохранности в моем лабазе. Есть и ядра, и зелье.

Деревня Куи располагалась от села Оксино в четырех верстах. Доехали до нее верхом на конях, которых Еремей предоставил Ножовкину и Афоньке, попросив их у соседей. Сам ехал на своей пегой кобылке. Десять домов были разбросаны по берегу залива, как попало. Но дома, с хозяйскими пристройками были крепкие, сработанные на века из крепкого кедрового леса, который заготовляли в верховых лесах зимой, а летом сплавляли по реке. И хозяева были под стать своим хоромам, крепкие кряжистые. У каждого дома лежала перевернутая днищем вверх лодка.

Староста Федот, немногословный, как все северяне, встретил гостей у ворот. Сдержанно поздоровался, но, услышав от Еремея, по какому вопросу государевы люди пожаловали в деревушку, сразу оживился.

-Чичас, господа, хорошие, я созову мужиков, и пойдем к барке.

-Погодь, Федот, пошто мужиков-то собирать. Мы ишо не видели барку. Могет там ишо и работа-то есть. Пойдем с тобой туды, покажешь все, а потом и решим, когда ее на воду-то спускать будем.

Барка стояла на сколоченных из бревен стапелях, задрав нос кверху. Обошли вокруг, осмотрели внимательно борта днище, корму. Забрались по лестнице на палубу. Потом залезли в трюм. Гостям барка понравилась

-А где мачты-то, Федот? - Афонька подошел к гнезду посередине палубы. Уж кто-кто, а он-то знал толк в барках, да стругах. Не мало он поплавал на них по Каме.

-А вон там, под навесом у Семки лежит. Это я распорядился убрать. А то, не дай Бог, ишо ветер поломает. Тута ветра-то вон, какие зимой-то бывают.

-Ладноть, Федот, об энтом опосля. Ты вот скажи-ко колды аглицкие купцы сюды приплывут. Сколь нам времени ишо надобно, штоб барку - то спустить на воду.

-Ой, да ишо время-то есть. Глянь, сколь льда то ишо в заливе плават. А проход-то на долго забит торосами. Нескоро ишо. Седьмицы-то, пожалуй, три будет.

-Да, маловато-то времени будет, - вздохнул Ножовкин и посмотрел на Федота.

-Ты мне староста вот што скажи, где лес-то лежит приготовленный аглийцам?

В растерянности, посмотрев на Еремея, Федот натужно кашлянул, - да вон тамо, за горкой, - махнул рукой в сторону видневшегося не вдалеке, заросшего северным вереском холма.

-Так, Федот, и ты Еремей, - Ножовкин строго посмотрел на старост, - завтра с утра чтобы все мужики Оксино и Куи были здеся с топорами и пилами. Будем избы рубить. - И строго взглянул на Федота, - и не думайте отлынивать. Дело-то государево будем делать. А кто будет перечить, будет наказан. В перву очередь срубим узилище, куды и будем закрывать смутьянов. Вот так-то!


Строительство изб, как жилых, так и казенных шло ходко. На строительство было привлечено все мужское население Оскино и Куи. Быстро поставлены были срубы. Крыли крыши, стелили полы, клали печи. Чувствуя, что на побережье пришли их защитники, население охотно помогало казакам в их обустройстве. На возвышенности стояла казенная таможенная изба, где обосновался Ножовкин с четырьмя казаками. А на отшибе довольно просторную баню. Женатым казакам, в том числе и Федьке Дребезге, жены которых оставались пока в Сольвычегодске, срубили пятистенные избы.

Справа стояла казарма, где разместились оставшиеся казаки, которые были определены в команду барки, и купеческая изба, где обосновался Афонька, которого теперь все уважительно называли Афанасий Сидорович. В лабазы, которые были построены рядом с купеческой конторой, были перенесена пушнина, приобретенная зимой у ненцев. По долевой договоренности, Афанасию согласился помогать Оксинский староста Еремей.

На воду была спущена барка. На ней постоянно дежурили три казака. Капитаном ее был назначен еще Строгановым, неоднократно ходивший по северным морям, казак Митька Бурнышев. На барке были установлены в бортовых прорезях восемь пушек, две оставшиеся, стволами в сторону залива, были водружены на защитном валу перед таможней.


Начало кресника, так в те времена назывался месяц июнь, было еще прохладным. Хотя залив уже был очищен ото льда, но проход в него еще перекрывали нагроможденные ветрами, торосы. Прибытие аглицкого корабля ждали сразу, как будет свободен проход в залив.

С утра Ножовкин, Афанасий Сидорович и Федор Дребезга решили осмотреть лавку, где хранились снесенные в нее и предназначенные для продажи английским купцам меха. Рыба, заготовленная еще с прошлой осени и завяленная, лежала в землянках с вечной мерзлотой.

-Да, Афонька, глянь каково богатство-то, - в восхищении цокнул языком Ефим Ножовкин.

Повсюду лежали и висели вывороченные мездой кверху желтые, как пергаментная бумага белки с голубыми и черными пушистыми хвостами, Переливаласлись мехами кучки соболей, лис, песцов. Отдельно висели четыре медвежьи шкуры.

-Смотри, не прогадай в торговлишке-то, а то благодетель - то наш Строганов, по головке-то не погладит.

-Ну, уж нет, Ефимка, - хмыкнул Афонька, - меня то не проведешь. Поглядим, ишо и спасибо благодетель благодетель-то нам скажет. У меня-то шиш верхом на иголке не проскочит...


Утро следующего дня, выдалось на удивление, солнечным, Теплый южный ветер гнал из залива еще оставшиеся маленькие льдины. Ножовкин дал команду Бурнышеву сделать разведывательное плавание по заливу в сторону выхода его в открытое море.

Команду Бурнышев набрал из семи казаков, да еще прибились к нему трое добровольцев из местных молодых парней. Пробные, учебные плавания барки, Бурнышев проводил несколько раз. Правда, плавание было в пределах прибрежной зоны. Бурнышев оказался суровым человекам, требовал исполнения своих команд с матросов жестко. Что не так, сразу удар в лицо. Но никто не жаловался, не таил зла на капитана, ибо каждый понимал, что в четком исполнении его приказов, зависит и жизнь барки, и жизнь каждого члена команды. Пробные стрельбы пушек проводили только раза два. Берегли припасы.

Провожать барку вышло все население деревушки. Вперемежку с мужиками и местными бабами и ребятишками, стояли и не попавшие в команду корабля и казаки. Отдельно стояли Ножовкин, Жуланов, Дребезга и старосты Еремей и Федот. Могучая река, вливавшая свои воды в залив, разлилась на необъятные пространства. Большинство островов были покрыты водой. Кое-где еще проплывали одинокие льдины. Проводив барку, подождав пока она скроется за горизонтом, все постепенно стали расходиться.

Жители деревни Куи, так же как и Оксино - старожилы. Предки их перекочевали сюда из Руси с незапамятных времен. Это были беглые, бежавшие от своих бояр крестьяне, были и новгородские охотники, были и осевшие казаки, что ходили с Ермаком воевать сибирские земли. Добрая половина жителей занималась звероловством и рыболовством. Другая часть - допотопным способом ковыряла землю, что-то сеяла, и была в полной зависимости от суровой обманчивой природы. Женившись на дочерях местных охотников, они создавали крепкие семьи, рожали детей, и продолжали воевать с суровой природой.

И в Оксино и в Куях было много приверженцев старой веры и поэтому пьянство не только не поощрялось, но и сурово пресекалось. Вино, которым называли крестьяне вонючее английское виски, было в достатке, и хранилось в штофах в глубоком подвале на подворье старосты деревни Куи кряжистого Федота.

Зная все про вино, казаки, боясь сурового нрава Ножовкина, и скаредность Афоньки Жуланова, этот вопрос попробовали решить через их помощника, молодого Федора Дребезгу.

В один из вечеров подошел к нему звероподный казак из варначьей команды горбуна Афоньки, тезка Дребезги, Федьша. Он преподнес жирную нельму, и попросил переговорить с Ножовкиным и Жулановым, чтобы разрешили побаловаться казакам английским винишком.

-Избы-то, Федор, и жилые и казенные срублены, обустроены, надобно бы казаков-то отблагодарить. И тобе избушка-то из пяти стен, срублена. Живи, радуйся. Казаки-то немного требуют: винишка немного для сугреву души, полштофа на брата. Поговори, Федор, с барами-то, мы уж тебя отблагодарим, ты в этом не сумлевайся. Тебя оне послушают...

...Ночью на берегу залива горели яркие костры. Казаки и почти все мужское население деревушки Куи, гуляли.

Выслушав вечером прошлого дня Федьку Дребезгу о просьбе казаков, Ножовкин и Жуланов переглянулись. О том, что как-то отблагодарить казаков и мужиков деревушки за проделанную работу, они за всеми свалившимися на них заботами, как-то не задумывались. Зная прошлое большинства казаков, они, боясь бунта, тут же направились к старосте Федоту.

Разговор с Федотом, который не хотел, и слышать про вино, был долгим. И только после того, как ему было доведено про возможный бунт казаков, согласился, выдать десяток штофов с виски.

Прошло три дня. Все с нетерпением ожидали возвращения барка. Стоявший на смотровой вышке казак, осматривавший водный горизонт залива, неожиданно закричал:

-Плывет! Плывет!.. Ванька! - крикнул он спавшему под вышкой своему сменщику, - беги к атаману, поведай, што барка возвертается!

Встречали всем казачьим гуртом, тут же толпились коренные жители. Барка, которую назвали "Печора", ходко шла в сторону берега. С белыми холщевыми парусами, она как лебедь, расправивший крылья, летела по ряби огромного залива. Встречавшие видели, как, красиво развернувшись, она, убрав паруса, сбавила ход. Было слышно, как загремела якорная цепь, и барка, наконец, остановилась. Команда, оставив на борту только двух вахтенных, на двух лодках пошла к берегу.

У подножия прибрежных сказал море выгоняло волны. Над прибоем, кипевших на камнях и косах, висели тучные чайки. Они чем-то напоминали больших белых куриц. Набегавшие волны обдавали их своими брызгами. Чайки с криком подпрыгивали и снова опускались на берег.

Дул легкий ветер, и море чуть заметно волновалось. Ловко обходя вывороченные с корнями деревья и кустарники, - что подчеркивало неразрывную связь могучей реки с заливом, и то, что она берет начало в девственных лесах, лодки упорно шли к берегу.

-Ну, Митрий, сказывай, как ведет себя барка, где побывал, што заприметил, - Ножовкин крепко обнял Бурнышева. Ладно, ладно, потом, Чичас веди всю команду в баню, потом пообедаете, а дале все и обскажешь.

-Да погодь ты, атаман, не выдержав, грубо оборвал его Бурнышев, - аглиец идет! Мы как ево увидели, так и повернули назад. У нас ишо два дня на плавание-то оставалось.

Ножовкин резко повернулся к Жуланову и Дребезге. Поняли, о чем бает Бурнышов-то? И не дождавшись ответа, скомандовал:

-Потом обмоешься в бане-то. А чичас все нам и обскажешь. Пошли в казенную избу.

На грубо сколоченном столе, вокруг которого на таких же грубых табуретах сидели четверо и внимательно смотрели на самодельную карту Печорской губы.

-Вот здеся, - Бурнышев ткнул пальцем на карту, и была замечена точка. В подзорную трубу смотряший и увидел четыре паруса. А посля, я дал команду развернуться, и плыть назад.

-Когда видели-то? - подал голос Ножовкин.

-Да вчерась, к обеду. Будет здеся к завтрему утру.

-Пошто к завтрему-то? - Ножовкин удивленно посмотрел на Бурнышева.

-А то што проход-то в залив ишо перекрыт торосами. Их нужно обходить. А на это время потребуется немалое.

-Так, понятно. - Ножовкин встал на ноги.

-Ты, Афанасий, иди готовь товары. А ты Федор, к казакам, обскажи им все, и штобы к завтрему утру все были готовы. А я пойду к старостам. Да, Федор, пошли казака в Оксино, штобы он позвал сюды томашнево старосту. А про барку-то ты нам потом обскажешь. Видели, ходко она шла, - он снова посмотрел на Бурнышева, - чичас беги в баню к команде, потом пообедаете и снова на барку. Надоть готовиться к встрече гостев.


Северное море неторопливо катило свои длинные холодные валы. Июньские сумерки быстро перешли в непроглядную ночную темень. Старый боцман Боб Акула велел матросу повесить фонари по обеим сторонам капитанского мостика " Ориона".

-Опять мы наткнулись на эти чертовы торосы, которые перекрыли этот залив, - ворчал капитан Джон Моррис. - Как ты думаешь Виктор, - капитан посмотрел на темневшее в ночи лицо своего помощника, - откуда в заливе появилась эта легкая шхуна, которая сразу же скрылась с глаз? Неужели эти аборигены успели построить ее?

-Вполне возможно, сэр. Эти аборигены все умеют: и охотиться и в море ходить за тюленями, и шхуны строить.

Из-за темных туч показался огромный лунный диск. В полумиле справа, между ледяными торосами темнел огромный, с полумилю проход.

-Пью! Держи в эту промоину! - показывая трубкой на свободную от льдин темную рябь моря, - крикнул капитан Моррис стоявшему за рулевым колесом матросу, капитан Моррис.

-При свете луны, которая словно пришла на помощь, молившей Бога команде, шхуна легко прошла через проход и медленно пошла по слегка волнующимся водам залива.

К утру нарисовались знакомые берега. Но, смотревшим в подзорные трубы капитану и его помощнику, берега показались далеко незнакомыми. По берегу стояли рубленные из леса дома и лабазы, которых раньше не было и в помине. Справа, от отдельного дома, рядом с которым стояла группа людей, одетых во все одинаковое. В руках у них явно было что-то похожее на ружья.

-Ты видишь, Виктор, что там на берегу?

-Вижу, Джон, - отозвался тот, - похоже, так, как раньше нас встречали, нас не встретят. А в лагуне стоит знакомая нам шхуна. И матросы там стоят у пушек.

-Вот, что, Виктор, - Моррис оторвался от подзорной трубы, - чтобы не будоражить тех, кто сейчас там, на берегу, из пушек, чтобы сообщить о своем прибытии, не стрелять. А сейчас, давай-ка собери всю свободную команду ко мне в каюту.

В каюте капитана Морриса горели все установленные на стенных и настольных шандалах- полках, свечи. Каюта была полна людьми. У стола стоял капитан Моррис, его помощник Морелли. Отсутствал только боцман Боб Акула.

Шхуна бросила якорь, там же, где и два года назад, на рейде лагуны. Так называли Печорский залив английские гости.

-Джентльмены! - обратился капитан Моррис к команде. - Мы пришли сюда, не ожидая, что все изменится. Похоже на берегу вооруженная команда. Чтобы нам и дальше продолжать контакты с аборигенами, вести с ними торговлю, запрещаю грабить население и насиловать женщин. Мы должны делать то, за что нам хозяин платит деньги. Кто ослушается, будет вздернут на рее. Я сказал все. Теперь будем ждать гостей.

Через час отчала от берега шлюпка, где кроме гребцов находились главный таможенник Ножовкин, его заместитель Дребезга и двое вооруженных казаков.

С борта Ориона был спущен трап.

Четверо крепких, бородатых казаков, двое из которых были вооружены торчащими из-за кушаков пистолетами, у других, которые их сопровождали, за спинами висели ружья. У всех четверых слева побоку висели казачьи сабли. И одеты они были все в одинаковую, диковинную для англичан одежду, подчеркивавшую их принадлежность к военному ведомству.

Каюта, куда представителей аборигенов провел высокий рыжий матрос, поразила прибывших своей роскошью. На полу лежали персидские ковры. На столе, в свете горевших в канделябрах свечей, сверкал хрусталь, и переливалось рубиновым светом красным светом вино. На фарфоровых тарелках вкусно дымилось свежеиспеченное мясо. На отдельных блюдах лежали всевозможные экзотические фрукты.

Через силу поборов неизвестно откуда появившуюся робость, Ножовкин, смело посмотрел на разодетых как петухов, стоявших за столом троих англичан. Немного помолчав, он обратился к стоявшему по центру высокому, с закрытой черной повязкой левым глазом человеку, в котором безошибочно признал капитана.

-Господин капитан, русская таможня приветствует корабль иноземцев на своей земле, и хочет знать, каку державу вы представляете, и с какими делами прибыли на нашу землю?

Всю, не так уж большую речь, переводил стоявший с ними рыжий матрос, который встретил их у трапа и провел в эту каюту.

Выслушав перевод матроса, капитан кивнул в ответ и, проговорив несколько фраз на непонятном для Ножовкина и сопровождавших его лиц языке, замолчал.

Рыжий матрос кивнул капитану и, повернувшись к представителям русской таможни, и заговорил на ломанном русском языке.

-Каптэн Джон Моррис, его корабль Орион, команда корабля, представляют британскую корону, и в частности торговый дом "Джекобс и Джекобс". Прибыли на вашу землю, чтобы установить с вами торговые соглашения, и закупить у вас необходимые для нас товары. У нас ничего в трюме нет. Только есть только бочки с вином, и металлические изделия. Если желание есть, можете проверить. И вино, и металлические изделия предназначены на обмен интересующих нас товаров.

Когда осматривали бочки с вином и металлические изделия, рыжий матрос тихо обратился к Ножовкину.

-Сэр, вы разрешите мне увидеть моя жена и мой сын. Я их смотрел там, на берегу через подзорную труба.

Ножовкин резко остановился, и посмотрел на матроса.

-Так вот, кто этот аглицкий матрос, который влюбился в русскую девицу! Немного помолчав, Ножовкин усмехнулся, - а откуль ты знашь, што у тебя сын? И каково твое прозвише, штоб знать от ково передавать девице твой привет?

-Имья мое, Пью, сэр, а узнал я в молодой женщине, которая стояла на берегу свою Мари. Рьядом с нею стоял маленький малчик. Я в нем узнал своего сына.

-Добро, Пью, я разрешу тобе с ею и с сыном встречу, но и ты послужить мне должон. Как только узнашь, што твой капитан замышлят што-то недоброе предупреди меня, али ково-то из моих людев. По рукам? - Ножовкин протянул руку матросу, который облегченно вздохнув, протянул свою. Договоренность была скреплена крепким рукопожатием.

После того, как Ножовкин и Дребезга скрепили торгововый договор с иноземцами своими подписями, и получили один из них, они выпили по бокалу хорошего вина, и не смотря на уговоры капитана Морриса еще остаться, поспешили в свою шлюпку, и быстро поплыли к берегу.

Приближался день отплытия Ориона. Месяц, что англичане были на берегу залива, пролетел, как один день. Англичанами все было куплено, и за все заплачено, заключены и подписаны с противоположной стороной все необходимые договоры. И вот здесь, на краю русской земли, у отвоеванного морского залива, за столом у купца Афанасия Жуланова сидели хозяева этой земли и их гости, - капитан Ориона, Джон Моррис, его помощник Виктор Моррели и боцман Боб Акула. В центре стола сидел купец Жуланов, по левую его руку, начальник таможни Ножовкин, по правую - его помощник Федор Дребезга, и переводчик Брюс Пью. Чуть поодаль сидели старосты Оксино и Куи, - Еремей и Федот. За столом командовала статная красавица Марфа, ей помогали жены старост. Маленький Петька, - сын Пью, которого русские называли Павлом, и местной красавицы Марфы, которую англичане называли, - Мари, спал в соседней комнате.

Подвыпившие гости говорили уже все враз. В высокой комнате пахло сырой штукатуркой, на белых стенах горели свечи. На пестрой скатерти, среди оловянных и глиняных блюд, на которых обильно лежало все, чем хозяева могли попотчевать гостей, - жаренные и вареные гуси, зайцы, капуста, редька, соленые огурцы, и, конечно, рыба, и вяленная, и копченная, и жаренная. По центру стола стояли штофы с английской водкой, - виски. Перед каждым сидящим за столом, стояли оловянные кубки, которые, хозяйка стола Марфа, периодически пополняла аглицким вином.

Обсуждали торговые сделки, какие товары готовить хозяевам на следующий год, и что они хотели бы получить в качестве их оплаты.

Их внимательно слушал Федор Дребезга, который, хотя и не мог говорить по английски, но понимать этот язык уже научился.

Он прислушивался к тихой беседе боцмана Ориона Боба Акулы с помощником капитана Виктором Морелли. Те вели разговор о какой-то сделке с вождем местных аборигенов - ненцев, с которыми договорились встретиться в водах залива. Аборигены должны приплыть на встречу на своих лодках и привести товар. Речь шла о бивнях мамонтов.

Но серьезный разговор Федора Дребезги состоялся с Пью прошлым вечером. Пью решил покинуть корабль и остаться со своей семьей, - Мари, и маленьким Питером, так все англичане называли маленького сына Пью, - Петьку.

Зная, что корабль уйдет в море уже в темное время суток, Федор согласился с англичанином, что приплывет за ним к Ориону на шлюпке. Это должно случиться сегодня вечером. Поэтому оба только делали вид, что пьют виски. Пью так вошел в роль пьяного, что Федор уже начал на него посматривать с подозрительностью, - а не пьян ли на самом деле англичанин.

После того, как попрощались с англичанами, которые уплыли к кораблю на двух шлюпках, Федор поделился с Ножовкиным об услышанном разговоре боцмана с помощником капитана.

-Ну что, Федор, - Ножовкин трезво посмотрел на своего помощника, - спасибо за честность. Это подтверждает то, что мне рассказал староста Еремей. Я уже баял про это с капитаном Моррисом. И сказал ему, што на этот раз обходный договор с ненцами им прощаю.

Федор рассказал Ножовкину и про замысел Пью сбежать с корабля к своей семье.

Ножовкин какое-то время молчал, потом, кашлянув в кулак, тихо заговорил.

-Я и сам про энто думал, но говорить с им не стал. Я ишо не знаю ево близко-то. А раз он решил, то правильно. Ему надобно жить со своей семьей, да и ты аглицкому языку обучишься. А на помощь к тебе в шлюпку дам надежного казака.

Стояла полночь. Судно стояло в заливе готовое к отплытию. Команда возилась с парусами, готовя их к поднятию. Пью, сказавшийся больным, находился в каюте, которую они занимали с двумя другими рулевыми Ориона, которые с другими членами команды находились на верхней палубе. Он открыл иллюминатор, и с нетерпением ожидал сигнального стука со шлюпки. Наконец стук раздался. Прошептав молитву, Пью полез в узкое отверстие иллюминатора, и спрыгнул прямо в стоявшую у борта шлюпку. Вся операция по бегству Пью с корабля, прошла незамеченной. Когда шлюпка подходила к берегу, Пью обернулся. Огоньки, которые горели на палубе Ориона, становились все меньше, и меньше, а потом совсем исчезли...


36